Чикодили Эмелумаду
Озомена

Chịkọdịlị Emelụmadụ

DAZZLING

Copyright © Chịkọdịlị Emelụmadụ 2023

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Чулкова С., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моим родителям

И. С. и О. Ф. Эмелумаду,

а также моим предкам Эмелумаду,

Обиора, Окереке, Иругбо и другим,

мне неизвестным и давно позабытым.

Бьяну велу оджи[1]

Чужак

Давным-давно

Они понимали, что, должно быть, этот чужак прежде был рабом, если судить по его запястьям и правой лодыжке. Над его окровавленной спиной роились мухи. Никто не станет хлестать взрослого мужчину, только если он не раб или не преступник. Беглый раб или преступник, судя по кандалам на правой лодыжке. Или, может, буйный сумасшедший? Когда страж возвестил тревогу, вся деревня затаилась – и старики, и дети, и здоровые, и немощные. Беглые рабы обычно приносили с собой беду.

Жители деревни «Оба[2] Девяти Братьев», названной так в честь ее основателей, попрятались по домам, а лучшие ее воины устроили засаду в кустах, выглядывая и поджидая. Они были везучие, эти дети богини Идемили, то им было известно. Богиня, дарующая им пищу из реки, окольцевала деревню своим тотемом – огромным питоном, отпугивающим врагов. Впрочем, везло им не всегда: временами та же самая река позволяла врагу подплыть поближе под покровом ночи, чтобы выкрасть местных детей. Оттого-то сейчас и сидели в засаде воины, молча наблюдая за прихрамывающим чужаком. Они ждали, на что он отважится, прежде чем в спину его прилетит стрела.

Наконец незнакомец остановился и упал, не в силах даже пошевелиться. Воины вышли из укрытия в своем камуфляже из листьев и рафии. Незнакомец лежал, уткнувшись лицом в землю, раскинув руки в стороны. Он что-то тихо бормотал и еле дышал. Эджимофо, самый смелый из воинов, подошел поближе и ткнул чужака в спину мачете.

– Мне надо увидеться с вашими старейшинами, – сказал незнакомец. Он лежал так, не шевелясь, пока не убедился, что никто не собирается отрубать ему голову. И лишь тогда он оторвал лицо от земли и повторил: – Мне надо увидеться с вашими старейшинами.

– А кто ты какой, чтобы требовать чего-то?

Воины были начеку: вблизи взгляд чужака казался вполне осмысленным, а когда он встал в полный рост, все вдруг увидели на его груди какие-то непонятные символы. Воины растерянно сделали несколько шагов назад.

– Так что такого ты натворил? – спросил Эджимофо, раскрутив мачете и подбросив его в воздух. Совершив несколько оборотов, нож преспокойно вернулся в руку хозяина, и тот довольно хрустнул рукояткой в оплетке из рафии. – Такой крепкий человек, и в цепях. Небось, убил кого не положено? Знаю я таких, любящих упиваться своей силой. Небось, белого убил?

Чужак молчал, но каждый почувствовал на себе его взгляд. Все сразу же встали на изготовку. Незнакомец облизал свои потрескавшиеся, иссушенные губы. Он стоял настолько неподвижно, что мухи облепили его раны на ногах подобно черным кандалам.

– Тебе здесь не рады. Уходи, – сказал Эджимофо и указал туда, откуда пришел чужак. Но все же воины сомневались: в конце концов, этот человек просил о помощи, просил переговорить со старейшинами и имел на это право. В деревне не принято было отворачиваться от страждущих. А этот пришел сюда днем, а не под покровом ночи, пришел по доброй воле.

– Вы знаете, кто я? – спросил незнакомец.

Рот Эджимофо искривился в презрительной улыбке:

– Ну и кто же ты? Хочешь, чтоб мы боялись тебя только из-за этих отметин, про которые мы ничего не понимаем? Обычно люди вроде тебя так громко не заявляют о себе: они прячутся в ночи, шепотом обсуждая злостные планы. Кто знает – может, ты сам нанес себе эти отметины?

Незнакомец ощетинился, и воины испугались, что сейчас он нападет на них. Но мужчина лишь печально опустил голову.

– Люди вроде меня? Разве где-то тут есть подобные мне?

– Этого мы не знаем, – посмел высказаться один из воинов, но Эджимофо, чей взгляд пылал от гнева, прекратил этот обмен мнениями.

– Мы можем дать тебе воды, но после этого ты уйдешь. От тебя исходит запах беды, а нам этого не нужно.

Принесли воду в бутылочной тыкве, и незнакомец взял ее дрожащими руками. Сначала он пил маленькими глотками, но вода была такая вкусная, что он жадно прильнул к тыкве и стал пить, громко отфыркиваясь. Утолив жажду, остатки воды он вылил себе на голову: вода потекла по его мускулистому телу, намочив набедренную повязку. Наконец незнакомец вернул тыкву воинам. Эджимофо снова указал на тропинку, предлагая мужчине уйти, но тот молча уселся на землю. Воины тихо переглянулись: ведь дело близилось к вечеру, скоро по тропинке в деревню начнут возвращаться местные – с рынка или с других мест, а дети, наигравшись вволю, поспешат к своим родителям. Воины не хотели, чтобы кто-то увидел чужака и чтобы началась паника.

– Поднимите его, – приказал Эджимофо и хлопнул плоской стороной мачете по израненной спине мужчины, отчего мускулы его угрожающе заходили волнами, хотя мужчина даже не пошевелился. Этот поступок Эджимофо распалил воинов, и они накинулись на чужака и стали его избивать. Когда позднее они потащили его через лес, то трава возле тропинки вся была примята и окровавлена, поэтому был оставлен самый молодой воин, чтобы убрать следы расправы. Самого пленника доставили в хижину, где проводились местные обряды. Сразу же по всей округе были отправлены отряды, чтобы разведать – пришел ли этот человек один или с ним был еще кто-то. Оставив охрану возле незнакомца, до самой ночи воины спорили, как им поступить – стоит ли сообщить о происшествии старейшинам. Не принято было избивать посторонних ни за что, да еще держать его под стражей, но командиром был Эджимофо, собравший во время войн больше всех трофеев из человеческих голов. Поэтому никто не посмел спорить с ним. До поры до времени.

Ночью незнакомца охранял тот самый воин, о котором мы уже говорили. Он был очень юн, совсем недавно женился и всем сердцем чувствовал несправедливость произошедшего. И тогда он побежал и позвал Иси Идемили, жрицу богини Идемили. И вот вдвоем они подняли незнакомца с холодного земляного пола и при помощи волшебства переместили его к алтарю богини, чтобы помочь мужчине снадобьями и отварами и вознести песнопения и молитвы. Жрица испрашивала прощения у матери Идемили за то, что был нарушен закон гостеприимства.

К тому времени, когда воины обнаружили исчезновение пленника и узнали о его местонахождении, тот уже начал исцеляться, что было совсем необыкновенно, учитывая, как сильно его избили. Эджимофо весь пылал от гнева, но теперь незнакомец находился под защитой жрицы. Командир стоял на пороге хижины, где находился алтарь: там в полумраке сидел этот мужчина и дышал полной грудью.

«Проклятье!» – прошипел Эджимофо и зло сплюнул. Какой-то странный человек в оковах, со странными татуировками. Кто знает, может, он является членом какой-нибудь тайной секты? Но Эджимофо не мог перечить их общей матери Идемили, особенно теперь, когда стараниями жрицы незнакомец был охраняем водами Идемили.

– Не смей плеваться тут, а то утонешь в собственной злобе, – предупредила Эджимофо Иси Идемили. – Ты кто? Всего лишь муха на заднице слона.

Эджимофо вышел, специально задев плечом юного воина, он был настолько зол, что готов был убить его. Но юноша, являясь свободнорожденным и происходящим из знатного рода, весьма богатого землей и урожаями, мог бояться разве что гнева богов.

– Когда ты выздоровеешь, я отведу тебя к старейшинам, – сказал юноша незнакомцу. – Я должен был сразу все сказать жрице. За нарушение законов нашего края положен штраф, и да простит нас Ани[3] за содеянное.

Незнакомец встал, выпрямившись в полный рост:

– Я – Нвокереке, многие зовут меня Идимогу, – гордо сказал он. – Когда тебе придется вступить в схватку с врагом, я буду на твоей стороне.

Высоко над деревьями вдруг громко затрубила птица-носорог и взмыла в небо, затмив своими крыльями солнце.

Глава 1

Озомена[4]: ранее

В день, когда умер дядюшка Одиого, у Озомены зачесалась спина – чешись не чешись, легче не становилось. Озомена не стала никому говорить об этом. Будучи всего лишь восьми лет от роду, девочка знала, как следует себя вести в той или иной ситуации, а сегодня от нее требовалось быть скромной и молчать. Ведь изрешеченного пулями дядюшку принесли именно в их дом.

Тогда все всполошились, в воздухе витал металлический привкус крови. Мама Озомены понеслась на четвертый этаж, в комнату с медицинским инвентарем (она же и прачечная). Нужно было подготовить все необходимое для операции. Мама хватала с полок упаковки с иглами, скальпелями, пакеты для внутривенного вливания и передавала все это медсестрам, а те, в свою очередь, спешили на первый этаж, где за распашными дверями располагалась операционная отца. Никаких стенаний в доме никто себе не позволял, все это потом. Озомена тихо сидела в сторонке, пытаясь дотянуться до того места, где чесалась спина, что у нее не очень хорошо получалось. Ее двенадцатилетняя сестра Мбу все время била сестру по руке, чтобы та прекратила чесаться, и с тревогой наблюдала за матерью, которая разрывалась между детьми и экстренной ситуацией. В операционную она все-таки не спустилась, чтобы не мешаться.

Мбу была долговязой, как кузнечик, и вся состояла из острых углов: положив на коленки подушку, она баюкала их маленькую сестричку.

– Хватит чесаться, – сказала Мбу. – Надоело.

Мбу очень остро реагировала на звуки, и многие из них ее прямо бесили. Озомена перестала чесаться, но совсем на секундочку. Что вообще с ней происходит? Может, сыпь появилась от жары? Тогда нужно бы обработать спину охлаждающей ментоловой присыпкой. Озомена поелозила спиной о вязаный антимакассар[5], в узоре которого было предостаточно узелков, чтобы принести хотя бы временное облегчение.

– Да хватит уже, – сердито повторила Мбу. С тех пор, как четыре года назад они вернулись в Нигерию из Англии, Мбу успела выработать в себе командный тон. Озомена плохо помнила Англию и не могла оценить ее по достоинству. Мбу рвалась обратно, Озомена хотела жить тут, и им было не сойтись.

Малышка заворочалась на коленках Мбу, и та рассеянно погладила ее. Потом пришла мама, забрала ребенка, а девочек отправила спать.

Утром они узнали, что дядюшка умер на операционном столе, когда ему только начали делать внутривенные вливания. Во сне Озомена постоянно чесалась, и под ее ногтями образовались красные полукружия. Душ стал настоящей мукой – девочка плакала, жалея и себя, и дядюшку, а еще чувствуя наступление перемен, сути которых еще не понимала. Озомена вдруг стала свидетелем, как ее собственный отец, горевавший по родному брату, вдруг сник и превратился в рыдающего мальчишку. В тот день Озомену и Мбу не повели в школу.

Через несколько дней все отправились к дедушке в деревню Оба, что в часе езды. На похороны девочки надели платья цвета индиго с батиком: больше ничего ближе к черному цвету не нашлось, ну то есть совсем не траурный цвет. Раньше Озомена уже присутствовала на похоронах. Когда ей было пять, умерла ее лучшая подруга Нненна, у нее были осложнения из-за серповидноклеточной анемии. Озомена стояла тогда со своими одноклассниками и учителями возле вырытой могилы, а мать Нненны причитала и убивалась от горя. Озомене казалось тогда, что все смотрят именно на нее, словно ожидая чего-то такого, что было ей не по силам. И тогда она подняла глаза к солнцу, чтобы ослепнуть и не видеть устремленные на нее взгляды. Было пролито положенное количество слез, все всхлипывали и вздыхали, гладя Озомену по голове, по плечам, но ничего, кроме смятения, она не испытывала. Отец тогда пытался спасти Нненну – ее привезли в больницу еле живую, изо рта ее капала какая-то зеленая жижа. Похоже, родители девочки пытались отпоить ее травами, ну а потом уже было слишком поздно.

Красный голодный зев могилы заглотил дядюшкин гроб, да так, что места для земли уже было мало, и когда могилу засыпали, ее толстое брюхо выпятилось прямо посреди дедушкиного участка. Ни он, ни бабушка на похоронах не присутствовали – пережить собственных детей считалось анафемой, предательством. Накануне бабушка принимала сочувствующих в своей спальне: она сидела там, время от времени большим пальцем засовывая в ноздри нюхательный табак. Местные женщины не отходили от нее, успокаивали, держали, когда она, убитая горем, заваливалась на стуле, причитали, когда у нее самой уже кончался голос. Похоронный плач не прекращался до самой ночи, и любого, кто слышал его, пробивал озноб. На участке дедушки установили навесы, и Озомена ходила от одного к другому, играла со своими многочисленными кузенами и кузинами. Устав, она присаживалась на жесткий металлический стул и прислушивалась к разговорам: ребенку это легче сделать, ведь его начнут считать человеком, лишь когда он вырастет и докажет, что чего-то стоит на этом свете.

Евангелисты пели о небесном упокоении, гремели колонки усилителя, а на заднем дворе урчал, мигал лампочками и дымился от натуги генератор. А потом наступило утро, день похорон.

– Мбу, дядя умер страшной смертью? – спросила Озомена. Пряный рис джолоф[6] был столь горяч, что пластиковая тарелка плавилась, как жвачка.

– Да кто тебе сказал? – по резкому тону сестры Озомена поняла, что лучше бы и не спрашивала.

– Просто слышала. А что такое ужасная смерть?

Мбу скривила губы и сощурила глаза в маленькие щелочки.

– Не дай бог, чтобы папа услышал такое. – И с этими словами Мбу вернулась к старшим девочкам, занятым раздачей еды, при этом ее вездесущий ингалятор с вентолином оттопыривал карман. Озомена мысленно пообещала себе больше не задавать подобных вопросов. Мимо нее прошла одна из сестер отца, тетушка Эдна, неся на руках маленького ребенка. Узнав сестричку, он потянулся к ней своими слюнявыми пальчиками. Помахав братцу, Озомена отправилась на скотный двор, чтобы немного побыть одной.

И там, возле загона с козами, стоял какой-то мальчик. Озомена хотела было развернуться и уйти, но потом подумала: с какой это стати? Ведь все тут принадлежит ее дедушке. Откашлявшись, она произнесла:

– Прости, но тут нельзя находиться посторонним.

На самом деле Озомена не была уверена в своей правоте – а вдруг это какой-нибудь дальний родственник, а значит, ему тут рады, – но интуиция подсказывала, что это не так. В соседнем загоне развалились на сене бабушкины овцы, и когда мальчик протянул к ним руки, они забились в угол. Под ногами кружились курицы: они склевывали листья с ветки азимины[7], специально привязанной к столбу, чтобы птицы не передрались насмерть. Мальчик даже не обернулся на слова Озомены.

Сам загон был глинобитным, дающим прохладу, но крыша из цинковых листов трещала от жары.

– Ты меня слышишь или нет? – растерянно повторила девочка. И ее, и Мбу мама научила хорошим манерам, отчего Озомена частенько не могла найти общего языка с одноклассниками, находя их грубыми, когда они не реагировали на самые обычные вопросы. А еще они смеялись, что она не знала местных игр, посмеивались над ее домашними завтраками, над ее акцентом, продолжая это делать, даже когда Озомена заговорила как все. Чужая грубость вызывала в ней чувство неловкости, как будто это она виновата.

По-хозяйски сплетя руки на груди, Озомена сказала:

– Если ты не желаешь меня слушать, я сейчас позову кого-нибудь из взрослых. И моя бабушка тебе задаст.

Развернувшись, она прошла мимо источающего жаркие миазмы туалета с выгребной ямой, что по левую сторону, – Озомена направлялась к кухонной пристройке, заваленной всяким скарбом, которым пользуются женщины: мотыгами и мачете, пустыми джутовыми мешками, сетчатыми переносками для кур. Все эти предметы были измазаны либо черным суглинком, либо рыжей глинистой землей. Через щелочку меж досок можно было разглядеть корзину с сушеной рыбой, подвешенной к почерневшей балке над тем местом, где бабушка разводила очаг для готовки. Рядом с корзиной висели потемневшие кукурузные початки.

Пристройка эта находилась слева от Озомены, а чуть дальше и правее – душевая кабинка с потрескавшимися каменными ступеньками, сквозь которые пророс мох. Земля в этом месте всегда была влажной, а высокое тенистое дерево уже давно не приносило плодов, так как впитало слишком много мыльной воды. Озомена намеревалась обойти пристройку и позвать кого-нибудь из женщин, что готовили еду на улице в водруженных на треноги котлах. Девочка слышала, как они переговариваются, видела дымок в воздухе, знала, что рядом ошивается собака по имени Чаззи, от которой Озомена старалась держаться подальше: с каждым новым пометом Чаззи становилась все злее, потому что щенков у нее отбирали для продажи. Подойдя ближе и увидев, как Чаззи навострила уши, Озомена почувствовала неладное: она знала, что за спиной ее точно стоит тот самый мальчик.

Чаззи вскочила и начала рычать. Развернувшись, Озомена сразу же уперлась глазами в черную метку на груди мальчика. Она даже не успела среагировать, как мальчик потянулся рукой к ее спине и дотронулся до зудящей болячки. Озомену пронзили жар и боль, рот ее открылся в немом крике, а Чаззи на цепи совсем обезумела. С клыков гавкающей собаки потекла пена.

Это Озомена только думала, что кричит, но на самом деле она не издала ни звука. Соленая боль, подобная безмолвно кричащей улитке, содрогалась в ее голове, вливаясь в кровоток. Женщины начали кидать в Чаззи всякими объедками, но потом решили подойти и посмотреть, что же она так заходится.

На пороге кухни лежала Озомена: ее кофточка цвета индиго была разодрана на спине, а на месте болячки вздулся огромный волдырь. Тут поднялся шум и гам, со страху все забыли про поминки, на улицу выбежала бабушка. Увидев спину внучки, она начала смеяться и плакать одновременно, и все уж подумали, что она спятила, потому что никогда прежде ее не видели в таком состоянии. Но женщины все же сделали все, как велела им бабушка: помогли девочке сесть и побежали за ее отцом, что находился под навесом среди старых друзей и одноклассников, своих и его брата. Ведь их так и звали – братья-неразлучники, хотя никто даже не подозревал, что истинная причина крылась в чем-то более важном, чем просто кровное родство. Отец подошел к Озомене, взглянул на нее и ушел. Он вдруг стал еще более хмур и молчалив и даже не стал выслушивать соболезнований от делегации священников, которых он всегда лечил бесплатно. Жена спросила, что случилось, но и ей он ничего не ответил.

Озомена сидела и корчилась от боли, Чаззи все гремела цепью, стараясь допрыгнуть до девочки, и ее плоские оттянутые соски болтались на животе, словно маленькие розовые флажки. Странный мальчик подошел к Озомене, наклонился над ней и прошептал «прости», и дыхание его было подобно прохладному ветерку.

Глава 2

Озомена: день сегодняшний

Солнце злобно светит прямо в глаза. Для своих десяти лет Озомена довольно высокая, но в основном за счет вытянувшихся ног. Это создает много неудобств, как, например, сейчас, когда она сидит рядом с мамой в машине, и козырек в салоне никак не спасает ее от солнца. А это еще только десять утра. Лицо девочки горит от жары, над губами выступил пот, а меховые чехлы «Хонды Прелюд», предназначенные для страны с более суровым климатом, где она собственно и была куплена, неприятно колют шею. Но Озомена не смеет чесаться. Нынче ее мама Приска сердита как скорпион, может и укусить.

– Не забыла принять лекарство? – спрашивает Приска.

Озомена сначала кивает, а потом говорит:

– Да, мамочка. – Она закрывает глаза и думает, что уж лучше б ехала на заднем сиденье – это ее обычное место, для нее и Мбу. Однажды они на пару расковыряли дырку в чехле, случайно прожженную папиной сигаретой. Но потом Мбу стала уже достаточно большой, чтобы сидеть спереди. Озомена с завистью думает о том, что сейчас козырек машины замечательно защищал бы лицо сестры от солнца.

Пропасть между сестрами постепенно расширялась, а когда Мбу перешла в среднюю школу, то уж совсем внаглую начала злоупотреблять своим старшинством. Теперь она зовет Озомену «ребенком» и наслаждается своими женскими секретиками. Да что там говорить – они стали почти чужими: одна только командует, а вторая ропщет, но подчиняется. Озомену просто бесит, что Мбу стала косить под маму, требуя к себе такого же уважения. И всего-то потому, что она немного старше и уже находится на пороге женственности. Она даже три раза посылала Озомену за гигиеническими прокладками. В ярких желтых упаковках и толстые, как хлебные буханки, они предательски просвечивали даже через черный пакет. Каждый такой поход в аптеку превращался в настоящую муку: Озомена сжималась под пристальными взглядами прохожих, потому что содержимое черного пакета кричало всему миру о вступлении в половую зрелость, которая к ней не имела никакого отношения.

Но сейчас Озомена жалеет, что Мбу не поехала с ними, потому что теперь все внимание было обращено только на нее саму.

– А ну-ка прочитай мне таблицу умножения числа двенадцать, – требует Приска, и ответ отскакивает от зубов Озомены:

– Двенадцать на один будет двенадцать, двенадцать на два – двадцать четыре, двенадцать на три – тридцать шесть, двенадцать на четыре – сорок восемь, двенадцать на пять – шестьдесят… – Озомена сбивается, начинает паниковать, но затем продолжает: – Двенадцать на семь – восемьдесят четыре… – Фу, аж вспотела от старания.

– Отвечай бойче, – говорит Приска и два раза сигналит нерадивому водителю, бросая на него сердитые взгляды. – Ты слишком долго думаешь. Сколько будет двенадцать умножить на тринадцать?

– Ммм… – мямлит Озомена, а потом выпаливает: – Сто пятьдесят шесть.

– Может, тебе и впрямь стоило остаться на второй год, – бросает Приска, и от этих слов в горле девочки застревает ком.

От свободы ее отделяет всего лишь один несчастный балл. На общих вступительных она набрала двадцать девять баллов, недобрав всего лишь один. А это значит, что придется идти в шестой класс начальной школы, хотя все учителя полагали, что после пятого класса она точно перейдет в среднюю школу. Для объявления результатов в кабинет директора позвали самых лучших учениц. Озомена до сих пор помнит этот неприятный привкус во рту, привкус поражения, когда ее учительница мадам Озиома удивленно ахнула и вышла в коридор, чтобы вытереть глаза платочком.

– Не расстраивайся, огбо м,[8] – сказала она позднее. – Подумаешь, один балл! – Мадам Озиома звала Озомену «тезкой», потому что сокращенное имя обеих было Озо. – Если б не все эти события в вашей семье… Что можно требовать от ребенка, когда такое творится? Один балл – это ерунда. Ты очень умная девочка.

И если бы Приску не уговорили отправить дочь в частную среднюю школу, Озомена автоматически осталась бы доучиваться еще год в начальной.

Что ее ждет вместо долгих и теплых прощаний с учителями и друзьями? Да, что будет, если она там останется?

В нее опять будут тыкать пальцем, и мало кто посочувствует.

Снова сплетни и издевки.

Нет, она должна сдать экзамен в эту частную школу.

Приска вставляет кассету в плеер и включает его, сквозь динамики прорывается густой баритон Джима Ривза[9]. Приска тут же вытаскивает кассету обратно, опускает свободной рукой окно и сердито выкидывает кассету на пыльную дорогу. Озомена скрипит зубами: это же папино.

На небе ни облачка – лишь неумолимая веселая синева, переполняющая Озомену страхом. Она поворачивается к окну и видит в нем свое отражение. Машина то ненадолго ныряет в тень деревьев, то снова вылетает на солнце. Через десять месяцев – президентские выборы, и повсюду билборды и постеры – на деревьях, на воротах, на стенах домов, даже несмотря на предупредительные надписи кроваво-красной краской «Просьба не расклеивать рекламу». Избирательная кампания в самом разгаре, и кандидаты используют каждый дюйм пространства, включая автобусы и придорожные ларьки. Но иные торговцы срывают постеры и заворачивают в них свою продукцию, кладут на ящики, чтобы присесть, а из больших плакатов сооружают навесы от солнца, рискуя быть избитыми головорезами от той или иной партии.

Озомена едет и отдувается, ее нос и лоб уже стали липкими от пота. Она достает из кармана школьной юбки носовой платок и промокает им лицо. Вернув платок на место, она пытается сдвинуть юбку пониже: резинка сильно впивается в живот, а это все равно что пытаться выдавить из закрытого тюбика зубную пасту. Озомена так бы хотела носить новую, более взрослую форму. И избавиться от этих косичек патево[10], что начинаются от челки и заканчиваются возле правой щеки. Она им что, маленькая?

Приска снова вздыхает и жмет на сигнал, потому что впереди идущая машина вдруг резко притормозила. Объехав ее, Приска опускает окно и делает пальцами презрительный знак, обращенный к водителю.

– Вака[11], – изрекает она, и ее обручальное кольцо сверкает на солнце. Она берет новую кассету и защелкивает ее в плеер. Пол Саймон[12]. Озомена быстренько вытаскивает кассету, пока и она не улетела в окно.

– Как они вообще оказались в моей в машине? – бормочет на игбо[13] Приска, всем своим видом выражая отношение в собственному мужу и его вкусу. Озомена неопределенно пожимает плечами – не станет же она признаваться, что выбирала музыку под себя, чтобы скрасить долгий путь.

Машина влетает в рытвину, подпрыгивая на дороге, и Озомена крепко сжимает зубы. Приска – настоящее продолжение своей машины, такая же маленькая и стремительная. Озомена рада, почти доросла до мамы, но внутри все равно сидит какой-то страх. Через боковое зеркало девочка наблюдает, как забитый битком автобус объезжает рытвины, буквально балансируя на двух колесах. Потом двери открываются, и выходит кондуктор: полы его расстегнутой белой рубашки бьются на ветру, как флаг бедствия.

«Они перегружают автобус людьми, ради денег ставят их жизнь под угрозу. Ты только посмотри на эти лысые колеса – это же ужас. А потом, когда случается авария, они привозят к нам переломанные тела жертв, уповая на чудо».

Во время совместных поездок отец постоянно комментировал все увиденное – с горечью, гневно, но и с изрядной долей юмора. Он озвучивал все, что считал для себя важным. Зато Приска может проехать весь путь, не сказав ни единого слова. Озомена тяжело сглатывает, от жары сухой язык прилип к небу, отчего становится больно глотать.

– Четки не забыла? – спрашивает Приска.

– Нет, мамочка.

Приска говорит со вздохом:

– Открой-ка бардачок, там есть запасные.

Вот почему Озомене не хватает сейчас Мбу – мама считает, что теперь все они по определению католики. Отец по воле случая стал членом англиканской церкви, а Приска была не согласна с этим. Теперь, когда отец исчез, Приска может спокойно приобщить дочек к единственно истинной, по ее мнению, вере. Но Мбу не позволила такого издевательства, и Приска, вдруг зауважавшая взрослеющую дочь, не стала настаивать. И если бы Мбу сейчас была в машине, мама не стала бы заставлять Озомену читать молитву.

– Во имя Отца… – начинает Приска.

– …и Сына, и Пресвятого Духа.

– Верую в единого Бога, нашего Всесильного Отца, создателя земли и неба…

Озомена произносит слова молитвы не вдумываясь, просто наслаждаясь самим умиротворяющим ритуалом, распевностью, восходящими и нисходящими модуляциями и восковой гладкостью четок, нанизанных на грубый шнурок. Мысли ее блуждают где-то далеко, глаза ее воспринимают все яркие цвета радуги, а слух – звуки машин и грузовиков, пыхающих дымом из выхлопных труб. Неимоверная жара отдается звоном в ушах, а сама она еще так устала, что даже один час кажется длиннее, чем просто час, и скорее похож на день. Озомена читает указатели вдоль дороги: столько-то километров до Дикенафая[14], столько-то – до Исиекенеси[15]. Вдоль дороги много щитов с рекламой, а также предупреждения об ограничении скорости, которое никто не соблюдает.

В течение нескольких месяцев, последующих за смертью дяди, отец превратился в мнительного параноика. Он требовал, чтобы дочери примечали все, где бы они ни проходили: что там росло, какие проезжали мимо машины и не было ли средь них белого «Пежо» с номерным знаком 404. Он требовал подсчитывать, сколько людей находилось в помещении, где они побывали. Четыре человека или меньше? Только мужчины или там еще были и женщины? Даже теперь Озомена продолжает наблюдать, считать и запоминать. Убийцы дяди ездили на «Пежо» с номерным знаком 404. Иногда Озомена и не знает, хорошо это или плохо, что дядя, ненадолго придя в сознание, что-то сообщил папе. Что такого важного он сказал? Ведь бандитов так и не поймали, хотя отец объявил вознаграждение за их поимку. Вся эта история доконала его.

– Мы уже почти приехали, – говорит Приска уже более мягким голосом. Чтение молитвы всегда действует на нее благостно. Озомена замечает, что тут почти нет никакого движения, одни только велосипедисты, как в деревне. Куда вообще Приска везет ее? За окном проплывают засеянные поля, участки земли под паром, разделенные редкими бунгало из шлакобетона. Озомена сидит прямо, вытянув шею, и обозревает окрестности. Ее мать останавливает машину, чтобы определиться с местоположением.

– Туда или туда? – бормочет она.

Озомена молчит, не у нее же спрашивают. Машина снова трогается с места, но на этот раз Приска едет медленно, подняв все окна, чтобы защититься от пыли грунтовой дороги, которая все никак не кончается.

Наконец мимо проплывают католический храм, государственная больница, Приска радостно жмет на акселератор и включает кондиционер. В лицо Озомены дует обжигающе горячий воздух, но она не ропщет.

– Не волнуйся, мы уже почти приехали. Ориентиром были церковь и больница, – говорит мама. – Попей немного водички.

Перед выездом Приска заполнила бутылку отфильтрованной водой и подержала ее в морозилке. Озомена подносит к губам покрытую испариной бутылку, и с первым же глотком освобождается от ватного привкуса во рту. Вместе с водой в рот попадает льдинка, и Озомена блаженно сосет ее, пока та не истончается до иголки, а потом девочка случайно ее проглатывает.

Дорога сужается, машина медленно продвигается вперед, сухие ветки царапают борта и окна подобно когтям. Несколько велосипедистов соскакивают на землю и прижимаются к кустам, сердито бормоча. Приска благодарит их взмахом руки, но ее полностью игнорируют. Меж бровей Приски складывается сердитая морщинка.

Наконец заросли вдоль дороги обрываются: по правую сторону тянется невысокий забор, что пропадает за густой растительностью и снова выныривает, весь залепленный разноцветными предвыборными постерами, иногда – один поверх другого. Мелькают лица кандидатов, кое-где наполовину содранные и побитые дождями. Машина минует забетонированную площадку, на которой стоит, блестя на солнце, металлический цилиндр с рычагом. Вокруг площадки буйно растет сочная трава, а отпечатки ног на земле свидетельствуют о большом количестве влаги. Источник воды посреди нескончаемой суши кажется настоящим оазисом.

– Надо же, ручная колонка! – восклицает Приска. – Даже не помню, когда я в последний раз такую видела.

Кажется, приехали: через пробел в заборе, где, по идее, должны быть ворота, можно увидеть большое пространство с множеством построек. Справа от условных ворот и выше уровня глаз к забору прикреплена новая вывеска, на которую при помощи трафарета белыми буквами нанесено название школы. Да уж, и никаких тебе внушительного вида ворот, свидетельствующих о высокой репутации данного заведения, никаких тебе отмычек ледоруба на стенах[16] или чего-то вроде этого. Впрочем, тут все же имеется один охранник: поклонившись и отсалютовав, словно имея дело с королевскими особами, он жестом пропускает их на территорию. Приска приветственно машет в ответ, польщенная проявлением хороших манер. Охранник показывает четыре пальца и указывает на четыре машины, припаркованные на большом поле напротив школьного здания. Но Приска едет куда ей вздумается.

– Мам, он велел припарковаться в поле, – подсказывает Озомена.

– Да я зажарюсь под этим солнцем. Нужно найти хоть какое-то дерево. – Но возле зданий нет деревьев, и Приска подруливает в тень, отбрасываемую длинным зданием темно-розового цвета – прямо как флакончик вентолина, что использует Мбу.

К ним подходит человек в строгой рубашке и брюках. На нем ботинки на толстой подошве, коричневые, в тон брюкам. Из-за выступающих на лице жевательных мышц этот дяденька здорово смахивает на богомола.

– Здравствуйте, – говорит дяденька, поправляя очки на носу, причем вторая, точная такая же, пара очков висит у него на шнурке. – Добро пожаловать в колледж Новус. Вы ведь миссис Нвокеке? А я Базиль Чиветара Удегбулам, дети зовут меня просто БЧ. Пойдемте со мной.

Глава 3

Трежа: ранее

В лавку мимо меня проскальзывает женщина, и я сразу узнаю ее. Все друзья моих родителей как испарились, исчезли с горизонта, но я ничего им не забуду и не прощу. Мама часто повторяла, что у меня злое сердце, потому что, если кто-то сделает мне плохо, я не остаюсь в долгу, пусть уж Бог не обижается. И вот эта тетенька – она сделала нам с мамой плохо и теперь вздумала прятаться от меня. Да пусть убежит хоть в Кафанчан[17], я ее и там отыщу.

Ее зовут миссис Уджунва Мбачи, то есть она мама Уджу, это ее младшая дочка. Мы с Уджу раньше дружили, а миссис Мбачи приходила к нам в гости вместе со своим мужем, вот его имени я не помню – просто звала его дядей. Он был какой-то там вождь и любил распивать у нас шнапс Seaman’s и все время проливал его на ковер. Мама просто вся кипела от злости и после ухода гостей звала нашу служанку Мерси, чтобы та оттерла ковер щеткой с моющим средством Elephant Blue. Мама тыкала папе в лицо своими желтыми пальцами, похожими на сырые креветки, и приговаривала: «Эй, хватит приводить в дом этих дикарей – они извозюкали наш итальянский ковер!» Папа хохотал, запрокинув голову, потому что ему нравилось, когда мама изображала сердитость, хотя на самом деле они только и делали, что миловались. Папа тогда щипал ее за щечку и говорил: «Ах ты моя Икебе Супер»[18]. Он частенько повторял, что можно спокойно усесться на маминой попе, а она пойдет себе дальше и даже не заметит. А потом он как хлопнет маму по ее икебе, а та как притворится обиженной, а он как бросит на пол монетку, и я знала, что скоро мне достанутся новое платье, туфли, сумочка, потому что прямо сейчас мы отправляемся по магазинам тратить деньги, и еще зайдем в Den’s Cook, где мне купят гамбургер и мороженое, а маме – крем-соду. Мама скажет: «Только мне без томатного сока, я его не люблю», – а ей ответят: «Мадам, да мы уже все про вас знаем». И мама подкинет им чаевых за то, что они такие вежливые и помнят, кто что любит.

То были счастливые дни для всех нас.

А потом, потратив папины деньги, мы возвращались домой, и папа ставил пластинку с песней Вильяма Оньеабора[19] «Когда все прекрасно», и они с мамой все танцевали и танцевали. Тогда мне казалось, что другой жизни и не бывает.

В те времена тетушка Уджунва запросто, под честное слово, могла отдать маме отрез ткани, мама бы потом все равно заплатила. Старые комедии, аквете[20], а еще много голландского соуса с рынка в Ониче[21]. Когда папа умер, тетушка Уджунва первая приперлась, чтобы забрать то, что считала своим, при этом я ее даже на похоронах не видела. Вот поэтому теперь она и прячется от меня в лавке, как крыса какая-то.

Я немного посидела на корточках, а потом пошла за ней. Она уже успела переместиться в ювелирную лавку Ogba Gold. Я знаю эту лавочку, мы тут раньше бывали с мамой – именно тетушка Уджунва и познакомила ее с владельцем Соло. Потому что он никогда не обдуривает, так как ходит в церковь и может поклясться на Библии. Витрина Соло выложена черным поролоном, а на нем, словно звездочки на ночном небе, сверкают всякие кольца, сережки и другие украшения. Когда маму спрашивали, она всегда говорила, что покупает только настоящее золото, а не бижутерию, хотя я не знаю, чем одно отличается от другого, ну да ладно. Это дело прошлое, и у нас больше нет никакого золота, включая мамино обручальное кольцо и мое детское колечко из золота игбо. Все осталось только на фотографиях, но и они исчезли – и те, что в альбомах, и те, что в рамках. Это папины братья все забрали. Спрашивается, зачем им фотографии, на которых их даже нет?

Я стою, прислонившись к оцинкованной стене, прохожие бросают на меня косые взгляды, но никто даже не заговорит – мол, как дела? Как поживаешь? Шлепки Silpa велики мне на пару размеров: тетушка Уджунва говорила, что лучше большие, чем маленькие, на дольше хватит. Солнце светит в глаза до самого донышка, стоит знойный полдень. Мои ресницы разбивают свет на цвета радуги – красный, зеленый, желтый, оранжевый, но я не захожу под навес, жду, когда мимо пройдет тетушка Уджунва. Я хочу, чтобы она меня увидела, хочу посмотреть ей в лицо.

Торговец напитками играет мелодию консервным ножом, проводя им по покрытым холодной испариной бутылкам в красном ящике из-под кока-колы. Ящик он держит на голове: часть бутылок пустая, в других кола, черная словно ночные небеса, и еще там есть Krest Bitter Lemon с тоником, что иногда покупала моя мама, у него вкус как у лекарства от малярии. Разомлев от жары, тетушка Уджунва выходит из ювелирного. Ох, ну и горластая ж тетка.

– Эй, ты! – кричит она торговцу напитками. – Иди сюда!

Мужчина перестает играть мелодию и оборачивается к ней. Он ни разу не взглянул на меня, и тетушка Уджунва, видно, решила, что я уже ушла.

– Содовая есть? – спрашивает она. – Холодная хоть?

– Здравствуйте, тетушка, – говорю я.

– Господи Иисусе! – Она аж подпрыгивает от неожиданности. Торговец напитками предупредительно смотрит на меня, боясь, как бы я не испортила ему торговлю. Тетушка Уджунва пытается прийти в себя от такого сюрприза: грудь ее вздымается, и она часто дышит – прямо как собака, к хвосту которой привязали автомобильную шину.

– Трежа, это ты?

– Да, это я.

Она хватается за горло, словно сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди, рука ее обсыпана золотыми браслетами и кольцами. В моем детстве тетушка Уджунва была чернокожей, а теперь у нее только руки и ноги черные, а кожа лица высветленная и дряблая, не то что у моей мамочки. Оттого, что тетушка Уджунва так высветляет кожу, лицо ее стало желтым, как манго, которое специально держат в целлофановом пакете, чтобы оно поскорее созрело для продажи. Ее щеки и веки покрыты сетью красных прожилок. На ней кофточка из оранжевого английского кружева, меж грудей на линии декольте блестит обильный пот, а на подбородке торчат волоски. Каждому известно, что только у таких злобных женщин, как она, начинает расти борода.

– Ох, бедная девочка. Как поживает твоя мама? Дай-ка я тебя обниму.

– Моя мама ничего, справляется, – отвечаю я.

Тетушка Уджунва сощуривается и распахивает руки для объятий, но я не двигаюсь с места. Торговец напитками осторожно глядит на нас и передает тетушке бутылку содовой и бутылку с тоником.

Тетушка Уджунва зло отмахивается, прямо сотрясается от злости:

– Прочь, мне нужны прохладные напитки, не то что у тебя. – И цедит сквозь зубы: – Придурок.

Тетушка Уджунва любит строить из себя «мадам». Думает, если орать на людей, то сойдешь за важного человека. Она смотрит на меня, а я на нее, и даже глазом не моргнула. Я знаю: она хочет, чтобы я отстала, но ее мучает совесть. Она неловко переминается с ноги на ногу.

Меня так и подмывает сказать ей какую-нибудь гадость. Про дела былые и в кого она превратилась. Я ведь все видела. На детей ведь никто не обращает внимания, но я все видела, просто притворилась, будто не знаю. Ох, как она стреляла глазками в папу, пока ее муж дремал в кресле. Она и так моргнет, и эдак, будто ей что-то в глаз попало. Она у своего мужа третья жена по счету, он старый, богатый, но нигде не учился. Когда Мерси накрыла на стол и все сели за трапезу, тетушка Уджунва дотрагивалась своими туфлями до папиных ног под столом. Папа ей улыбнулся, но она-то не поняла, что он просто сделал так из жалости, а я вот поняла. Все-таки ее муж правда старый и пахнет как прогорклый огили окпеи[22]. Все кругом знали, что он прятал деньги под матрасом по старинке, а мой папа помог ему пустить их в дело. Ну, что-то про импорт и экспорт.

Мне нужно как-то выпросить у нее деньги, и я засунула гордость куда подальше.

– Тетушка, как поживает Уджу? – спрашиваю я, склонив голову набок. – Давно ее не видела.

– О, с ней все хорошо. А она все спрашивает, когда можно вас навестить, да вот только замоталась с учебой. Им так много задают…

Она вдруг замолкает, понимая, что, по идее, сейчас я должна быть в школе. Вот глупая женщина.

– А вы разве знаете наш новый адрес? Я могу завтра зайти за вами и проводить к маме. Если хотите, давайте отправимся прямо сейчас. Вы ведь на машине? – спрашиваю я.

Тетушка Уджунва растерянно оглядывается в надежде, что тут окажется хоть кто-нибудь из ее знакомых, чтобы окликнуть ее и завязать разговор. Тогда она сможет от меня отвязаться.

– Ах нет, моя машина в ремонте, но я разыщу ваш дом и обязательно наведаюсь, хорошо?

Она роется в сумочке и вытаскивает десятинайровую[23] банкноту. Банкнота вся мятая, и тетушка пытается разгладить ее ладонями.

– Маме моей все еще нездоровится, она постоянно спит. Вчера она проснулась и звала вас: «Уджунва, Уджунва». Я уже два дня как голодная, а тетушка Оджиуго как уехала в Нквелле-Эзунака[24], так и не вернулась. Вы же помните мамину сводную сестру? Да, ту самую, что занимается фермерством. Ее муж запретил нам видеться.

Я кривлюсь в плаксивой гримасе, заламываю руки, но денежки уже у меня в кармане. Тетушка Уджунва поглядывает на часы, всем своим видом намекая, что больше не хочет давать мне денег, и я злюсь. Разве мой папа не помог им развернуться на полную катушку? Я сама слышала, как он рассказывал про это моей маме. Они сами приползали к папе за помощью, словно он был самим Иисусом. Надо же, и теперь эта тетка собирается бросить меня посреди рынка Эке Ока[25] с замасленной купюрой в десять найр, что прошла через сотни чужих рук?

– Давайте посидим под навесом, тетушка, тут слишком жарко.

– Нет, нет. – Откашлявшись, она изображает на лице улыбку, и треснувшая на губах помада разглаживается. – Я уже все купила.

Она просто хочет, чтобы я убралась куда подальше. Ведь я дочь «того самого человека», и она хочет забыть, что мы вообще когда-то были знакомы. И тут я начинаю реветь в голос. Прохожие оглядываются. Я выжала из себя еще несколько слезинок, а из нее – еще пять найр. Вот же скаредная женщина! Тетушка Уджунва засовывает сумку под мышку и быстро уходит, даже не отреагировав на мое «спасибо».

Из ювелирки я перехожу в ряд с товарами для детей, брожу среди игрушек-пищалок и прилавков с крошечной одеждой. Тут пахнет детской присыпкой: взрослые проверяют ее на себе, втирают в кожу и сами пахнут как младенцы. Еще бы, кому не понравится так пахнуть? Но вот Мерси, например, затаскивая меня сюда, не любила терять время понапрасну, быстро затоваривалась и уходила. И вот теперь я медленно бреду вдоль рядов, пожирая их глазами. А куда же еще податься? Мама постоянно спит и даже не заметит моего отсутствия.

Торговцы что мужчины, что женщины, а также их подручные, что учатся искусству продавать, все смотрят на меня. Потому что по Эке Ока не принято праздно расхаживать, да еще загребая ногами, как я. Это в супермаркете, где все аккуратно расставлено по полкам, в какую дверь войдешь, в такую и выйдешь, а здесь слишком много боковых проходов, через которые можно убежать воришке. Поэтому мужчина, обвешанный образцами присыпки, подозрительно сверлит меня взглядом. Я хочу ответить ему тем же, но тут вижу беременную женщину: она сидит на скамеечке в тени и разглядывается детскую ванночку. Я метнулась было к ней, но мужчина перегораживает мне дорогу:

– А ну кыш отсюда, – говорит он.

Я выворачиваю шею, чтобы заглянуть за его толстый живот и обратиться к этой женщине.

– Тетенька, пожалуйста… – Я прикладываю руку ко рту, давая понять, что голодна. Я видела, что именно так делают мальчишки-попрошайки. – Пусть у вас родится прекрасный, крепкий мальчик. Пусть дом ваш будет полон сыновей. – Женщина смеется.

– Ничего не давайте ей, – предупреждает мужчина. – Вы разве не видите, что она прогуливает уроки? – Он поворачивается ко мне: – Ты почему не в школе?

Меня так и подмывает спросить: разве он не видит, насколько мне мало́ мое школьное платье? Да я даже швы в подмышках распорола, чтобы в него влезть. И вообще – какое ему дело? Торгуешь присыпкой – и торгуй себе.

– У вас один за одним родится много сыновей, ваш дом наполнится счастьем, – продолжаю я, зная, что родителям важнее иметь сыновей, чем дочек.

– А вдруг я хочу девочку? – говорит женщина. Она совсем юная, почти сестра мне. Ее накрахмаленный бубу[26] и шарф свидетельствуют о том, что замуж она вышла совсем недавно. Это парная одежда, которая должна сочетаться с одеждой мужа и быть пошита из одинаковой ткани. Небольшая щербинка между верхними зубами придает ей особую прелесть, и вся она звенит и вибрирует счастьем, словно горячий красный рис джолоф. Женщина протягивает мне пять найр, я засовываю их в карман и продолжаю распевать дифирамбы:

– Да будет ваш брак счастливым, пусть за столом собирается большая семья, и пусть вы проживете долго, чтобы увидеть детей своих детей, – так говорит Господь, Пастырь наш.

Женщина вытаскивает из сумочки пачку печенья и протягивает мне. Мужчина гонит меня прочь, ему не нужны тут попрошайки.

Теперь у меня целых двадцать найр. Аллилуйя-аллилуйя! Я брожу вдоль рядов с косметикой Ogba Cosmetics, но меня немного пугают тутошние молодые продавцы: вороты их рубашек расстегнуты, грудь волосатая, и у многих на шее золотые цепи. Некоторые осветляют кожу на лице, прямо как тетушка Уджунва. У двоих на волосах перманент, и с черных упругих локонов стекает на шею активатор для завивки волос. Прическа эта называется «локоны Джерри»[27]. Я тоже так ходила до шести лет, а потом, когда пришла пора поступать в школу, мама стала заплетать косички – не сама, конечно, сама она не умеет. Она водила меня к мастеру, каждые выходные мне заплетали новые косички. А когда мне исполнилось десять, всем уже стало плевать на мои волосы. Мама впала в спячку, а папы не стало, чтобы сказать ей: «Икебе, не пора ли тебе заняться волосами нашей дочки? Ведь неделя уже прошла». Тетушка Оджиуго купила мне такую расческу с бритвой – расчесываешься и одновременно стрижешься. Но перед этим основную часть волос она состригала ножницами.

Торговцы косметикой ухоженные прямо как женщины. Это, наверное, чтобы завлечь побольше покупательниц. Они стоят напротив друг друга и сплетничают, а когда подходят девушки, они поедают их глазами и так нежно-нежно хватают за руки. И говорят нараспев: «Ифеома, я хочу жениться на тебе, подари мне свою любовь». Ну, в смысле если девушку зовут Ифеома. Или выкрикивают более обычное: «Биа, Чи-чи, заходи в мой магазинчик!» Или: «Нгози, у меня есть все, что ни захочешь!» Иногда, вот так хватая за руки, они могут поцарапать тебя наручными часами, и тогда девушки сыплют оскорблениями, но юношам нипочем, они только хохочут еще громче. Я, конечно, обожаю запах косметики. Вот на прилавке лежит горка «Клеопатры» – это мыло, которым пользовалась мама. Но сейчас для меня еда важней всякой там «Клеопатры».

В мясном ряду я нахожу требуху. Когда папа еще был жив, он любил на праздники забивать животных. Барана на мамин день рождения, козленка – на мой, а на Рождество – корову, и он всегда делился с соседями, с теми, кому меньше повезло в этой жизни, с сиротками и вдовами. Теперь вот не повезло мне, и я знаю, что еда – это главное, просто надо ее правильно приготовить. Я торгуюсь, как меня учила Мерси. Продавцы любили ее подкалывать: что это она так жадничает – ведь деньги-то не ее. Но это они так, в шутку, потому что на самом деле хотели заполучить ее в постоянные клиентки.

Эх, Мерси. За ней пришли и забрали, как какую-то вещь. Это сделал тот же самый человек, который в свое время привел ее в наш дом. Она звала его дядюшкой Джо. Он был кем-то вроде агента – привозил из деревень девушек и устраивал их служанками в городских домах. В то время мама еще не впала в спячку и умоляла Джо оставить Мерси, потому что она стала мне как старшая сестра.

– Ну что за жизнь у нее будет в деревне? – говорила мама. – Пусть она поживет у нас, проучится два года, получит сертификат. Ведь тогда ее ценность возрастет и для вас. Мерси сможет выбрать себе работу по вкусу и даже нанимать других людей.

Я смотрела, как мама умоляет дядюшку Джо, и понимала, что она слишком льстит ему. Его забота – пристроить девушку и брать за это проценты, большие деньги, между прочим. По мнению Мерси и других девушек, дядюшка Джо специально расселял их подальше друг от друга, чтобы они якобы поскорее выучили язык игбо. Но на самом деле он просто не хотел, чтобы они обменивались информацией насчет того, кто сколько получает и какие проценты ему отстегивает. Как-то Мерси столкнулась на рынке с одной из таких девушек, и та призналась, что дядюшка Джо пересылает ее родителям совсем крохи, а остальное прикарманивает. Мерси сразу же доложила об этом маме, и та отрезала Джо от подобных махинаций, сама стала пересылать деньги родителям Мерси в Ипот Экпене[28]. И вот дядюшка Джо снова появился у нас.

Мама говорила Мерси, что мы не сможем ей платить, пока дела не наладятся. А Мерси ответила – куда мы, туда и она. Даже если нам придется сидеть на одних кокосах, она разделит с нами эту участь. А потом заявился дядюшка Джо и заговорил с мамой на смеси игбо и английского. Смысл был примерно таков:

– Она выйдет замуж, за нее готовы заплатить выкуп. Что вы от меня-то хотите?

– Давайте я поговорю с ее отцом, – предложила мама.

– Он не будет с вами говорить, мадам. Требует вернуть его собственность немедленно. Что я могу поделать? Она тут баклуши бьет, а отцу голодно.

И тут дядюшка Джо гордо выпрямился, хотя сам едва доставал до маминой груди, такой он был коротышка.

– Прошу вас, мадам, давайте не будем ничего усложнять, – сказал он уже на обычном цивильном языке. И он так посмотрел на нее, как будто был ей ровней.

Мерси пошла собирать вещи, и я видела, как она горько плачет. Она пришла в наш дом с одним пакетом, где лежали расческа, вазелин, два платья да зубная щетка, а уходила с двумя полными чемоданами. Мама очень для нее старалась. А потом пришли папины братья и забрали остальное наше имущество – именно после этого мама и впала в спячку.

Перед тем как спуститься вниз, Мерси плаксиво высморкалась и умыла лицо – не хотела, чтобы дядюшка Джо видел ее такой и рассказал все ее отцу. Ибо какой ребенок не станет радоваться, возвращаясь к собственным родителям? Вот я, например, не плачу, слезами горю не поможешь.

Мясник вежливо кашлянул.

– Так вам заворачивать товар или нет?

Вот он кладет требуху в грязный и склизкий целлофановый пакет. Я прошу для надежности добавить еще один, но он требует за это дополнительные деньги. Я отказываюсь, беру пакет и ухожу.

Кто-то толкает меня в спину, и я падаю.

– Ой, простите!

Передо мной – стайка мальчишек в рваных шортах и майках. У того, что врезался в меня, еще и короткая жилетка. Предплечья его худые, но крепкие, как у деревенского. Он помогает мне подняться, а ребята становятся в круг и как бы отряхивают меня от пыли, шерсти животных и осколков костей, которые обычно летят во все стороны, когда мясники рубят мясо. Я пытаюсь отбиться от вездесущих рук мальчишек.

– А ну отвалите! – кричу я. Они разлетаются, словно саранча, что хорошо поживилась на чем-то. Крепко держа в руке пакет, я иду дальше к продуктовым рядам. На прилавках лежат горки гарри, то есть клубней кассавы[29], мешочки и тазы с измельченной кукурузой, с нежной мукой из маниоки, из которой обычно варят кашу нни ока[30]. А еще тут есть стручки окры[31], полно всякой зелени и ребристых тыкв угу. Я выбираю самую доброжелательную продавщицу, из тех, что всегда положит добавки.

Она уже упаковала мне в пакет немного гарри, я лезу в карман за деньгами, но вместо них – одна дырка. Женщина смотрит на меня с прищуром, словно я обманщица какая-то. Горло спирает, в голову ударяет кровь.

– Девочка, ты будешь покупать или нет? – спрашивает продавщица, а мне даже сказать нечего. Она забирает у меня пакет и высыпает гарри обратно в таз, так что образуется высокая горка.

По моей щеке скатывается слеза. Нет, мне вовсе не хочется плакать, просто нужно отыскать деньги, но я все равно плачу.

– Ха! Тебе лучше уйти и не портить мне торговлю. Ты хоть знаешь, что из гарри я также делаю салаку на продажу?[32] Так что все на свете стоит денег.

Меня начинает трясти. Я понимаю, что деньги украл тот мальчик-вожак. Интересно, как долго они следили за мной? С того момента, когда тетушка Уджунва дала мне пятнадцать найр? Или когда светящаяся от счастья беременная женщина одарила меня пятью найрами? Внутри меня все обрывается, словно кто-то обрезал все ниточки, которыми я была сшита. Слезы застилают глаза, а я пытаюсь понять, в какую сторону убежали мальчишки. Я ищу их как безумная, заглядываю где только можно, и только слышу отовсюду: «Уходи прочь!» Но ведь меня обокрали. Я стою и дрожу, пока меня не начинают кусать муравьи-солдаты.

Я сажусь на землю в надежде, что мальчишки вот-вот пройдут мимо меня. Разве вор не стремится вернуться к месту совершенного преступления? К тому же мальчишки наверняка облюбовали для себя именно эти ряды. Агарача должен вернуться[33]. Стоит только подождать, и они вернутся. Несмотря на засуху, земля тут влажная: женщины отходят в этот закуток, чтобы ополоснуть водой овощи. Рядом плачут морковки, гранаты анара, кочаны цветной капусты – круглые и белые, словно нарывы, наполненные гноем. И вот так, сидя в грязи возле поддонов с плачущими овощами, я тоже позволяю себе заплакать – одной каплей влаги больше, одной меньше. Но кому понравится, что я тут сижу? Бездельница. Подойдя ко мне и убедившись, что уж точно я не умираю, женщины прогоняют меня прочь. Но я не пойду домой. Я выбираю сухое местечко возле сладкого картофеля ямс. Торговцы, пожилые мужчины в присборенных с боков полосатых шапочках мази[34], пьют пальмовое вино, обмениваясь добрыми пожеланиями, а из переносного радио слышится песня Криса Мба[35]. И никто меня не прогоняет.

Когда под моим носом проходят чьи-то ноги, все поспешно сворачивают торговлю. Незнакомец обут в коричневые кожаные мокасины с резко задранными мысками. У него длинные тонкие руки, а в руках – пакет, из которого пахнет… Я узнаю этот запах, запах угили[36], который я терпеть не могу. Угили воняет гнилью, его едят только дикари, но почему-то мой желудок начинает радостно урчать. Я поднимаю глаза на незнакомца. Он тонок как ящерица, и еще у него усы. Он жует угили, усы его шевелятся, из-за чего создается впечатление, будто у этого человека не один рот, а два. Когда он глотает, на его шее туда-сюда ходит кадык.

– Если ты отдашь мне мгбилима афо[37], угощу тебя угили, – говорит он, указывая на мой пакет с требухой.

Я растерянно моргаю, отчего в ушах слышится: щелк-щелк. От соленых слез стягивает кожу на лице.

– А что там у вас, манго? – спрашиваю я.

Мужчина разочарованно вздыхает, но безо всякой злости.

– Эх, детки, ничего-то вы не понимаете – что хорошо, а что плохо.

– Если вам нужна требуха, то я заплатила за нее семь найр.

Он смеется:

– Я не предлагаю тебе денег.

– Ладно, тогда меняю на ваш полный пакет. – Представления не имею, зачем мне угили, но бизнес есть бизнес. В конце концов, я могу попробовать продать угили. Или можно спросить у кого-нибудь, как вытащить из него мякоть и сварить из этого суп для мамы.

– Ты это серьезно? – спрашивает незнакомец, но я знаю, что он отдаст мне пакет. Во-первых, он сам предложил обменяться, а во-вторых… Есть какая-то другая причина. Незнакомец смотрит мне прямо в глаза – точь-в-точь как это делал мой папа.

– Ну так вы забираете требуху или нет? Смотрите, какая она сочная. Жена сварит вам вкусный суп, и по вкусу он будет похож на креветочный.

Обычно требуху мама скармливала собакам. Она специально ее пересаливала, чтобы они пили побольше воды.

А мужчина стоит себе и жует, улыбается вместе со своими усами, но при этом я не вижу его рот.

– Нгвану[38], давай, – соглашается он и отдает мне пакет с угили, а я ему – пакет с требухой. Один угили выкатывается из пакета, я бегу за ним и поднимаю с земли.

И вот тогда у меня появляется возможность внимательно рассмотреть его ноги и его мокасины.

– Ты торгуешься прямо как твой отец. – Незнакомец разрывает пакет, вытаскивает длинный розовый кусок требухи и засовывает ее в рот, как спагетти.

Я успела увидеть, что его ноги не касаются земли.

Глава 4

Озомена: день сегодняшний

БЧ Удегбулам не из тех, кто хочет побыстрей от вас отвязаться. Он все нам подробно рассказывает. Что преподает в школе английский. И что Озомена будет учиться в его классе. Медленным шагом он ведет Озомену и Приску в сторону длинного бунгало и приглашает внутрь. Первая комната – его кабинет, а дальше – классные комнаты для девочек.

– Да, у нас учатся и мальчики, и девочки, но мы их не смешиваем. При посещениях вы сами в этом убедитесь, – объясняет директор, роясь в ящиках стола. Приска слушает и уважительно кивает. Наконец БЧ вынимает тонкую папку «Экзаменационные вопросы» с зелеными разделителями. Озомена сидит напротив на стуле с обивкой из искусственной кожи и чувствует, как часто пульсируют жилки на ее запястьях. Она бесцельно смотрит на свои руки, а потом на белые гольфы, их резинка больно впилась в ее коричневые икры. Вентилятор под потолком не работает – сегодня в школе отключено электричество. Слева стоит скамейка, а за ней на бледно-голубой стене виднеются грязные продолговатые следы, оставленные потными спинами учеников. За директором – дверь с табличкой «Доктор Винсент С. Удегбулам», а чуть ниже «Директор», сам же БЧ сидит лицом к арке, через которую они сюда вошли.

Директор куда-то отлучается, прихватив папку, и Приска тихо говорит дочери:

– Надеюсь, это настоящая полноценная школа, а не какой-то там семейный бизнес. Подобные заведения требуют огромных вложений. – Приска задумчиво кусает губы. – Во-первых, на входе нет ворот, во-вторых, Угдебулам совмещает директорскую должность с преподавательской. У него вообще есть квалификация или он сам себя назначает?

Но Озомене тут нравится. Она даже ведет себя так, словно ее уже приняли, от чего становится страшно и одновременно радостно. Мама хочет, чтобы она училась в средней школе, значит, Озомена просто обязана пройти экзамен. Она сжимает в руках картонную папку с математическими задачками, она все выучила назубок. Девочка поправляет папку, подушечки ее пальцев оставили на ней влажные следы.

Наконец возвращается БЧ с пачкой писчей бумаги.

– Пойдем, – говорит он Озомене.

– С Богом! – кричит Приска дочери вслед.

При ходьбе у Озомены хрустят коленные суставы, словно она просидела на одном месте сто лет. Вместе с директором они пересекают песчаную площадку – БЧ ведет ее к тому самому розовому зданию, возле которого припаркована их «Хонда». Тень от здания уже переместилась, и водительское кресло снова жарится на солнце. Озомена поднимается за директором по ступенькам, ботинки БЧ издают глухой стук подобно скорлупе расколотого кокоса, и этот звук эхом разносится вдоль школьной веранды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приидите, и да преломим вместе колу (из молитвы духам и предкам на игбо). (Здесь и далее – примеч. пер.)

Вернуться

2

Оба или аба – амбар.

Вернуться

3

Ани – свод этических правил народа игбо.

Вернуться

4

Переводится с языка игбо как «да не случится больше никакого несчастья».

Вернуться

5

Антимака́ссар – тканевая или бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), которая кладется на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел.

Вернуться

6

Джолоф – рис, приготовленный в духовке с томатной пастой и пряностями.

Вернуться

7

Азимина – плодоносящее теплолюбивое дерево, которое иногда называют банановым.

Вернуться

8

Огбо м – тезка.

Вернуться

9

Джим Ривз – американский исполнитель в жанрах кантри и поп. Лидировал в чартах 1950–1960-х гг.

Вернуться

10

Патево (patewo) – узорная плетеная прическа для детей.

Вернуться

11

Вака (waka) – эмоциональное междометие.

Вернуться

12

Саймон, Пол Фредерик – американский рок-музыкант 1970–1980-х гг.

Вернуться

13

Игбо – язык одноименной народности, проживающей на юго-востоке Нигерии.

Вернуться

14

Дикенафай – город в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Вернуться

15

Исиекенеси – местечко в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Вернуться

16

Отмычка ледоруба – аллюзия на компьютерную игру «Рыцари Старой Республики». Ключ-отмычка, или «отмычка ледоруба», – электронное устройство, которое использовалось для обхода электронных мер безопасности, как правило, чтобы открыть электронный замок двери или контейнера.

Вернуться

17

Кафанчан – город, расположенный в южной части штата Кадуна, Нигерия.

Вернуться

18

Икебе (Ikebe) – «большая задница». «Икебе Супер» – журнал с комиксами, который выпускал нигерийский художник Вейл Аденуга.

Вернуться

19

Оньеабор, Вильям – нигерийский фанк-музыкант 1970–1980-х гг.

Вернуться

20

Аквете – хлопковая ткань домашнего изготовления с этническим орнаментом.

Вернуться

21

Онича – город в Нигерии, штат Анамбра.

Вернуться

22

Огили окпеи (Ogili okpei) – пищевой ароматизатор, получаемый из ферментированных масличных семян.

Вернуться

23

Найра – денежная единица Нигерии.

Вернуться

24

Нквелле-Эзунака – один из пяти городов в районе местного самоуправления Ойи штата Анамбра, Нигерия.

Вернуться

25

Эке Ока – рынок в г. Ока.

Вернуться

26

Бубу – платье с запа́хом.

Вернуться

27

Локоны Джерри – перманентная волнистая прическа, популярная среди афроамериканцев в 1980-х и начале 1990-х гг. Изобретена парикмахером Джерри Реддингом.

Вернуться

28

Ипот Экпене, также известный как Рафия, – город в южном штате Аква-Ибом.

Вернуться

29

Гарри, касса́ва – африканские названия растения маниок съедобный.

Вернуться

30

Нни ока (Nni oka) – каша из кассавы.

Вернуться

31

Окра – однолетнее растение, дающее интересные плоды: удлиненные ребристые стручки длиной с палец, наполненные мелкими семечками, напоминающими зеленый горошек.

Вернуться

32

Салака (salaka) – то же, что кайал, мягкий карандаш для подводки глаз. Формируется из измельченных минералов и др. ингредиентов с добавлением эфирных масел.

Вернуться

33

«Агарача должен вернуться» (Agaracha must come back – «Бродяга должен вернуться») – слова из песни нигерийского рэпера Sound Sultan.

Вернуться

34

Мази – традиционные мужские шапочки народа игбо.

Вернуться

35

Крис Мба – популярный нигерийский певец 1980-х гг.

Вернуться

36

Угили (ugili) – цитрусовый фрукт.

Вернуться

37

Мгбилима афо (mgilima afo) – требуха.

Вернуться

38

Нгвану – ладно.

Вернуться