Татьяна Немшанова
Сквозь метель

Сквозь метель

Свет, давно уснувшего солнца, даже отсветами не проникает сквозь круговерть мглы разыгравшейся на открытом пространстве болота метели. Луна, как-то умудряется пробивать пелену ночи, помогая отличать землю от неба. Граница болота и леса прорисовывается чёрной стеной. Капельки влаги растопленного во рту снега слегка утолили мучительную жажду. В зимних странствиях изматывает не голод, а жажда и недосып. Навязчивые мечты о кружке воды с кусочками плавающего снега способны свести с ума. Пытка обезвоживанием и недосыпом одно из самых мучительных испытаний, а глоток горячего чая – галлюциногенное видение, схожее миражу пустыни.

Долгожданный лес принял покоем, застывшим запахом хвои, свисающими до земли ветками. Ветер проникает сюда лишь порывами. Ворвавшись разъярённым вихрем, пробегает по макушкам кедров, сбрасывает снежную пыль на вырвавшегося из смертельной круговерти человека. Не насытившись местью, спешно ретируется в болотную мглу до нового набега. – У-у-у! – уносится раздосадованный гул злобы. Под сводом леса, он не ввергает в трепет страха. На болоте же, с остервенением рвёт обледенелые одежды, словно паруса обречённых бригантин; залепляет глаза крупой, останавливает дыхание, заморачивает сознание; заваливает то вперёд, то не позволяет сделать шаг навстречу спасению. Разъярённым чудовищем налетает, извергая гибельную стужу из оскала пасти. Спасти таёжника в ночи метели способен только таёжный урман, оттого бесятся демонические силы смерти, холода, тьмы. В отчаянии шепчу слова молитв: «Господи, спаси! Ангел, не брось!». Слова забываются, не произносятся, обрываются, исчезают в вое ветра. Мысли мечутся, затуманиваются.

Усилием сосредоточиваю внимание на качающейся призрачной полоске леса. Небо, снег, земля смешались воедино, горизонт разграничивает иллюзорный лес. Временами перестаю слышать гул стихии, становится тепло, вижу себя спящей дома на диване. Сквозь дремоту забытья прорывается отчаянный вскрик: «Проснись! Нельзя спать!», – кто-то отчаянно тормошит, а беспощадный «другой» стегает жгучим хлыстом по лицу.

Осознание реальности возвращается в заторможенный мозг. Сквозь путы колдовского сна грезится, что иду в черноте ночи по снежной пустыни, а впереди, совсем рядом, раскачивается веером лес. Спустя вечность, в сновидение врывается рёв снежной бури, будто включается громкоговоритель радиоприёмника. Запутавшись, не сразу понимаю, какой из снов явь. И делаю шаг к внезапно выросшему из беснующегося вихря кедру. – Не потерять сознание!.. ещё шаг!.. один… два… три… – рука вцепилась в хлипкий стволик первой чахлой ёлочки на окраине долгожданного леса. Шатаясь, останавливаюсь, наклоняюсь вперёд, сместив обледенелый рюкзак к голове. Ослабив лямки, всматриваюсь в ночной урман. Спина отдыхает, боль в плечах приятно утихает. Собрав силы, рывком преодолеваю отделяющие от спасения метры.

Спящие деревья подобны снеговым горам. Любой звук безвозвратно гаснет, дыхание глохнет. Сонная тишина после оглушающего гула обескураживает. Тайга ощущается спасительным кровом от беснующейся на болоте бури. Иногда порывам ветра удаётся проникнуть и сюда, раскачав деревья, сорвать снежную лавину. «У-у-ух!», устрашающе охнув, устремляются вниз тонны снега! Разбуженный хвойный великан болезненно вздрагивает. Дрожь через корни сотрясает землю, толчком отбрасывает воздух, разбегается по дремлющему лесу. Освобождённые от груза ветки, резко подскакивают вверх, долго мечутся, словно перепуганные лани. Снег, разбившись оземь, отскакивает ледяными космами, обволакивает пространство непроницаемым леденящим облаком. Успокоившись, неспешно оседает, укладывается пушистым ковром под освобождённым от бремени деревом. Последними, плавно кружась в лунном свете, искрясь, плывут к земле запоздавшие снежинки. Их резные крылья вспыхивают подобно рождественским украшениям.

***

Идти в таёжном лесу легче, чем по переметённому болоту. Белые громады деревьев горами закрывают звёзды. Ковши Медведиц с водительницей Полярной звездой теряются в вышине. Ветер прохаживается в вершинах, не спускаясь на землю. Первые шаги по сонному лесу кажутся путешествием по сказочному раю, где под каждым приветливым кедром можно разжечь вожделенный костёр.

– Как ты?!.. – искусанными губами пытаюсь улыбнуться. Коросты обветрившейся кожи болезненно трескаются, из ранок сочится солёная кровь. Заледенелой рукавицей прикасаюсь к истрёпанному крылу неподвижно сидящего на плече Ангела. Обессилевший Хранитель лишь плотнее прижимается к моей голове. – Держись крепче!.. – привычным движением поправляю ружьё. – Подремли! Ангел затаил дыхание, заподозрив, что его видят, только силы покинули небесный организм, чтоб привычно притворяться незримым. – Не бойся!.. – тут сама справлюсь. Ангел внимательно посмотрел в глаза человека, промолчал, не ответив.

– Ох и потрепали нас!.. – подумала, обходя высоченную ель, похожую на сказочную башню несуществующих королевств.

– Да уж!.. – досталось… – вздохнув, согласился Хранитель, ставший подобным белоснежной птице. Уставшие крылья бессильно повисли клиньями, переливаясь призрачным серебром в плоскостях причудливых снежинок, уже не таявших на оперении.

– Они сильнее нас, но не всесильны… – от понимания ранимости небесных созданий в израненной женской душе светлеет, и жизнь перестаёт казаться беспросветной. Ангел устало прикрывает глаза. Беззащитная фигурка мерно покачивается в такт скольжения лыж. Вспомнились его хрупкие крылья, отчаянно сражающиеся с бурей, безмолвный крик бессилия и решительная преданность. В памяти всплыли вой ветра, его и моя отчаянная борьба со смертью. Они остались за границей леса в ушедшем времени, словно в небытие.

– Поспи! Когда тебя ещё увижу?!.. – с грустью и теплом подумалось, – видимо снег сделал его видимым… – совсем белый! – весь в изморози. Сняв обледеневшую рукавицу, бережно убираю ледышку с торчащего вывернутого пёрышка, сломленного на кончике, вправляю в холодное крыло. Ангел не шевелится. Он крепко спит на моём плече, растворяясь в лунном свете…

***

Читаю свои давнишние дневниковые записи в обветшалой общей тетрадке. Она хранилась много – много лет и зим в таёжном зимовье, в полсотни километров от ближайшего селения, на берегу горной реки Манья, в восточных отрогах Приполярного Урала. В ней, как в судовом журнале на корабле, фиксировались главные события: время прихода в зимовье, время ухода с тайги в село, фенологические сведения – температура, ветер, высота снежного покрова, поведение реки, подвижность живности. В ту пору мы ещё не мыслили о мобильниках, современных фонариках, снегоходах и мотособаках. В тайгу ходила одна, с лайкой. Уходила на недели. Многочасовой, а порой многодневный, путь освещали звёзды и Луна, изредка носила тяжеленный шахтёрский фонарик. Только тот разряжался на морозе, плохо светил, много весил. Снег помогал торить пёс Серка, потом – другие лайки – Бим, Дружок. Страна СССР исчезла. Геологоразведка развалилась. Зарплаты не выплачивались годами, мужья спивались, рушились семьи и всё, казалось бы, вечное. Женщины, как и в прежние лихие годины, взваливали на хрупкие плечи дом, мужей, страну, мир и вытаскивали из всёпоглощающей пучины нищеты себя и Русь, – кто как мог.

Дневник таёжницы

Декабрь 1997 года

Минуло двадцать шесть лет с той записи – скудной, без эмоций и комментариев. Сейчас не могу вспомнить точно те дни. Они смешались с многочисленными иными. Другие записи, более подробные, позволяют вспомнить, воскресить в памяти. Эти – воспроизводят только лютость промороженной заснеженной сибирской тайги, где нет места женской слабости и чувствам иным, кроме стремления накормить, выучить детей, любой ценой выжить и жить дальше.

15 декабря 1997 год.

В Саранпауле утром температура опускается ниже двадцати пяти – тридцати. В шесть вечера здесь, на Манье, градусник показывает минус тридцать три. Судя по записи, вышла в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое декабря. Дошла до избы часов за восемнадцать – с села, что на равнине, до гор Урала. Шла на лыжах в мороз за тридцать! В развалившейся геологоразведывательной экспедиции беспробудные коллективные пьянки начинались за недели до новогодних праздников и длились до февраля включительно. Останавливались «праздновать» сотрудники на краткосрочный таймаут, далее шёл запой уже в направлении к 23-февраля, плавно переходящий с опохмелками в Женский праздник 8-ое Марта и так далее по цепочке. Так что, находится дома, – что в аду вариться заживо.

16 декабря 1997 год.

Мороз крепчает. Сегодня – минус тридцать девять и пять, почти сорок! Пыталась ходить до реки. Не сразу отважилась, да не сидеть же в избе! – На ходу и то мёрзну. Останавливаться нельзя ни на секунду. Серка мёрзнет сильнее меня. Он не оброс шерстью, лапы без подшёрстка. Если иду медленно, то стоит на лыжне, ждёт меня и крупно дрожит, прося, умоляя глазами, вернуться быстрее в тепло избы или, – быстрее шевелить ногами. Как пришла в угодья, – утеплила зимовье снегом: сгребла с округи в заваленки. Только снега ещё мало. Сразу заметно потеплело. – Чем больше снега подгребёшь, тем экономнее и расход дров. Снег хорошо отепляет стены. Ночью редко топлю. На заготовку дров топориком уходит ежедневно более часа светового времени. Солнца практически не видать. Иногда вижу неяркий диск над рекой – лишь на широкой долине. Стоит низко – ниже верхушек кедров. Выше леса не поднимается. В хвойном урмане и в полдень постоянно царит сумрак. Сейчас самый короткий день, и самая продолжительная ночь. Она именуется «Полночь года» или, – «Полярная ночь».

17 декабря 1997 год.

Утром мороз минус тридцать шесть. Поддувает сегодня лёгкий ветерок . Вечером потеплело с сорока до минус тридцати четырёх. И поднялся ветер. После сорока минусов потепление на шесть градусов воспринимается телом, как оттепель.

18 декабря 1997 год.

Утром уже минус тридцать два, но с ветром. Завтра выхожу домой в село. Снег в лесу заметно осел. Свободно прошла по лесу без лыж – по насту, и тот держит! Далеко от избы не отходила – очень холодно! Завтра – 19-ое декабря – Зимний Никола. Никола Угодник – Архангел, покровитель путешественников, странников, бабушкин особо почитаемый святой. Бабушка Женя о нём постоянно упоминала, только тогда я, пионерка, не слушала. И чем отличается Бог от Креста, Христа, молодёжь не знала. Надеюсь, Никола убережёт в пути, – поможет дойти без ненужных приключений.

Ветерок, сегодня, хоть и лёгкий, но в мороз не уютен. Домой огромного желания идти нет, – там новогодние попойки. Прихожу с леса обычно взаполночь, а на кухне – очередные друганЫ восседают с рюмкой водки, с рыбкой и мясцом таёжным, что таскаем, добываем с Серкой. Мужичьё, сидя в тепле, рассуждают об охоте, рыбалке, бабах, литературе, проектах… – И… – Бог с ними!.. – У меня свой путь и свои земные тропы, с ними наши дорожки разбежались в разных направлениях…

Закат над болотом севера Сибири

Закат в заснеженном западносибирском болотном редколесье. Невысокие болотные сосны и… – снег, снег, снег.... На закате мороз крепчает. Чистое небо в ночь высветит звёздным мерцающим шатром, озарится всполохами качающихся занавесей северного сияния. А, пока… – нежность розового, синего, фиолетового, коричневого… – белый снег потерял снежную белизну, приобрёл иную палитру – вечернюю.

Мой пёс и я.

Потомок тундрового волка

Дневниковая запись. Январь 2003. В тайге Приполярного Урала.

«Из лесных своих соседей

Вызываю дух медведя…

Ой, тайга, моя тайга,

Помоги мне от врага!» – Слова песни шамана.

16 января 2003 год

Крайний Север Западной Сибири. Второй месяц стоят рождественские морозы, плавно переходящие в крещенские – трескучие! Температура держится стабильно ниже тридцати пяти градусов по Цельсию. Сегодня утром на нашем термометре, в огороде, – минус тридцать шесть! Вышла из села в четыре часа утра, пока все спали. С вечера вчера чуть вздремнула. Встала в три ночи. Выпила кружку чая. Рюкзак собрала вчера, чтобы никого не будить. Тихо оделась в зимнее – полевое. Пока одевалась, проснулась лишь только кошка Муська. Она, сонно щурясь, сидела в прихожке, – провожала.

Стараясь не топать, спустилась по деревянной лестнице подъезда. Привязала парашютной стропой рюкзак и лыжи к детским саночкам, неприметно вышла на объездную дорогу. Обошла вкруг село. Дорога – безлюдна, люди спят, машин нет, что радует. Мне не нужны лишние недобрые разговоры – сплетни. – И так все кости перемыты дО блеску. Самое лучшее перед непростой дорогой – ни с кем не встречаться, ни с кем не объясняться, никого не видеть и не слышать. Ровно так поступают все умелые таёжники. – Чем меньше болтовни в селе, тем спокойнее и удачливее путь. Покидая дом, ничего не говоришь своим, только – когда, примерно, ждать. – Ни «до свидания», ни прощания! Словно ничего и не происходит. Эдак само собой получается, и легче всеми воспринимается и уход, и приход таёжника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.