Николай Лютомский
Мне повезло

Архитектор

Николай Лютомский

МНЕ ПОВЕЗЛО

НАСТОЯЩИЙ АРХИТЕКТОР

С Николаем Вадимовичем Лютомским мы учились в МАРХИ почти в одно время, он поступил в институт на два года раньше меня, то есть принадлежим практически к одному поколению, и поэтому его творчество и судьба мне особенно близки и понятны. Он от рождения человек одаренный и уже в годы учебы, как свидетельствует эта книга, воспринял профессиональные ценности, которые могли передать такие выдающиеся профессора как Елена Борисовна Новикова и особенно Яков Борисович Белопольский, а последний пригласил Николая Вадимовича в свою мастерскую, откуда вышел не один замечательный зодчий.

Когда размышляешь о постройках и проектах Николая Вадимовича, а он их так много сделал и сумел воплотить в жизнь, то мне прежде всего думается о том, что учителя были бы им очень довольны. Мне представляется, что для нашего поколения он – самый настоящий, абсолютно полноценный, я бы сказал – идеальный архитектор. То, чему нас учили, он в своих произведениях отчетливо, последовательно и ярко сумел создать в реальности. В его произведениях все очень точно, логично, цельно и необходимо, но вовсе не сухо. При всех различных ограничениях и трудностях, которые пройденные десятилетия воздвигали перед зодчими, ему всегда удавалось сделать интересную, органическую, живущую полноценной жизнью пространственную композицию, сочные и ясно читаемые объемы, непростые, характерные очертания, узнаваемые и запоминающиеся архитектурные образы. И в жилом комплексе Парк Плейс, для своего времени совсем необычном, и в Синей птице, и в зданиях школы, включая прославленную школу в Сколково, и в Мирном, да во всех работах. Школы, созданные им, широко известны, привлекательны и несомненно лучшие из тех, что были спроектированы в последние десятилетия, но мне очень нравится и жилая архитектура Николая Вадимовича, здесь он также – мастер.

Книга написана прекрасным языком, легко читается, много говорящих, нужных архитектору иллюстраций. Не сомневаюсь, что она нужна и интересна коллегам и совершенно необходима теперешним студентам МАРХИ, поскольку показывает поистине настоящую архитектуру прекрасного вкуса и профессиональности. А кроме того, позволю себе сказать, что мне представляется, когда будут писать историю архитектуры нашего времени, то произведения Николая Вадимовича великолепно проиллюстрируют, то, что решусь назвать «стилем МАРХИ» – очень важным, если не основным явлением российского строительного искусства новейшей эпохи.

Ректор МАРХИ, президент РААСН

Дмитрий Швидковский

ПРОСТРАНСТВА СВЕТА АРХИТЕКТОРА ЛЮТОМСКОГО

Автора этой книги хорошо знают жители подмосковного поселка Кратово, встречают его по дороге на Лесное озеро, куда он в любую погоду выезжает в своей коляске в сопровождении друзей и родных, и конечно двух собак, Лати и Фили. Его мудрость, открытость и поразительный оптимизм притягивают к нему людей, которые видят в нем доброго гения этого места. Я попал в орбиту его обаяния раньше многих, в далеком 1969 году, когда мне было уже 9, а ему почти 12. Коля Лютомский научил меня мастерить самопалы из стальных трубок (порох тоже делали сами, рецепт сообщать не буду), а главное – плавать. На близком, Лесном озере, мы почему-то плавать не любили, ездили на просторные дальние карьеры, а еще лучше и слаще – в закрытый санаторий ЦК, куда мы перелезали через высоченный забор, перебрасывая заодно знакомых девчонок и велосипеды.

Мы выросли, хулиганить почти перестали, начали свой профессиональный путь, который у Лютомского получился блестящим, увлекательным и драматичным. Описанию этого пути, размышлениям о жизни и профессии архитектора и посвящена эта книга. Хотел бы поделиться еще некоторыми воспоминаниями, но на этот раз оставаясь в более строгих профессиональных рамках. В 1996 году мы с женой работали в Москве с группой студентов в качестве ассистент-профессоров небольшого американского университета. Лучшим воспоминанием наших студентов была экскурсия по Колиной мастерской в Моспроекте и его лекция. Оказалось тогда, что он по-английски говорит столь же легко, как и по-русски, завораживая слушателей своей увлеченностью и интереснейшими фактами. Студенты женского пола были особенно потрясены его элегантной одеждой, стройной фигурой, классическими чертами лица и, хотя редеющей, но все еще кудрявой шевелюрой. Рассказывает он всегда очень хорошо и увлекательно. Жаль, что книга не в состоянии отразить всей прелести устной речи. Он много читал, путешествовал, многое пережил, о многом передумал, многое передал нам, своим друзьям, коллегам и знакомым.

У Коли уже давно, в середине 1990-х, начался рассеянный склероз, болезнь прогрессировала, а лечение возможно, спровоцировало лейкоз в 2015 году Выжил он чудом, не раз буквально возвращался с того света (как-то намерили ему давление 60 на 30, медбрат подумал тогда, что аппарат сломался, ходил менять. А сколько дней он пролежал в медикаментозной коме после первого обострения!). Не миновал его и коронавирус в конце 2021 года, но благодаря самоотверженности его супруги Алисы он справился и с этой напастью. Поразительно, какие силы скрываются в человеке.

Философская подоплека всей деятельности Лютомского, «когнитивная архитектура», нацеленная на познание, на творчество – светла и революционна. Некоторые из его шедевров воплотились в жизнь, из построенных им учебных центров выходят поколения учеников. Другие пока фантастичны, как прекрасный теплый город в Якутии.

Лютомский вошел в избранный и очень малый круг архитекторов, которые, построив несколько замечательных зданий на пользу своим современникам, обращаются к потомкам с визионерскими, но детально продуманными проектами, причем выполненными не по чьему-либо заказу и не благодаря какому-либо фонду или гранту, а силами своими и своей мастерской.

Лютомский писал эту книгу последние года три, с 2019 по 2021. Книга оказалась свидетельством о только что завершившейся эпохе, на которую пришлись наши зрелые годы. Дай Бог, чтобы вернулись открывшиеся тогда возможности для счастья и творчества. И осуществленные, и визионерские архитектурные проекты представлены в книге как вехи творческой биографии автора, суть которой в радостной надежде и любви к жизни.

Доктор географических наук,

Леонид Чекин

Удивительно осознать себя частицей мироздания, открыв глаза после двухнедельной комы. Рассказанные ниже истории произошли в конце ХХ и начале ХХI века со мной, архитектором Николаем Лютомским. То, что я могу их записать, это свидетельство чуда. Вся моя жизнь, если рассматривать ее из моей коляски, в которой я пишу эти строки, – чудесное приключение в окружении прекрасных людей и событий.

Огромную роль в моей жизни сыграли женщины. Моя бабушка, Евгения Николаевна Лютомская, которая меня воспитала, вторая бабушка, Зельда Давыдовна Цукерман, которая помогла мне поступить в английскую школу, моя мама, архитектор, ставшая ориентиром в выборе профессии, и конечно, моя жена Алиса, с которой мы в этом году отметили рубиновую свадьбу.

В том, что я стал профессиональным архитектором, заслуга моего учителя Якова Борисовича Белопольского. В книге я называю поименно моих друзей и сотрудников, работавших в наших проектах, людей, заказывавших мне профессиональную работу. Спасибо Лене Чекину, Марине Курелла, Сергею Ловягину, Михаилу Высоцкому и Мише Бродскому за поддержку во время болезни. Отдельная благодарность моим друзьям из Союза архитекторов, сестрам Пастернак, моим соученицам и одноклассницам, приехавшим ко мне в Кратово. Огромное спасибо Леониду Ликальтеру, собравшему эту книгу. Недаром мы с ним учили в институте французский. Дружба не знает границ, со времени подготовки в институт общаемся с Сашей Ортенбергом, который ныне преподает архитектуру в Лос-Анжелесе, Колей Белоусовым и Николаем Лызловым. Благодарю Алёну Городецкую из Киева, помогавшую мне организовать процесс написания текста.

Пишу эти строки и благодарю судьбу, которая подарила мне столь насыщенную жизнь. Мне повезло.

Детство. Семья. Институт

Евгения Николаевна Лютомская.

Фото с доски почета в Магнистрое 1930

Я родился в августе 1957 года. Наша семья жила тогда в двух комнатах в коммунальной квартире на улице Герцена, теперь она называется Большая Никитская. Дом 1929 года постройки был в четыре высоких этажа, без лифта, мы жили на самом верху, а трехмаршевая лестница, по которой поднимались, уходила на чердак. Его номер – 52 на Большой Никитской. Был построен для НКВД – муж бабушки, Иосиф Дмитриевич Фельдман, работал там. В 1930 году Женя, так звали бабушку, с Иосифом уехали на Магнитострой, а в квартире остались ее мама, сестра и сын – мой папа. Только сейчас с помощью интернета я узнал, что Иосиф Дмитриевич был одним из следователей дела Промпартии, в 1930 году получил орден Красного Знамени, по списку награжденных его фамилия стоит перед Ягодой. Опять же выяснил, что многих инженеров-спецов вместо расстрела отправили на Магнитострой. Первых руководителей строительства комбината в 1936–1938 годах уничтожили всех. Уже в 1980-х бабушке написала директор музея Магнитогорска с просьбой рассказать о том времени. Помню, что она отправила в музей посылку с плитой, отлитой из первого чугуна Домны № 1 и с фамилией Фельдман. Ее плита теперь реликвия у нас дома.

Прабабушка, Матильда Кроптье, родилась в Швейцарии в деревне Селиньи, около Женевы, в семье плотника с 11 детьми и приехала в богатую Россию на заработки. Они были потомками бежавших из Франции гугенотов, спасшихся от резни в Варфоломеевскую ночь. В Москве Матильда познакомилась с молодым офицером-сапером. Они поженились в 1898 году и вскоре уехали в Иркутск строить дороги и мосты в Бурятии. Николай Александрович был внуком польского офицера, участника восстания 1830 года, сосланного в Сибирь. Его отец Александр Викентьевич, преподаватель Ярославской военной прогимназии, опубликовал в 1877 году «Учебник географии. Европа в физическом, политическом и этнографическом отношениях: с картами государств Европы». Я обнаружил информацию об этом только в 2021 году, и мне сканировали учебник в Ленинской библиотеке. В 1916 году Николай Александрович прошел переподготовку и в чине полковника возглавил Особый радиотелеграфный дивизион в Иркутске. Россия готовилась к экспансии в Маньчжурию. В семье родились три дочки. Моя бабушка Евгения, 1903 года рождения, была средней. Прадедушка погиб в 1918 году, старшая дочка полюбила эсера и уехала с ним в ссылку на Соловки, где они оба умерли, а младшая умерла в 1942 году от дизентерии дома в Москве. В Иркутске Женя стала членом комсомольской группы Дальневосточного секретариата Коминтерна (1921 год). Ее товарищи совершили в 1924–1925 годах экспедицию через Бурятию и Монголию в Лхасу, встречались с Далай-ламой XIII, обсуждали контакты с СССР. С детства помню глиняные фигурки буддийских божеств, которые лежали в ящичке бюро, стоящем сейчас и в нашей домашней гостиной. В 1924 году Женя Лютомская, студентка факультета общественных наук МГУ, родила сына, моего папу.

Его отец быстро уехал на родину, в Узбекистан, а Женя нашла себе нового спутника жизни – Иосифа Дмитриевича. Брат моего кровного дедушки, папиного отца, – Иосиф Абрамович Кассирский, знаменитый российский гематолог, – основал Гематологический научный центр в Москве, где в ХХI веке мне подарили вторую жизнь. Иосифа Дмитриевича расстреляли в 1937 году, и он не реабилитирован. В квартиру подселили семью милиционера, с которыми мне оказалось суждено прожить первые семь лет моей жизни. Дядя Петя попал под трамвай, и ему отрезало ногу, потому разминуться в коридоре с ним было непросто. Позже в этой же квартире прошли наши первые семь лет жизни с моей женой Алисой, она ужасно страдала еще и от того, что Петя пренебрегал гигиеной.

Моя бабушка Евгения Николаевна была человеком, который определил мою жизнь, она занималась мною и вырастила меня. Важно отметить, что в 1956 году она вышла из лагеря на Урале – ГУЛАГ, где провела 7 лет. Она вошла в число тех, кто отсидел свой срок за анекдот. Бабушка говорила, что улыбнулась первый раз только после того, как у нее на руках оказался новорожденный я. Меня всегда поражали ее оптимизм и умение разговаривать со всеми доброжелательно и абсолютно бесстрашно. Я понял, как это возможно, только после того, как провел полгода в реанимации.

Лхаса 1925

Мама моей мамы, Евгения Давыдовна Цукерман-Рубинчик, работала в известном роддоме им. Крупской (позднее – Абрикосова) в Москве. Благодаря ей меня приняли в английскую спецшколу номер 31, которая находилась на улице Станиславского (теперь Леонтьевский переулок). Надо сказать, что школа дала мне знания английского языка, которые помогали мне всю жизнь. И до сих пор возможность говорить на английском с соседом по даче из Индии радует меня. В девятом классе нужно было принимать решение о дальнейшем обучении, поскольку все в нашей школе знали, что будут получать высшее образование. Мне очень хотелось поступить в Институт стран Азии и Африки, но архитектурный казался более реальным, и мне нравилась увлеченность работой моей мамы. Она училась у архитектора Оленева и очень высоко ценила свое образование. По окончании института работала в мастерской Игоря Евгеньевича Рожина над проектами высотного здания в Варшаве и бассейном в московских Лужниках. До пенсии она работала в Московском научно-исследовательском институте типового и экспериментального проектирования (МНИИТЭП) и получила звание заслуженного архитектора России. Здание института было в Столешниковом переулке, туда можно было зайти из школы, минуя киоск с пончиками. Стены института украшали работы архитекторов, выполненные в ручной графике. Когда я приду сюда снова спустя 30 лет, экспозиция окажется почти не изменившейся.

Поступая в МАРХИ, я совершенно не понимал, что такое архитектура, но мне очень хотелось менять этот мир к лучшему. Поэтому вначале я поступил в группу, которая должна была заниматься промышленной архитектурой – мне казалось, что именно это направление наиболее востребовано. К третьему курсу я понял, что главное в институте – это хорошие преподаватели. На ПРОМе их не хватало. Мама позвонила декану факультета жилых и общественных зданий – Рожину, и он перевел меня в группу Елены Борисовны Новиковой, великолепного педагога из семьи Бархиных. К сожалению, я учился у нее не с самого начала, и многого из ее курса не вынес. На диплом в свою группу она меня не взяла, и нужно было искать научного руководителя. Благодаря совету мамы я познакомился и вышел вначале на преддипломную практику, а потом на диплом к архитектору Якову Борисовичу Белопольскому в мастерскую № 11 (Моспроект-1).

Мама к этому времени оплатила первый взнос за кооперативную квартиру. Мы переехали в трешку на Юго-Западной, в дом по ее проекту. Денег всегда не хватало, и я начал подрабатывать. В стройотряд поехал после 2-го курса. После 3-го курса поехал на зарисовки в Каргополь – городок на Онеге – и, возвращаясь, нашел работу по созданию интерьера Красного уголка мясокомбината в городке Няндома – это станция по дороге в Каргополь. Мы сделали роспись стен в нитрокрасках. Работали с маминым сотрудником Юрой Арзамасовым, у которого к этому времени было двое детей, потому он всегда искал подработку. Мы работали в красном уголке, и рядом с ним располагался кабинет врачей. Они нас жалели и подкармливали пробами продукции мясокомбината, которые им приносили из цехов на тестирование. Ничего вкуснее не ел!

Преддипломная практика

На преддипломную практику я пришел в Моспроект-1 в 1979 году. Темой моего диплома стал проект застройки микрорайона в Новых Черемушках, и работа с Яковом Борисовичем дала мне первое понимание того, как архитектор может создать градостроительное образование, способное влиять на человеческую жизнь. В ту пору работа над дипломом требовала больших трудозатрат на создание визуализации с перспективами, фасадами, планами и разрезами, – всего 12 квадратных метров чертежей. В Московском архитектурном институте существовала так называемая система рабства, когда молодежь помогала старшим, а потом старшие помогали в подаче диплома, или молодые тоже приходили учиться и, помогая работать над дипломом, готовились к своей защите. При подготовке подачи диплома мне помогало много людей, и работа получилась удачной, на выставке проектов 1980 года он был признан лучшим. Как итог, Яков Борисович предложил мне место архитектора в своей мастерской, куда я и пришел работать в сентябре того же года.

В Моспроекте работало около 3000 человек. Все или большая часть сотрудников мастерской носили белые халаты и нарукавники, чтобы не пачкать эти халаты карандашом. Два раза в день все должны были открыть окна и делать зарядку, динамики по этому поводу в 11:00 и 17:00 транслировали бодрую музыку и сопровождаюший гимнастические упражнения голос диктора. Правда, часть сотрудников пряталась в курилку. Время прихода на работу строго контролировалось, и за опоздание можно было получить выговор. Тогда еще оставалась система мастерских, руководители которых были главными архитекторами планировочных зон Москвы. Было восемь планировочных зон, в том числе центр в границах Садового кольца, которым занимался Моспроект-2. Наша мастерская 11 отвечала за Юго-Западный административный округ. Яков Борисович, как руководитель зональной мастерской, имел достаточно большое влияние на возможности отвода и получения земли на территории своего округа и, соответственно, получения хороших заказов. Моими первыми работами по проектированию стали предложения по завершению застройки Ленинского проспекта и работа над демонстрационными материалами Октябрьской площади, которые нужно было представить на градостроительную выставку к открытию 26-го Съезда КПСС.

Белопольский с 1932 по 1937 год учился в Московской архитектурной академии, а позже там преподавал. С 1937 года и до начала Великой Отечественной войны активно участвовал в проектировании Дворца Советов, в разработке интерьеров зала правительственных приемов, проекта площади перед его зданием, вводного зала павильона СССР на Всемирной выставке в 1939 году в Нью-Йорке. Работал в мастерской у Бориса Иофана. Во время войны занимался маскировкой Москвы от налетов вражеских самолетов. И после войны – над проектом университета на Воробьевых горах.

Когда я пришел в Моспроект, там работали архитекторы, ставшие руководителями в сталинское время. Директором института был Рочегов, работали Воскресенский, Лебедев, дорабатывали Чечулин и Андреев. Яков Борисович со всеми дружил и общался, и мне тоже удалось познакомиться со всеми этими архитекторами прошлого. Прошлого в хорошем смысле этого слова. Яков Борисович рассказывал о том, как они проектировали застройку Ленинского проспекта от площади Гагарина в сторону аэропорта Внуково (в сталинское время его застроили от Октябрьской площади до бывшей площади Калужской заставы). Это как раз очень красивые дома с арками, которые строились уже после объявления Никитой Хрущевым борьбы с излишествами, приведшей к застройке СССР типовыми жилыми коробками. Авторы убрали с фасадов лепнину и декор, но формы двухэтажных итальянских арок, объединяющих лоджии, остались. ЯкБор, как его звали в мастерской, гордился градостроительным решением застройки Ясенево, где сейчас его именем названа улица. В стране он был, конечно, известен как автор Трептов-парка в Берлине и монумента на Мамаевом кургане в Волгограде, которые они реализовали со скульптором Вучетичем. Сам же Яков Борисович лучшим своим зданием считал комплекс «Парк Плейс» на Ленинском проспекте, дом 113, в проектировании которого мне посчастливилось участвовать в должности главного архитектора проекта.

Можно сказать что судьба сделала меня последним учеником Белопольского. После 1980 года он дипломы в МАРХИ не вел. У нас сложились хорошие доверительные отношения, и часто он давал мне возможность заработать немного дополнительных денег. Помню, как мы красили перспективы интерьеров для музея на Поклонной горе в мастерской недалеко от Киевского вокзала. Потолок ЯкБор попросил сделать кессонированным, как в Стокгольмской ратуше, для меня этот посыл стал откровением.

Когда начались командировки за границу, пригодились мои знания английского. В 1987 году мы поехали в Париж. Яков Борисович был там раньше и даже встречался с Марком Шагалом, поскольку они оба родом из Витебска. Пригласивший нас французский коммерсант предложил выбрать недорогую гостиницу для проживания, чтобы на сэкономленные деньги насладиться прекрасной едой. Так мы и сделали. Я впервые оказался в ресторане La Coupole на Монпарнасе, традиционном рыбном ресторане, где собираются парижане. Пока мы ужинали, по залу несколько раз проходила процессия официантов с песнями и десертами, поздравляя кого-то из гостей, а на время их шествия в зале ослабляли освещение. Когда в следующий раз я оказался в Париже с Алисой, атмосфера в этом ресторане ничуть не изменилась. На входе все так же толпилась очередь из желающих поесть, а по залу сновали пожилые официанты, разнося кушанья и напитки.

Яков Борисович стал первым человеком, который рассказал мне о связи музыки и архитектуры. Я принес эскиз плана проектируемого здания – к слову сказать, это был эскиз Всесоюзного агентства по авторским правам, – и он ему очень понравился. Глядя на кальку, он сказал, что архитекторы делятся на композиторов и исполнителей. Моя дальнейшая профессиональная жизнь подтвердила это утверждение. Пространственные архитектурные композиции наш мозг воспринимает так же, как музыкальные.

Музыка всегда была искусством времени, а вот архитектуру стали воспринимать искусством пространства только в последние 150 лет. Музыка воспринимается в линейной последовательности, тогда как архитектура трехмерна. Даже футуристическая архитектура не движется во времени. Время-музыка и пространство-архитектура воспринимаются разными органами чувств, на которые воздействуют или световые, или звуковые волны. Но есть и другая точка зрения: все, что мы воспринимаем, происходит последовательно. Музыкальную композицию мы воспринимаем рисунок за рисунком. Архитектура тоже может быть воспринята как последовательность картин. Мы читаем пространство или картину, двигая глазами, а музыку воспринимаем ушами. При этом за слуховое и зрительное восприятие отвечает правое полушарие головного мозга – именно этот способ делает для нас близкими по восприятию два великих искусства. Как и музыка, архитектура – это ожидание, растянутое во времени, она лежит в основе любого драматического опыта. Мы проецируем будущее на настоящее, следующую фразу или аккорд на целое музыкальное произведение, так же последовательно мы воспринимаем и пространство здания.

Путешествия. Алиса

Встреча, которая определила и перевернула мою жизнь. Осенью 1979 года я был на дипломе. В то славное время на него давалось больше полугода, и в начале свободного времени было достаточно много. На выставке в музее архитектуры я познакомился с Алисой Можейко, студенткой 3-го курса МАРХИ, у нас были общие друзья. После музея архитектуры мы ели пончики у кинотеатра Художественный, что на Арбатской площади. Как-то так получилось, что через несколько дней мы встретились у фонтана института, и я пригласил ее с подружкой поехать в Питер.

В Ленинграде на ноябрьские праздники было уже очень холодно. Жили мы в гостинице у Московского вокзала. Посмотрев осенний Павловск, который своим романтичным, удивительно красивым английским парком произвел на меня необычайное впечатление, мы поехали в Царское Село. К этому моменту уже сильно замерзли. Мы разговаривали о чем-то, и вдруг я взял ее руками за талию и перевернул. Мой отец так делал всегда, я позже делал так со своим сыном – и он радовался. Но Алиса тогда на меня обиделась и даже перестала со мной разговаривать. Происходило это у Камероновой галереи, которая очень нам всем понравилась, но в тот момент поблекла. Это происшествие сильно на меня подействовало. Через полтора года мы поженились и поехали в свадебное путешествие в Среднюю Азию, в Ташкент и Бухару.

Мой папа очень много внимания уделял нашим совместным поездкам, ездили мы в основном на Север России. В 1964 году отправились по Беломорско-Балтийскому каналу, финальными точками маршрута стали городок Кириллов на Белом озере с Кириллово-Белозерским монастырем, где мы остановились на ночевку в келье, и Ферапонтово. Мне было тогда 7 лет, но место и Ферапонтов монастырь с его уютной архитектурой я запомнил и возвращался туда несколько раз позже. Кстати, это было первое и последнее путешествие втроем с мамой. Она впоследствии предпочитала дом отдыха Союза архитекторов в Гагре, откуда привозила пахучие еловые шишки. А мы с отцом ездили на Сухону – Северную Двину. Сначала поездом от Москвы до Вологды, потом на кораблике по речке Сухоне, а дальше уже пешком. Рюкзаки, небольшая палатка, удочки и продукты – вот и все, что нам было нужно. Несколько лет подряд в августе мы отправлялись в путь, эту страсть он заложил во мне с раннего детства.

Ферапонтово 1965

Бабушка шила походную одежду, мы самостоятельно утепляли спальные мешки и мастерили удочки. Папа готовил на костре в котелке-бобике из ленд-лиза. В мои обязанности входило чистка рыбы и мытье посуды. Мы побывали на Онеге, в Карелии, на Белом море и в Карпатах.

Алиса не была комсомолкой, поэтому ей до 27 лет нельзя было выехать за пределы СССР. После Средней Азии побывали в Грузии и Армении, в Молдавии и на Байкале. Как только стало можно – познакомились с Европой, сразу с Шотландией. А потом маханули в Непал. Алиса тоже закончила английскую спецшколу, так что проблем с общением за границей у нас не было. В Непале, осмотрев древние города рядом с Катманду, мы поехали в Королевский заповедник Читван, где живут носороги, а потом в Покхару, откуда совершили диким образом, не покупая «пермит», трехдневное восхождение на Пун-Хилл и видели Аннапурну.

Следующей была поездка в Мексику. Мы ухитрились пересечь всю страну от Мехико-сити до Канкуна на автобусах. У нас был путеводитель по Мексике, Бедекер, помогавший нам планировать маршрут. В Паленке оказались на территории боевых действий – там шла война с наркобаронами, но мы об этом не знали. Мы взяли напрокат единственный в городе свободный автомобиль – полноприводной фольксваген «Жук» и выехали рано утром, чтобы доехать до Бонампака по холодку. Дорога была пустая, светало, и вдруг впереди у блокпоста видим огромные железные иглы поперек пути. Мы показали полицейским красные советские паспорта и поехали дальше, пока не оказались на границе с Гватемалой. Возвращаемся, паркуем машину прямо у дороги, как нам показалось по карте, в самом близком месте к подъему в Бонампак, находим проводника, и два часа поднимаемся к древнему сооружению. Нас сопровождали здоровенные туканы и огромные голубые бабочки. Bonampak, который у древних майя назывался Укуль, – открытые в 1946 году руины города майя, которые стали известны благодаря своим настенным фрескам. Поскольку все наше путешествие проходило в прошлом веке, туристов там еще не было, то фрески местный сторож открывал персонально для нас.

Удивительное наше путешествие закончилось отдыхом на Карибском море на Плая-дель-Кармен. Около Канкуна. Денег было мало, и мы остановились в крайней в поселке гостинице. Номер открывался на пляж, куда приходили рыбацкие лодки в окружении стай пеликанов, ждущих, когда выловленных тунцов почистят и выбросят потроха в море птицам на радость. За три дня мы прошли курс погружения с аквалангом у американского инструктора. Когда сдавали теоретический экзамен у него на вилле, он рассказал, что рядом живет Пако де Лусия, испанский гитарист и композитор.

Алиса в Шотландии 1987

Тима в Карелии 2007

Алиса из очень хорошей семьи, ее папа – знаменитый писатель-фантаст Кир Булычев (Игорь Можейко). Мама, Кира Алексеевна, архитектор и художник. Игорь Всеволодович закончил Московский институт иностранных языков и поехал на работу переводчиком в Бирму, где СССР помогал бывшей Британской колонии, получившей независимость, развивать промышленность. В дальнейшем Игорь Всеволодович стал специалистом по этой стране, доктором наук. Нас завораживали его рассказы о Рангуне и древних городах Бирмы, и в 1996 году мы получили визу в посольстве на улице Герцена и отправились в Мьянму – это была для нас с Алисой новая страна. Мы провели два дня в Янгоне, потом на такси отправились в Чайтхо на юге страны смотреть качающуюся ступу. Золотая, она действительно покачивается и выглядит чудом. На обратном пути таксист довез нас до станции, где должен был остановиться поезд на Мандалай – это была следующая точка нашего путешествия. Оказалось, что английского на полустанке не знают, и только спустя некоторое время нам помогли с переводом и билетами. Мы ехали в комфортном английском купе, видели слонов, ворочавших бревна далеко за окном несущегося поезда, белыми пятнами вдалеке позади оставались буддийские храмы. Мы приехали в Мандалай, гуляли по городу и окрестностям, видели действующие монастыри с поющими детишками и развалины Мингун-Пайя – это огромная кирпичная пагода, которая должна была стать самой большой ступой в мире, высотой 150 метров. На катере по реке Иравади мы отправились дальше в сторону древней столицы Бирмы – Паган. Теперь над заброшенным городом летают воздушные шары, а тогда мы с Алисой встречали рассвет, забравшись вместе с группой туристов со всего мира на разрушающийся буддийский храм.

Последние дни отпуска мы всегда старались провести на море. В Бирме выбрали популярный, по рассказам Игоря Всеволодовича, курорт Сандавэй. Летели в маленьком самолете, полном французами, а когда прибыли на место, нашли гостиницу с пустующими номерами-виллами, выходящими на засаженный кокосовыми пальмами пляж. Вдоль всего побережья тянулись закрытые отели, в которых не было посетителей. За предшествовавшие тридцать лет курорт потерял популярность, и мы там были почти одни. Над поселком стоял запах тухлой рыбы. Оказалось, мы попали как раз в те дни, когда местные жители обычно собирают сачками криль, чтобы после ферментировать его для популярного местного соуса. Этого добра тут были горы, и они источали густейший аромат. Так что берег Бенгальского залива в Индийском океане нам запомнился этим запахом и разбросанными, упавшими с пальм, кокосами.

После того, как я начал новую жизнь в Кратово, стал разбирать семейный архив, и обнаружил фотоотчет друга бабушки Михаила Добисова, совершившего в 1923 году путешествие к Далай-ламе XIII. Руководителю экспедиции был 21 год. Думаю, что бабушкины рассказы об этом путешествии, воспринимавшиеся в детстве как сказки, заложили во мне желание посетить экзотические страны. Пишу эти строки под взглядом подаренного бабушке каменного Будды из Лхасы, фигурка которого стоит перед компьютером.

Любовь к путешествиям и приключениям мы передали нашему сыну Тиме. Брали его с собой с раннего возраста. Первый раз Алиса поехала с ним в Англию, когда ему исполнилось четыре года. Я приехал позже и нашел своих близких в маленьком коттедже в Херн-бее, на берегу Ла-Манша. Ездили оттуда на автобусе в Кентербери с его потрясающим воображение собором, построенном в 603 году и перестроенном после пожара в ХII веке.

Тима учился в 109 школе, руководимой Ямбургом, закончил художественный класс, потом МАРХИ. Блестяще защитил магистерскую диссертацию. В настоящее время увлекся БИМ-моделированием. Победил в нескольких престижных профессиональных конкурсах. Преподает.

Первые архитектурные наблюдения

Когда я пришел на работу в Моспроект, жилые здания в СССР строились в основном из панелей – метод заводского домостроения считался наиболее целесообразным. В Москве работало несколько домостроительных комбинатов, которые монополизировали строительство жилья. При этом совершенно не учитывались, ввиду дешевизны, затраты на перевозку изделий от завода до места строительства. Элитные дома, в основном среднеэтажные, строились из кирпича. Лучшие здания строились из сборного каркаса, так называемый территориальный каркас 1-2. При этом даже когда я учился в школе, то рядом с ней из кирпича был построен девятиэтажный дом для семьи Туполева и сотрудников его бюро. Кроме того, в центре Москвы строились кирпичные дома для партийных работников.

На углу Бронных улиц был построен кирпичный дом, в котором разом жили великие артисты: Плятт, Никулин, Рихтер, семья главного архитектора Москвы Михаила Васильевича Посохина, руководители союзных министерств. Рядом с нашей школой была видна стройка нового здания МХАТ по проекту архитектора Кубасова.

На монолитный участок, то есть участок здания, не отвечающий возможностям каркаса, требовалось получать разрешение Министерства строительства СССР. Все строительство в Москве жестко регламентировалось, по каждому объекту выходили нормативные постановления, регулирующие строительный процесс. Сейчас интересно добавить, что проектные решения квартир в панельных домах были разработаны на очень высоком уровне и постоянно совершенствовались. Больших квартир не проектировали, но и однокомнатные, в отличие от современных, имели выделенную кухню. При проектировании архитекторы опирались на строительные нормы и правила – СНиПы, разработанные на основании медицинских и других норм. Например, в каждую квартиру в Москве солнце обязано заглядывать на 2,5 часа, она обязательно должна была иметь балкон или лоджию и быть готовой к заселению. Это называлось «массовое жилье». И объемы строительства были впечатляющими. К 1980-м годам 5-секционный 16-этажный жилой дом можно было «собрать» за год. Однако рыночное развитие строительной индустрии, в том числе монолитного домостроения, в условиях частного предпринимательства значительно повысило производительность труда.

У бригады, в которой я работал, был объект – так называемый «Дом книги», который должен был стать самым крупным зданием СССР, построенным методом подъема этажей. Перекрытия заливались из монолитного бетона на земле и потом поднимались домкратами на нужную отметку и распирались колоннами. Эта технология получила распространение в Армении, в Ереване построено много подобных зданий. «Дом книги» начали проектировать в 1956 году. В 1970 году залили перекрытия, но потом оказалось, что они настолько тяжелые, что поднять их домкратами невозможно, и пришлось все перекрытия пилить и поднимать по частям. Стройка завершилась аж в 2004 году и превратилась в торговый центр «Черемушки». В 1980-м, когда я стал руководителем бригады, я подсчитал, что только по этому зданию мы срывали одновременно четыре постановления правительства о сроках ввода здания в эксплуатацию.

Происходило это из-за всеобщей несогласованности процессов и головотяпства, и на претензии правительства мы всякий раз готовили ответ, где ссылались на «объективные причины», такие как невозможность получения заложенных проектной документацией мощных домкратов. В результате срок переносили несколько раз, и никто не понес за это ответственности.

В Моспроекте была отличная школа, и Яков Борисович дал мне очень много, я набирался опыта у прекрасных архитекторов, которые работали в его мастерской: Марата Константинова, Федора Гажевского, Гали Терентьевой и Гали Христенко. Главным конструктором мастерской был Александр Федорович Судаков, автор Цирка на проспекте Вернадского, официальное открытие которого состоялось 30 апреля 1971 года. Он научил меня делать чертежи в крупном масштабе. Обычным масштабом рабочих чертежей был 1:100, 1:50. Но детали можно было понять, разработав в масштабе 1:10. Подумать только, что теперь компьютер работает в масштабе 1:1! Разница только на печати.

Моим первым законченным объектом стало здание общежития института Мориса Тореза на Комсомольском проспекте в Хамовниках, построенное в 1989 году. По первоначальному проекту, предыдущего авторства, здание было 10-этажным, но на градостроительном совете потребовали два этажа срезать, поскольку рядом располагался прекрасный храм Святителя Николая в Хамовниках. Здание строилось из каркаса 1-2, поэтому возможностей создать красивый фасад было очень мало, но опять же моя мама посоветовала мне мастерскую – экспериментальную базу МНИИТЭП, института, где она работала, там сделали индивидуальные панели, имитирующие скатные крыши. И вот именно их и нужно было рисовать в десятом масштабе, поскольку все узлы были достаточно сложными.

С этим проектом связана еще одна интересная история. Стройка уже началась, и нужно было очень быстро переделать всю документацию и сразу передавать чертежи строителям, а поскольку монополист Моспроект был в то время достаточно неповоротливой организацией, я предложил сделать эту работу в системе Архпроекта – коммерческой структуре Союза московских архитекторов. Чтобы вывести проект из системы Главапу (Главное архитектурно-планировочное управление г. Москвы), нужно было в Мосгорисполкоме получить согласование комиссии под руководством Юрия Михайловича Лужкова, будущего мэра Москвы. Это было первое мое знакомство с хозрасчетной организацией, в результате которого проект был сделан в крайне сжатые сроки, а все участники получили дополнительную заработную плату.

Первые 10 лет работы в мастерской ушли у меня на обучение архитектуре. Обнаружив во мне творческое начало, Яков Борисович использовал его. А я очень переживал, что ни один из тех моих авторских проектов не был построен. Но сейчас, когда я вижу, как молодой архитектор приходит на работу и его усаживают за изготовление рабочих чертежей, я понимаю, что концептуальное проектирование очень важно. Начал я с изготовления макета завершения застройки Ленинского проспекта. Макет был в 1000-м масштабе, с изображением существующей застройки и предложениями мастерской по ее завершению от площади Гагарина до Московской кольцевой автодороги. Компьютеры тогда отсутствовали, визуализировать масштаб и возможности нового строительства можно было только с помощью градостроительного макета (в тот раз я делал его из пенопласта). В это время в мастерской заканчивалось проектирование района Теплый Стан, примыкающего к Ленинскому проспекту. Застройка планировалась панельными домами, и ЯкБор, думая, как сделать привлекательным въезд в Москву из международного аэропорта Внуково, специально предусматривал участки вдоль проспекта под индивидуальную застройку. Согласно всем генеральным планам развития Москвы, в соответствии с розой ветров, Юго-Западный район являлся «легкими» города. В нем не предусматривались заводы и, наоборот, были оставлены большие зеленые массивы – парки, доходившие до Москвы-реки у Воробьевых гор. Сейчас я смотрю на то, как развивается Новая Москва навстречу ветрам, которые несут в город вместо свежего воздуха выхлопные газы, и негодую.

Начиная с 1985 года, с момента прихода к руководству страной Михаила Сергеевича Горбачева, в Москве образовался круг людей, которые хотели вложить деньги в строительство. Появилась возможность реального обогащения. В мастерскую Белопольского стали приходить инвесторы. Участки земли на Ленинском проспекте, ведущем в международный аэропорт Внуково, обладали особой привлекательностью.

Гостиница: Ленинский 139

В нашей бригаде после ухода Ефима Петровича Вулыха не было руководителя-архитектора. И Яков Борисович непосредственно руководил мною. Обычно над проектом работает группа архитекторов: архитектор, старший архитектор, ведущий архитектор, руководитель группы и главный архитектор проекта, то есть целая иерархия профессионалов. Мне повезло, ЯкБор разглядел во мне способности к созданию нового образа здания и стал давать мне персональные задачи.

Моим первым самостоятельным проектом стала концепция гостиницы на Ленинском проспекте, 139. В 1987 году в нашу мастерскую к Якову Борисовичу пришли первые коммерческие заказчики, решившие строить в Москве гостиницы. К нам пришел директор специально созданного СП – совместного предприятия между строительной компанией Фиат-Импрезит (Италия), которая должна была стать спонсором проекта, и российско-немецкой фирмой, созданной по принципу наших обществ с ограниченной ответственностью, которая выступала связующим звеном и организатором строительного процесса. Впоследствии к СП присоединилась сеть гостиниц «Рамада». Ленинский проспект был связан с международным аэропортом Внуково и выбран в качестве магистрали, на которой планировалось построить две гостиницы: первую – на Октябрьской площади, вторую – в конце проспекта, около Кольцевой автодороги.

Финансировать строительство должна была компания «Фиат», управлять – «Рамада». Проектировать вначале собиралась наша мастерская. Я отвечал за гостиницу у МКАД, и мне хотелось сделать ее комфортной и необычной. Придумал сделать открытые дворики в стилобате, чтобы завести в интерьер природу.

У московских архитекторов была и сохранилась традиция – в майские праздники проводить теннисный турнир на территории дома творчества Союза архитекторов России, расположенного в усадьбе «Суханово» – едином усадебном комплексе конца XVIII–XIX веков, принадлежавшем семье Волконских. Это был прекрасный повод встретиться после зимних непогод на природе. Макет гостиницы я делал в Суханово в перерывах между участием в теннисном турнире.

Перемены в жилой архитектуре

Проект МЖК. Макет

В СССР с жильем были большие проблемы: плановая экономика не справлялась с потребностью населения. Да, при Хрущеве придумали домостроительные комбинаты, скопировав их с французских, но производительность их была недостаточной, к тому же и перевозить строительные панели можно было только на небольшие расстояния.

Формально граждане могли получить бесплатное жилье, если стояли в очереди на улучшение жилищных условий, имея менее 6 квадратных метров на человека, но растянуться очередь могла на 20 лет и более. В 1958 году для решения «квартирного вопроса» ЦК КПСС и Совмин одобрили создание жилищно-строительных кооперативов. Было принято постановление «Об индивидуальном и кооперативном жилищном строительстве». Возведение дома инициировали кооперативы, которые брали кредит в банке и строили их в качестве заказчиков. Позже члены кооператива возвращали кредит банку, и выплаты погашались от 15 до 25 лет. Самих кооперативов было мало, их количество строго регулировалось, и попасть туда было не просто. Но мне повезло с мамой, ведь она работала архитектором и занималась проектированием как раз подобного жилья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.