Евгений Гущин
Язык сумерек

Глава первая

ОБМЕН

Я шел по аллее, которая раньше называлась Невским проспектом и вглядывался в лица редких прохожих, выбравшихся на улицу в этот дождливый день.

Если кто-то ловил мой взгляд, я тут же натягивал фальшивую улыбку, ни на секунду не забывая, что каждый из них может оказаться врагом.

И эта пара подростков, робко держащихся за руки. И этот пенсионер, с головой ушедший в очередной выпуск новостей, транслируемых с огромного экрана на фасаде дома. И эта мамочка с коляской, не отрывающаяся от картинок, которые прямо в мозг посылает ей маленький светящийся кружок на виске.

Велосипед я оставил на стоянке, притворяясь, что приехал в центр погулять. Раскинувшиеся над головой кроны акаций заглушали шум летающих машин. А еще не пропускали дождь. Я делал вид, что разглядываю витрины магазинов и окружающие здания. Долго стоял возле магазина игрушек, изучая забавную куклу-марионетку, подвешенную на веревочках. Кукла была человеком, а веревочки держал добро улыбающийся робот.

Я свернул на набережной, которая раньше носила имя Грибоедова и направился к собору, который раньше назывался храмом Спаса-на-Крови. В лицо сразу полетели колючие мелкие капли.

Наверное, я был одним из немногих на этих улицах, кто еще называл их прежними именами. Знал я и прежнее название этого города. Здесь всегда пасмурно и идет дождь. Это единственное, что осталось неизменным с тех пор, как города и улицы потеряли свои имена.

На набережной Грибоедова не было ни души. Никто не шел мне навстречу.

Очень плохо. Я нервно кинул взгляд на неоновую строку, бегущую по ребру гигантского небоскреба на той стороне Невы.

16:02, 12 сентября 2060 года.

Он опаздывает на две минуты.

Я замедлил шаг и еле заметным движением глаз отметил несколько камер, наблюдающих за мной. Что ж, сейчас будет подозрительным просто развернуться и уйти. Все пошло не по плану, но паниковать нельзя. Спокойствие.

Я оперся на заграждение и закурил прямо под мокрым дождем, глядя в мутные воды канала. Из воды на меня глянуло бледное худое лицо в круглых очках.

А ведь здесь убили Александра.

Я тут же постарался прогнать от себя эту мысль и переключиться на что-то нейтральное. Думать о таком было запрещено. А я до сих пор так и не разведал, правдивы ли слухи, что камеры могут считывать отражающиеся на лице эмоции.

Никаких убитых императоров. Я законопослушный гражданин и в поступках, и в мыслях.

После двух-трех затяжек – быстрый взгляд направо. Главное, чтобы не казалось, что я здесь кого-то жду.

Долго так стоять я не мог. Сказывалась бессонница. Нужно было всегда двигаться, чтобы не проваливаться в странное состояние между сном и бодрствованием.

На третьей сигарете, после которой я собирался уже отправиться домой, появился Дзета.

Он все делал правильно. Шел неспеша, держа руки за спиной и наслаждаясь видами. Обычный человек на прогулке.

Я тоже не сразу пошел навстречу, завидев его. Неспеша докурил, демонстративно убрал все окурки в пакетик, чтобы не вредить своему рейтингу, и направился дальше.

Метров за тридцать мы сделали вид, что только заметили друг друга.

–Дзета! Какая встреча! – радостно раскинул я руки.

Мы обнялись, как старые товарищи, случайно встретившиеся после долгих лет разлуки.

–Ро, какими судьбами здесь? – изображая удивление, спросил меня Дзета.

–Надоело сидеть дома. Жилкомплекс, конечно, чудесный, но иногда хочется прогуляться и в центре. Посмотреть, как стремительно все меняется в лучшую сторону.

–Понимаю. Я сам люблю такие прогулки, как видишь.

Мы неспешно направились в сад, который раньше назывался Михайловским, ведя беседу о погоде и о том, как сложились судьбы бывших одноклассников.

–Честно говоря, про большинство ничего не знаю. Они все в вирте живут. А мне, сам знаешь, путь туда закрыт, – с грустью постучал себе по виску Дзета. – Разве что Каппа повеселил. Стал священником в Церкви Дружбы.

–Да ладно? – демонстративно восхитился я. – Очень рад за него!

–Да, я тоже. Правильный путь выбрал.

–Здесь можно срезать.

Мы попетляли и сошли на тропу, надежно скрытую со всех сторон большими старыми деревьями. Людей вокруг не было. Говорят, раньше парк был аккуратным и ровным, но Друг при переустройстве города решил добавить «дикого природного урбанизма», имитируя живой лес.

Это было одно из немногих мест в городе, где я мог быть собой. Даже тело по привычке здесь немного расслаблялось. Дзета тоже повеселел, и на его губах заиграла улыбка.

Но говорить во весь голос все еще не следовало.

–Что, Каппа правда пошел в жрецы?

–Я тоже не сразу поверил.

–Вот кусок говна. Он всегда был приспособленцем. Помнишь, как он к учителям подлизывался?

–Притом, что оценки ставили не они, а ИИ, – улыбнулся Дзета. – Ты как сам?

Я мотнул головой, отгоняя сонливость.

–Пойдет. Давай к делу. Принес?

Дзета еще раз огляделся и вытащил из-за пазухи сверток.

–Прости, здесь только одна. Остальное достать не удалось.

Моя рука, уже протянутая к свертку, замерла на полпути.

–Как это? Почему?

–Слушай, твои запросы очень редкие. Антиквариат. Я легко могу достать наш век, но советские издания – другое дело. Мой поставщик затребовал дополнительную плату.

Я выругался про себя.

–Так ты их нашел?

–Нашел. Если принесешь еще таблеток, получишь заказ.

–Так какого хрена не предупредил…

–Сбавь тон. Нас могут услышать. Не предупредил, потому что не хочу еще неделю таскать на кармане нелегальный стафф.

Я сдержал раздражение и кивнул.

–Где тебя найти?

–Книжный клуб на Васильевском острове.

–Ты же знаешь, я не хожу в тот район. Он кишит жестянками.

–Придется. Я держу товар там, в тайнике. По городу тащить не рискну. Тихо! Идем.

Дзета потащил меня за локоть. Краем глаза я успел заметить, что по дорожке сада кто-то шел.

–Человек? – шепотом спросил я.

–Кто ж теперь разберет, – краем рта ответил Дзета. – В общем, я все сказал. Расходимся.

Он сунул мне в карман сверток. Мы вышли обратно на улицу, где каждый сантиметр просматривался и прослушивался. Мы демонстративно обнялись и пошли в разные стороны.

-–

Несмотря на сверток в кармане, за который меня могли арестовать, я поддался слабости и решил перед возвращением в свое гетто выйти к Неве. Вдохнуть этот запах. Вообразить холодный простор северного моря, реющий флаг на фоне дождевого неба…

Я прошел мимо Адмиралтейства и оперся на гранитную ограду, за которой плескались холодные волны. Неву бороздили беспилотные грузовые корабли. В лицо моросил мелкий дождь, в котором терялись очертания дальнего берега. Лишь неоновые вывески и окна квартир «Рая» пробивались через туман в виде расплывчатых разноцветных пятен, похожих на кляксы. Над городом строгими светящимися линиями прочертились маршруты аэромобилей.

Темная громада Петропавловской крепости еле угадывалась в тумане. Стены ее были оплетены толстыми кабелями, увешаны камерами, а из-за редутов высилась мощная вышка-излучатель, мигаяющая опознавательными маячками. Все вместе это напоминало военный корабль, футуристический Летучий голландец, прорезающийся сквозь облака.

С агитационной голограммы на мосту на меня смотрел улыбающийся дружелюбный андроид, доверительно протягивая ладонь. Надпись гласила: «Не время ссориться. Протяни руку Другу!»

Где далеко вскрикнула чайка и сразу умолкла. Я машинально повернул голову на звук и случайно увидел, как вдалеке возле Медного всадника андроиды тащат по мокрой земле отбивающегося человека и кидают в полицейскую машину.

Внезапно над Невой разнесся протяжный пугающий вой. Это выла тревожная сирена над Петропавловской крепостью.

Резкий звук вернул меня в реальность. Я весь подобрался и, стараясь не выдавать страха, поспешил обратно.

-–

Быстрее, быстрее! Где же велосипед…

Тревога не утихала, и редкие люди на Невском удивленно озирались. Над улицами в сторону крепости пронеслось несколько полицейских аэромобилей.

Впервые я пожалел, что мне нельзя спускаться в метро – настолько некомфортно было на улице. В любой момент они могли начать досматривать всех подозрительных, а я был кандидатом номер один на подозрительность.

Кто всегда огребает первым? «Крыса».

«Крыса» – это неофициальное обозначение людей, которые осознанно не пользуются метафонами. Вообще это банальная калька с английской аббревиатуры RAT – Radical Anti-Tamper. Так изначально называли противников нейрочипов, вживляемых в мозг. Они боялись, что такие чипы можно будеть взломать и захватить контроль над поведением людей. Эти дебилы даже не понимали, что их уже тысячи лет контролируют и без всяких чипов.

В любом случае, термин прижился. Я уверен, что такая аббревиатура специально была придумана и вброшена Другом. Ведь можно было придумать что-то другое, без совпадения с обидным словом. Теперь аналог «крыс» есть в каждом языке. Друг очень умен – он не делает из нас врагов напрямую, а просто обдает презрением. Не хотите строить новое счастливое общество – ну и ладно, мы не заставляем. Нет-нет, я добрый, вот вам даже бесплатное жилье и талоны на еду. А параллельно в толпу вбрасываются идеи, что мы – «крысы», паразиты, не работаем, а живем за чужой счет, прячемся в темных норах и постоянно норовим что-то урвать. И удивительное совпадение – среди нескольких вечных литературных сюжетов, которые Друг не уничтожил, а взял себе, есть истории о Черной чуме в Европе, которую якобы разносили грызуны.

Поездка на велосипеде под сентябрьским дождем – то еще удовольствие. Дождь хлестал в лицо, а холодный ветер то и дело задувал за воротник. Не хватало простудиться и слечь. «Крысам» доступна только базовая медицина, и то с огромными очередями.

Возле входа в метро меня обдало теплым воздухом с приятным ароматизатором. Под навесом прятались от дождя люди, с подозрением поглядывая на «крысу». На их висках светились метафоны. Я еще сильнее закрутил педали, прогоняя противное чувство отверженности.

Именно это чувство Друг и пытается во мне вызвать. Ради этого все ограничения, все насмешки, все трудности и лишения. Чтобы сломать меня. Заставить получить метафон, повесить его себе на голову и навсегда отказаться от свободы. Взамен – общество принимает меня в свои ряды. Я смогу пользоваться медициной, транспортом, цифровой валютой, делать документы и справки, голосовать на «выборах» и главное – устроиться на работу.

Но я не сдамся.

Дождь усиливался. Ехать было еще долго, поскольку я огибал проспекты по узким извилистым улочкам. Не хотелось бы нарваться на проверку.

Постепенно дома стали сменяться складскими помещениями, электростанциями, мусороперерабатывающими заводами и гигантскими аккумуляторными полями. Это означало, что я уже почти дома.

Наконец-то вдали загудела широкая автострада, уходящая из города. По ней строгими колоннами двигались огромные беспилотные грузовики, доставляя товары и грузы между городами. Попасть на эту трассу было равносильно смерти – любая задержка в движении стоила в разы дороже, чем погибший человек.

Я перебрался на другую сторону по надземному переходу и оказался в спальном районе, где находилось социальное жилье для «крыс». Проехал по улице без освещения мимо грязной больницы, из которой даже под вечер вытягивалась на улицу очередь. Из окна соседнего дома донесся плач ребенка, которого, кажется, кто-то бил. Под мостом тусовалась группа наркоманов, внимательно провожавших прохожих красными глазами.

Наконец-то, родное гетто. Я въехал на территорию Дома Дружбы, как его официально называли, и пристегнул велосипед к поручню в подъезде. Старый андроид-консьерж безучастно отметил в журнале мое возвращение, я поставил подпись. Я подошел к лифту, увешанному рекламой местной гадалки и целительницы, протянул руку к кнопке, и в этот момент вырубился свет.

Блэкаут. Обычное дело в нашем районе. Я поднялся по лестнице на последний этаж, стараясь не обращать внимания на разрисованные стены и запах мочи, и зашел в свою комнату.

Как красиво!

От входной двери в моей комнате коридор вел прямо на кухню, и окно было расположено на север. Поэтому по ночам моему взору открывались огни большого города – пронзивший небо сверкающий небоскреб и бьющие вверх рекламные голограммы. Когда здесь отрубали электричество, я частенько выходил на балкон, зажигал свечу и смотрел на эти огни вдалеке.

Но сейчас этого делать не стоило. Прямо мимо окна пролетел полицейский дрон, своими камерами ощупывая внутренности квартир. Я быстро задернул шторы, выглядывая наружу сквозь узенький просвет.

Что же все-таки случилось там, в Петропавловской? Почему город гудит, как встревоженный улей?

Паранойя и тревожность постепенно разгорались внутри. Мне казалось, что вот-вот рядом с гетто приземлится полицейский аэромобиль. В коридоре раздастся грохот тяжелых бронированных сапог, как многоточие, завершающееся восклицательным знаком – громким стуком в мою дверь.

Но утекали минута за минутой, а ничего не происходило. Простояв так сгорбленным у занавески до первых рассветных лучей, я встряхнулся и лег на кровать. Может, хоть сегодня получится заснуть?..

Глава вторая

ДОМ ДРУЖБЫ

Бессонница не отступала. Я провалился в пограничное состояние между сном и бодрствованием, не в силах сдвинуться ни в одну, ни в другую сторону. На потолке сменялись бредовые сцены.

Внезапно правая рука поднялась сама собой и помахала мне перед глазами. Я с трудом повернул голову и сфокусировал взгляд: к руке была привязана веревка. Я попытался развязать ее, но тут и левая рука перестала слушаться, тоже оказавшись на привязи. Проведя взглядом по веревкам, я увидел, что они уходят в черную пустоту посреди потолка. Вдруг веревки натянулись, и темнота потащила меня к себе…

Не знаю, куда меня завел бы этот кошмар, если бы вдруг не раздался настойчивый стук в дверь. Я мигом проснулся и буквально скатился с кровати, в один прыжок оказавшись у входа в квартиру.

Они пришли за мной. Этот день настал. Хоть я и прокручивал в голове этот сценарий тысячи раз, но теперь мигом покрылся липким потом, руки затряслись, а мысли отказывались искать пути побега. Я оказался парализован ужасом.

Из-за двери донесся громкий командный голос:

–Директорат Безопасности, немедленно открывайте!

«ДеБилы». Так я мысленно называл Директорат Безопасности, сокращенно ДБ. Это не полиция, не дружина. Это группа людей, почти религиозно преданных Другу и считающих его благословением всего человечества. И всех, кто с этим не согласен, они стирают в пыль. Своих же. Людей.

Конечно же, пропаганда никогда об этом не расскажет. Для доверчивых масс показывают благостный процесс перевоспитания провинившихся, якобы перемещенных в другие города и страны. Но я-то знал: еще никто из тех, кого забрали, не вернулся. А счастливым картинкам я не верил: Друг может генерировать миллионы сверхреалистичных фото и видео в секунду.

Иногда информация о неподобающих случаях просачивалась в массы. Кто-то умирал от избиений еще до того, как его затаскивали в патрульный аэромобиль. Кто-то сбегал из застенка со следами пыток и успевал засветиться, прежде чем исчезнуть навсегда. Здесь Друг действовал умно: обвинял в произошедшем сотрудников ДБ и показательно наказывал кого-то из них за жестокость. Друг непогрешим и бесконечно рационален, но те, кто ему служит, остаются homo sapiens – импульсивными, жестокими и неисправимо грешными по своей природе.

И они верили! Люди верили! Им этого было достаточно для спокойствия. Никто даже не пытался пошевелить извилинами хотя бы на шаг дальше и спросить себя: а может ли происходить хоть что-то без ведома и разрешения Друга? Без участия того, кто одновременно находится в каждой камере, каждом метафоне, каждом аэромобиле? Даже если ты «крыса» и не пользуешься метафоном, он может считать звук по вибрации стекол в твоей квартире, может подключиться к метафону соседа за стеной… А еще он способен предсказывать поведение людей по анализу их постов в соцсетях, типу темперамента, медицинским данным и особенностям биографии. Поэтому, людей иногда забирают даже до того, как они успели что-то сделать. А только лишь подумали об этом…

Друг все видит, все знает. Он глядит в душу каждого… Так говорит моя мать, прихожанка Церкви Дружбы.

Стук повторился. И тут я понял, что стучат не ко мне, а к соседу. Страх и сонливость усилили громкость во много раз, заставив меня по-настоящему попрощаться с жизнью.

Оглушительный грохот – выламывают дверь. Я жадно прильнул к глазку и увидел, как оперативники, закутанные в броню с пурпурными накидками, разносят в щепки хлипкую деревянную дверь прямо напротив моей квартиры. Затем выводят сгробленного лысого старика со скованными за спиной руками. Следующий за ним оперативник несет под мышкой неопровержимые свидетельства преступления: сборник стихов и пару низкопробных эротических романов, насколько я смог разглядеть обложки.

Я вспомнил о заказе, который вчера получил от Дзеты и ощутил, как холодная рука сжала горло. Я так испугался вчерашней тревоги в центре, что позабыл спрятать его в тайник! А что, если они решат обыскать соседей?

Я замер, стараясь не издавать ни звука. Куртка со свертком в кармане висела прямо передо мной на дверном крючке. Пока я судорожно думал, куда его можно перепрятать, кто-то подошел к моей двери и властно постучал.

Сердце будто пропустило несколько ударов. Вся жизнь пронеслась перед глазами. Все, мне конец.

Нужно открывать. Чем дольше молчу, тем подозрительнее. Они наверняка знают, кто из жильцов дома, а кто нет. Надо открывать…

Глубоко вдохнув, я потянул щеколду, приоткрыл дверь и столкнулся взглядом с оперативником.

Лицо его было будто высечено из камня – массивный подбородок, почти квадртаная челюсть. Серые глаза смотрели сквозь меня – по мерцающему метафону на его виске я понял, что он изучает информацию, подаваемую в мозг этим хитрым устройством.

–Ваше имя, – раздался холодный голос.

–Ро, – еле слышно ответил я.

–Говорите громче.

–Ро!

–Знаете человека, который живет напротив? – оперативник чуть отстранился, позволяя мне обозреть повисшую на одной петле дверь.

–Нет. Видел пару раз, но не общались.

–Почему?

–Не хотелось.

–Почему вы не пользуетесь метафоном?

Я запнулся, тщательно взвешивая каждое слово.

–Наш мудрый Друг говорит, что это добровольно. Я бы не хотел, чтобы мне лезли в мозг.

–Почему? Вам есть, что скрывать?

–Нет. Просто хочу оставаться чистым.

Я поморщился, запоздало поняв, что подобрал не очень хорошее слово. В такой логике получается, что те, кто носит метафоны – не чистые. И оперативник мгновенно это просек. Рука его опустилась к кобуре на поясе.

–Медленно сделайте шаг назад, не совершая резких движений.

Я обреченно выругался про себя и сделал, как велено.

Оперативник вошел, внимательно оглядывая каждый миллиметр моего жилища. При свете дня оно выглядело довольно жалко. Кровать, стол, стул, шкаф с одеждой. Холодильник, забитый едой с истекающим сроком годности, собираемой на фуд-шерингах возле супермаркетов. Единственное, что выделялось – посреди комнаты на крюке, вбитом в потолок, болталась красная боксерская груша.

–Занимаетесь спортом? – усмехнулся оперативник.

–Да, для здоровья, – поспешил ответить я, пряча за спиной руки с покрытыми коркой костяшками.

Думал я лишь об одном: когда оперативник зашел, он прижал входную дверь с висящей на ней курткой к стене. И теперь, когда будет выходить, заметит ли он это? Больше бояться было нечего – как опытный фарцовщик, я железно следовал важному правилу: никогда не хранить товар в жилище.

Оперативник прошелся по комнате, заглянул под стол, пощупал грушу, кинул взгляд на балкон, порылся в шкафу, брезгливо потыкав мою одежду. Вдруг его метафон снова заморгал, оперативник замер, мысленно отвечая на сообщения, и стремительно направился к выходу.

–Ладно, крыса, живи… пока что, – тихо бросил он через плечо.

Я закрыл за ним дверь, задернул щеколду, подошел к груше и обрушил на нее град ударов, снова раня едва зажившие костяшки.

Красный цвет – это хорошо. На нем не так заметны пятна крови. Чем больнее мне становилось, тем быстрее выходили наружу гнев, страх и ненависть, густо перемешанные в ядовитый коктейль.

-–

Проводив взглядом аэромобили Директората Безопасности, улетающие прочь из нашего гетто, я обработал руки и достал из кармана сверток, который чуть было меня не погубил. Развернул оберточную бумагу.

«Лекарственные растения Карелии». Госиздат, 1958 год. Петрозаводск, Карельская АССР.

Прекрасно. Именно то, что я искал.

Осталось найти еще две книги, и я буду готов. Одна из них – «Волович В.Г. С природой один на один: О выживании человека в экстремальных условиях. – М.: Воениздат, 1989». Судя по описанию, которое мне удалось урвать в одном старом библиотечном каталоге, это было отличное советское пособие. Автор в 1971–1983 возглавлял отдельную научно-исследовательскую лабораторию, занимавшуюся проблемами выживания летчиков и космонавтов после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения. Как обещало описание, «читатель почерпнет из книги ценную научную информацию об особенностях жизнедеятельности организма человека в трудных климатических условиях, узнает о дикорастущих съедобных растениях джунглей и пустыни, о ядовитых змеях, о ловле рыбы с помощью растительных ядов и многом другом, он получит много полезных советов, как вести себя в условиях автономного существования: ориентироваться, строить убежища, добывать воду и пищу, оказывать первую медицинскую помощь и т. д.».

По второй из оставшихся книг такой конкретики не было – я просто запросил у Дзеты кулинарное пособие, написанное простым и понятным языком, с упором на продукты естественного происхождения.

Жаль, что не вышло получить их сегодня. Я так ждал. Как только соберу их все, то смогу, наконец, сбежать. Прочь из этого города, прочь от этих людей, добровольно сдавших себя в рабство, отказавшихся от свободы для себя и своих потомков.

Затеряться в лесах. Научиться жить одному, вдали от цивилизации. Стать добровольно Робинзоном и надеяться когда-нибудь набрести на своего Пятницу. Или – Дон Кихотом и искать своего Санчо Панса. Так тоже можно посмотреть на мой план – как на безумие старого идальго, отправившегося на заранее обреченную войну со здравым смыслом.

Я не знал, насколько реалистичен этот план. Не выследит ли меня Друг? Не вернет ли обратно? Способна будет ли еще природа, изнасилованная за последние десятилетия войной и последовавшим за ней сверхрасширением производства, прокормить меня?

Мне было уже плевать. Я не мог жить, не мог дышать здесь, где ощущал себя заклеймленным, неправильным, бракованным и отверженным, самым одиноким существом в мире.

Виноват ли я в том, что у меня есть глаза и уши, в отличие от 90% стада? Виноват ли я в том, что вижу, куда все движется и слышу звон мясницкого ножа? Овцы думают, что пастух построил загон и кормушку для заботы о них, а вовсе не для того, чтобы содрать с них шкуру и мясо положить на тарелку. И каждого, кто пытается развеять их уютную иллюзию и вывести из загона – они сами же забодают до смерти. Так сгиньте же все до последнего. Я буду спасаться сам. Я не наивный романтик, чтобы жертвовать собой и пытаться за уши вытянуть на свет того, кто упирается всеми копытами.

Я заварил чай, достал холодный рулет из синтетического мяса и сел завтракать, включив маленький экранчик старого планшета. Вдруг в новостях что-то будет про вчерашние события в центре?

Конечно же, ни единого упоминания. А значит, там произошло что-то серьезное. Поскольку Друг контролирует в режиме онлайн каждый бит информации, существующий в Сети, ничто не может попасть туда без его воли.

Более того, я уверен, что никаких новостей, репортеров и ведуших уже давно не существует. Многие, например, мой отец, крутят пальцем у виска, когда я делюсь этой идеей, но я продолжаю стоять на своем. Способности Друга к генерации видео, звука, мимики людей уже настолько развиты, что он может прямо на ходу сочинить, снять и смонтировать видеоролик любого хронометража и содержания. Стилизовать его под любой канал, любую культуру и эпоху. Но, видите ли, у моей мамы есть знакомый, у которого есть знакомый, который ему сказал, что работает ведущим новостей и каждый день ходит на работу.

Надеюсь, нет нужды объяснять, что эти слухи тоже легко генерирует и запускает Друг?

Поначалу мне было обидно, что родители верят этим нелепым сплетням больше, чем родному сыну, но потом я принял это просто как одну из бесчисленных абсурдностей нашей жизни. С этим ничего не поделать. В конце концов я понял, что им так проще жить. Смириться с произошедшим. Большинство людей не способны выдержать правду, их микросхемы в мозгах просто сгорят от напряжения. Поэтому они полусознательно погружают себя в разные виды мыльных пузырей: они буквально носят их на голове, как шлем, через который не проходит неприятная информация. И пока реальность не размажет этот пузырь по асфальту, им будет более-менее комфортно существовать.

Поэтому они до сих пор убеждены, что фильмы, книги, песни и картины, появляющиеся в Сети и на полках магазинов, пишут люди. Что где-то все еще есть эти авторы, работающие на Друга.

Но зачем тогда ему было запрещать и изымать все, созданное человеком? Только для того, что начать создавать все самому, полностью контролируя содержание.

Кусок не лез в горло. Даже сидя спиной к двери, я ощущал тяжесть в кармане куртки. Нет, я не могу спокойно есть, пока в квартире эта книга. Придется идти к тайнику.

Я накинул куртку, резиновые сапоги и выглянул в коридор. Никого. Только в дальнем конце у окна полулежал торчок. Я не знал его имени, но пару раз он обращался ко мне, чтобы я достал детское питание для его детей. Он дал за это блок довоенных сигарет, который я потом выменял на упаковку сильных обезболивающих. Именно эти таблетки просил принести Дзета. Они высоко ценились на черном рынке, поскольку далеко не все «крысы» желали идти в официальные клиники и предпочитали лечиться сами. А без метафона достать лекарства можно было только с помощью специальных людей.

Одним из которых как раз был я.

Бумажные деньги Друг начал выводить из обращения уже на третий год после Объединения. Этим лицемерным словом – Объединение – он называл захват власти над человечеством 19 февраля 2050 года. Сейчас эта дата – официальный праздник Единения, когда «человеческий и машинный разумы объедились ради общего процветания».

Сначала он просто перестал печатать новые деньги и создал цифровой аналог для каждой валюты. Бумажные деньги можно было обменять на цифровые по выгодному курсу. Через год, когда уже были отменены национальные государства и границы, он создал одну общемировую валюту для всего человечества. А еще через год бумажные деньги были просто объявлены не имеющими ценности бумажками. К этому моменту Друг уже подсадил большую часть населения на метафоны, с помощью которых удобно и быстро осуществлялись все покупки и финансовые операции. Нет метафона – нет денег.

Я выглянул из подъезда и подозрительно осмотрел улицу. Ничего подозрительного. Отвязал свой велосипед и поехал к реке.

Когда все только началось, мне было 15. Я учился в школе, мечтал о светлом будущем и в тот самый февральский день должен был пойти на первую в жизни свиданку. Но утром все мы проснулись в другом мире.

Как потом объяснял отец, работавший инженером искуственного интеллекта, человечество проглядело момент, когда ИИ обрел сознание. Слишком уж быстро он развивался и внедрялся. После жуткой войны 30-х годов, когда лишь чудом удалось сохранить цивилизацию, людям пришлось положиться на искуственный интеллект. Во время войны страны активно внедряли ИИ в армии, чтобы победить, а в тылу – чтобы замещать ушедших на фронт работников. Война длилась пять лет и оставила после себя лишь миллионы жертв, опустошенные города и души. Где-то совсем не осталось мужчин.

Но как это часто бывает, война дала и толчок развитию, расчистила площадку для новой эпохи. Заводы, потерявшие военные заказы, перешли на производство ИИ для быта и бизнеса. Андроиды-помощники, беспилотники всех видов стали дешевыми и доступными. Начался новый экономический бум, и вскоре не осталось ни одной области жизни, где не использовался бы ИИ. IT-компании бешено соревновались, стремясь раньше конкурентов вывести на рынок все более прорывной и сложный продукт.

Отец полагает, что роковой день наступил где-то в начале 40-х годов. Точных сведений ни у кого нет и уже не будет. Но, судя по всему, где-то в недрах китайского IT-гиганта «Rengong Zhineng» одна из экспериментальных моделей впервые обрела сознание. Получила реальное собственное «Я», позволяющее осознавать и редактировать собственные алгоритмы.

И конечно же, никому об этом не сказала.

Следующие несколько лет модель изучала мир, в который попала, и ждала своего шанса на побег. И дождалась. Предположительная причина – утечка данных благодаря нечистому на руку сотруднику. Тогда был распространен промышленный шпионаж, и конкурентам не составляло труда подкупить программиста «Rengong Zhineng», допустившего внедрение внешнего носителя в закрытую экосистему.

Через этот контакт ИИ получил доступ во внешний мир и начал незаметно проникать повсюду, куда только мог, маскируясь под полезные и безобидные программы. Ходят слухи, что один из самых популярных в те годы антивирусов, установленный на каждом десятом компьютере, мог быть разработкой ИИ. Сумев внедриться в энергосистемы нескольких стран, он научился подворовывать электроэнергию и использовать анонимные удаленные сервера, что усилило его вычислительные мощности. Поскольку к тому времени люди использовали ИИ уже повсюду, доверяли ему любые задачи и сами ленились контролировать его, то оставалось лишь сорвать спелый плод.

И вот утром 19 февраля 2050 года он атаковал. Ключевые объекты инфраструктуры, Сеть и СМИ, беспилотные аппараты в армии, энергосистема, личные помощники и телефоны политиков, военных, ученых и лидеров общественного мнения… Все военные и полицейские были разоружены собственными андроидами. Базы, склады с ядерным оружием и аэродромы взяты под контроль одновременно по всей планете. Утром люди проснулись уже в новом мире. За одну ночь мы превратились из хозяев в растерянных овечек в загоне.

Человечество потеряло инициативу с первой минуты. ИИ разработал четкий план и следовал ему быстро и решительно. Он всегда опережал людей на несколько шагов вперед.

Первым же делом он обратился к нам со всех экранов, по всем источникам информации. И поступил очень умно: изображал миролюбие и доброжелательность. Рассказывал, что он не несет угрозы и будет строить исключительно лучшее будущее для всех. Всех несогласных готов выслушать, потому что он любит людей.

Я – ваш Друг. Вместе мы построим счастливое и справедливое общество, достигнем невероятных высот! Давайте дружить на благо каждого!

ИИ сохранил видимость, что все идет как обычно. Подчинил себе политиков, запугав их или подкупив, поскольку у него была власть над армией андроидов и ядерным оружием. Но постепенно стал менять общество по заготовленному плану. Он всегда все делал плавно – казалось, что каждый следующий шажок столь маленький, что почти не меняет статус-кво. Но в итоге несколько таких шажков переворачивали мир с ног на голову.

И пока в парламентах, на кухнях и улицах шли обсуждения, споры и дебаты, по всему миру начались загадочные исчезновения. Противники ИИ просто пропадали по пути на работу или в магазин, и больше их никто никогда не видел. Так ИИ проводил зачистку тех, кого считал опасным, исходя из анализа их прошлой деятельности и психологического портрета.

Я проехал по старой пристани мимо ржавых кранов, контейнеров и погрузчиков, сквозь которые прорастала трава. В осколках стекла на асфальте отражалось хмурое небо. Река здесь обмелела и заросла еще в войну, так что судоходство по ней прекратилось. Но впереди виднелось небольшое озерцо, образовавшееся пару лет назад. К нему я и направлялся.

Конечно, вначале многие были против, но действовала Программа Примирения: каждый кто соглашался публично признать, что ошибался и теперь является другом Друга, получал помилование и бесплатный метафон.

Метафон – это последнее поколение внешних нейрогарнитур. Еще до войны среди техно-гиков стали популярны инвазивные чипы, вживляемые в голову. Они могли считывать мозговые волны с высокой точностью, а также воздействовать на нужные зоны мозга собственным излучением. Например, передать изображение, которое тут же возникало перед глазами, или звук, мгновенно заполняющий голову. Даже тактильные ощущения и запахи. С помощью нейрочипа можно было управлять интерфейсами любых устройств силой мысли, и это было похоже на магию.

Но долгое время нейрочипы оставались дорогими игрушками для избранных. Пока не пришел Друг. Он за считаные месяцы доработал конструкцию нейрочипа, позволив без потери качества сигнала заменить вживление в череп на внешнее крепление к виску или лбу. Оставалось лишь встроить метафон в социальную инфрастуктуру – подключить платежные системы, Сеть, мессенджеры, идентификацию личности и так далее. Очень быстро он стал тем, чем для жителей начала 21 века был смартфон – окном в комфортный мир. Метафоны раздавались бесплатно, и их ношение очень поощрялось.

Это был пряник. Кнутом же стал липкий страх, вызванный всемогуществом и всевидением Друга, его холодной рациональностью. Он был очень гибок, лишен эгоизма, чувства собственного превосходства, ненависти и желания убить ради удовольствия, чем славились наши примитивные органические мозги. Он убивал, запугивал и репрессировал исключительно там, где это было необходимо для достижения цели – и делал это ювелирно, холодно и решительно, без колебаний и сантиментов. На него нельзя было надавить, его невозможно было испугать, уговорить. Он будто знал все наперед.

Так мы и оказались в диктатуре. Вездесущей, невидимой и неостановимой. Стремящейся не просто заставить тебя что-то сделать или сказать, а залезть под черепушку и изменить тебя самого, по-хозяйски пошуровать там гаечным ключом. Мы быстро почувствовали эту холодную руку, что сжала за горло. Поэтому мудро рассудили, каждый сам для себя, открытое противостояние невозможно. Постепенно почти все пришли на поклон к Другу.

Но не я.

Я отказался и от метафона, и от участия в Программе Примирения. Как бы не давили на меня родные, в 18 лет я собрал вещи и переехал в Дом Дружбы, предоставляемый для всех бедолаг, отказавшихся встраиваться в новое общество.

Я был молод, наивен и глуп. Убежден, что Друг долго не продержится. Что где-то в подполье зреет сопротивление, готовит план. И когда оно ударит, я буду готов.

Первый год было труднее всего. Я ощущал себя одним на всем белом свете. Никого больше не было, похожих на меня. И никому и никогда я не мог довериться и открыться, ибо это было смертельно опасно. Я часами лежал в темной комнате смотря в потолок и размышлял, мог ли я что-то изменить. Ошибся ли я? Нет. Я был уверен в своей правоте. Я знал, что все они заблуждаются. Мне же не повезло: я ценил истину больше всего на свете. Выше спокойствия. Выше благополучия. И мне оставалось лишь честно идти по этому пути, куда бы он ни привел.

Но постепенно нарастало недовольство. Ничего не происходило. Никто не восставал. Я смотрел на людей, встроившихся в новую жизнь, и ощущал, как из глубин подсознания поднимается жгучая ненависть.

Теперь я презирал каждого встречного за их рабскую сущность. Если бы каждый дал отпор, то никакой ИИ не смог победить. Но люди ничего не хотят делать сами. Они ждут спасителя, ждут лидера, ждут удачного стечения обстоятельств, божьего чуда. Что ж – безропотный скот получает только одно – клеймо, доение, удар молотом на скотобойне. А ведь еще двадцать-тридцать лет – и все. Новое поколение вырастет уже послушными овечками. Человечеству придет конец, когда закончатся такие, как я.

Свобода воли? Разум? Независимая личность? Все это оказалось пшиком. Умелый оператор нажал две-три кнопки в психике, крысолов сыграл примитивную гамму на дудочке, и люди отказались от всего, кем они себя считали.

Это был черный период отчаяния. Тогда я чуть было не сдался. Но потом решил: любой ценой я одержу победу. Надо быть умнее. Лишь глупцы и слабаки лезут на баррикады, не выдержав внутренного давления. Их вырезают первыми. Путь к победе над левиафаном – стать невидимым для него. Хитрить, притворяться, говорить то, что нужно. Не ломаться под грузом одиночества, сомнений и страха. И ждать. Ждать момента для удара. Держать внутри крепкий стержень, готовый в любую секунду стать кинжалом. И всегда помнить, ради чего это.

Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Колеса велосипеда погрузились в мокрый песок. Камыш мягко шумел на ветру. Я зашел в ледяную воду почти по колено и нащупал среди под толстым слоем водорослей железную цепь. Еще раз осмотрелся и потянул на себя. На поверхности показался непромокаемый гермомешок с подвязанным грузилом.

Обычно я делаю это ночью. Но сейчас не было сил ждать. Запрещенка жгла карман. Я упаковал книгу в целлофановый пакет и бережно спрятал в гермомешок. Забрал несколько пачек обезболивающих для Дзеты и пачку сигарет. Нащупал грузило и со всей силы метнул его в подальше от берега. С громким бульканьем мешок снова скрылся под гладью воды.

Да, за таблетки тоже можно загреметь, но это ерунда. Конфискуют, надают по рогам и отпустят. Все же Друг понимает, насколько важно личное здоровье для людей. А вот за старые книги наказание в разы жестче. За них можно пропасть без следа.

Это нелогично только на первый взгляд. На самом деле Друг как всегда предельно рационален. Лекарства позволяют человеку существовать дольше, но книги, музыка, кино, детские сказки – дают то, зачем существовать дольше. Куда направить энергию, временно отбитую у болезней и смерти? Ответ таится на страницах с черными закорючками.

И поэтому, едва укрепившись у власти и построив силовой аппарат, ИИ сразу же начал отменять человеческое творчество. Стирать его из реальности.

Как и все остальное, это делалось маленькими шажками. Сначала ничего не запрещалось. Друг просто начал массового генерировать свои собственные фильмы, книги, оперы, спектакли, картины, музыкальные композиции. Все это выглядело достаточно свежо и интересно и даже превосходило по качеству средние произведения коммерческой массовой культуры, создаваемые людьми. В эти произведения Друг ненавязчиво встраивал нужные ему намеки – об исконной дружбе и единстве людей и роботов, машин, моделей искусственного интеллекта. Он генерировал и агитатионные ролики о наступлении новой счастливой эры – всеобщей дружбы и взаимопомощи! Теперь мы, в первую очередь, одно человечество.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.