# Королева праха и боли

Лив Зандер

Я наказываю за ложь и коварство, вечное проклятие агонии и боли. И все же, когда обман моей жены досаждает мне, я знаю, что должен сделать. Приковать ее душу к лежащему холодному трупу, которым она является, гарантируя, что она никогда не сбежит от меня.

Мой гнев, моя пытка, моя боль – и мое наслаждение. Я – Король плоти и костей, я владею каждой ее частичкой. Она моя, смерть никогда не разлучит нас.

Добро пожаловать домой, моя королева.

Liv Zander

Queen of Rot and Pain

Печатается с разрешения автора

© 2022 by Liv Zander www.livzander.com.

All rights reserved

© В. Двинина, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Глава 1. Ада

– Маленькая. – Мрачный, зловещий, продирающий до костей голос донесся до моего уха, обещая тысячу мучений. – Даже не думай, что я позволю тебе сбежать. – Последовал хриплый смешок, сопровождаемый странным посвистом воздуха. – Ты прикована ко мне навеки, и смерть будет твоим ошейником.

Тело мое ничего не чувствовало, точно парализованное, только голова кружилась, да разум плыл от угрожающих слов. Немигающими глазами я пораженно смотрела на то, что открывалось передо мной. Все вокруг заливал мерцающий оранжевый свет. Отблески плясали на золоте вышивок, украшающих груду наваленных передо мной подушек из темно-красной и насыщенно-зеленой камчатной ткани. Дальше мелькали переплетенные конечности и ухмыляющиеся лица лениво развалившихся среди подушек обнаженных людей, которые посмеивались при взгляде на меня.

Да, они смеялись. Все, кроме одного.

Одной.

В проеме высокого арочного окна, в петле, на веревке, свисающей с потолочной балки, подергивалась голая женщина. Окон было много, они выходили на что-то вроде сада, где на странного вида деревьях клекотали и посвистывали красные и желтые птицы размером с воронов. Небеса, что же это за место такое? Сумасшедший дом?

– Вот именно, – раздался в моих мыслях мужской шепот, мягкий, вибрирующий, искушающий обещанием спасения. – Сумасшествие – фундамент моего двора, безумие – стены его. Уж извини Леандру с ее скверными манерами… Надо же, повесилась прямо перед моими гостями, даже не поприветствовав сперва тебя. Любовь этой женщины к театральным эффектам так утомительна – как будто она не могла просто тихонечко вскрыть себе вены. Хотя вообще-то спасибо ей, что повесилась. Не так грязно, не так скверно для ковров.

Двора? Какого двора?

– Двора Междумыслия.

Нет, этого не может быть.

Последнее, что я помню… Темная фетровая шляпа. Папа, стоящий в дверях нашей хижины. Свет, отражающийся на чем-то. На каком-то металле? А потом… ничего.

Что же случилось?

Кто-то немного передвинул меня, и взгляд мой упал на роскошные ковры, расстеленные на желтом камне, и на огромные красные пятна, расплывшиеся здесь и там по рыжевато-коричневой ткани: настоящие лужи, окруженные мелкими брызгами. Что это? Кровь?

Как я попала сюда?

Я попыталась оглядеться, но ледяная апатия сковывала тело. Почему я не могу пошевелиться?

– Ужасно, не правда ли, маленькая? – Зловещий шепот, кажущийся до боли знакомым, защекотал висок, только вот странный шум – точно свист воздуха, всасываемого дырявым кузнечным мехом, – искажал голос. – В этом сумеречном состоянии полусуществования ты сохраняешь достаточно сознания, чтобы душа твоя страдала от неполноценности, но… Ах! Оторванность от оболочки не дает тебе избежать страданий.

Нет, я узнала не голос – скорее уж, интонацию, плавность, спокойствие, неизменное самообладание, от которого иглы страха впивались в мое неподвижное тело. Голос этот принадлежал человеку, чей рев, конечно, пугает – но истинный ужас несет его невозмутимое молчание.

Енош.

Мой бог.

Мой муж.

Мой… хозяин?

Холод еще глубже вонзил свои когти в мою плоть. Почему это слово отозвалось в моей душе, будто эхо истовой молитвы? Да имеет ли это вообще значение? Потрясенная, сбитая с толку, ничего не понимающая, больше всего я хотела сейчас, чтобы он уложил меня в гнездо из мехов и перьев, обнял, обволок собой, точно надежной броней, нежно провел пальцем по моему уху.

Я хотела произнести его имя.

Но губы оставались неподвижными.

Вместо этого глубоко внутри меня звучал странный голос, совсем не похожий на мой собственный:

– Хозяин!

– Да, я твой хозяин. – Енош стиснул мой подбородок и повернул мне голову так, чтобы мой застывший взгляд встретился с холодным серебром его потрясающих глаз. Только вот лицо Еноша было ужасным: одна половина являла собой сплошную зияющую рану. – Ты будешь жаждать меня, повиноваться, служить мне целую вечность. И ты будешь поклоняться мне, ибо я твой бог, хранитель твоей плоти и костей.

Тошнота подкатила к горлу, я уже почти не слышала его голоса. Что с ним такое случилось?

Слева, на месте крыла левой ноздри, не осталось ничего, кроме белой кости да хряща, цепляющегося за лоскут плоти. Толстый слой копоти не мог скрыть кошмарных волдырей на коже. Щека просто отсутствовала, и воздух при каждом вдохе со свистом входил в дыру между челюстью и скулой.

– Что же мне делать с моей вероломной женой, а? Вплести тебя в трон, потихоньку, по суставчику за раз? – Он поднял мою тяжелую руку и прижал ее к своей теплой правой щеке – единственному, что еще оставалось в нем человеческого. Эта щека тоже была в саже, но в копоти что-то промыло извилистые дорожки. Слезы? – Раздробить твои кости на сотни осколков, что я вынужден был проделать со своими, чтобы твоя коварная прелесть украсила мой трон наравне с твоим ужасным предательством?

Предательством?

Ледяной ужас впился мне между ребер, черный туман окутал мысли, воскрешая жуткие воспоминания. Треск рвущегося хлопка, чавканье погружающейся в плоть стали, ржавчина на рукояти ножа… Связных мыслей не было, их затмевали клубы дыма. Я ничего не понимала. Что тут происходит?

– Стоит ли рассказать тебе, жена, о всех зверствах, которым подвергали меня в плену, пока ты размышляла о похлебке? Обременит ли знание твою совесть виной так же, как твое вероломство изнуряет меня желанием наказать тебя? – Его чудовищное лицо приблизилось к моему, твердая короста бывшего носа ткнулась мне в скулу. – Почти две недели я провел в объятиях не угасающего ни на миг пламени и нескончаемой агонии. Лицо мое горело, горело все время, не считая тех трех раз, что меня обезглавливали священники. Один раз – чтобы посмотреть, как голова восстановится; и еще дважды просто забавы ради. А где была в это время ты, дорогая женушка? Где. Ты. Была?

Плен. Пламя. Священники.

Мурашки страха вонзались в голову, ужас скапливался внутри, мысли тонули в размытых воспоминаниях – и вдруг вырвались на поверхность, вмиг явив болезненно-четкую картину: нападение в лесу, пленение Еноша, мое бегство в Элдерфоллс, болезнь папы и… и мое промедление. Моя задержка. После нескольких недель плена – в течение которых бога, несомненно, держали в огне – Енош все-таки сбежал от первосвященника.

И обнаружил, что меня нет.

Енош смотрел на меня сверху вниз с горечью и отвращением, обвиняя в предательстве. Он думал, что я нарушила свою клятву, но разве я не пыталась вернуться к нему?

Большая часть воспоминаний по-прежнему оставалась спутанной. Я уже понимала, где нахожусь, но как я тут оказалась? Енош пришел за мной? Но если так, почему он принес меня именно сюда?

– Потому что он просто не может тебя отпустить, – шепнул в моих мыслях Ярин прежде, чем раздался его настоящий голос: – В ее голове такой беспорядок, что я едва могу отличить одну мысль от другой, пока ее душа, цепляясь за мой голос, перемещается ко мне в царство.

Его голос. Какой же у него прекрасный голос.

Он взывал ко мне, утешая интонациями, успокаивая полутонами. «Плюнь на все», – убеждал он, убаюкивая разум, умиротворяя его. Я и послушалась, расслабилась, поплыла по течению…

И увидела внизу тело женщины, помятое, побитое. Оно покоилось на дрожащих руках, держащих ее, словно подношение небесам. Я… Я знала эту женщину.

Да, знала. Это была я.

Как же странно я выглядела.

И как же мало меня это заботило.

Лицо мое было в грязи, к волосам прилипли влажные бурые листья. Щеку рассекала полузажившая алая рана. В теплом свете мерцающих в канделябрах свечей темные тени на моей бледной коже казались еще чернее. Синее платье на животе покраснело, да и ткань там порвалась. Я не шевелилась. Даже грудь моя не вздымалась от дыхания, словно… словно…

– Ц-ц-ц. Куда это ты собралась? Как ни жаль, но я уже продал твою душу, – прошептал Ярин, после чего в зале зазвенел его веселый голос: – Одна душа в обмен на десять трупов, как и обещано. Невыгодная оказалась сделка, ведь мы оба знаем, что я мог бы тысячи лет требовать тысячи тел – и получил бы их.

Жестокая сила, словно тиски, сдавила мои мысли, копаясь в них, скребя, царапая. Потом последовал резкий рывок, и я полетела к своему телу и врезалась в него. Что-то придавило меня, словно на грудь лег тяжкий груз, и невидимые цепи сковали меня.

Резкий холод объял изнутри, впитался в плоть, добрался до мозга костей, вселяя ледяное подозрение. Кровь на моем платье, бледность, нерасширяющиеся легкие… Неужели я…

Нет. Я не мертва.

– Странно. – Передо мной возникли зеленые глаза Ярина и его недовольно надутые губы. – Часть ее души будто бы ускользает от меня, прячется в слепой зоне небытия в самой ее сердцевине. Смерть, полагаю, наступила внезапно?

Давление за ребрами усилилось, пробуждая боль, паника пронзила внутренности. Нет, я не мертва. Как я могу быть мертвой, если вот же я, здесь? Голова кружилась. Подкралась горячка безумия. Отступила. «Я не мертва, – кричал разум, – не мертва, не мертва, не…»

– Тсс, у меня от тебя виски ломит. – Голос Ярина приласкал, успокоил мятущуюся душу. – Енош, помнишь того смертного, который поддерживал огонь после того, как тебя захватил лорд Тарнем? Ну, того, которого ты закопал? Видя, как твоя жена теряет рассудок, я не могу не вспомнить о нем. Это, должно быть, ужасно, когда душа твоя прикована к телу, а сам ты обречен провести вечность в земле, в компании одного лишь собственного разума.

– Гм-м, припоминаю. – Приподнятые уголки губ Еноша отразили легкое недоумение. На грязный лоб упала смоляная прядь: она медленно росла, удлиняясь. – Ах, моя подлая, неверная жена, может, мне опустить тебя в могилу и забросать грязью? И оставить там, вот в этом твоем беспомощном состоянии, на столько же дней, сколько я страдал ради тебя на костре?

Страх крался по моим венам, холодя кровь. Неужели это тот самый мужчина, который принес гниль детям, раздув в моей душе искру привязанности? Его серые глаза сузились и зловеще потемнели, как будто он уже представлял, как я лежу в сырой земле…

…и наслаждался этим.

Я не мертва!

– О, это я слышу, внятно и четко. – Ярин хихикнул. – Она думает, что жива. Как и все они. Ну, так как это случилось?

– Смертные пырнули ее ножом в живот, – сказал Енош, и мысли мои тошнотворно завертелись. – Возможно, думали, что она носит мое дитя. Несомненно, первосвященник Декалон предпочел бы видеть ее живой, чтобы заполучить рычаг давления на меня.

Смертные пырнули ее в живот.

Думали, что она носит дитя.

Тьма накрыла мой окаменевший разум, превращая черные тени в искаженные воспоминания. Приступы рвоты после каждой еды. Чашка с проросшими семенами. Роза, гнусная сука. И клинок, погружающийся в мою плоть. И эхо мужского голоса: «Кому ж захочется рисковать, когда в ее брюхе, может, сидит дьявольское отродье?»

Потрясение.

Шок.

Оторопь.

Легкие обожгло.

В глазах помутилось.

Я мертва.

Мучительная боль наполнила все внутри меня, потеря поселилась к груди, накрывая меня горем. О мой бог, я мертва, мертва, как и мой нерожденный ребенок. Меня убили. Лишили меня ребенка, единственного… Единственного, что я когда-либо…

Ох! Я не могу дышать! Я задыхаюсь, задыхаюсь от немыслимой боли и недостатка воздуха.

Дыши!

Тело игнорировало приказ.

Мышцы отказывались растягиваться, грудь сжалась, облепив засевший внутри ком ужаса, пылающий под ребрами, сжигающий нутро, опаляющий спину.

Душащий меня.

– Разум твоей жены в данный момент такой хрупкий и сбивчивый, что это прямо-таки сводит меня с ума, – выдавил Ярин. – Будешь держать ее так, братец, и душа ее впадет в такое отчаяние, что даже я не смогу ничего исправить.

Енош зажмурился, сделал три громких свистящих вдоха сквозь дыру в щеке и прорычал:

– Встань!

Я глубоко вдохнула, наполнив легкие воздухом, и тут же пожалела об этом, ибо тошнотворная вонь обугленной плоти и жженых волос опалила и сдавила мне гортань, не давая провыть:

– Мой ре…

Енош грубо стиснул мое горло, ставя меня на подгибающиеся ноги:

– Я верил тебе. Доверял. Я пожертвовал собой, чтобы ты могла убежать, а ты меня бросила. Нарушила клятву, столь же легко и быстро, как и любой из твоей омерзительной породы. – Рука его соскользнула с моего лица, лишая меня тепла, и Енош сделал шаг назад, болезненно увеличив расстояние между нами. – Моя коварная, подлая, вероломная жена… Я обожал тебя, как никого на свете.

Я вздрогнула. Пустота между нами казалась ледяной стеной. От ее холода стыла неподвижная кровь в моем мертвом сердце. Он, верно, сошел с ума от ярости. Иначе почему он говорит о предательстве, даже не упоминая о моем ребенке?

О нашем ребенке!

Подталкиваемая отчаянием, притягиваемая жаром его тела, я потянулась к его груди:

– Я все могу объяснить, но мне нужно знать…

– Ш-ш-ш… – Он прижал ладонь к моему рту, и бесценное тепло опалило мне губы. – Я не желаю больше слушать твою ложь, маленькая. Твои плоть и кости неспокойны, их влечет к Бледному двору. В конце концов, именно там твое место, среди останков мертвых, моя холодная, бесчувственная жена.

– М-м-м-х-ммм…

Ужас наполнил мою грудь. Я вскинула руку, протиснула кончики пальцев под ладонь мужа – и коснулась грубой, точно пергаментной, кожаной заплаты, запечатавшей мои склеившиеся губы. Я согнулась пополам и рухнула на землю, оказавшись в окружении повизгивающих и хихикающих трупов Ярина.

Тысячу раз, тысячью смертей умерла моя душа, когда я потянулась к Еношу, умоляя об утешении, крича всем своим существом: «Хозяин, хозяин!»

– Да, я твой хозяин, а смерть – твоя вечная тюрьма. – Пренебрежительный взмах руки поставил меня на дрожащие ноги. Согнутым пальцем он подцепил мой подбородок и задрал мне голову навстречу своей кривой ухмылке. – Я буду твоим стражем, твоим судьей, твоей карой, но… Увы, никогда я не стану твоим прощением.

## Глава 2. Ада

Слабость смяла, скрутила тело. Едкая злоба Еноша потрясла меня до глубины души, превратив в дрожащее растоптанное месиво. Разве он не чувствует дитя? Или ему, объятому гневом, все равно? Неужели ребенок мертв? Мертв – в моем животе? Или моя утроба уже исторгла его?

Каждый раз, когда я пыталась разлепить губы, чтобы выразить свою скорбь, кожаная заплата на рту натягивалась, причиняя жуткую боль, вонзающуюся даже в ноздри.

Мне нужно было знать!

Я принялась скрести ногтями лоскут, но пальцы мои слишком сильно дрожали, да и все тело сотрясал дьявольский озноб. Почему так холодно?

– Не останешься еще ненадолго, братец? – В руке Ярина вырос украшенный сотнями сверкающих каменьев кубок, а сам Ярин, полностью обнаженный, блаженно погрузившись в океан подушек, откинул назад золотисто-каштановые волосы. – Наблюдать за вашими семейными сценами – такое наслаждение, что я уже тоже почти подумываю поискать себе жену.

Енош усмехнулся:

– Отправь нас к Бледному двору или к моей лошади, какая там мысль смертного ближе.

– Как пожелаешь, – сказал Ярин, и тут же его двор растворился в сером тумане, плывущем над покрытой инеем бурой травой. В тумане, из которого далеким эхом донесся голос:

– Не залей сапоги.

Влажный воздух, пахнущий древесной трухой и плесенью, коснулся моих щек. Где мы?

Взгляд мой, блуждающий по туманному лугу, остановился вдруг на тонкой желтоватой струйке. У дерева, широко расставив ноги, упершись одной рукой в ствол, а другой придерживая свое хозяйство, стоял и мочился солдат в кольчуге.

– Мы нашли его мертвую лошадь, она брела к Порченым полям!

Повернувшись на крик, солдат увидел рядом с собой Еноша – только вот слишком поздно.

– Во имя Хелфы…

Ладонь Еноша легла на затылок солдатского шлема. Один толчок, и мужчина врезался лицом в морщинистый ствол. Раздался довольно громкий и неприятный хруст, струйка мочи ударила сильнее, затем резко иссякла. Солдат с глухим стуком рухнул на поросшую мхом землю. Лицо его превратилось в бесформенное месиво из крови и раздавленных хрящей.

Я взвизгнула, но кожаная заплата заглушила звук.

Мой муж схватил меня за порванный рукав платья и потащил за собой к полю. Я то и дело спотыкалась, ноги заплетались. Спотыкались, заплетались и мысли. Меж тем Енош сотворил из костей множество острых шипов и метнул их в маленький отряд солдат.

И пока убитые падали на землю, он обхватил меня за талию и забросил на спину гнедой лошади. Потом молча вскочил в седло позади меня и пустил скакуна галопом, оставив позади солдат, зажимающих дыры в горле и истекающих кровью среди увядшей травы.

Я засунула пальцы в щель между лошадиной холкой и скрипящей лукой седла, ловя равновесие – и тончайшую нить рациональных мыслей. Ничего иного у меня не осталось, предела я достигла еще до смерти. Папы, должно быть, не стало, и я теперь одна в этом перекосившемся мире, несу свое горе в душераздирающем молчании.

Енош не собирался предлагать мне никакого утешения, у него не было для меня ничего, кроме угроз и презрения. Тяжесть его равнодушия задевала, но мне все-таки нужно было сосредоточиться. В глубине души я понимала, откуда проистекает ощущение предательства, которым охвачен Енош. И как только я найду способ избавиться от кляпа, то отложу собственное горе в сторонку и все ему объясню.

Поездка на Бледный двор заняла целую вечность, давая прекрасную возможность заново, в воспоминаниях, пережить свою смерть и предъявляя мне мои же ошибки. Как я помогла Розе справиться с болью, подпитав ее подозрения. Как пыталась обменять на мула тот проклятый камень, который валяется сейчас где-нибудь в грязи, потому что я не чувствую в кармане его веса. Как хотела продлить жизнь папы – только ради того, чтобы в конечном счете мы оба умерли. Вероятно.

К тому времени, как мы добрались до Эфенских врат, зубы мои стучали от вечернего холода. Однако этот холод не имел ничего, ну просто-таки ничего общего с тем кошмарным морозом, который навалился на нас, пока мы спускались. Этот мороз пронизывал до костей, до молчащего в моей груди полого мышечного органа, и я, не выдержав, откинулась назад, чтобы прислониться к Еношу.

Он отстранился.

Еще одна трещина расколола мою душу.

Или мое сердце?

Едва мы въехали на Бледный двор, в нос мне ударила вонь гнили. Сотни, если не тысячи самых разных животных – некоторых я даже никогда раньше не видела, – валялись на мостах, криво свисали с перил, грудами лежали вокруг помоста. И все они находились на разных стадиях разложения.

Не сказав ни слова, Енош спешился и, не удостоив меня и взглядом, зашагал к существу, развалившемуся на его троне, точно клетчатый мешок с подгнившей картошкой.

– Молчи! Меньше всего мне нужны сейчас твои вечные стенания, от которых только голова разламывается!

Я соскользнула с лошади и осторожно, на цыпочках, двинулась к трону. Лица на нем заплесневели и растрескались, они осыпались и расслаивались. Я приближалась к помосту, огибая мертвых животных, и волоски на моих руках медленно вставали дыбом. Божьи кости! Нет!

Свернувшись калачиком, на троне Еноша лежала Орли – с серовато-голубым осунувшимся лицом, с поредевшими серыми косами. Лежала она в луже продуктов собственного разложения, окрасивших белую кость трона в зеленовато-черный. В ее ноздрях, в уголках помутневших глаз, во рту, разинутом как никогда широко, между зубов – везде извивались черви.

Я задышала чаще, проталкивая ядовитый смрад в горло, в твердеющий желудок. Неужели это ждет и меня? Иссохшая кожа, увядающая плоть? Червяки, разъедающие меня изнутри? Разве Енош не угрожал мне могилой?

Я охнула, но оханье это застряло у меня в горле.

Всю свою жизнь я хотела для людей гнили. А теперь, когда сгнить предстояло мне, страх оказался так велик, что я бы не удивилась, подведи меня мой мочевой пузырь – если уже не подвел. Кстати, у меня между ног влаги не было. Не значит ли это, что ребенок все еще у меня в животе?

Енош быстро изгнал разложение Орли, вернув женщину в прежнее состояние. Даже с ее платья в зеленую клетку исчезли темные разводы.

– Молчи.

– Хозяин, ох же ж хозяин. Ты не представляешь, как же ж я волновалась. Ждала, ждала все время, сходя с ума от… – Она резко села, прижала к губам трясущиеся пальцы, а потом потянулась к лицу Еноша. – Ох ты ж поди ж ты ж! Че они с тобой сделали?

– Я устал. Очень устал. Не смей беспокоить меня, пока я отдыхаю, до тех пор, пока у ваших душ остается хоть клочок плоти, за которую можно цепляться.

Расправив плечи, Енош двинулся прочь, а я бросилась за ним – с помоста, по коридору, и прежде чем он свернул к моей комнате, схватила его за руку и дернула. Не в состоянии говорить, я вцепилась в кожу, затыкающую мой рот, умоляя его убрать кляп.

Но невидимая сила разжала мои пальцы. Мне оставалось лишь смотреть, как Енош идет к кровати. К горлу подступали рыдания. Не могу же я оставаться так, на грани истерики, со столькими словами, которые нужно сказать, рисуя себе свою потерю – ребенка, заколотого прямо в утробе. Мне нужно все объяснить, но как?

Нервно переминаясь с ноги на ногу, я оторвала взгляд от Еноша и завертела головой в поисках ножа, клыка, да чего угодно, чем можно вспороть… Вот!

Я оторвала коготь у скелета неведомого мне зверя и поднесла острую кость ко рту. Даже угроза сырой могилы и извивающихся червей меркла по сравнению с невозможностью выплеснуть горе вместе с рыданиями. Что мог Енош сделать со мной такого, что было бы хуже смерти с ребенком в животе?

Ничего.

Один глубокий вдох, чтобы успокоиться, и я проколола толстый лоскут и принялась расширять дыру, давая дорогу стонам и чувствуя медный привкус всякий раз, когда коготь задевал губы.

– Че ты наделала, девка? Я не видела хозяина таким… Ох ты… – Орли застыла в коридоре, зажав ладонями рот и тряся головой, предостерегая меня. – Нет, девка, оставь все как есть.

Вот уж нет, только после того как Енош выслушает меня. Он обвинил меня в предательстве. И хотя я, возможно, не так уж и невиновна, но далеко не так виновата, как он утверждает.

Когда оторвался последний клочок кожи, я отшвырнула коготь, и тот с глухим стуком упал на пол:

– Я понимаю, почему ты на меня сердишься, но у меня были причины для задержки!

Енош резко остановился и после минутного молчания медленно, со скрипом, чуть-чуть повернул голову в мою сторону:

– Причины…

Я сделала к нему шаг на одеревеневших ногах, беспрестанно потирая ладони о бедра, чтобы меньше нервничать:

– После того как ты отослал меня верхом на лошади, я упала. Упала с лошади. А лошадь поскакала дальше без меня. Что мне было делать, Енош? Я была напугана и ранена. Посмотри, видишь порез на моей щеке? Я не знала, что делать, как добраться до Бледного двора. Вот я и пошла в Хемдэйл, но я знала, что там я не в безопасности, поэтому мы с папой двинулись на север.

Он презрительно вздохнул, словно я ему уже наскучила:

– На север…

Эти короткие ответы и его апатия ужаснули меня куда больше, чем ужаснул бы крик, потому что я знала, что нет ничего хуже, когда Енош прячет свои чувства под маской безразличия. И если он повернется сейчас ко мне, кого я увижу?

Страдающего мужчину?

Или надменного бога?

– Папа был… Папа ужасно болен. – Громадный ком страха перекрыл мое горло. – У меня не было лошади. Не было денег. А когда я наконец отправилась за мулом, чтобы поехать на Бледный двор, в деревню явились священники и предложили целое состояние за мою поимку. Люди опознали меня.

– Ни лошади. Ни денег. Больной отец. Преследуемая священниками. Все эти ужасные обстоятельства почти придают твоим словам видимость правды, но, увы… Каким бы бедственным ни казалось твое положение, ты все же обрела в нем чистое счастье. – Он наконец обернулся: его неизменная холодная маска, гладкая и застывшая, как ледник, никуда не делась. – Я чувствовал это, маленькая. Чувствовал легкость в твоей груди, трепет в животе, радость, от которой покалывало нервные окончания под твоей кожей.

Я моргнула в замешательстве:

– Я… не понимаю.

Два его шага – и стены ледяной пустоты, разделяющей нас, не стало. Пространство наполнилось жаром, в котором мне так хотелось раствориться. Жар окутал меня, изгоняя смертельный холод, когда я положила руку на кожаную кирасу Еноша. Голова моя запрокинулась, и я увидела над собой его изуродованное лицо. Ох, а изгиб губ остался все таким же идеальным. Я невольно облизнулась.

Он прикоснулся к моим волосам, осторожно распутывая колтуны, и наклонился ко мне, всем своим видом завораживая меня. Потом пальцем поддел мой подбородок, так что мои губы оказались всего в дюйме от его губ, уже дрожа от предвкушения поцелуя.

Когда-то я сказала себе, что мне плевать на его любовь, но я ошиблась. Прямо сейчас мне было просто необходимо, чтобы он обнял меня, чтобы гладил по голове, убирая волосы с влажных щек, а я бы горько рыдала у него на груди из-за несправедливости всего случившегося, из-за преступлений, жертвами которых мы стали.

Прямо сейчас я нуждалась в его любви.

– М-м-м, как же все запуталось, маленькая моя. Я чувствую, как ты жаждешь моего тепла, моих прикосновений, чтобы моя горячая кожа прижималась к твоей. Но какое это имеет отношение к тому, как сильно я хотел тебя? Разве я не дарил тебе все свое внимание? Все расположение? Всю свою преданность? – Палец его поднялся выше, задирая мой подбородок так, что аж позвонки затрещали. – Кто… этот… Элрик?

Я с трудом сглотнула: в горле пересохло, да и шея моя располагалась сейчас под неестественным углом. Теперь все обрело смысл: выходит, он почувствовал мою радость из-за беременности, а его брат опять копался в моих мыслях. Во рту отдавало горечью. Горечью мучительной боли и неутешного горя.

– Наш ребенок… Если бы это был мальчик. То мое возбуждение, которое ты почувствовал… Это когда я поняла, что ношу твоего ребенка. Да, ношу. И сейчас.

Воцарилось безмолвие.

Даже само время, казалось, остановилось.

Енош отступил, вновь лишив меня своего тепла, украв даже драгоценную боль, которую причинял его палец моему подбородку.

– Теперь ты истребила во мне всякие сомнения в том, что ты лгунья.

Сердце защемило, желудок скрутило, раны под пропитанным кровью хло́пком заныли, но я пыталась не обращать на все это внимания.

– Почему ты так говоришь? Разве ты не чувствуешь?

– Нет… никакого… ребенка. – Он выталкивал изо рта слова медленно и мерно: так бьет зимой застывающий родник, предательски красивый в своем спокойствии. – Нет… и… никогда… не было. И… никогда… не… будет.

Я прижала ладонь к животу, и сомнения пронзили мою и без того ноющую грудь. Что значит – никогда не было? Я шевельнула бедрами, но не почувствовала влаги – ничего, что сказало бы о том, что из меня вышел… Но как же так?

– Ты ошибаешься. – Я вся напряглась. – Я… Меня тошнило по утрам, и…

– Нет… никакого… ребенка. – Он смотрел на меня мрачно, сурово. Каменная, непоколебимая убежденность читалась на его застывшем лице. – Как смеешь ты пичкать меня этой ложью, отвлекая от своего предательства?

Где-то в глубине моего горла вспыхнул гнев:

– Меня пырнули ножом трижды, а убили дважды!

Желваки заходили на его скулах.

– Я мог бы поверить, что ты вообразила себе это, обуреваемая желанием иметь ребенка. Но я же сказал тебе в лесу, что ты не беременна. Что твоя матка еще не готова. Сказал даже, что то наше последнее совокупление ни к чему не приведет, так что твое представление превращается в фарс. – Он сглотнул. – В отвратительный фарс.

– Может… Может, он был слишком мал, и ты не почувствовал…

– Я чувствую все: и как тянется новый волосок из волосяной луковицы, и как то семя, что может стать ребенком, обосновывается в материнской утробе.

Комната завертелась вокруг меня. Я пошатнулась.

– Ты лжешь.

– Избавь меня от этой театральности, не пытайся изображать дурочку, ведь мы оба знаем, что это не так. – Его верхняя губа дернулась; бесстрастность бога явно дала трещину. – Я всегда был честен с тобой, о чем сейчас глубоко сожалею. Ты смеешь потчевать меня ложью о том, что считала себя беременной, дабы скрыть свое предательство? После того, как я сказал тебе, как сильно горюю о потере дочери?

Я качнулась к нему:

– Нет. Но… Я… Семена, они… Они же…

– Нет никакого ребенка! – Бледный двор содрогнулся от яростного крика Еноша. Со стен посыпалась костяная пыль. Потом бог крепко зажмурился. Когда же он вновь открыл глаза, неизменная ледяная маска снова была на нем – вновь целая, неповрежденная. Енош подался ко мне и больно стиснул мою щеку. – Ты и не собиралась возвращаться, потому что нашла проклятое счастье, которого мне так и не удалось тебе дать. Ни тебе, ни кому-либо еще, раз уж на то пошло. Кто этот Элрик? Должен я выследить его? Покарать за то, что он касался того, что принадлежит мне? Вплести его труп в мой трон, как я сделал с… Джоа? О, я найду его и…

Голос его растворился в бушующем потоке моего мятущегося разума. В каком-то далеком-далеком уголке сознания с треском лопнула последняя изношенная струна моего здравомыслия. Меня бешено затрясло – я вновь окунулась в тот пронизывающий до костей холод смерти. Что Енош сказал Ярину во дворе Междумыслия?

«Они думали, что она носит мое дитя».

Думали.

Слово эхом отозвалось в моем мозгу.

Неужели я все себе вообразила? Неужели мне так отчаянно хотелось, чтобы обещание Еноша оказалось правдой, что я убедила себя, что все уже сбылось? Неужели мой разум действительно с такой неистовостью цеплялся за надежду, что ежеутренне вырывал съеденное из моего желудка?

Возможно.

Возможно, так оно и было.

Не сразу я осознала, что стоявший доселе неподвижно Енош отвернулся от меня, направляясь к кровати, но успела все же схватить его за руку и мазнула ладонью по своему лицу, указывая на раны:

– Пожалуйста, убери их.

Взгляд Еноша равнодушно скользнул по рубцам:

– Мне приятно смотреть на них. Ты должна сохранить их, маленькая, как вечное напоминание нам обоим о твоей неверности.

Кожаные доспехи на его теле растаяли, когда он, отступив от меня, рухнул на кровать, утонув в мехах, оставив меня стоять и глядеть на него.

И я стояла.

Минуту. Или час.

Много лет я не хотела ничего, кроме ребенка. И вот за один день я потеряла его дважды. Один раз – от ножа, второй – от крика Еноша.

И то и другое оказалось одинаково больно.

Тишина накрыла спящего бога. Орли осмотрительно не появлялась. Сейчас для меня существовало только страдание. Страдание – и пронизывающий смертельный озноб, толкающий меня к единственному источнику тепла в этом холодном, ледяном королевстве.

К Еношу.

Растерянная, сбитая с толку, я забралась в кровать, но сколько бы шкур я ни натягивала на себя, зубы все равно продолжали стучать. Как же все это странно. Когда я впервые появилась на Бледном дворе, Еноша влекло к моему теплу. А теперь я сама дюйм за дюймом подбираюсь ближе к спящему богу, впитывая жар, исходящий от его изуродованного тела.

Стиснув зубы, я коснулась его лица, чувствуя, как к кончикам пальцев липнет густая сажа. Я погладила его грудь, ребро, торчащее из распоротой, но уже заживающей плоти, очертила круг вокруг дыры в животе.

Он, должно быть, терпел неимоверную боль, и я не знала, кого винить в этом. Бога, забросившего свои обязанности и разозлившего людей? Меня, за то, что настаивала, чтобы он сгноил моего бывшего мужа, который не принес мне ничего, кроме горя? Или моих сородичей, которые убили меня, когда я всего лишь пыталась им помочь?

Быть может, все мы крайне нуждались в отпущении грехов. В прощении.

В том, чего, по словам Еноша, я никогда не получу от него. Он вытащил меня из кошмара – только для того, чтобы отправить прямиком в ад. Я свернулась возле него калачиком. Холод гнал меня в объятия дьявола – дьявола, повелевавшего им.

## Глава 3. Ада

Это всего лишь голод.

Это всего лишь голод.

Разум мой повторял эти слова, как молитву, пока я отмокала в горячем источнике – так долго, что кожа моя сморщилась и все подушечки пальцев уже напоминали черносливины. Затхлый воздух пах солью и серой, вода мягко плескалась о каменные бортики в такт вибрирующему бульканью и бурлению в моем животе.

Это странное ощущение внутри – вроде слабого, но постоянного перемещения воздуха – не имеет никакого отношения ни к разложению моих кишок, ни к поселившимся в потрохах извивающимся червям. Это… всего лишь голод.

В коридоре послышались знакомые торопливые шаги Орли, замершие у входа. Служанка вздохнула:

– Ох, девка, ну че ты томишься в воде часами, че твоя свиная лопатка воскресным утром.

Я вытерла пар, осевший каплями на моем холодном лбу, и нахмурилась, глядя на черные полумесяцы, образовавшиеся у оснований ногтей:

– Зато здесь я хотя бы не дрожу.

Здесь – и рядом с Еношем.

Целыми днями я прижималась к нему, пока он спал. Спал и спал. И это хорошо, потому что я знала, что иначе он не потерпел бы моего присутствия возле себя.

Грудная клетка сжалась, сдавив внутренние органы.

– Я все испортила.

– Вылазь-ка. – Орли взяла мои волосы, отжала их хорошенько, и струйки темной воды потекли на камни: это сходили остатки ореховой краски. – Видала небось, че деется с кусками мяса, коли оставить их надолго в теплом месте?

– Нет.

Старуха недовольно хмыкнула:

– Они сереют и становятся склизкими от гнили.

Я сжала кулак, почувствовала, что ладонь скользкая, и желудок мой сжался – от голода! Вздохнув, я выбралась из источника и завернулась в шкуру, которую держала Орли.

– К-как т-ты в-выносишь эт-такий холод-д-д?

– Со временем и ты перестанешь замечать холод и перестанешь тосковать… по чему-то теплому.

Это «что-то» – Енош.

Его всевластие превратилось в грубую, примитивную силу, которая притягивала меня к нему – так неумолимо, что по телу беспрестанно пробегали волны желания, почти заменяющие столь необходимое тепло. Потому-то я и не хотела ничего, кроме как раствориться в нем.

Но все, что нас связывало, рухнуло, и эта катастрофа высасывала остатки крови из моего остановившегося сердца…

Орли похлопала меня по плечу, вытирая, потом потянулась к разложенному на камнях широкому полотну:

– Хватит уже погрязать в своих печалях. Че те нужно, так это солнце, девка. Аха, ниче так не лечит разум, как солнце и свежий воздух.

Я подняла руки, глядя, как служанка обматывает тряпкой мой живот, пряча под тканью раны.

– Снаружи?

Орли кивнула:

– Тут все провоняло смертью, а дышу не одна я.

– Я не хочу уходить. – И чуть не застонала. Целый месяц я пыталась сбежать отсюда, но теперь у меня внутри все переворачивалось от одной лишь мысли об этом. – И не желаю, чтобы меня пырнули ножом в четвертый раз, едва мы выйдем наружу.

– Думаю, от энтого ты уже не умрешь снова, девка. – Орли фыркнула, радуясь собственной «трупной» шуточке, и протянула мне одно из моих платьев, дожидаясь, когда я шагну в круг черных перьев. – И уж точно не за воротами, где все уже давным-давно мертвы. Несчастные души, пережившие гнев бога, не осмеливаются приближаться. Я хожу туда иногда. Родом я не оттудова, но те земли все равно мне как дом.

Земли за Солтренскими вратами.

Дрожь вновь пробежала по спине, а ладонь сама собой погладила круговым движением живот, подчиняясь жестокому, извращенному инстинкту, от которого я почему-то никак не могла избавиться. Как же странно моя судьба перекликается с судьбой Ньялы, настойчиво возвращая к ней мои мысли.

– Я все еще ничего не понимаю. – И поэтому все еще скорблю о потере того, чего и не существовало вовсе. – Как я могла так ошибаться? Я, повитуха… Меня тошнило после каждого завтрака.

– Кабы я ела на завтрак рыбьи головы, меня б тоже тошнило.

– Ну… – С этим я не могла спорить. – А как же семена?

– Ну, ты была ранена, девка, напугана, одна-одинешенька со своими тяготами. Вот твой желудок и закис от волнений.

– Но…

– Хватит, девка. Цыц. – Старуха накрыла шкурой мои волосы, вытирая их. – Забудь. Все энти тщетные разговоры, напрасное горе… Че энто меняет?

Грудь моя сжалась.

Ничего.

В глубине души я знала, что должна испытывать облегчение от этого открытия. Я никогда не стала бы матерью, однако материнские инстинкты говорили, что я должна находить утешение в том, что мой ребенок в безопасности.

Пускай и воображаемый.

В животе под моей ладонью опять что-то завибрировало, и я поспешно отдернула руку.

– Может, мне следует подождать, когда проснется Енош, чтобы он убрал гниль. – Между бровей Орли залегла складка, и это сильно пошатнуло мою уверенность: – Он ведь… уберет ее, верно?

– Девка, ты видела когда-нить мужика, который просыпался бы не угрюмым да раздраженным? Убирать гниль для хозяина…

– Немалый труд. – Я с трудом проглотила воздух, слабо отдающий вонью моего собственного разложения. – Да, я помню. Просто представить не могу, что он может быть таким жестоким.

Служанка издала невеселый смешок. Жестом она велела мне надеть туфли и вывела в коридор.

– Не могешь? Тогда ты вместе со стуком сердца потеряла еще и рассудок.

Может и так.

Лично я винила во всем свадьбу.

После того как я дала ему клятву, Енош чуть приподнял маску оскорбленного бога, позволив мне увидеть под ней любящего мужчину. Он избаловал меня сладчайшими словами и нежнейшими прикосновениями. Енош окончательно сломил мою выкованную ненавистью броню, оставив мое холодное умолкшее сердце беспомощным и беззащитным.

Теперь его маска вернулась на прежнее место и, кажется, сделалась железной, какая судьба будет ожидать меня, когда Енош проснется?

Пальцы снова потянулись к животу, раздвигая перья, подбираясь к бередящему раны хлопку.

– Я хочу, чтобы это исчезло. Мне все еще больно, невыносимо больно. Думаешь, он действительно сохранит раны навеки?

– Ах, девка, все будет хорошо. – Слова женщины капельку облегчили давящий страх, но лишь до тех пор, пока она, остановившись, не вытянула руку, закатав повыше рукава своего клетчатого платья. – Ну, покуда ты готова к худшему.

Кислая желчь обожгла мне горло при виде глубоких порезов, красными браслетами окольцевавших запястья Орли.

– Ты никогда раньше не показывала мне…

– Потому как ты не спрашивала, как я умерла, – сказала она, аккуратно прикрыв раны, и снова двинулась к мосту. – Ах, как злился хозяин, когда у него отняли маленькую леди с округлившимся пузом. О, я предупреждала его, но кто ж слушает старую Орли? Присматривать за ней было все равно че пасти стаю блохастых кошек.

– И что сделал Енош?

Пожав плечами, служанка пересекла тронный зал.

– Тащил меня за своей лошадью, пока Эйлам не пришел за моим дыханием.

Мышцы мои напряглись при звуке этого имени, а ноги сами собой остановились перед первой дырой в том мосту, что вел к Солтренским вратам.

– Если выйду наружу и Енош проснется, он подумает, что я пытаюсь сбежать.

Пышные формы Орли затряслись от смеха.

– Неважно, в какую сторону ты подашься, девка, в конце ты всегда окажешься в его лапах. Если б хозяин хоть чуток боялся, че ты смоешься, он бы не дрых сутками напролет.

Ссутулившись, я кивнула и потащилась за ней, огибая дыры в ветхом мосту. Смерть стала моим ошейником. Бледный двор – моей клеткой. А моей цепью?.. Давление в груди, невидимая сила, вынуждающая меня вернуться.

Давление нарастало по мере того, как я продвигалась вдоль извилистых каменных стен, за которыми щебетали птицы. Эфенские врата располагались на спуске, а этот туннель выводил прямиком на бескрайнее ярко-зеленое поле, где колыхались на пронизывающем ветру высокие травы.

Я заморгала, отвернувшись к вратам, привыкая к резанувшему глаза яркому свету. Ветер мигом растрепал мои волосы, швырнул в лицо не вполне отмывшиеся от краски, но уже все-таки светлые пряди и разбился о скалу, разлетевшись десятком сквозняков.

Арочный проход в горе с обеих сторон стискивали скальные выступы, тянущиеся по пышным лугам, насколько хватало глаз, соединяясь вдали в неровные серые цепи.

Я вскинула руки, потянувшись к безоблачному небу, стараясь не обращать внимания на то, как солнце подчеркнуло черноту сосудов, змеящихся под моей кожей.

– Кажется, что я почти могу до него дотронуться.

Орли, улыбнувшись, взобралась на валун и похлопала по согретому солнцем камню, приглашая присоединиться к ней:

– Живые называли энту гору Брокенберг. То бишь Кусковой горой.

Гравий захрустел под моими ногами, когда я подошла к Орли, присела рядом – и аж застонала от наслаждения, когда ладони мои легли на теплый, почти горячий камень.

– Тут говорили на другом языке?

– И не на одном. – Взгляд старухи блуждал по ландшафту, совершенно пустынному, если не считать небольшой отары овец, лениво жующих траву, пробившуюся между камней неподалеку от нас. – Маленькая леди могла читать стихи на четырех разных языках.

– Как ты попала сюда?

– Мои родители прибыли в эти края на корабле, поступив на службу в богатое поместье.

Она прищурилась, и я попыталась проследить за ее взглядом, но не различила ничего, кроме серых и зеленых пятен.

– Здесь так высоко, а я не вижу ни единой деревни. Ни городов. Ни дорог.

– О, они есть, коли знать, где искать. – Губы Орли сжались в тонкую полоску, и она прихлопнула муху. – Замок Гергенхейм, город Штайнау, Герцогская дорога, соединяющая их… Они там, спят под одеялом из лоз и терний.

Неужто такая же судьба ждет и земли за Эфенскими вратами? Или Енош просто убьет всех мужчин, которым не повезло носить имя Элрик, полагая, что… Кстати, что именно он думает? Сколько бы я ни размышляла над его словами, они все равно оставались какой-то запутанной бестолковщиной.

– А здесь, похоже, уже почти лето. – Еще одна странность – такая же, как пурпурный цветок, который я выдернула из щели между камнями. Там росло еще много таких – без всякой земли. – Кто такой Джоа?

Орли слегка наклонила голову, искоса глянув на меня.

– Ты не помнишь, девка? Я ж говорила те как-то, на помосте. Капитан Мерток.

Я вздрогнула.

Капитан Джоа Мерток.

– Верно. – Где-то под ребрами болезненно кольнуло. – Ты упомянула об этом всего лишь раз, а Енош редко удосуживается называть кого-то по имени, вот я и забыла.

Енош произнес это имя, когда не поверил в то, что я считала себя беременной. Когда угрожал выследить Элрика и вплести его в трон.

Как сделал с тем капитаном…

…который касался того, что принадлежало Еношу.

В висках заломило от напора завертевшихся в голове вопросов. Что это значит? Что Джоа и Ньяла стали любовниками после того, как капитан увез ее? В таком случае, получается, угрозы Еноша обретают смысл? И его безмерное разочарование? И острое недоверие?

Разум мой, потрясенный криком Еноша и сокрушительной правдой о моей беременности – точнее, об отсутствии таковой, – воспринял слова бога как порожденную яростью бессмыслицу. Но дело было не только в ярости, так?

Бог ревновал.

Впрочем, один факт ставил данный вывод под сомнение. Если Ньяла и Джоа действительно воспылали друг к другу страстью, почему же мужчина перерезал ей горло, когда Енош настиг их? Неужто чувство долга перед лордом Тарнемом перевесило любовь капитана?

«Капитан Мерток перерезал ей горло, чтобы… отомстить, – зазвучал в моей голове голос Еноша, и я не забыла, как он запнулся на середине фразы, когда рассказывал мне эту историю на пути в Айренсти. – Ее душа улетела быстрее, чем я смог что-либо предпринять».

У меня перехватило дыхание.

Быстрее, чем он смог что-либо предпринять.

Енош как-то объяснил мне, что души уходят медленнее, когда смерть наступила внезапно. Означает ли это, что Ньяла предвидела свою гибель? Потому что ее смерть была… Какой? Ожидаемой?

Или даже запланированной?

Неужели она так безнадежно влюбилась в капитана, что предпочла смерть возвращению к Еношу? От одной этой мысли меня бросило в дрожь, рука прижалась к животу, а душу пронзила мучительная боль. Я никогда бы не обрекла своего ребенка на смерть из-за запретной любви или…

Нет никакого ребенка.

Рука упала. Какое я имею право горевать о ребенке? Какое имею право полагать, что понимаю, каково это – умирать с младенцем в животе?

Никакого.

Я поерзала на валуне и повернулась к Орли:

– Когда лорд Тарнем отослал свою дочь с капитаном, эти двое влюбились друг в друга?

Старуха застыла, точно окаменев, – лишь ветер трепал выбившиеся из косы седые волосы. На бледной коже вокруг ушей виднелись первые пятна гнили. Ее внезапную неподвижность я восприняла как подтверждение моей догадки. Значит, я права.

– Коли хочешь как лучше, девка, не заводи таких разговоров на Бледном дворе.

Лучше – для кого?

Енош знал об измене Ньялы и о том, что она так и не полюбила его – зато полюбила другого. Иначе отчего он упомянул Джоа и Элрика в одном предложении, угрожая сделать со вторым то же, что и с первым?

Проклятый дьявол, я сама загнала себя в навозную кучу. Енош обвинил меня в предательстве – в том единственном преступлении, которое считал самым тяжким и судил суровее любого другого, – а кроме того, еще и в неверности.

Так могу ли я винить его?

Обжегшийся на молоке дует на воду, сказали бы смертные, но поговорка эта, похоже, справедлива и в отношении моего мужа-бога. В моем животе нет ребенка, а значит, я не могу объяснить ту радость, которую чувствовала, когда мы оба пребывали в ужасном положении. Мне бы удалось оправдать разве что свою задержку, но и эти объяснения, пожалуй, в данном случае больше походили на предлог.

Потому что я действительно сомневалась.

И сомнения стоили мне всего.

Я потеряла цель.

Жизнь.

Доверие мужа.

Как часто случается с подозрительными умами, Енош сочинил собственное объяснение всему случившемуся, вполне разумное с точки зрения мужчины, уже пережившего подобное… Он вообразил другого мужчину.

Я мысленно рассмеялась.

Небеса, как будто мне было нечем больше заняться, кроме как искать себе еще одного мужика. Бог ли, смертный ли – от них всегда одни только неприятности.

Я вздохнула.

– А почему Джоа перерезал ей горло?

Орли едва заметно покачала головой и махнула рукой, отгоняя гудящих вокруг нее мух, собравшихся уже в небольшой рой.

– Не поминай, девка, старое.

Я подтянула колени к груди, не позволяя ветру отбирать у меня солнечное тепло.

– Она не хотела возвращаться к Еношу, вот и попросила Джоа убить ее, да?

Возможно, Ньяла никогда и не хотела ребенка? Ее история приводила меня в замешательство, подбрасывая кусочки головоломки, которые никак не желали складываться, как бы я их ни крутила.

Я смотрела на Орли, но та упорно молчала, не давая ответа. Спрашивать Еноша… Нет, я не настолько глупа. Да он, пожалуй, озвереет при одном лишь упоминании об этом и превратит все в уму непостижимую загадку, которую я никогда не разгадаю.

Если только не спрошу Джоа…

Вены под кожей вдруг загудели, и мне даже на миг показалось, что в них запульсировала кровь. Но нет, это всего лишь тепло камня. Если я когда-нибудь устану от состояния вечного разложения, то, возможно, докопаюсь до правды, но не раньше, чем каким-нибудь образом успокою своего разгневанного мужа. Вот только каким? Как довести до него мои ошибочные, но искренние рассуждения?

Наконец Орли тяжело поднялась, кряхтя и отдуваясь.

– Лучше нам вернуться, пока мухи нас не загрызли. Настырные твари.

Я поспешила следом за ней обратно на Бледный двор, отмахиваясь от насекомых, так и норовящих усесться на мои губы.

– Ничего, скоро они от нас отстанут, принявшись за дохлых зверей, или…

Я запнулась, замерев у края моста. Абсолютно целого. Все давешние дыры были дотошно заделаны белейшей костью. Нигде не осталось ни единого мертвого животного – и от этого зрелища все у меня внутри перевернулось вверх дном.

Мой муж проснулся.

## Глава 4. Ада

Я застыла на мосту, точно парализованная. Потом взгляд мой нерешительно двинулся с белых костяных заплат на помост. Енош восседал на своем троне, леденя Бледный двор своим жутким присутствием.

В уши толкался призрачный стук сердца, подстрекая бежать. Но инстинкт, влекущий меня к мужу, оказался сильнее – то было какое-то первобытное желание, укоренившееся в моей душе, побуждающее меня приблизиться, и неважно, что разум при этом надрывался, выкрикивая предостережения.

Подойди к своему хозяину.

Его приказ эхом отозвался во мне, ускоряя шаги: я уже шла по мосту, хотя ногти мои и впились в ладони. Что он сделает? Велит встать на колени и сунет член в мой рот? Развернет меня и оттрахает в задницу, разрывая там все, а потом выйдет и кончит мне на лицо? На раны под моим пупком? Я боялась, что он может сделать все это и еще что-нибудь и того хуже…

Но еще больше я боялась, что он не сделает ничего.

Я не помнила, как поднялась на помост, – мысли мутились от опустошающего трепета и невыносимого томления, от понимания того, что я осознанно иду навстречу всяческим бедам и готова принять их ради тепла, что даровал бы мне Енош.

– Достаточно, маленькая. – Я резко остановилась под безразличным взглядом его серебристых глаз, в которых застыла слишком хорошо мне знакомая жестокая хмурость. Как я боялась ее! – На колени перед своим богом.

Я упала на колени добровольно, прежде чем он приказал мне, находя толику достоинства даже в этом подобии выбора.

– Ты все еще злишься на меня.

Ухмылка на миг тронула губы Еноша, но верхняя вдруг часто задергалась, истребляя усмешку на корню. Влажные черные пряди волос облепляли его голову – значит, он выкупался. Белая рубаха, обтягивающая мускулистую грудь, была зашнурована, но ткань не скрывала огненно-красных ран, все еще сочащихся кровью. Небеса, он что, не только смывал зловоние со своей кожи?

Он сдирал его.

– Нет, маленькая. – Спокойствие голоса не умаляло скрытой в нем мрачности, грубой и тревожащей. – Злость такое легкомысленное, непостоянное чувство. Она вспыхивает и мгновение спустя улетучивается, как не бывало. А вот разочарование будет отзываться эхом предостережения целую вечность. Орли, оставь меня наедине с женой.

Я проводила старуху взглядом, потом вновь посмотрела на моего сурового мужа. К лицу его уже вернулась вся неотразимая красота. О, он может сколь угодно отрицать свой гнев, но я-то вижу… вижу кипящую ярость, прочерчивающую тонкие морщинки на этой его ледяной маске, вижу жгучее бешенство, растопившее ее острые края.

Если бы только я могла содрать ее, как он содрал собственную кожу.

Обойти жестокого, надменного бога – и кинуться прямиком к скрывающемуся под маской мужчине. Тому, кто поверил бы мне, отбросив осторожность вместе с ядовитой горечью, разделившей нас.

Он мне нужен. Отчаянно нужен.

И я знала, что тоже нужна ему!

Глаза мои молили о снисхождении, о вере – ведь когда-то он верил мне.

– Я бы вернулась к тебе.

– Ты и вернулась, доставленная смертью. – Подавшись вперед, Енош положил локти на бедра, а ладони зажал между коленями. – Ползи ко мне.

Какие-то крохи гордости у меня все-таки еще оставались.

– Ты наказываешь меня за то, в чем я не…

– Ползи!

Моя рука сама собой потянулась вперед, и я по уши окунулась в унижение. Дюйм за дюймом, цепляясь черными перьями платья за пористую кость, я вползала на помост, как побитое животное, и унижение, как ни странно, мало-помалу отступало, переплавляясь в возбужденное покалывание под кожей. Меня притягивало к единственному источнику тепла в этом месте, и неважно, что его ледяной сердцевиной было каменное сердце моего мужа.

Когда я приблизилась, он стиснул мой подбородок так сильно, что мог бы, пожалуй, оторвать нижнюю губу, но боль мне причиняло не это, а расстояние, оставшееся между нами. Он пах… иначе. Неправильно. Горько и едко. Подобно его настроению.

Стальной взгляд Еноша опустился к моим губам, но тут же вскинулся, впившись в мои глаза.

– М-м-м, посмотри-ка, волосы твои уже потеряли блеск, а кожа – мягкость. Это разложение, маленькая.

Тук-тук. Тук.

Внезапный стук, ударивший в уши, ошеломил меня, как и прилив к коже горячей крови.

Что это? Мое сердце?

Застучало снова, и черные вены на моей руке поблекли, а бурчание в животе утихло. Енош убрал из меня гниль, да?

Я сделала глубокий, хотя и ненужный мне вдох и проскулила:

– Спасибо.

– Спасибо? – Он усмехнулся. – Я сделал это ради себя, а не ради тебя. Зачем мне нюхать твою вонь?

Острая игла ярости кольнула меня. Разум настоятельно советовал игнорировать издевательство, ведь из бунта против божественной блажи, когда Енош в таком состоянии, ничего хорошего никогда не выходило. Но что мне доводы разума!

– Ты тоже пахнешь отнюдь не свежесорванными цветами, – прорычала я, и его подбородок слегка дрогнул.

– Сколь учтива моя неверная жена.

– А ты полон презрения и оскорблений.

Взгляд его вновь опустился к моему рту и задержался на нем надолго, на минуту или десять, после чего Енош прохрипел:

– И это говорит женщина, полная обмана, женщина, уста которой шепчут самую грязную ложь.

Я чуть запрокинула голову, и тепло, струящееся из его рта, омыло мою кожу.

– Что-то глаза твои уделяют слишком большое внимание тому, что вызывает у тебя такое отвращение.

Он моргнул и отстранился.

Черты его лица ожесточились еще больше – если такое вообще возможно. Проклятье, Енош стал еще холоднее прежнего. Продолжая сжимать мой подбородок, он оттолкнул меня, отодвинув на дюйм, и по спине моей побежали ледяные мурашки.

– М-м-м, моей жене так холодно, она так страдает в вечных объятиях смерти, – проворковал муж, рассматривая пупырышки у меня на коже с откровенно злобной ухмылкой. – Должен ли я согреть ее?

Измученная долгими днями пронизывающей стылости, я забыла о всяком достоинстве и, сама не замечая того, заскулила:

– Пожалуйста! Ох, пожалуйста… Умоляю тебя, прогони этот холод.

– О, в конечном счете моя жена все же научилась молить, и для этого потребовался всего лишь нож. Скажи, маленькая, заслуживаешь ли ты моих прикосновений? Тепла моих объятий? – Я промолчала, понимая, что нет такого ответа, который не выставил бы меня либо навязчивой, либо жалкой, либо и той и другой разом, и Енош хмыкнул: – Ну-ну… Разве могу я бросить мою дорогую жену, поступить с ней так, как она поступила со мной? – Одна его рука потянулась к завязкам на бриджах. Другая сквозь кожу штанов погладила четко очерченный член и извлекла его, уже возбужденный, наружу. – Вот, можешь погреть об него руки.

Меня окатило жаром, в равной мере от гнева и от восторга. Следовало бы послать ненавистного ублюдка к черту. Но вместо этого я нетерпеливо стиснула толстый ствол и застонала, почувствовав, как через ладонь вливается в мое тело блаженное тепло.

Он зашипел, мышцы его мощных бедер напряглись, а рот растянула кривая ухмылка.

– М-м-м, раньше ты не бывала настолько восторженной.

– Раньше я и настолько мертвой не бывала.

На его скулах перекатились желваки.

– Похоже, даже смерть не излечила тебя от дерзости.

Я вздернула подбородок, пытаясь хотя бы изобразить неповиновение, пока моя рука прилежно работала:

– Она пыталась. У нее не получилось.

– Воистину… Хм-м-м… – Стон сорвался с его губ, когда я сильнее сжала пальцы на набухшем члене. – Да, ласкай меня. Сильнее, маленькая. Гораздо сильнее. Твоя рука ох какая холодная.

Придвинувшись ближе, стоя на коленях между его ног у подножия трона, я огладила ладонью темно-розовую бархатистую головку и принялась энергично двигать рукой вверх и вниз в такт с быстрой пульсацией члена, впитывая исходящий от него жар.

Проклятье, это не должно так меня возбуждать. Тепло разливалось между моих ног – от до боли знакомых очертаний его достоинства, от веса вздыбленной плоти, борющейся с гравитацией. Ох, как же он восхитительно горяч!

Пальцы мои скользнули вдоль напряженного ствола, чувствуя стремительное движение кипучей крови, струящейся по большой вене, исчезающей у основания, погладили мошонку, темно-коричневую спайку, разделяющую ее пополам, и Енош задохнулся.

Я тоже.

Другой рукой я накрыла головку, собрала на ладонь обильно сочащиеся из крохотного отверстия полупрозрачные капли семени и заработала обеими руками, резкими рывками дергая набухшую плоть, пока та не зачмокала и не захлюпала.

– Ах, маленькая, сколько же я размышлял о твоем наказании. – Енош поерзал на троне, усаживаясь поглубже. – Что мне делать с моей неверной женой? Ну-ка, оближи своим острым язычком мои яйца.

Он раздвинул ноги пошире, насколько позволили приспущенные ниже колен штаны, и я уткнулась лицом в тяжелую мошонку. Коснувшись языком нижней части одного из яичек, я приподняла его, чувствуя немалый вес и бархатистость кожи, и вобрала в себя, услышав хриплый стон Еноша. Потом отпустила и проделала то же самое с другим.

Он подался вперед и фыркнул, когда я охнула, наслаждаясь теплом прижавшегося к моему носу кожистого мешочка:

– Если мне не изменяет память, твой ротик способен на большее…

– Ты ужасен.

Я стиснула его гладкую лоснящуюся головку, сдавила ее так, что она задергалась, желая вырваться из моей хватки, но я не отпустила, работая кулаком, что умелая доярка, пока ягодицы Еноша не напряглись. Он дернул бедрами, подавшись ко мне, и я уперлась твердым кончиком языка в основание его члена. А потом медленно и плавно, так, как ему всегда нравилось, заскользила вверх, по всей длине, поскуливая в такт его неровному дыханию.

Когда мои губы обхватили набухшую головку, он грубо и требовательно намотал на кулак мои волосы. В меня будто впились тысячи восхитительных иголочек. Мы раскачивались в едином ритме, моя голова и его рука, резко двигаясь вверх-вниз, вверх-вниз, раз, другой, третий. На четвертый он толкнул меня вниз и членом уперся в заднюю стенку моего горла.

– Глубже! – рявкнул он, заглушая приказом мой жалкий хрип. Пока я давилась, его рука потянулась к моему лицу – и вдруг зажала мне ноздри. – Откройся мне, маленькая… Эй-эй-эй, я разве сказал тебе отодвинуться? Разве ты не утверждала, что вернулась бы ко мне? К вот этому? Ты откроешься. Покажешь мне, как счастлива оттого, что мой член вновь у тебя во рту. – Охваченная паникой, я пыталась глотнуть хоть немного воздуха, а его член меж тем все глубже и глубже погружался в мое горло, но я не обращала внимания на рвотные позывы. Войдя на всю длину, он отпустил мой нос. – Забавно, однако, что все вы таковы. Трупы, я имею в виду. Вам не нужен воздух, но я еще не встречал никого со связанной душой, кто подавил бы свой врожденный рефлекс.

Мне хотелось послать его ко всем чертям, но прозвучало это как «гх-м-мх-хр-ух…»

– Ох, маленькая, мне следовало бы положить тебя поперек коленей и сбить гниль с твоей задницы за оскорбление, ибо это твое мычание было, несомненно, оскорблением, но ах… Твои хрипы так мило отдаются в моем члене. – За его словами последовал гортанный стон и толчок бедер. – М-м-м, да, возьми еще глубже. Заглоти его весь, и я накормлю тебя горячим семенем. Ты же этого хочешь? Чтобы моя сперма обожгла твое горло и согрела живот?

Мой клитор воспламенился, и я, как смогла, кивнула, впуская Еноша в свое горло, так что подбородок мой в конце концов уткнулся в его подтянувшуюся мошонку. Мои руки лежали у него на бедрах, купаясь в его тепле. Дыхание Еноша участилось, сделалось жестче – как и толчки, с которыми он входил в мой рот, и волосы мои он сжимал с такой силой, что кожа на голове горела.

Да, горела – и это было великолепно!

Еще один сдавленный стон, последний выпад, и он толкнул мою голову вниз, удерживая меня зажатой между пульсирующим членом в моем горле и его часто подергивающимися бедрами. Первая порция горячего семени брызнула мне в горло, обожгла пищевод, опалила трахею. За первой порцией последовала вторая, потом третья.

Меня пробрала дрожь: сперма согрела внутренности, но большая часть тела все равно оставалась холодной, застывшей. Мне было мало, и, ухватившись за Еноша, я отстранилась от его все еще подергивающегося члена – только чтобы попросить взять меня. Проклятый дьявол, я согласилась бы и на порку, лишь бы только он до меня дотронулся.

– Енош, мне так холодно, – прохныкала я. – Пожалуйста, приласкай меня.

– М-м-м, как мило ты умоляешь. – Натянув бриджи, он отодвинулся и вновь наклонился ко мне, так что губы его оказались дразняще близко. – Нет.

Енош встал и сошел с помоста.

Мои внутренности скрутились узлом: тепло семени исчезло вместе с жаром его удаляющегося тела. Он оставил меня, не погладив даже по голове.

Я рывком поднялась и поспешила к краю возвышения.

– Ты куда? Почему ты уходишь?

Обернуться он не удосужился.

– Потому что я с тобой закончил.

Он со мной закончил…

В горле моем застрял крик, колени подогнулись. Это не тот мужчина, за которого я вышла замуж. Это даже не тот бог, который когда-то пленил меня.

Этот тип куда хуже.

Гораздо хуже.

Это жестокое существо, намеревающееся наказать меня за то, чего я не делала.

Раскаленная добела ярость билась во мне, почти заменяя сердце:

– Ты гребаный ублюдок!

Он остановился.

– Поосторожней, маленькая. Может, я и ублюдок, но я еще и бог… И не советую тебе задевать меня.

Я качнулась вперед. Еще одно оскорбление, и он отомстит, нанеся ответный удар, – его надменность не оставляла ему иного выбора.

И все же именно за его надменностью я и охотилась, зная, как иногда она рушится под напором гнева. Какой силы ярость способна сорвать с него маску? Показать скрывающегося под ней мужчину?

Сделав глубокий вдох, я вскинула подбородок:

– Я еще не встречала такого мужчину, который не считал бы себя богом. То, что ты оказался одним из них, не делает тебя меньшим ублюдком, не говоря уж о том, что ты плохой муж!

– Плохой муж? – Енош развернулся, взлетел на помост и, многообещающе оскалившись, схватил меня за горло. Его рычание обожгло мой висок: – Даже когда в меня бросали пузыри с маслом, а потом осыпали горящими стрелами, поджигая, я сражался, чтобы ты могла убежать на Бледный двор.

– И все оказалось зря, потому что твоя безмозглая лошадь никуда меня не довезла. Она прыгнула, и я свалилась с нее! – крикнула я, выгибая спину под его безжалостной, оставляющей синяки хваткой, но прижимаясь при этом к его груди так крепко, что соски мои затвердели от его близости. – Не ты один страдал, Енош! Я умерла!

– А я нет!

Я дернулась от его рева и от хруста костей под нашими ногами. Должен ли его крик успокоить меня? Или напугать? Или?..

– Мне жаль, что тебе причинили столько боли. – А еще больше я сожалела о том, что пытки ожесточили его, и теперь он как будто решил заставить меня страдать так же, как страдал он. – Я думала о тебе каждый день.

– Неужели? – Его тяжелое дыхание опалило мочку моего уха, быстро сменившись ласковым касанием губ. Они скользнули вдоль моей скулы ко рту, едва задевая крошечные волоски на моей коже. – Этих дней набралось немало, моя раздражающе красивая жена с отравленными устами, искушающими попробовать их на вкус.

Мое нутро затрепетало в предчувствии поцелуя. Енош хотел этого так же сильно, как и я: я чувствовала это, ощущала, как он подался ко мне, потом отпрянул, потом потянулся снова – разрываясь между желанием ласки и страхом предательства.

Когда его губы приоткрылись возле уголка моего рта, когда его горячее дыхание распалило мою жажду поцелуя, раздув в душе жгучее пламя, я выгнула шею. Крепко зажмурилась. Приподнялась на цыпочки. Выше. Еще выше.

Ответом послужил лишь холод.

Я открыла глаза.

И ледяная плита разочарования придавила мое сердце, когда я увидела гладкий подбородок. Муж держал его высоко, так высоко, что до его губ мне бы не удалось дотянуться при всем желании. Он не скрывал ехидной ухмылки, просто лучась самодовольством, наслаждаясь тем, что играл со мной, как кот с птицей, которой сперва сломал крыло.

– Как же сильно моя покойная жена хотела этого поцелуя, да? – Глядя на меня сверху вниз, Енош прижал пальцем мою нижнюю губу. – Какая жалость… Меня не возбуждает твоя ложь.

## Глава 5. Енош

В глазах моей маленькой вспыхнула искра гнева, но быстро утонула во влажной синеве.

– Умеешь ты порой сделать так, что тебя чертовски легко ненавидеть!

Тиски боли сдавили мои ребра, но я ничем не выдал того, что ей удалось нанести удар в то место, которое вообще-то должно было онеметь и ничего не ощущать… Да только не онемело.

Как неожиданно.

Раздражающе.

И совершенно абсурдно.

Что такое ее ненависть, если не жалкий остаток смертности? Разве она не мертва? Ужасно холодная, да, но чудесным образом привязанная ко мне, своему богу и хозяину? Никогда уже ей не захочется сбежать.

В этом, по крайней мере, я преуспел.

– Вот именно. – Большой палец сводило от желания коснуться ее уха, вычесать колтуны из волос, но я подавил тягу, вспомнив о том, каких страданий стоила мне эта женщина. – В конце концов, не любовь же вернула тебя ко мне, верно?

Слова превратились на моем языке в пепел. В сухой горький пепел. Пепел, забивающий носовые пазухи, душащий меня вместе со смрадом моих собственных внутренностей, сводящий с ума жаждой сдирать его вместе с кожей.

Нет, пускай я и считал, что она питала ко мне привязанность, но это было всего лишь фарсом, порожденным, вероятно, стремлением моей амбициозной жены вернуть меня к моим обязанностям. Я, очарованный этой женщиной с ее болезненной честностью, поклялся открыть Бледный двор для мертвых в тот день, когда она полюбит меня.

Глупый поступок, вызванный досадной потребностью сделать ее всецело своей – плотью и костями, душой и сердцем. Это ведь так легко дается смертным мужчинам вроде Джоа, а может, даже этого… Элрика, а моя божественность отчего-то остается в стороне.

Бледная нижняя губа Ады задрожала.

– Да какая любовь, когда ты так со мной обращаешься? Ты же только что грубо трахнул меня в рот!

– Ах, но ведь разозлилась ты совсем не поэтому, не так ли? Маленькая, ты бы позволила мне трахать тебя в рот до тех пор, пока твоя шея не сломается пополам, в обмен на одно-единственное мое прикосновение к твоей голове.

А я ведь хотел коснуться ее.

И хочу до сих пор.

Поддавшись этому проклятому желанию, я заправил прядь светлых волос ей за ухо. Раздувающийся живот, атрофирующиеся мышцы, свертывающаяся кровь… Моя холодная жена разлагается – в данный момент на моих глазах, а я отчего-то все еще хочу ее.

И не могу отпустить.

Как может насквозь фальшивое создание продолжать пробуждать во мне нежные чувства? Нужно избавиться от них. Задушить привязанность, которой я по глупости позволил расцвести в…

Боль пронзила виски.

Двор расплылся перед глазами.

Время споткнулось и остановилось.

Жгучий жар объял меня, швырнув в нос тошнотворный запах пепла. В тумане надвигающегося горячечного бреда я крепко зажмурился, но это лишь усилило эхо, рвущееся из черной расселины моего рассудка: «Элрик… О, где мой возлюбленный Элрик?»

Я заморгал, изгоняя накрывшую разум пелену, – и обнаружил прямо перед собой свою жену, источник моих мучений. Она не могла любить меня?..

Что ж, пускай тогда будет ненависть.

– Моя бедная жена осталась без словечка похвалы, даже после того, как приняла меня так глубоко. – Кончиками пальцев я пригладил черные перья, напомнив себе о ее ранах, которые скрывало платье. – Не получила ни единой ласки. Я даже не коснулся ее уха. Даже не пробормотал: «М-м-м, моя любовь, как хорош твой умелый ротик».

Я столько всего давал ей, добровольно и щедро, хлопотал над ней часами, уделял ей все свое внимание, никогда не оставлял неудовлетворенной. Ласкал. Хвалил. Дарил подарки. И ни разу она не ощутила признательности.

Ничего я ей больше не предложу. Никогда.

Никогда не возвышу над другими подлыми тварями ее породы. Да кто она такая? Только лишь плоть и кости, которыми я правлю, которые использую как пожелаю, любыми извращенными способами.

– Я больше не узнаю́ тебя, – в ее глазах заблестели слезы – должно быть, последние. – Все, что говорила тебе, я считала правдой.

Мышцы мои напряглись.

Как мне хотелось поверить ей.

Вот она стоит здесь, моя законная жена, с выпирающими от недостатка пищи ребрами и новым шрамом через всю щеку. Не говоря уже о том, что она всецело, абсолютно мертва…

Избитое тело кричало о пережитых ею трудностях, и это нельзя игнорировать. Падение с лошади – вполне правдоподобно, как и история об умирающем отце, поскольку она уже упоминала об этом раньше, как и отсутствие денег.

Но объяснения для ее радости по-прежнему нет.

Радости, которой я никогда не наполнял ее.

– Веками я странствовал по землям смертных и знако́м как с их многочисленными тяготами, так и с их тяжелыми кулаками, хотя и не попадал в такое ужасное положение, как ты, – сказал я. – Ох, маленькая, я испытывал огромный соблазн обуздать свой гнев, свое неверие, свою жгучую ревность к тому смертному, чье имя повторялось в твоих мыслях.

Да, испытывал – до тех пор, пока она не упомянула о ребенке.

Остатки ярости забурлили в моих венах, распаляя кровь – настолько, что ее мертвое тело бездумно качнулось ко мне. Но это лишь разозлило меня еще больше. Эта ее тяга к моему теплу, которой она не может противиться, не более искренна, чем все, что было прежде.

Однако…

Есть еще и долг.

И я буду пользоваться этим, пока холод не станет для нее неизбежностью, с которой нужно смириться. Да, моя маленькая узнает, каково это – хотеть чего-то, отчаянно желать… и быть отвергнутой.

Она на миг зажмурилась, не давая пролиться бесценным ныне слезам.

– Не было никакого другого мужчины.

Лгунья.

Лгунья!

Я сжал кулаки. Разум вновь затуманился. Мне уже доводилось страдать от лживых речей женщины – потому что я не понимал, какую власть они могут иметь над любым мужчиной, будь то смертный или бог.

И все же в бешенство меня приводила не физическая измена. Плоть и кости не хранят ни памяти, ни любви. А вот разум хранит – порождая разобщение там, где моя сила не способна ничего соединить. Почему она так противилась мне? Разве я не пытался угодить ей?

– Послушай, Аделаида. Испытывая трудности, ты могла сколько угодно распутничать по пути к Бледному двору, я бы не осудил. – Я запустил пальцы под ее тяжелые волосы и сжал их покрепче – в первую очередь для того, чтобы оправдать прикосновение. – Не заблуждайся, я все равно убил бы любого, кто прикасался к тому, что принадлежит мне. И простил бы тебя, если бы при этом ты сдержала свою клятву, потому что я высоко ценил твою чистосердечность. А вот нечестности я простить не могу. Не могу простить то, что другой пробудил в тебе чувства, какие не смог пробудить я, и то, что ты пыталась скрыть это самой отвратительной ложью.

– Если ты думаешь, что мне нечего было делать, кроме как улыбаться другим мужчинам с этой моей распоротой щекой, – процедила она сквозь стиснутые зубы, – то ты сумасшедший.

Мой взгляд скользнул по ее губам.

Что ж, вероятно, так и есть.

Иначе почему мне хочется поцеловать ее? Заключить в объятия эту женщину, о которой я так заботился – возможно, больше, чем мне самому хотелось бы признать.

– Кто бы не сошел с ума, две недели проведя в неугасающем пламени? – Я притянул ее ближе, мучая ее, мучая себя, мучая нас обоих. – Я истекал кровью, как ты. Мне было больно, как тебе. Единственная разница в том, что я не мог умереть. Честно говоря, маленькая, это не пошло на пользу моему разуму.

Грудь ее расширилась при очередном ненужном ей вдохе. Над ключицей по-прежнему темнели вены, полные лишенной кислорода стоячей крови.

– Несомненно, потому что говоришь ты как псих.

– Да, маленькая, я полный псих. – Я потянул жену за волосы так, что голова ее запрокинулась, и наклонился к ней, замерев в дюйме от ее губ. Ох, как же не терпелось раствориться в ее поцелуе, в том фальшивом покое, который он обещал. – Почти две недели единственным, что удерживало мой рассудок от помутнения, была мысль о том, что ты ждешь меня. Две недели, маленькая. Две недели, а ты совсем не приблизилась к Бледному двору, зато безмерно радовалась чему-то, о чем мне не рассказываешь!

Дерзкая маленькая упрямица. Ада оторвалась от меня, наказывая нас обоих.

– Я радовалась ребенку!

Праведный гнев объял меня, и кровь закипела в жилах.

– О да, ребенку. Ребенку!

От моего крика под потолком заметалось эхо и застонали вплетенные в трон трупы – как будто я спрашивал их мнение! Приглушенное кряхтение лорда Тарнема стучало в моих висках – вместе с жестокой ложью моей жены, и исступление вновь спутало мне мысли.

Я нездоров.

Еще недостаточно оправился.

– Тихо! – рявкнул я.

Глаза Ады заметались между умолкшим троном и мной, но в конце концов остановились на мне. В них снова горел гнев:

– Если оказалось, что я вовсе не беременна, еще не значит, будто я сама не считала себя…

Рука моя взметнулась сама собой. Ох, и велико было искушение вновь запечатать ей рот куском кожи. Только ведь она опять сорвет заплату, потому что моя жена хоть и умерла, но не стала от этого покорной. Однако само мое движение заставило ее замолчать. Только вот, к несчастью, это не убрало щемящей боли в моей груди, порожденной ее словами.

– Два века скорби о смерти моей нерожденной дочери… – Горе от потери все так же напоминало свежую вспоротую рану – как стремительный удар ножом прямо в сердце. – Зачем из всей лжи, которой можно скрыть предательство или даже неверность, ты выбрала именно эту? Эту? Если знала, как сильно я хотел умереть…

Я остановился.

Нет, я не позволю ей вонзить мне в грудь еще один клинок. И уж точно не позволю увидеть, что она уже меня ранила.

Я успокоил свое прерывистое дыхание.

Расслабил лицо, стирая малейшее напряжение.

– Ответь-ка на вопрос. – Я наклонился к ней, щекоча дыханием ее шею, мучая желанием, наказывая обещанием своего тепла. – Ты сказала, что вернулась бы… Так поведай мне, маленькая, была ли ты убеждена в этом все время? – Еще один выдох, и она повернула голову, медленно придвигаясь ко мне. – Размышляла ли когда-нибудь, что будет, если ты убежишь? Сомневалась ли когда-нибудь… в своей клятве вернуться?

Дрожь. Медленно сомкнувшиеся веки. А потом…

…молчание.

Холодное. Мертвое. Молчание.

Она лишь сглотнула – наверное, ту байку, которую собиралась преподнести мне. Что ж, я, конечно, ценю любезность, но это не делает ее менее лживой.

Лгунья!

Жар вспыхнул у меня под кожей, и ее кости по моему приказу сделались ломкими, а помост под нами затрещал. Мне хотелось стиснуть ее шею, утащить в глубокую могилу, похоронить в грязи и позволить гнить – так сильно я ненавидел ее за то, что заставила меня… страдать, жаждать, томиться.

Чувствовать.

А себя я ненавидел еще больше, потому что не мог этого сделать. Не мог. Проклятье, не мог!

Сдавило грудь.

Что со мной не так? Что сделала со мной эта женщина? Почему мне не удается принудить себя поступить с ней так жестоко, как она того заслужила? Как я должен поступить?! Разве я не выше изменчивых человеческих эмоций? Разве я не бог, а она не простая смертная?

Силы покинули меня.

Разложение, разъедавшее ее изнутри, прекратилось.

Нет, я не мог этого сделать.

И не осмеливался задуматься о причине.

– Посмотри, какие у тебя бледные губы. – Совсем бескровные, даже мой большой палец, надавив на нижнюю, не оставил на ней отпечатка. – Кто сделал это с тобой, а? Кто посмел обидеть мою жену? Ты их видела? Знаешь имена тех, кто совершил это, да?

Она кивнула:

– Их было трое.

– Хорошо. Теперь вот что. Еще раз упомянешь о ребенке, и я вырою тебе могилу. – Я повернулся к мосту, ведущему к Ноктенским вратам: – Орли!

– Енош… – окликнула меня сзади Ада и, когда я оглянулся, спросила: – Ты что-нибудь знаешь о моем отце? Я… Почти ничего не помню о нападении, в голове все расплывается, но я знаю, что он был там. Пытался защитить меня, его толкнули, он упал… Он жив? Можешь ты сказать мне хотя бы это?

– Отыскав тебя, я сразу поспешил на двор Междумыслия, чтобы связать твою душу. – Пожав плечами, я продолжил спускаться с помоста. – Не могу сказать, что сталось с твоим отцом.

– Ты убил тех, кто был там?

Пока нет.

– Всему свое время.

Я снова убрал из ее плоти гниль – отовсюду, кроме одного крохотного участка, сопротивляющегося моей силе, и заплатил за это вцепившейся в мозг слабостью. О да, плохой из меня муж…

– Вечно гоняет мои старые кости, – пробурчала Орли, торопясь к Ноктенскому мосту, где я ждал ее.

Я избавил от разложения и ее, устранив заодно и чрезмерную хрупкость костей. Теперь меня шатало, и перед глазами все расплывалось. Отдых. Мне нужен отдых.

– Готовься отправиться в ближайший город на Ноктенских землях. Пойдешь через пару дней, – произнес я. – Выяснишь, какому богу молятся тамошние жители, а я поеду за Сетенские врата. Следует осмотреться. Слишком долго я позволял миру существовать без моего правления.

– Да, хозяин. – Старуха наклонила голову. – Только не отправляй за Эфенские врата, а то меня вздернут на первом же суку. Ох, могу поспорить на свою чертову задницу, что Бледный двор окружен священниками и солдатами.

– Будем надеяться.

В конце концов, мне нужна армия.

Большая армия.

## Глава 6. Ада

Семь десятков и два.

Семь десятков и три.

Я пялилась в потолок над источником, на беспрестанную рябь кривящихся теней и тусклых отблесков света. Всю свою жизнь я считала сожжение на костре одной из самых страшных смертей.

Пока не утопилась.

Девять десятков и три.

Девять десятков и четыре.

Спина моя упиралась в каменное дно. Когда очередной прилив восхитительно горячей воды чуть-чуть приподнимал меня, я вдыхала, втягивая в легкие еще немного жидкости. Кому нужен воздух, если второе самое теплое место на Бледном дворе находится на дне источника?

Одна сотня.

Один.

Два.

Три…

Я закрыла зудящие от соли глаза, вслушиваясь в монотонное журчание воды. Разум мой терзали подозрения. Трижды лорд Тарнем принимался кряхтеть и стонать в моем присутствии, каждый раз с такой настойчивостью, как будто от этого зависела его жизнь, – что весьма странно для трупа.

Что он хотел мне сказать?

Я сжала кулак, чувствуя твердость лежащего на ладони гладкого клыка – того самого, который я когда-то оторвала от платья, собираясь вспороть заплату на рту лорда Тарнема. Когда подошла Орли, я его бросила, и так он и валялся, никем не замеченный, потому что лежал у самого трона, там, где не осмеливалось бродить ни одно ищущее покоя животное.

Этот человек знал что-то такое, из-за чего, по словам Орли, она могла оказаться в троне рядом с ним. Но какое отношение это может иметь ко мне?

Вероятно, никакого.

Да, скорее всего, никакого, но наши отношения с мужем явно зашли в тупик, а смерть оказалась весьма скучным времяпрепровождением. Ни сна. Ни еды. Енош держал дистанцию, что было и благословением, и проклятьем разом. Целыми днями я только и делала, что гнила… и тонула.

Девять десятков.

Девять десятков и один.

Я села. Крохотные пузырьки воздуха, льнущие к коже, щекотно шевельнулись. Орли ушла в земли за Ноктенскими вратами семь отсчетов назад. Енош ускакал за Сетенские врата задолго до этого.

Пора побеседовать с лордом.

Я вылезла из источника, и из моего рта сразу хлынула вода. Соль обжигала горло, а когда я поднялась и наклонилась, струйки потекли и из ноздрей.

Голова горела точно огнем, на глаза наворачивались слезы. Я закашлялась, хватая ртом воздух, в легких отчаянно забулькало, и из меня выплеснулась большая часть оставшейся воды.

Небрежно вытеревшись шкурой, я натянула сорочку и двинулась к тронному залу. О накидке беспокоиться не стоило. Холод сделался моим постоянным спутником, и чем быстрее я к нему привыкну, тем лучше смогу сопротивляться божественному притяжению Еноша.

Стук моих зубов эхом отлетал от хрупких костей моста. Дрожь сотрясала тело, грудь судорожно подергивалась, а из носа вытекали одинокие капли соленой воды и собирались на подбородке. Нет, утопление – это совсем не элегантно.

Я торопливо взбежала на помост…

…и врезалась в теплую стену.

– Кто бродит по моему двору?

От высокомерного тона Еноша у меня все нервы натянулись струнами. Ох ты ж, а муж-то дома.

Он развалился на троне прямо в боевых доспехах. Его черную кожаную кирасу украшал затейливый рисунок – ревущее пламя, пожирающее привязанные к столбам тела. Ну и можно ли представить себе что-то более театральное? Закинув ногу на подлокотник, Енош явно боролся со скукой.

Неизменно скверное предзнаменование.

– М-м-м, моя мертвая жена, вот она стоит предо мной, опять топившаяся, опять бросавшая вызов всему, что всегда было для меня бесспорной истиной. Веками, тысячелетиями ни один труп никогда и не думал воспрепятствовать врожденной потребности дышать… Пока не появилась ты. – Он опустил ногу, грохнув тяжелым сапогом о пол, и выпрямился. – Ох, погляди-ка, ты вся дрожишь, и волосы мокрые, и кожа влажная.

– Беспокоишься, что я могу простудиться? – Я крепче стиснула в кулаке клык, надеясь, что он не заметит и не почувствует его и не станет задавать вопросов. – Почему ты здесь? Я думала, ты уехал.

– Твой муж вернулся пораньше… Радость, о радость! – Голос его так и сочился сарказмом. Кроме того, он широко раскинул руки, словно предлагая себя в качестве подарка, который – он знал – я отвергну. – Как благодарны были смертные за вратами, когда я появился, они с молитвой упали к моим ногам и преподнесли мне девственницу. Юную… теплую… девственницу. – Что бы он ни увидел в моих глазах – скорее всего, то была зеленая искра ярости, – но ухмылка вновь скривила его губы. – Но, увы, дома меня ждет холодная жена, к которой я должен вернуться.

Мне совсем не понравилось, что у меня волосы встали дыбом. Как и то, что это может сказать о моих чувствах, которые я испытывала к нему до своей смерти. Не говоря уже о моем душевном и психическом состоянии.

– Я польщена.

– О нет, этого мало. Сейчас мы это исправим. – Енош похлопал себя по бедру. – Подойди, маленькая. Присядь на теплые, о, такие теплые колени твоего мужа, чтобы он мог вылечить тебя от простуды.

Меня пробрала дрожь.

– Я лучше еще разок утоплюсь.

Губы его дернулись.

– Даю слово, что буду вести себя наилучшим образом.

Я поджала пальцы ног. Его предложение определенно попахивало… мерзопакостно.

– Кабы мне хотелось выслушивать такое дерьмо, я бы отправилась в ближайшую таверну и утопилась в тамошнем сортире.

– Иногда мне кажется, что смерть придала тебе еще больше храбрости.

– Потому что мне нечего больше терять.

– Ты бы удивилась… – Енош стиснул зубы, и впадины под его скулами наполнились тенями. – Что я такого сделал, чтобы заслужить твои подозрения? Ты не веришь моему слову?

Мое доверие – это лишь половина проблемы.

– Ты внушил мне пустую надежду на свой поцелуй, позволил прижаться к тебе, нарочно дразнил меня, заставляя искать твои губы… Только чтобы отвергнуть!

И он сделает это снова.

Я мертва, но не глупа.

Енош станет бить в самое больное место, соблазняя приманкой своего тепла, ловя меня в западню этих губ, шептавших когда-то сладчайшие комплименты. Идеальный капкан, невинно восседающий на троне, изображающий смиренное терпение, медленно похлопывающий ладонью по обтянутому черной кожей бриджей бедру…

– Подойди же. – Я невольно качнулась к нему. – Хватит этой впечатляющей демонстрации упрямства, ведь твои кости ноют от желания подчиниться своему хозяину.

Что ж, они подчинились.

Будь прокляты эти кости! Ноги несли меня прямо к нему, но он никогда не добьется такой же покорности от моей души, а заодно и ото рта, и от всего, что из него выходит. По крайней мере, пока позволяет мне сохранить рот…

Енох обхватил меня за талию и притянул к себе, усадив на колени, хохотнув, когда я застонала от внезапного жара под ягодицами.

– Ах, любовь моя, дуйся сколько хочешь, но факт остается фактом. Даже горячий источник не согреет тебя лучше, чем я.

– Воистину. – Я обмякла, прижавшись к его груди, а клык украдкой спрятала в щели между костяными изгибами трона. – Но там, внизу, компания много лучше.

– Опять моя жена раздражена. – Енош потянул вниз ворот моей сорочки, выставив на холод выскользнувшую из-под ткани грудь. – Такая дерзость должна быть наказана.

Наклонив голову, он дохнул на мой сосок, обдав его теплым воздухом. Потом настал черед языка, двинувшегося по кругу, превращая бутон в твердый камешек, который втянули в себя горячие уста.

Я застонала от наслаждения, выгибая спину.

– Почему ты так жесток?

– Я обещал наказание. – Рука его скользнула под подол сорочки, слегка подвинула меня, и палец Еноша получил доступ к самой темной моей дырочке. – Разве я не держу свое слово? Разве я когда-нибудь разбрасывался угрозами впустую?

Я охнула, когда подушечка его пальца выбила дробь по сморщенной коже.

– Нет.

– Нет. – Палец вошел в меня, и тут же вышел, продолжая постукивать по расслабляющемуся кольцу мышц, заставляя меня двигать бедрами в поисках него. – М-м-м, маленькая, я же говорил, что ты научишься любить это. Вот ты и научилась. Жаль только, что твое наслаждение делает подобное наказание бесполезным. Если только…

Откинувшись на спинку трона, Енош поднял свободную руку, стиснул мой подбородок и повернул его так, чтобы моя макушка уперлась в его левое плечо. Потом перекинул мои ноги через свои, заставляя меня открыться.

Дыхание его опалило мой висок:

– Кто такой Элрик?

Вспомнив его угрозу о том, что он сделает со мной, если я когда-нибудь повторю ту правду, что уже говорила, я ответила:

– Никто.

– Верно, маленькая. Никто. Потому что ни один смертный мужчина не смог бы прикоснуться к тебе так, как это делаю я, ведь только я знаю наизусть каждую клеточку твоего тела. – Он переместил ту руку, что была внизу, запустив два пальца в окаймляющие мое влагалище складки, а третьим продолжая постукивать по анусу. – Твое сердце больше не бьется, но его неровный ритм отдается в моей памяти. Слушай…. – И сердце в моей груди забилось, ожило, разогревая застоявшуюся кровь. – Тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук. О, как я любил слушать эту музыку, пока ты спала.

Енош свел пальцы, защемив мой клитор, и начал потирать и потягивать пульсирующий бугорок, вверх-вниз, вверх-вниз. При каждом нисходящем движении третий его палец погружался в мой зад, рассыпая по разогревающейся плоти жгучие искры.

– Ты и представить не можешь, сколько усилий мне требуется, чтобы подарить тебе эти ощущения, – мурлыкал он в мое ухо, ускоряя темп, ведя меня к сладкому финалу. – Понимаешь, любовь моя, твое тело больше не вырабатывает смазку. Да, ты способна чувствовать, но твои нервы изнашиваются все быстрее с каждым бесполезным вздохом, притупляя чувствительность. Но все же я здесь, прижимаю тебя к своей теплой груди, ласкаю тебя, приближая к вершине наслаждения. И что ты мне скажешь за это, а? – Я лишь застонала, дрожа под его прикосновениями, и тогда он сильнее ущипнул клитор и чаще забарабанил пальцем по жаждущему отверстию. – Правильный ответ был бы: «Спасибо, хозяин».

Я так сильно стиснула зубы, что даже десны заныли, но все же кое-как выдавила слова:

– Спасибо, хозяин.

– Ну, мы еще попрактикуемся в этом. – Жаркое дыхание цеплялось за тонкие пряди у моего виска, горячая рука мяла мне грудь. – Так близко, что я чувствую, как дрожат твои мышцы. Ну что, твой хозяин делает тебе хорошо?

Я прошипела с десяток ругательств, наградила его двумя десятками бранных прозвищ, но излияния мои все же закончились хриплым «да».

Палец погрузился в меня еще глубже, наполняя узкий проход теплым давлением. Костяшки меж тем массировали мой клитор.

– И потому, что я делаю тебе так хорошо, ты скажешь…

Я покачивала тазом в ритме его движений, стремясь к разрядке. Ох, как уже близко!

– Спасибо, хозяин.

– Уже лучше, но недостаточно хорошо, чтобы заслужить удовольствие. – Руки его вдруг исчезли, не оставив ничего, кроме ледяной боли, вырвавшей из моих губ короткий вскрик. – Да, это отличное наказание. Только посмей тронуть себя, и я лишу тебя рук.

Разочарование смешалось в моей душе с яростью.

Проклятый дьявол с этими его играми!

Пытаясь сохранять невозмутимое выражение лица, насколько это возможно, не выдавая ни стоном, ни вздохом своего смятения, я заявила:

– Да, отличное, но довольно предсказуемое. Или ты думаешь, что я хоть секунду ожидала, что ты доведешь меня до оргазма? Ты играешь со мной. Не заблуждайся ни на мгновенье, что я этого не понимаю.

– Ну вот, в очередной раз я попадаю в затруднительное положение, когда дело касается моей жены и ее наказания. Каким же чудовищно сложным оказался этот обычай смертных… Брак. – Одним быстрым движением Енош спихнул меня со своих колен, но только для того, чтобы уложить меня на них, как девчонку, порвавшую новое платье. – Его рука задрала подол хлопковой сорочки; пальцы впились в мои отощавшие ягодицы. – А как насчет этого? По шлепку за каждый день, когда меня резали, жгли и распарывали в тех местах, о которых не стоит упоминать? Годится?

Дрожь неуверенности встряхнула мое тело, гоня по коже мурашки, над которыми мой муж мог посмеяться. Много, ох много раз в жизни меня пороли, били, даже колотили палками, и все же его предложение застало меня врасплох.

Как и реакция моего тела.

Распластанная на его коленях, я обнаружила, что трусь об его бедро, тем яростнее, чем плотнее прижималась его горячая рука к моему заду. Кажется, Енош не намеревался мне препятствовать, а я не собиралась останавливаться, гонясь за любым ощущением, способным вытеснить серое уныние смерти.

Унижение, конечно, обжигает, но не так сильно, как прикосновение его ладони к моей заледеневшей коже. Соски затвердели при мысли о том, как его рука будет с силой опускаться на мой зад, горяча́ плоть, воспламеняя ее на много грядущих дней. Если он все сделает правильно.

Я вцепилась в его кожаные штаны, готовясь к первому удару.

– Давай.

– Не командуй мной, маленькая. Может, ты и моя жена, но ты мне не ровня. Попробуй-ка еще раз.

Я сглотнула комок гордости размером с кулак, едва не подавившись им.

– Пожалуйста, отшлепай меня, хозяин.

– Ну, если ты так хочешь…

Плети нервного предвкушения захлестнули меня. Мышцы напряглись, тело одеревенело в ожидании шлепка Еноша, не зная, сколько силы он в него вложит. И сколько раз ударит? Даст ли он мне несколько секунд передышки перед следующим? А что, если он…

Я задохнулась.

Но не от первого удара, а оттого, что его ладонь соскользнула с моих ягодиц к межножью. Огладив вход, размазав сок похоти по жаждущей плоти, он погрузил в меня два пальца. Каждый чувственный толчок прижимал меня плотнее к его бедру, вызывая новую пульсацию в клиторе, высекая из лона искры наслаждения. О, мне хотелось большего!

– Мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль, – мгновение задумчивого молчания, – …слишком сильную.

Пальцы молниеносно выскользнули из меня, и тут же громом среди ясного неба ладонь опустилась на мои ягодицы. Боль пронзила кожу, мышцы, добралась до самых костей, вырвала из моего горла визг, но едва первый порыв воздуха раздвинул мои трясущиеся губы, визг обернулся протяжным стоном, ибо боль переплавилась в порочное, благословенное тепло.

– Возможно, я просто этого не распробовал… До сего момента. – Дыхание Еноша сбилось, когда он вновь запустил руку мне между ног, погрузив пальцы в намокшее лоно. – И даже это возбуждает тебя.

Я заерзала, но не пытаясь избежать наказания, а чтобы поквитаться с ним: я ведь почувствовала ребрами, как набухает его член.

– Не больше, чем тебя.

– Такая же дерзкая в смерти, как и при жизни.

Шлеп.

Следующий удар вышиб воздух из моих легких, превратив поток проклятий в невнятное месиво всхлипов и стонов. Но даже без воздуха, опаляемая болью и жгучим удовольствием от нее, я ощущала себя теплой и невероятно живой.

Енош снова принялся ласкать мое влагалище, то ли чтобы подразнить, то ли чтобы просто смочить пальцы и усилить эффект наказания – не знаю, не могу сказать. Да и какая разница. Я лишь застонала, чувствуя, как двигаются и изгибаются его погружающиеся в меня пальцы, позволяя моим мышцам сжиматься вокруг них. Я была так близко…

Так чертовски близко…

Шлеп!

– Думала, я позволю тебе кончить? – Он цокнул языком. – Нет, маленькая. Я могу дразнить тебя годами, мучить вот так десятилетиями.

И он продолжил свое дело, чередуя жестокие, сотрясающие тело удары с томительными ласками, пока разум мой не сдался, окутанный всепоглощающим жаром. Жаром боли. Жаром гнева. Жаром удовольствия.

Просто… жаром.

Енош подводил меня к границам высшего наслаждения столько раз, что и не сосчитаешь, бросая меня за шаг до пика. Горел зад, ныли мышцы, саднила уязвленная гордость, но сильнее всего билось в яростных конвульсиях лоно, балансирующее на краю мучительного блаженства, лишенное возможности сорваться в пропасть облегчения.

Когда Енош замахнулся в очередной раз, волна жара прокатилась по моему телу, испепеляя напряжение в мышцах, – и я безвольно обвисла на коленях мужа. Слезы туманили зрение. Слезы, порожденные не болью, но острой потребностью и разочарованным желанием.

Но удара не последовало.

– Я насчитал семь. Семь шлепков. Этого отнюдь не достаточно, хотя, смею сказать, ты уже довольно теплая.

Стиснув мою талию, он приподнял меня и заставил сесть. Зад словно огнем горел. Одной рукой Енош отвел от лица мои растрепанные волосы, пальцем другой провел по моему нижнему веку, от внешнего уголка глаза к внутреннему, после чего продемонстрировал мне лежащую на подушечке пальца прозрачную каплю.

– Это, маленькая, твоя последняя слеза. Самая последняя. Больше в тебе ничего не осталось. – Не отрывая от меня неумолимого взгляда, он слизнул каплю и, причмокнув, проглотил ее. – М-м-м, что за чудный подарок ты мне сделала.

## Глава 7. Ада

Раскаленная игла гнева вонзилась мне между ребер.

Лишенная гордости, лишенная даже последней слезы, я заморгала – и как никогда четко увидела лицо Еноша, от самодовольно изогнутой левой брови до кривящихся в подобии улыбки губ. Проклятый дьявол, его лицевые мышцы что, никогда не устают изображать жестокую отстраненность?

Меня тошнило от этого зрелища, а ладонь так и чесалась от желания залепить ему пощечину. Если раньше я понимала источник злости Еноша, то теперь мне было просто плевать. Моя собственная ярость нарастала с каждой нашей отвратительной стычкой, с каждой моей попыткой содрать с него чертову маску, после которой мне оставались лишь душевные синяки да порезы.

Я пыталась объяснить, извиниться, образумить… Пыталась даже выпустить на волю его тщательно маскируемый гнев. И ничто не сработало. Ничего не помогло. Что же нужно, чтобы содрать с Короля плоти и костей его броню?

Может, все же оплеуха?

Но не успела моя рука сдвинуться и на дюйм, взгляд Еноша пригвоздил ее к месту.

– Советую передумать.

Я резко выпрямилась, задетая угрожающим подтекстом и грубым тоном:

– Ты бил меня!

– Разве я мог отказать своей жене? «Пожалуйста, отшлепай меня, хозяин…» Ох, она так умоляла. Ну, я и сдался – я ведь должен лелеять свою жену, верно? – Его рука обвила мою талию, притянула меня, усадив на его колени так, что я зашипела. – Ах, как приятно пульсирует твой милый зад – вместо сердцебиения. Смею заметить, отпечаток моей руки на твоей ягодице – прекрасная отметина. Теперь, если захочешь новую порку, тебе стоит только сказать. – На долю секунды его самодовольство сменилось жутким оскалом: – Ударь меня – и будь уверена, что я отомщу, потому что я никогда