Зейф Зак
Мозаики любви

50 немецких марок

Она

Она уже несколько дней была сама не своя, сегодня уже с утра сосало под ложечкой и бабочки в животе не порхали, а, скорее, скреблись и царапались.

«Сегодня вечером в восемь», – всё время повторяла Она, смотрела на себя в зеркало и тут же отворачивалась. А потом смотрела снова.

Раньше она винила себя, что так растолстела во время беременности, что разрешала себе всё что душе было угодно. А душа, точнее, тело хотели очень многого: и сладкого, и соленого и всего вместе. И вдруг острого, таиландского, так что все внутренности обожжет. И тут же она переживала, что это, может, вредно для будущего ребенка… Но всё себя успокаивала, что, мол, ребенок этого хочет. Потом смотреть не могла на эту еду и бросалась на что-то другое. И вот ради него, ребенка, и, как потом выяснилось, ради красавицы девочки, она поправилась килограмм на 30 и еще больше во время кормления. И эти 30 килограмм прилипли к ней, приросли, точнее, вросли в нее, да так и остались. Ни одна из диет, которыми она самозабвенно себя истязала, не дала ни малейшего ощутимого результата и даже при ее довольно высоком росте лишние килограммы смотрелись совсем не аппетитно.

Не оставалось другого выхода, как только простить себе и лишний вес, и переедание, принять всё как должное: как смену времен года или как следующее время суток.

В хорошем настроении она лишние килограммы ласково называла «мои округлости», но обычно звала их «жир».

Сегодня, перед предстоящим, она решила побрить между ног, чего не делала уже много лет, похоже аж с момента беременности, и не смогла там ничего увидеть. Живот мешал своими складками, большая отвисшая грудь болталась и злила. Пришлось взять зеркало. О, как же долго она на нее не смотрела! Вид ей совсем не понравился. «И как только мужиков возбуждает такое зрелище, заставляя сходить с ума», – подумалось ей. Одних заклинивает на творчестве: они пишут стихи и поэмы, рисуют картины, лепят и высекают из камня; а другие превращаются в животных и грубой силой берут то, что им надо…

Снова посмотрев вниз, она вдруг вспомнила как еще подростком любовалась своей маленькой «подругой», поглаживала ее и… улетала на небеса. Потом девчонки сказали, что этого делать нельзя, греховно, запретно, от этого случится болезнь… Такой вот подростковый бред. И она натянула трусики повыше и оставила это удовольствие навсегда. Хотя воспоминания об этих полетах, конечно, остались… И потом, выросшая, она одной из первых в ее классе потеряла девственность и снова стала улетать…

Именно это желание опять подняться на небеса и подбило ее к этому поступку. А бабочки всё скреблись и царапались.

Хорошо, что у нее такие замечательные подруги, – пообещали, что будут всю ночь не отходить от телефона: спать в гостиной рядом с аппаратом. Сказали, что если мужик окажется агрессивным, будет делать больно, то она должна немедленно их набрать. Хотя, если действительно такое случится, довольно сложно будет крутить диск телефонного аппарата, одновременно отбиваясь от него.

А они говорят: «Поставь телефон в ванную»…

Ладно, посмотрим, что будет. Она даже не уверена, что вообще откроет ему дверь…

С такими мыслями она собрала дочку на ночевку к ее подруге, замочила коричневый рис и положила мясо в маринад, на ужин. Она хотела, чтобы все было по-настоящему, естественно, всё своим чередом. Ужин, беседа, а потом…

Надо сказать, что готовила она очень хорошо, всю душу вкладывала, всю свою доброту. А как украшала еду и стол! Всю процедуру ужина она проводила как ритуал.

Этому она от матери научилась. Отец ее маму прямо на руках носил, в буквальном смысле.

Мать была маленькой хрупкой женщиной, а отец огромным, сильным и очень добрым. Дочка взяла от него и доброту, и рост и, к сожалению, даже черты лица. Зато от матери она получила всё остальное. Весь быт у ее мамы был продуман до мелочей и, как по волшебству, всё появлялось и так же исчезало, когда было нужно, например, грязная посуда… Ее мать никогда и ни на что не жаловалась. Она порхала как фея с одного дела на другое. Взмахивала, как казалось, волшебной палочкой и всё мылось, чистилось, варилось, штопалось, гладилось и так далее.

Уже возвращаясь домой после того как отвезла дочку к подруге, Она, как и ее мать, продумывала до мелочей, как встретит этого мужчину, как сервирует стол, как поведет разговор…

И снова и снова досадовала на своего бывшего мужа, изменника, что не ценил, не замечал, а всё «волшебство», которым она его окружала, принимал как должное.

Променял ЕЕ на какую-то финтифлюшку, с которой Она его застала в постели…

Как Она его не убила в тот вечер, сама не поняла. В таком состоянии она себя еще никогда не видела.

А этот маменькин сыночек, ее бывший, только глазами хлопал и ничего сказать не мог. Это потом дар речи вернулся к нему в необычной форме и ярком нецензурном содержании, но Она уже не слушала. Отрезала эту часть ее жизни и начала новую. Подруги всё волновались, думали, что не потянет одна и работу, и ребенка, но Она всё вытянула: и престижную работу, и дочку, и дом, и всё так же элегантно накрывала стол и украшала свое жилище. Только вот на себя уже ни времени, ни сил не хватало. Поэтому так не хотелось ей смотреться в зеркало. Подруги вот ухаживали за собой: занимались спортом, делали маникюр и педикюр, красили волосы и стригли их на разный лад, а Она собирала их в хвостик и вперед на работу. Когда хвостик слишком сильно отрастал, она его просто подрезала, убедив себя, что внешний вид не так уж и важен.

Но это конечно говорила голова, а тело хотело другого: заботы, ласки, внимания и, конечно, секса. Даже сложно было сказать, чего больше. Может, все-таки последнего. Хотя без ласки, заботы, внимания, человеческого тепла ни о каком сексе и думать не хотелось. Но тело всё просило. Особенно по вечерам, когда все дела переделаны и вот время бы отдохнуть, почитать или посмотреть телевизор, но тело просило другого. Особенно по воскресеньям, по утрам, когда нет стресса и спешки.

Однажды за бокалом вина Она поделилась об этим с двумя своими лучшими подругами. Те же рассказали ей, что не только женщины продают свою любовь, но и мужчины. И стоит эта мужская любовь значительно дешевле. Посоветовали поискать объявление в газете, где мужчины предлагают свои услуги. После месяцев раздумий и колебаний Она решила просмотреть объявления и нашла как раз то, что ей было нужно.

И вот сегодня вечером, в восемь…

– Ой, уже ведь семь! – паника, восторг, страх, предвкушение, волнение и полная решимость. – Это ведь только на одну ночь. И отомщу бывшему за всё, и сама получу удовольствие. Билет на небеса, – как она сама себе говорила.

Раздался звонок. Сомнения отзвонили и затихли вместе с этим звонком.

Она не пошла открывать – она полетела как одна из тех бабочек, которые, кстати, сразу перестали скрестись, сели, сложили крылышки и успокоились.

За дверью стоял очень ухоженный мужчина, лет 35–40, точно было сложно сказать. Он улыбался приятнейшей улыбкой. Его короткие, слегка вьющиеся волосы мило обрамляли овальное лицо. Он был стройным, спортивного сложения, поджарый, весь как будто подпрыгивающий.

Она поначалу испугалась того, что мужчина прятал руку за спиной. Но по очаровывающей улыбке и по запаху, исходящему из-за его спины, поняла, что там, скорее всего, цветы.

Не может быть! С самой свадьбы ни один мужчина не дарил ей цветов. Ее бывший всегда оправдывался, что, мол, его мать не приучила и такого примера он дома не видел, а теперь не может пересилить себя. «Прямо цветочный импотент!» – думала она, но вслух ему этого не говорила, потому что любила.

Переступив порог, гость протянул ей шикарный букет. Мужчина начал снимать ботинки, а затем и куртку, пытаясь понять, куда бы ее повесить. Но помочь ему Она не могла: на нее нашло оцепенение. Она не могла ни двигаться, ни говорить и слышала всё как будто из-под воды. Он понял ее состояние и пошел сам искать вазу. Взял из ее рук букет, подрезал концы, бережно опустил цветы в вазу, поставил ее на стол и сразу принялся хвалить всё, что попадалось ему на глаза. Начиная с хозяйки, ее одежды, убранства квартиры, и особенно стола. Она постепенно оттаивала и приходила в себя. Он говорил и двигался с таким изяществом, что она верила его комплиментам и готова была слушать их еще и еще…

Во время ужина гость не переставал восторгаться ее кулинарным талантом. Она приготовила для него блюдо из китайской кухни – «запеченный коричневый рис с маринованным мясом». Он ел с таким неподражаемым удовольствием, что хотелось подкладывать ему еще и еще, на что он с удовольствием соглашался. Безупречные манеры и изысканная речь сделали этот ужин самым приятным ужином в компании мужчины, который когда-либо случился в ее жизни.

Весь вечер она летала: вначале глазами, глядяна него; ушами, слушая его, а затем, в постели, всем телом, всеми ее рецепторами, каждой клеточкой, каждой волосинкой, каждым ноготком. О, что это была за ночь! Оргазмы захлестывали ее один за другим, и каждый следующий был сильнее предыдущего. Казалось, ничто не могло его остановить. Он играл на ней как самый искусный музыкант на своем любимом инструменте. Ничего подобного она никогда не испытывала. Закрывая глаза, она уже не могла понять, что именно он с ней делает, а только наслаждалась блаженством. Он настолько хорошо чувствовал ее, что делал всё, что роилось в ее невысказанных мыслях.

Там внизу уже начинало болеть, а всё хотелось еще и еще. И это он смог угадать. Быстро кончил и, поцеловав на прощание, взяв приготовленный ему конверт с 50 марками, ушел. Осчастливленная и изможденная, она тут же заснула.

Назавтра подруги увидели ее такой счастливой, что сразу всё поняли и решили ни о чем не расспрашивать. Они, конечно, догадывались, что она сама горит нетерпением им все рассказать.

Он

Он тихонечко закрыл дверь и на цыпочках спустился по лестнице.

– Какая замечательная женщина! – подумал он. – Такой у меня еще не было. И как вкусно она готовит!

Его и раньше кормили перед «работой», как он обычно это называл. Конечно, это случалось не всегда, но бывало. Женщины, которых он обслуживал, чаще заказывали что-то в ресторане или просто покупали пиццу. А иногда вообще ничего: пришел и прямо к делу. Хотя о настоящей статистике говорить еще не приходилось. В «бизнесе» он был совсем недолго. Начал только несколько месяцев назад. И основной его работой это тоже не было. Работал Он учителем физкультуры в школе для старшеклассников, которым его предмет, по мнению большинства, был абсолютно не нужен. Очень редким исключением были те, кто собирался так или иначе связать свою жизнь со спортом. А Он всегда любил спорт: и футбол, и баскетбол, и теннис, и на коньках катался, и в хоккей играл. Но так и не став профессиональным спортсменом, пошел учиться в физкультурный институт, чтобы продолжать тренироваться, а заодно и получить образование, на котором так настаивала его мать. Он не пожалел ни об одной минуте проведенной в институте. У него были прекрасные тренеры и отличные учителя. Кроме спортивных предметов, его особенно заинтересовали анатомия и мануальная терапия. Он досконально знал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый орган. Он тут же применял свои знания на его девушках. Анатомия женского тела его увлекала и притягивала, и постепенно он довел искусство любви до мастерства. Он играл на женском теле целые симфонии чувств и эмоций. А женщины приходили в восторг от его исполнения.

Вот и сегодня Он был особенно в ударе и был неподражаем в своем искусстве. Эта женщина произвела на него самое приятное впечатление. Во-первых, так вкусно он уже очень давно не ел. Во-вторых, всё убранство квартиры, столов, гостиной и спальни было идеально, всё было на месте, всё радовало глаз и душу. В-третьих, эта женщина излучала необыкновенную доброту, заботу, внимание. Ее пухлые пальчики так изящно подавали ему кушанья и так сладостно ласкали в ответ на его ласки. Это тоже было необычно в его работе: чаще женщины просто принимали его внимание, платили за работу и он уходил. Именно так было через пару дней, когда он получил очередной заказ – он почувствовал огромную разницу. Ни стола, ни ласки – просто отработал и домой. Даже цветы, которые он всегда дарил, были оставлены в прихожей. Прямо как с его бывшей женой. Она ему изредка разрешала использовать свое тело для его животных потребностей и отправляла спать в другую комнату.

Вернее, так было не всегда. Женился-то он на принцессе. Она сильно любила его, хотела всегда быть рядом, наслаждалась его искусством любви. Боготворила его!

Она отбила его у подруг, чтобы он принадлежал только ей и женила на себе. Она думала, что приобрела сокровище, бога любви, но «бог» оказался простым человеком с его недостатками и достоинствами. Не самым умным, не самым спокойным, небогатым и далеко не самым оптимистичным и довольным жизнью.

Это было время, когда Германия только что объединилась, «западная жизнь» стала проникать во все сферы и диктовать свои условия. Жители Восточной социалистической Германии стали как бы людьми второго сорта. Многие подающие надежду спортсмены, его коллеги, не смогли найти свой путь в новой реальности и остались не у дел, а Он оказался в школе в качестве учителя физкультуры. Скоро поняв, что работа в школе не его призвание, он стал этим очень тяготиться и, разумеется, приносил свое недовольство в семью. Стал постоянно жаловаться жене на свою жизнь и работу, а она всё теряла и теряла к нему и уважение, и любовь. Она ведь за «бога» замуж выходила, а не за нытика. Поддержать и посочувствовать она не смогла. Своих забот и так хватало, а тут еще вечно недовольный муж. Они стали всё больше отдаляться друг от друга. Он начал частенько навещать мать и оставаться у нее на ночь, и жена тоже иногда стала ночевать у подруги, а может, и не у подруги. Он точно никогда не знал, а спросить жену об этом не решался. Не хотел, чтобы это было похоже на недоверие или ревность. А точнее, боялся уронить свое достоинство и показать, что он мог предположить, что она променяла его на другого. Спустя какое-то время ему уже стало всё равно, где она и с кем. Без жены ему было даже намного спокойнее. Совместная жизнь превратилась в тягость. И он всё чаще и чаще проводил вечера в баре с друзьями и оставался ночевать у мамы, живущей неподалеку. Однажды он целую неделю ночевал у мамы, жена ему даже не позвонила и не поинтересовалась: жив ли он и всё ли с ним в порядке. Он забрал вещи из дома и переехал – и тоже, никакой реакции с ее стороны. Потом встретились и мирно оформили развод.

– А интересно в каком статусе эта фея? – в своей голове он назвал ее феей, хотя внешне она точно была непохожа на фею. Если только внутри. Ему вдруг страшно захотелось, чтобы она ему позвонила и пригласила прийти снова. – А может, она замужем и муж уехал очень надолго, поэтому она смогла так изголодаться? Или просто решила отомстить мужу за измену. Тогда точно больше не позвонит и не пригласит.

И сердце вдруг сжалось.

Ему вообще очень нравились смелые и честные женщины. Они не играли в «любовь», а твердо знали, что им нужен секс, а не мужчина, не партнер, не опора, не собеседник. Они сильны и самостоятельны. Им достаточно себя и своей собственной жизни. Чужая им не нужна. Они звонят и говорят: «Трахни меня». Они обнажаются перед чужим человеком без любви и еще платят за это так же легко, как за доставку еды на дом. Они бросают вызов обществу: мы не проститутки, мы, как мужчины, заказываем себе жиголо!

Но почему-то в этот раз ему очень не хотелось, чтобы эта женщина оказалась такой. Он так надеялся, что она ему позвонит: ведь уже почти 2 недели с того вечера и три вызова, которые ему совсем не доставили никакого удовольствия…

Шел дождь с грозой, темнело. Он сидел перед открытым окном и пил пиво. И вот раздался звонок. Это была Она.

Они

Они поженились в мае, когда всё цвело и благоухало. Любимое время года их обоих. Весна, как начало нового цикла в природе, соответствовала началу их совместной жизни.

Перед свадьбой ее подруги обещали никому и никогда не рассказывать о том, как именно молодые познакомились. Согласно официальной легенде они познакомились в кафе на дне рождения одной из ее подруг. И это было отчасти правда. На этот самый день рожденья Она впервые решилась прийти вместе с Ним. Подруги оценили его по самой высокой шкале; таким он был красавчиком и изысканным кавалером. Одна из подруг даже решила тоже заказать себе парня на дом, пока муж был в отъезде, но ей далеко не так повезло.

На банкете, который Они решили все-таки устроить для друзей и знакомых, было произнесено много речей и приятных слов. Но Им было не до речей и тостов. Каждый из них боялся повторного брака, каждый клялся, что от росписи в метрике ничего не изменится. Клялся самому себе, что всё останется как раньше и они останутся друг для друга такими же, как во время знакомства, и им очень хотелось в это верить.

Он удочерил Ее ребенка и относился к ней как к собственной дочери, девочка была безумно счастлива, что наконец обрела настоящего папу.

У каждого сохранилась своя реликвия, хранимая в самом секретном месте.

У Нее – вырезка из газеты с Его объявлением.

У Него – конверт с 50 марками, который он так тогда и не открыл… А если бы он его открыл, то обнаружил бы элегантную открытку со словами благодарности, выведенными элегантным почерком.

***

Венера Урбинская

Ханц

«…Ты меня найдешь, если очень захочешь, если вообще вспомнишь всё, что я тебе говорила. Спи, мой родименький, спи. Ты не знаешь, что ты единственный такой на земле, да и я не знаю. Я ничего не знаю. Знаю… Не знаю…»

Ханц проснулся, потому что солнце било прямо в глаза, как бы вынырнул из озера, запыхавшись, вдохнул воздух и сразу перевернулся на бок. Патриции рядом не было. Это он понял уже когда поворачивался. А эти слова ему, что ли, приснились? Или она их шептала, когда он уже заснул или только засыпал?

Он улыбнулся. Какой прекрасный день был вчера, а какая ночь!.. Самые лучшие в его жизни. Почесав свой круглый волосатый живот, он вдруг вскочил с кровати. До него стал доходить смысл ее слов, ее шепота. Ведь они не обменялись телефонами!

Он схватился за голову и, страшно выругавшись, стал вспоминать всё, о чем они вчера говорили. Мысли путались, и он решил сначала позавтракать и выпить кофе. Помогло не очень и он решил записать всё, что помнил из их разговоров… Получилось, но с большими пробелами.

Так прошло всё воскресенье, а во сне ему приснилась она: очень отчетливо, реально, в цвете и со звуком. Она ходила из угла в угол по своей комнатке и вдруг провалилась под пол. Там оказался какой-то южный курорт, и подвыпивший мужик начал совать ей в лицо цветы. Она убегала и, не заметив стеклянной двери, впечаталась в нее. Дверь начала крутиться и подниматься всё выше. Прикованная в двери, она вылетела в космос и всё кружилась, кружилась без остановки…

Он проснулся и твердо решил, что обязательно найдет ее. Но как? Весь день на работе он не мог сосредоточиться и силился вспомнить их разговоры, хоть как-то выдающие ее адрес. Дома, просматривая газету, он натолкнулся на ребус на внимание: «найди отличия на картинках». И тут он вспомнил, что когда они разговаривали про Венеру Урбинскую, у которой они, собственно, и познакомились, она рассказала, что она сама как-то связана с этой картиной самым необычном образом.

Он тут же набрал в поисковике телефона эту картину, точнее, ее оригинал, а не копию, которая висит в собрании Шака, и стал всматриваться.

Наверное, связующее звено – это собачка. Такая маленькая болонка. Ужасно сладкая, чертами лица совсем немного напоминающая ее. Он припомнил, что она, извиняясь, сняла пару собачьих шерстинок со своей юбки.

Итак, ясно: связующее звено – собачка. Но как ее найти по этой собачке? В Мюнхене ведь огромное количество собачьих парков. И даже неизвестно, что она водит свою собаку в парк, а не просто гуляет. Или гуляет вдоль речки Иза, где собакам раздолье.

Тут он подумал, что ведь существуют еще собачьи выставки и собачьи конкурсы. И действительно, в интернете он нашел, что в Мюнхене каждый выходной устраивают или выставки (какая собачка красивее) или конкурсы (типа погляди, что моя собачка может делать).

И вот Ханц превратился в ярого любителя смотров собак, точнее, не самих собачонок, а их хозяек. Со временем он узнал, что конкурсы разнятся по размерам и породам собак и что все собачники очень разговорчивы, любят знакомиться, и так же, как и их животные, как бы обнюхивают тебя, пытаются залезть к тебе в голову и узнать о твоей жизни как можно больше.

Так прошел почти месяц, но всё безрезультатно. Один раз ему даже показалось, что это Патриция. Повернувшаяся спиной к нему женщина так походила на нее: та же пышная шапка волос, узкая талия и худые ножки. Под возмущенные крики и ругань зрителей Ханц побежал к ней через поле, перепрыгивая через собак, оббегая их хозяев, спотыкаясь о препятствия. Взял ее за локоть и повернул к себе… Но это была не она. Как же стыдно ему было! Как же сильно он извинялся и перед ней, и перед зрителями, и особенно перед собой!

После этого случая Ханц перестал искать ее по собачке, подумав, что, скорее всего, пошел по ложному следу. Но он никак не мог примириться с мыслью, что никогда больше ее не увидит. Патриция поселилась в его мысляхнавечно, и он съедал себя сожалениями, что не попросил ее номер, что даже не подумал об этом. А она, наверное, подумала, что Ханц просто хотел переспать с ней и всё; что она ему неинтересна, раз не просит номер ее телефона. Самой же дать свой или попросить его было для нее немыслимо.

Ханц снова и снова перебирал в своей памяти все их разговоры. К сожалению, со временем они стали немного забываться, но некоторые детали, которые он тогда не вспомнил, вдруг начинали всплывать.

Одной из брошенных ею фраз была, что она живет там же, где создатели этих картин. Он не обратил тогда на это внимания, посчитав одной из странностей, которые она иногда произносила. Теперь же он решил проверить всё, в том числе эту гипотезу.

Он задался вопросом, может, Тициан не один писал эту картину или, может, художник, скопировавший ее для Шака, что-то пририсовал? И почему она сказала: «Этих картин». Их что, много?

Google сказал, что «картина написана по заказу герцога Урбинского Гвидобальдо II делла Ровере. 9 марта 1538 года Гвидобальдо отправил в Венецию к послу своего отца курьера с предписанием привезти два полотна, заказанных им у Тициана. Курьер не должен возвращаться без полотен, хотя бы ему и пришлось ждать два месяца. Речь шла о портрете самого Гвидобальдо II делла Ровере и la donna nuda, обнаженной женщины».

А предшественницами этой картины являлась «Спящая Венера» Джорджоне да Кастельфранко. Тициан являлся учеником Джорджоне, по всей видимости участвовал в написании этой картины и закончил ее после смерти своего учителя. Ханц с жадностью впился в нее глазами.

Поза девушки была очень схожая, но она спала и не было той вызывающей эротичности, той открытой сексуальности, того эксгибиционизма, которые как бы говорили: «Смотрите на мою обнаженную красоту! Мне это доставляет удовольствие!»

С Венеры Джорджоне как бы случайно упало покрывало, лежащее у ее ног. Она еще не открыла в себе своей сексуальности, и мы как бы подглядывали за ней в ее сне. На заднем плане пейзаж. По центру – два дерева, зеленое и желтое, как бы лето и осень одновременно, слева – голубые горы, справа —разрушенная крепость и ферма.

«Как же это всё связано с ней?» – думал Ханц. Он где-то слышал, что иногда даже в рамках картин хранятся тайны, особенно если их создали в мастерской самих художников. Другое название Венеры Джорджоне «Дрезденская Венера» и Ханц решил съездить в Дрезден.

Он очень обрадовался предстоящей поездке. Собирать в дорогу вещи удивительным образом доставляло ему удовольствие. Как предвкушение чего-то нового: впечатлений, новых знакомств – приятных и неприятных, неудобств. Главное – подальше от рутины которая так угнетала и однообразила жизнь.

Сидя в поезде, чувствуя его легкое потряхивание и слабый перестук колес, так хорошо думалось, вспоминалось. Ханс впервые после их знакомства получил возможность спокойно всё вспомнить, разложить по полочкам и запомнить. Ведь если вдуматься, мы запоминаем не всегда то, что на самом деле происходило с нами, вернее, не совсем то, а то, что мы вспомнили об этом событии после, а потом то, что мы вспомнили, мы уже запоминаем на всю жизнь.

Встреча

…В музее ему было хорошо, не то что на улице.

Был очень теплый летний день и дома сидеть было практически невозможно. По обоим берегам Изы – реки, протекающей через Мюнхен – было полным-полно народу: дети, собаки, молодые пары, группы парней и девушек, зрелые и пожилые пары, костры с барбекю, летающие мячи, тарелки, кольца. И всё это скопище оголяло свои не всегда аппетитные тела, желая похвастаться татуировками, и говорило на большом количестве языков, сливающихся в единый протяжный гул.

Ханц не любил скопищ народу. И в Английском парке, одном из самых больших парков, находящихся в центре крупного города, его ждало почти то же самое, дополняемое любителями серфинга, пытающимися утонуть в очень бурном «Холодном Ручье», который яростно вытекает из-под моста.

На улице не было ни ветерка и везде сплошной завесой висела духота.

Спасаясь от нее, Ханс и решил пойти в музей, предполагая, что там он будет, скорее всего, в одиночестве. Там и прохлада, необходимая для картин, и отличная вентиляция.

Он знал почти все главные музеи Мюнхена наизусть и поэтому решил пойти в небольшую коллекцию Шака.

Итак, стоя перед картиной и разглядывая «Венеру»: копию неизвестного художника, он подумал, что вот эта красавица жила более 400 лет тому назад. Ее любило огромное количество мужчин, ведь по его разумению только куртизанки разрешали себе позировать в обнаженном виде. Она, возможно, тоже кого-то любила и страдала. Это уж точно, потому что жизнь у женщин этого древнейшего ремесла была совсем не простая. Потом, если бы ей повезло, она дожила бы до старости и сейчас даже не осталось ее костей. А вот на картине она живая, вызывающая, возбуждающая, желанная.

Тут Ханс заметил женщину, смотрящую на него в упор и как бы угадывающую его мысли. Поймав его взгляд, она отвернулась.

То, что Патриция прочитала на лице этого мужчины, всегда вызывало у нее неудобство и раздражение. Когда мужчина на глазах у одной женщины явно хочет другую, это не может вызвать приятных чувств. У мужчин же это совсем наоборот. Мужчина подумает, что вот этот парень молодец. И если женщина отвечает ему взаимностью, это только радует. Но Ханс, заметив взгляд этой женщины, стушевался и извинился. А потом еще, захотев показать, что он не животное, способное хотеть трахнуть женщину на картине, решил с ней заговорить.

Увидел, что она стоит рядом с портретом мужчины, одетым в черное, с вполне современной прической и усами. Но самым примечательным в этой картине был взгляд этого мужчины: острый внимательный, просверливающий насквозь каждого, кто бы на него ни посмотрел.

– Какие удивительные глаза! – сказал он, решив заговорить первым.

Ханс сам не понял, как и почему заговорил. Обычно он никогда первым не заговаривал с людьми, особенно с женщинами.

– Да, фантастические глаза, – ответила незнакомка, не взглянув на него.

Она не захотела снова смотреть на его лысину, но ее подмывало ему сказать, что нехорошо так откровенно пялиться на обнаженную женщину. С другой стороны, она не хотела его обидеть или опозорить в своих собственных глазах и вместо этого сказала:

– Это копия Тициана восхитительна! Художник передал не только все оттенки, но и технику живописца.

– А вы разбираетесь в живописи? – вдруг вырвалось у Ханса. И он смутился.

– А вы, я вижу, нет! То есть разбираетесь особым образом… – поправилась она, смутившись. Ей стало очень неудобно за свои слова, которые вырвались, и она начала уходить из этого зала. Ей хотелось вообще уйти из музея, настолько неудобно ей стало.

– Я понимаю, на что вы намекаете, – сказал Ханс ей вслед. – И понимаю тоже, почему у вас такая реакция.

Ей хотелось сказать, что он ничего не понимает и поэтому она остановилась и повернулась к нему.

– Ничего нет зазорного в том, что мужчина наслаждается созерцанием красоты женского тела. Если бы ему это было безразлично, то жизнь на земле давно бы прекратилась и не существовали бы великие писатели, поэты, композиторы и, конечно, художники. Великий Тициан не написал бы вот эту Венеру и миллиарды людей бы не наслаждались ее созерцанием уже более 400 лет. И не спасались бы мы с Вами в музее в этот жаркий день, и не чувствовали бы даже эту самую жару. Нас с Вами просто бы не существовало.

– И это было бы прекрасно, если бы нас с вами не существовало! – вырвалось у нее. – Особенно меня!

Они стояли и смотрели друг на друга, оба поняв, ЧТО она только что сказала. Она – что совершенно чужому человеку вдруг открыла всю боль своего бытия. Он – что этому человеку, женщине, совершенно необходима помощь. Что он хочет ей помочь. Что помощь ей вдруг становится целью его жизни, как бы странно это ни прозвучало. Он это понял в считанные миллисекунды, и когда она вдруг, резко развернувшись, пошла прочь, к выходу, он тут же помчался за ней.

Патриция

Когда она пришла домой после того прекрасного вечера, проведенного с Хансом и еще более прекрасной ночи, самых лучших в ее жизни, она очень сильно укоряла себя, что не оставила своего номера телефона. Весь вечер ей очень хотелось это сделать, но она ждала его инициативы. Не имея большого опыта по части мужчин, она не поняла, что, когда им особенно хорошо, мужчины живут в моменте, они вообще ни о чем не думают.

Она ругала себя за свою стеснительность и за то, что она всё еще ищет принца, который будет всё делать правильно, а точнее, как она того хочет, будет угадывать ее мысли и желания.

Такой уж воспитала ее мать. Девочка Патти росла без отца, который, по рассказам мамы, погиб после ее рождения, а на самом деле просто убежал от такой требовательной и претенциозной женщины, какой является ее мать. Спустя год он опомнился и захотел вернуться, но мать его назад не пустила: гордость не позволила. Она возненавидела всех мужчин, вместе взятых. Когда она встречала кого-то, кто, по ее мнению, был неправ, сразу же вступала с ним в перепалку. Иногда даже сама специально поддевала их, чтобы насладиться их реакцией и подпитаться негативной энергией.

Когда Патти была маленькая, она, конечно, мысленно поддерживала маму, считая, что она, конечно, права. Но вырастая и проходя через стадию пубертата, она начала сильно стесняться матери. Ей хотелось убежать или провалиться на месте, но лишь бы не стоять рядом с ней. Конфликты, связанные с моделью поведения ее матери, становились всё чаще и интенсивнее. От этого страдали они оба, поэтому, окончив школу, Патти сразу же уехала в другой город, поступила в университет и сняла себе комнату в квартире, которую делила с другими девушками.

Это было ужасно! Бедная Патти совсем не могла делить жилье, кухню, посуду и вещи с другими девушками. Ситуацию ухудшало еще и то, что она абсолютно не была приучена к аккуратности и разбрасывала свое белье по всей квартире. Ее поношенные носки девушки находили на стуле или на полу в кухне, трусы и лифчики – в ванной, свитера и куртки иногда были просто брошены в коридоре и через них приходилось переступать.  Патти постоянно устраивала им разборки типа: «Кто взял мою чашку? Кто ел из моей тарелки? Куда вы дели мою ложку?» и так далее. Прямо как в сказке о трех медведях. Девушки сначала терпели, а потом начали ее дразнить и даже рассказали об ее безалаберности своим подругам в университете. Слух о грязнуле распространился быстро и Патти пришлось переехать.

Она перевелась в другой университет в другом городе. Со временем Патриция, конечно, всему научилась: и аккуратности, и простоте общения. Научилась и делиться своими вещами, не привязываться ни к кому понапрасну, но всё равно модель ее домашнего воспитания периодически проскакивала.

Домой она приезжала редко и это было всегда мучительным событием. Но еще больше мучило ее то, что она совсем не пользовалась вниманием у юношей. Все девушки вокруг ходили на свидания и вечеринки, а ее никто не приглашал.

Ей советовали самой взять на себя инициативу, приходить на университетские вечеринки, модно одеваться и следить за собой. Главное —пойти в парикмахерскую и сделать стильную прическу, а не ходить с огромной копной непослушных вьющихся волос. То, что получилось из этой затеи, оставило в ее жизни неизгладимый шрам.

Патриция была лучшей в классе, да и во всем университете. Закончила с отличием. Она купила себе шикарное платье и пошла на выпускной бал. Патти разрешила себе расслабиться, выпила немного и старалась вести себя совершенно непринужденно. Один из ее профессоров, еще довольно молодой и симпатичный, который ей втайне нравился, много с ней разговаривал, всё время подливал ей шампанское и долго держал ее руку в своей. По окончании бала он вызвался проводить ее домой, затем напросился на чай, а потом признался, что души в ней не чает, и Патти отдалась ему полностью и безвозвратно. И в одночасье вместо профессора истории искусств он превратился для нее в профессора искусства любви.

В какие только «университеты» сексуальных наслаждений он ее не посвятил… В тот день он ушел от нее посредине ночи, оставив девушку переполненной ощущениями, в смешанных чувствах, с похмельем в голове и странной слабостью между ногами. Но следующем же вечером он позвонил и предложил днем встретиться и снова встреча закончилась постелью. И так «лекцию» за «лекцией» он погружал ее в таинство физической любви: традиционной, оральной, анальной, используя вибратор, который он ей подарил, и даже довел ее до эякуляции. И всё это в такой короткий срок и так интенсивно, что девушке понадобился перерыв, захотелось всё осмыслить и она уехала навестить мать. На следующий же день после отъезда она уже скучала по своему профессору. Когда же Патти вернулась и ему позвонила, он формальным голосом поинтересовался ее поездкой, а на предложение встретиться ответил, что у него появилось много работы. Он готовит новый курс, и в ближайшее время он не сможет.

Снова Ханц

Войдя в зал номер 7 Дрезденской картиной галереи, Ханц увидел шедевр Джоржоне. Это была более обширная композиция, чем он себе представлял, обрамленная вычурной золоченой рамой. Посреди рамы, наверху, как бы королевская корона – вот и всё. Никаких ссылок, никаких намеков.

Ханц решил дождаться экскурсии, но и она не принесла ничего. Экскурсовод ничего нового для него не рассказал. В информационном окне ему сказали, что завтра будет другой экскурсовод, очень знающий, и Ханц решил остаться в Дрездене на ночь.

«…Картина поразила воображение Дюрера и Кранаха Старшего. Пуссена и Веласкеса, Рембрандта и Рубенса, Энгра и Делакруа, Мане и Гогена, – рассказывала гид на следующий день. Это была маленькая пожилая женщина в темно-зеленом костюме. –       Спящая Венера была написана художником для патрицианской семьи Марчелло и до конца XVII века находилась в их коллекции, а в Дрезденскую галерею картина поступила в 1699 году. От времени она сильно пострадала и в местах выпадения краски ее покрывают более поздние записи. В XIX веке реставраторы почти заново переписали часть правой стороны, где у ног Венеры некогда был изображен маленький Купидон, впоследствии обнаруженный с помощью рентгеновских лучей. Образ, ставший олицетворением гармонии духовного и физического, слияния божественного и телесного начал в единую красоту. Но зритель забывает о том, что смотрит на бессмертную богиню. Он видит только красоту обнаженного человеческого тела, которая создает у смотрящего ощущение нравственной чистоты и непогрешимости Венеры. Его взгляд приковывают правильные линии тела молодой женщины, и безмятежность, сквозящая во всем облике богини, постепенно передается и смотрящему. Вся природа, окружающая Венеру, передана художником в том же ритме и эмоциональном настрое, что и портрет богини: то же спокойствие и умиротворение, та же созвучность частей. Прекрасный мир соответствует красоте женщины. Их неповторимое очарование есть проявление божественной воли; всё земное и всё небесное является результатом одного творческого акта. За богиней простирается столь любимый Джорджоне пейзаж венецианской провинции: вдали на пригорке видна маленькая деревушка, за ней зеленеет равнина с одиноким стройным деревцем, а на горизонте вырисовывается далекая цепь холмов с замком и синяя полоска озера…».

Дальше Ханц уже не слушал. Он улетал в своих мыслях: «Деревушка, одинокое дерево, цепь холмов, полоска озера… Но какое это имеет отношение к ней? Ну, предположим, одинокое дерево – это она, а полоса озера… Она не говорила, что любит купаться или плавать. Горы – на лыжах ведь тоже не любительница. Тогда что же?..»

Он бродил по залам со взглядом, обращенным в себя. Одна смотрительница даже поинтересовалась, всё ли с ним в порядке. Это вывело его из себя, и он вышел из Галереи. Садясь на поезд, он все пытался проанализировать, что же он упустил, что еще сказала гид, что могло хоть как-то привести его к Патриции.

Проголодавшись, он пошел в вагон-ресторан перекусить. Закрыв на секунду глаза, он вспоминал, как догнал ее после неудачного разговора в музее и как уговорил ее пойти с ним в ресторан и принять его извинения в виде ужина. Вспомнил, как она оттаивала при каждом глотке вина, при каждом кусочке жаркого. Как обнаружил, что она была невероятно интеллектуальной, доброй и полной необычного юмора. С нее как бы сползало покрывало депрессивности и заниженной самооценки. Она нравилась ему всё больше и больше.

– Живопись, – говорила она, – выжила, развилась и достигла невероятных высот благодаря религии и любви. Церковь заказывала и щедро платила, богачи желали видеть предметы своего вожделения богинями и святыми, а в свободное время художники проектировали свои чувства к женщинам, которые окружали их жизнь, тоже на холст. Вы были правы, как не феминистично по отношении к нам, женщинам, это бы ни выглядело, влечение мужчин к высокому – к богу и низменному – к сексу подпитывает энергией всю творческую мысль человечества. Конечно, не только художников, но и писателей, поэтов, композиторов – их всех толкала на творчество любовь, как вы, мужчины, завуалировано называете вашу физическую потребность семяизвержения.

– Здесь позволю с Вами не согласиться, – отвечал Ханс. – Любовь бывает чиста и непорочна. Иногда творцы даже не решались поведать предмету своего обожания об их любви, не решались опорочить чистоту их чувств признанием, предложением руки и совместной жизни, при которой, как они видели на примере своих женатых друзей и знакомых, напрочь пропадает волшебство чистейшей любви. Они предпочитали воспевать любовь как далекую недосягаемую звезду!

– Да, – подтвердила она. – Бывали в истории исключения, которые только подтверждают правила.

Она отделалась расхожей фразой и Ханцу захотелось обнять ее. Она стала еще ближе к нему. И чем проще и доступнее она с ним разговаривала, тем больше его к ней тянуло.

– А что вы скажете про старых голландцев? – поинтересовался Ханц. – Ведь как протестанты они по-настоящему следовали Библии в завете «Не сотвори себе кумира» и не писали ни богов с богинями, ни библейские сюжеты. Они рисовали цветы, другие натюрморты, семейные портреты и бытовые сцены. Там ведь нет ни религии, ни секса.

Она молчала и долго смотрела на него:

– Да, Вы, конечно, правы. Извините, я увлеклась… Всё никак не могу простить ему.

– Кому?

– Ну, это давняя история.

–Такая же давняя, как картина, которая нас свела?

Патриция засмеялась. И этот смех окончательно растопил лед, поражавший ее сердце. Всё вдруг почему-то показалось им смешным. В этом была какая-то истерия, какая-то необходимость оторваться, сойти с ума по собственному желанию. Сойти с ума для другого. Они держались за руки и хохотали. Вышли из ресторана под звездное небо, продолжая держаться за руки и улыбаться. Они гуляли вдоль Изы, и река легонечко подпевала песне их сердец. Вдруг она остановилась и усадила его на скамейку, как раз напротив Немецкого музея, где Иза образует островок.

– Я хочу рассказать тебе про свою жизнь, про мать, про то, что со мной происходило и как я такой стала. Я никому никогда не рассказывала, но сейчас знаю, что могу, и именно тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.