Юрий Назаров
Дежурный по КТуркВО

Командировка за боевой машиной

На основе воспоминаний Якоба Деринга

Срочная двухлетняя служба мне выпала в Могилёвском артиллерийском полку, передислоцированном в столицу солнечной Туркмении в первые годы после Великой Отечественной Войны. Войсковая часть под №02855 располагалась в микрорайоне Киши на окраине города Ашхабада.

Наш дивизион из сорока-пятидесяти человек имел статус прикомандированного к артполку, имел свою казарму в дальнем углу военного городка и отдельные боксы для ракетно-артиллерийских установок, считавшихся в те года секретными. На вооружении девять боевых машин, и восемнадцать отстаивались в боксах на НЗ. Другим однополчанам вход на «нашу территорию» был запрещён. Дедовщины как таковой в полку не было, порядок в те времена был установлен обычный для вооружённых сил. Чем больше солдат отслужил, тем меньше к нему притязаний по поводу обеспечения жизнедеятельности части.

В середине января 1975 года четверо человек нашего дивизиона, а именно я, Виктор Недосекин и Анатолий Родионов под командованием старшего лейтенанта Рената Муртазина были командированы в город Киев за БРДМ-1, находившейся на переоснащении электронных систем и узлов. Учебно-тренировочная машина служила основным тренажёром для обучения солдат применению противотанковых управляемых ракет, и была отправлена на доработку ещё до нашего появления в воинской части. Переоснащалась она на заводе года полтора, так случилось…

И вот, самолётом из Ашхабада приземляемся на аэродроме города Киева. В полной экипировке, с автоматами, на руках пара цинков с патронами. У трапа уже встречает нас представитель киевской комендатуры и на бортовой шишиге отвозит в казарму, где размещали приезжавших за техникой солдат срочной службы. Выделили нам отдельную комнату, Муртазин жил в городе в гостинице.

Следующим днём заявляемся на завод по ремонту военной техники, там сообщают, машину выдадут через три дня. А нам только радость от таких новостей. Муртазин ежедневно выписывал увольнительные, мы гуляли по городу. Знакомились с девчонками, ходили с ними в кино, в кафе, гуляли по Крещатику, спускались смотреть метро, попивали даже винцо. Старлей не запрещал, но с негласным условием – чтобы в меру, и чтобы зрачок не мутился!

Подошёл срок получать машину, Муртазин подзывает: «Якоб, надо сделать так, чтобы мы ещё на неделю задержались!» Надо – значит, надо, товарищ комантир! Я в моторе что-то подкрутил, а старлей Муртазин, головастый в этих делах специалист, электронику из строя вывел – дополнительной недели, в общем, добились.

День на пятый от приезда у нас закончились финансы. Прогуляли-истратили, а на носу два дня рождения. У Толика 20-го января, вскоре и мой – 25-го января. Исполнялось нам по двадцать лет, денег и до этого много не было, надо понимать, а теперь и вовсе нет. И взять неоткуда.

Отрадно, что с Толиком нашим безденежно пропасть не получалось. Толик Родионов был москвичом, притом при всём, мама его – начальник почты, отец – директор какого-то знаменитого ресторана. Служил Толик честно, перед сослуживцами не задавался, не мажорил, но в таких обстоятельствах пришлось отбивать телеграмму. Родители, люди понятливые, не жмутся. Получаем перевод, отмечаем его день рождения, гуляем сладостно.

Достаточно весело отгуляв неделю, настал день окончательной приёмки машины. Получаем технику, сухой паёк выбиваем на неделю вперёд. На обратную дорогу Толику присылают ещё один перевод. К консервам из сухпая закупаемся на рынке хлебушком и разными овощами.

Машину грузим на железнодорожную платформу, сами занимаем соседний товарный вагон. Пульман казался небольшой, но мы делили его ещё пополам. Навешали плащ-палаток, соорудили нехитрую лежанку для командира и два настила для солдат, так как каждый из нас поочерёдно должен был нести охранение машины на платформе.

Первой же ночью перемёрзли. Раскочегарили дровами небольшую буржуйку, но к утру в пульмане было, как и не топили. Вышли из положения, что наворовали на перевалочных станциях антрацита. А его и надо с гулькин клюв, чтобы горел всю ночь и поддерживал теплоту в вагоне. А сыпнёшь не жалея, буржуйка раскаляется аж докрасна.

На второй, третий ли день пути наступило 25-я января, мой день рождения. Офицер, добрая душа, подарил бутылочку вина, разрешил немного выпить. Выпили, конечно, накушались харча от пуза, что называется, полегли спать. Недосекин, неспокойная душа, держал охрану платформы и видимо в обиду, что пришлось стоять в карауле, выжег на каком-то фанерном щите все свои переживания «Мерке х@йня, Воронеж что надо!» Злился человек…

Мерке – это небольшой город в Казахской ССР, расположенный на середине дороги между тогдашним Фрунзе и тем самым Джамбулом, где тепло, где жила мама всем известного Василия Алибабаевича. Я был родом из Мерке, а своею писулькой Недосекин так поздравлял меня с двадцатилетием. Естественно, что я не обиделся, но его дружеский выпад захотел парировать. Подумывал бы устроить чат на той фанерке, думал, что в ответ написать, но…

В неком городишке наши платформы ждали перецепа, и тут под предлогом внезапной проверки к нам в вагон заявилась военная комендатура во главе с молодым лейтенантом. Проверил он документы, полазил тут и там, заглянул куда голова пролезла – непорядка не выявил. Особо придраться было не к чему, но хотелось же?

Уже уходя, литёха заметил начало нашего нецензурного чата и встрепенулся: «Что за ерунда у вас тут написана и почему это Мерке х@йня, позвольте спросить?!» Недосекин поведал ему «по-дружески» подноготную про мой день рождения, про свой караул, про свои детские обиды… Якоб, говорит, меркенский парень, я воронежский – таким способом перешёптываемся любезностями.

Литёха расплывался в улыбке: «Я ж тоже меркенский!» Присмотрелись друг к другу, обменялись ориентирами – да мы же встречались в прошлые времена? И даже футбол гоняли вместе! Случаются же встречи на бескрайних просторах Советского Союза?! На радостях встречи земляки побратались, естественно, а перед уходом лейтенант ещё и подкинул мне деньжат в связи с днём рождения.

Добрались до Узбекистана, под Ташкентом на сортировочном полустанке снова встали на перецеп. Утром будит всех Недосекин, зовёт смотреть нашу секретную машину. Смотрите, мол, на последствия ночной атаки неизвестных лиц. Под утро дело было, рассказывает, едва остановился состав, ватага подростков решила меня подразнить. Шугнул их автоматом, а те раззадорились и в ответ закидали платформу камнями. Бочину располосовали, булыжником разбили боковой триплекс. Стрельнуть в воздух надо было, дескать, сетовал командир, а мы прибежали, распугали бы или задержали самых яростных хулиганов…

На стоянках свою машину мы охраняли по двое. Когда становилось совсем холодно, лазили в машину, заводили мотор, включали печку и так грелись. Движок-то новый, работал безотказно. Провиант поиссяк к моменту стоянки под Ташкентом, а добирались мы всего дней восемь, хлеб вообще закончился. Огляделись, купить негде. Командир дошёл до машиниста, сколько, мол, ещё стоять будем, и где бы тут хлебом закупиться? Машинист наобещал два часа стоянки, а за хлебушком, говорит, надо идти в посёлок… Который там… в километре, в двух ли ходьбы…

Добежали до магазина, закупились, идём обратно. Выходим на прямую видимость, метров двести пройти, а поезд показал последний вагон и благополучно набрал ход.

И что теперь делать, как догонять? Подходим к станционному смотрителю, так и так, мол, отстали от эшелона – как теперь поступить? Смотритель, отзывчивая душа, обещает, через полчаса пассажирский пойдёт в том же направлении, остановку здесь сделает, подсажу вас, а часа через два нагоните свой эшелон на перегоне. Всё равно его в отстойник загонят ждать, пока этот не пройдёт…

И так вернулись в Ашхабад. Приехали утром, разгрузились, покушали, конечно, пульман и платформу за собою почистили. Старлей пошёл звонить с докладом о прибытии. Вернулся, ругается, что дивизион вышел на учения, приказано немедленно прибыть в расположение. Мы уговаривать, что и так с дороги, и сразу на учения – может, найдём отмазку? Но… приказ есть приказ, сели, поехали…

Вот такая случилась командировка за нашей секретной боевой машиной, схожая с краткосрочным отпуском…

Первая провинность и первые лычки

Из воспоминаний Игоря Кислицина, КТуркВО 1982 – 1984 гг

Одноэтажное здание штаба 2069 обс во времена моей службы находилось сразу за казармой. Вход был как раз напротив комнаты дежурного по части, в центре здания. Коридор можно описать литерой Т, где вертикальная черта вполовину короче накрывающей. С правой длинной части коридора находился постамент с застеклённым высоким и узким шкафом для хранения боевого знамени войсковой части.

На моей памяти знамя покидало опечатанное место хранения только на присягу и на построение, связанное прощанием с командиром части майором Мироновым Василием Петровичем, переводимым на другое место службы.

С противоположной стороны коридора было встроено единственное окно, позволяющее, например, тому же начальнику караула бесшумно и не заходя в помещение проверять состояние часового. Караулка находилась метрах в тридцати от штаба, начкары этим пользовались, проверяли пост как минимум раз за ночь. Часовые об этом знали, естественно, положенные два часа крепились и старались бодрствовать.

Хотя один из сослуживцев обладал даром спать стоя, с открытыми глазами и просыпаться только от громких звуков. Штабной писарь Дроздовский, который, часто бывало, продолжал свою работу после отбоя, рассказывал, что не раз слышал, как засыпающий часовой терял равновесие и устремлялся вперёд, нарушая тишину пустого здания топотом сапог. Многие просыпались в момент короткой пробежки, возвращались на постамент, но были и такие, кто с грохотом падал на пол.

Первые полгода службы, будучи в звании рядового и статусе «чижа», когда приходилось заступать в караул, почти всегда меня ставили часовым первого поста. Человеком я был ответственным и дисциплинированным, находясь на посту не позволял себе спать, но пару раз бывало, так уставал, что тоже «бегал» по коридору штаба. После такой пробежки, сон, естественно, пропадал.

Но однажды я позволил себе расслабиться. Накануне мы вернулись с учений, где я второй раз самостоятельно разворачивал и сворачивал станцию и «качал» связь радиостанцией Р-140. Учения длились дней пять, включали в себя один дневной и один ночной марш, во время которых я спал в кабине станции.

Водителем был узбек в статусе «дедушки», помощи от него не было никакой. По прибытии на место развёртывания он сразу удирал на ПХД, а ночью отсыпался в кабине. Канал связи требовалось поддерживать постоянно, на вызовы отвечать без задержек, дежурить следовало бы по очереди, но не в нашем случае. Поэтому, если я и засыпал, то спал достаточно чутко, всегда сидя в кресле с надетыми на голову наушниками в максимальной громкости, чтобы через эфирный шум вовремя распознать вызов.

В общем, днём мы вернулись в расположение, а уже вечером меня назначили в караул на первый пост. В предыдущий раз, находясь на первом посту, увидел писаря Дроздовского, который, выходя с бумагами от начштаба Арефьева, взглянул на меня, подмигнул и положил два пальца на свой погон и как бы перекинул их на мой. Это был знак, что я попал в списки тех, кому полагалось присвоение звание младшего сержанта.

В батальон я попал без соответствующей учебки, но увлекался электроникой в школе, неплохо разбирался в технике. Был знаком с теорией распространения радиоволн, понимал, как функционально устроены тракты приёма, передачи, усиления, согласования цепи управления и коммутации. Что за что отвечает и что происходит в блоках станции, когда вращаешь верньеры на панели управления или включаешь тумблера. Короче, эти знания позволяли мне быстро осваивать любую технику связи на уровне пользователя. В остальном я был обычным, наивным и честным, ответственным и дружелюбным молодым человеком, далёким от всяких интриг, зависти и прочей мерзости, с которой пришлось несколько раз сталкиваться во время службы.

Итак, в этот раз, заступив на первый пост ночью, находясь в третьей смене, не выдерживаю, приседаю на постамент в обнимку с автоматом и засыпаю. Начкаром был пожилой старший прапорщик из бригады, когда меня выводили на пост, спал на топчане у себя в каморке. По привычке, дремлю чутко и услышав, как открывается входная дверь штаба, успеваю вскочить на ноги и к моменту появления начкара в длинном коридоре уже стою на положенном месте. Понимая, что все мои трепыхания были хорошо слышны, тем более, прежде чем заходить в здание штаба, начкар наверняка посмотрел в окно.

Так и оказалось. Начальник караула вышел в коридор, назидательно смотрит в мою сторону. Я стою посту, как штык торчит на автомате! Старший прапорщик не стал подходить, кричать, казнить, вообще ничего не сказал, только ухмыльнулся, покачал головой, развернулся и ушёл. Жизнь пролетела перед глазами, но теперь уже ничего не исправить. О нарушении будет доложено командованию батальона, и моя армейская карьера полетит коту под хвост.

Хорошо, всё обошлось, прапорщик поговорил со мной наедине, я рассказал, что у меня только одно оправдание. Что сильно устал на учениях и заступил в караул прямо с колёс, не отдохнувшим. И вообще, такое со мной произошло первый раз, готов стойко понести всю тяжесть наказания.

Прапорщик оказался человеком понятливым, меня пожалел, понимаю, в батальон докладывать не стал. Свои первые лычки младшего сержанта я вскорости пришивал на погоны, оставляя позади самые тяжёлые полгода армейской службы.

Спиртовой угар и присяга на верность Родине…

Из воспоминаний Игоря Кислицина

История произошла в начале лета 1984 года. Первый ПУС 2069 батальона связи вернулся на место дислокации с очередных учений. Технику загнали в боксы, но малая её часть, в том числе и моя аппаратная, была запаркована прямо на территории батальона рядом со спортгородком.

На следующий день должно было состояться торжественное собрание части и присяга для солдат весеннего призыва. Курс молодого бойца проходили они на Золотом Ключике под руководством двух сержантов из взвода КШМ. В батальон вернулись днём, командиры зачитали нам задачи и поспешили по домам к своим жёнам. Из офицеров на весь батальон остался один дежурный по части.

День был пятничный, сходили в столовую на обед, после чего я с водителем и помощниками отмыли нашу станцию. Дело сделано, чувствовалось скорое наступление скуки. У меня, как у человека с незапятнанной репутацией, на станции в канистре хранилась часть спиртового запаса роты. Спиртом мы обслуживали аппаратуру, и иногда я заимствовал малую долю из запаса для внутреннего употребления.

Время к ужину, сливаю фляжку спирта и прихватываю с собой в столовую. Не особо скрываясь, но и явно не афишируя, начинаем дербанить её прямо за столом. Я тогда был дедушкой, угощал и дембелей и черпаков, но больше всех нагрузились трое погодков – я, Вишневский и Смирнов. Нагрузились достаточно крепко, слово за слово, Вишневский повёл нас знакомить с какой-то безотказной дамой, у которой был ребёнок лет пяти, и которая жила недалеко от штаба корпуса. Буквально за забором части. Такая полненькая хохотушка, с которой мы допивали остатки из фляжки.

Пока проходил ужин и троица связистов отрывалась в самоходе, с учений вернулся Второй ПУС. Хохочем мы, значит, с хохотушкой, слышим стук в дверь. Сослуживцами из батальона к нам был отправлен «посыльный», чтобы сообщить о том, что на вечерней поверке нам надлежит обязательно присутствовать, ибо могут вычислить наше отсутствие.

Это были мои последние явственные воспоминания, что происходило дальше, помню эпизодами или по рассказам сослуживцев. Знаю теперь, что через забор в расположение пролезали мы возле санчасти, как петляли вдоль казармы буквой «зю», поддерживая друг друга, чтобы не упасть, не дойдя до построения.

Прибежали, оказалось, даже так, что пришлось ждать команды на построение. Сослуживцы вовремя запихнули нас в задний ряд и подпёрли со сторон, чтобы не падали. Поверка прошла успешно, нас быстренько провели мимо помещения дежурного по части до своего кубрика, где разложили по койкам. Так как дело было летом, нас уважительно накрыли мокрыми простынями.

Просыпаюсь ночью, простынка сухая, нестерпимо жарко и плюс сушняк во рту. Помню, в той же простыне двинулся в умывальник. Утром пробуждаюсь оттого, что на ухо мне что-то орёт старшина второго узла прапорщик Аганин. Он руководил утренней уборкой территорий и обнаружил меня спящим в кабине своей станции. Выполз я из машины в трусах и майке, и обёрнутый простынёй. Вокруг суетятся солдатики, я поспешаю в умывальник, где умываюсь и жадно хлебаю водичку.

Водичка удачно попала на вчерашнюю дозу спирта, мне снова захорошело, и я поспешаю в расположение, где меня с облегчением встречают сослуживцы, гадающие, куда я мог запропаститься. На табурете из моей одежды были штаны, рубаха, панама и носки. Ремень и ботинки отсутствовали. Парни подсуетились, принесли из каптёрки парадные ботинки, но ремня там не нашлось. Снимать ремень с кого-то – не вариант. У одного из дембелей есть «ремень на дембель», но он в станции, которая стоит в боксе. Ситуация патовая. Гонец к соседям-комендачам вернулся со словами, что поищут, где-то в каптёрке были. Кто-то вспоминает, что уже вечером на поверке я стоял без ремня.

Выхожу из казармы, бросаю взгляд на свою машину – ботинки надеты на держатели зеркал, ремня нигде не видно. Обшарил кабину, обсмотрел машину вокруг – нет ремня. Сходили на завтрак, где мой друган Саня Зубков, который прибыл прошлым вечером из караула на ключике, рассказал, что вечером перед поверкой, увидев меня пьяным, обиделся, что пил без него. Я его пожалел и отдал ему свой одеколон из станции. Правда, пить одеколон он его не смог. Я этот эпизод вообще не помнил, но понял, что искать надо внутри станции.

В общем, ремень мой висел на крючке для одежды внутри КУНГа. С экипировкой всё встало на свои места. Спустя некоторое время состоялось утреннее построение, сообщили в том числе, что сегодня намечается присяга, дали команду разойтись. И тут слышу команду начштаба майора Арефьева: «Кислицин, Смирнов, Вишневский – за мной!» Арефьев, не оборачиваясь, хмуро и неспешно направился в штаб и мы, обречённо переглядываясь, двинулись за ним. Ну, думаю, видимо ещё где-то покуролесили вчера, и кто-то уже успел доложить.

Подходим к штабу, Арефьев оборачивается, поднимает руку с указующим перстом и произносит: «Вишневский – несёшь знамя, Кислицин, Смирнов в сопровождении!» Итак, стояли мы со знаменем на присяге, пребывая в большом облегчении. Меня только всё время мучила жажда…

Дальше было торжественное собрание. Замполит рассказывал про советские атомные подлодки, которые всплыли рядом со штатами с запредельной глубины, где их не может обнаружить никакая американская разведка. Этим Союз продемонстрировал штатам, что в ядерной схватке его не победить. Предложил задавать вопросы. Заметив в графинчике воду, я вызвался к трибуне. В первую очередь поубавив дикий сушняк целым стаканом воды, я снова завеселел, развязался язык, и в конце торжественного собрания я толкнул речь с предложениями о повышении боеготовности части… Путём более тесного взаимодействия между аппаратными и снабжении радиовзвода Первого ПУСа дизель-электрическим генератором в виде прицепа, чтобы не тратить ресурс штатных генераторов.

Мне проаплодировали, командованию моё предложение понравилось, и о нём успели забыть уже до конца торжественного собрания…

Служил солдат, любитель мать-природы…

На основе воспоминаний Кислицина Игоря.

Служил в нашей воинской части солдат по фамилии Скакун. Родом он был из глубокой белорусской деревни, и как все сельские жители, с детства приучался к тяжёлому насущному труду. По его рассказам, пастушил с малых лет, отлично ориентировался в лесу, собирал грибы и ягоды и ни разу не терялся даже мальцом. Умел ловить птиц и охотиться как ружбайкой, так и силками с капканами. В общем, чисто деревенский смекалистый и ловкий паренёк, которого забрось на необитаемый остров, он и там не пропадёт.

Характером Скакун наделялся добродушным и неспесивым. Ему было легче что-то сделать самому, чем кого-то просить или заставлять. Был он на год, на полгода ли старше меня по призыву. Не знаю, по какой причине его перевели из ПУСа на передающий центр, но общался я с ним больше всего именно там, на Ключике, прибывая туда в составе так называемого второго караула, выставляемого батальоном для охраны техники НЗ. К тому моменту я уже ходил разводящим. Свободного времени между пересменками хватало не только на отдых, а потому периодически я покидал караулку и направлялся к нему «в гости». Ходьбы-то двадцать метров через за угол…

Рабочее помещение передающего центра было достаточно большим, в нём стояли, если правильно помню, пара передатчиков средней и один большой мощности. Солидная такая махина была. Включалась аппаратура и настраивалась обслуживающим персоналом из двух бойцов срочной службы, находящихся на передающем на вечной вахте. Передача информации осуществлялась с УС «Автоклуб» по кабелю или с помощью радиорелейной станции с использованием аппаратуры уплотнения связи. Запасной передатчик в виде Р-140 стоял у нас в части за каптёрками (первые полгода я иногда на нём дежурил).

Скакун дружил, а по-другому не обрисовать, со всею флорой и фауной подгорий Копетдага, с удовольствием показывал сослуживцам какого-нибудь очередного собственноручно пойманного гада, и очень радовался реакции друзей. Прямо как Николай Дроздов из телепередачи «В мире животных». Самым удачным его «трофеем», говорили, был огромный серый варан, пойманный совместно с партизанами и привязанный к столбу ограждения антенного поля. День водил его, а по большей части волочил за собою как собачонку на поводке, уговаривал вести себя смиренно и пасть открывать только по команде. Варан оказался строптивым, дальнейшую участь пристолбового обитания быстро просёк, второй же ночью, сам или помог кто-то сердобольный, высвободился с привязи и скрылся в ухабах степи, но молве был важен сам факт поимки гиганта.

Партизаны были из местных и, кстати, соблазняли Скакуна пойти в горы на ловлю дикобразов, которых можно выслеживать по следам, похожим на следы как от ноги младенца. Парень и загорелся бы, но на учения прибыл батальон, а боевой пост на всю ночь не оставишь. Да и командование расквартировалось в «генеральских покоях», что за стенкой в соседнем помещении – вся служба на виду…

Своими глазами видел в его руках огромную чёрную короткопалую фалангу – паук ночной и диво достаточно редкое. Как человек любящий природу, хоть родную, хоть далёкую туркестанскую, Скакун не имел потворных желаний делать пепельницы из черепах, всяких там эпоксидных брелоков и сувениров из насекомых, потому живность местную не бил. Охота одно, говорил, там всё на питание и про запас, а бесцельно быть животных рука не поднимается. Поймает вертихвостку, змейку или устрашающего паучища, поиграется с ними бережно, попугает сослуживцев и отпустит безо всяких.

Скакун интуитивно разбирался в травах, собирал по весне разные соцветия, сушил и потом заваривал вместе с чаем или как-то по-отдельности. Взварами угощал сослуживцев. Мне нравился насыщенный вкусом отвар из чабреца. Видел это растение только в засушенном виде, а следующей весной, когда Скакун уже демобилизовался, будучи на Ключике на очередных учениях, я нашёл и нарвал с виду очень похожих растений. Засушил на крыше аппаратной, собрал в кулёк и уже по возвращению в часть решил порадовать сослуживцев бодрящим напитком. Надо ли говорить, что заварка оказалась не чабрецом, а непонятно чем, и на вкус оказалась горькой? В тот раз я осознал, что следопыт из меня никудышный, выживальщик в экстремальных условиях далеко не самый лучший, а вернее, что никакой. Хорошо, хоть не дристали от незнакомых трав…

Кино, губа и вертолёты…

Из воспоминаний Кислицина Игоря

Эта любопытная история случилась осенью 1984 года в Ашхабаде. Я служил в отдельном батальоне связи корпусного подчинения, был на тот момент полноправным дембелем, а взятие заключительного аккорда маячило где-то впереди. Батальон связи вернулся в рас положение с очередных учений, расставил машины по боксам, мне приказали поставить аппаратную у забора между учебным корпусом и штабом 36 АК с УС «Автоклуб». Предстояло снова набирать связей, что в те времена не было редкостью.

Моя станция Р-161А2 на базе ЗИЛ-131 задействовалась только начальством армейского корпуса. В эфир работала голосом, засекреченным бортовой ЗАС «Яхта», раскачивая канал в 201-й радиосети, связывая между собой начальственный состав штаба корпуса и подчинённых дивизий.

Дело было в субботу, и кадровики в большинстве своём разбежались по домам. Потворствуя желаниям, сбрасывая с плеч тяжести полевых выездов, несколько бойцов нашего ПУС сразу после отбоя подались в кинотеатр «Космос». Успевая притом на последний десятичасовой сеанс, ввиду того, что перед фильмом крутили киножурнал «Фитиль». Самовольщики перемахивали забор обычно возле старой церкви, как раз в том месте, где я поставил аппаратную, а там до «Космоса» – рукой подать, чихнуть не успеешь…

В общем, в зал зашли вовремя, когда журнал подходил к концу. Народу было немного, мы скромно заняли места по центру зала. Начался фильм, уже не вспомнить какой, и тут сосед тычет меня локтем в бок: «Перцев сзади сидит!»

Майор Перцев принимал в те годы должность начальника первого Полевого Узла Связи. Самовольщиков набиралось человек десять, все из перцевского ПУС. Непосредственно я служил в первом взводе первой роты, старший сержант по званию, потому подходил на роль заводилы.

Оборачиваюсь, и правда – Перцев с женой. Заметил нас, нет ли, не угадать. Неуютно сразу стало, но начальник не подал и вида. Был он человеком интеллигентным, в технике и теории радиосвязи разбирался хорошо, голос поднимал редко и среди солдат пользовался уважением.

В конце сеанса, когда в зале уже включился свет, воины поднялись, и трусцой шмыгнули на выход. Я иду последний. Снова меня кто-то одёргивает за локоть, оборачиваюсь – Перцев собственной персоной. И говорит негромко, чтобы не привлекать внимание покидающих зал граждан: «Через пять минут построение за кинотеатром!»

Делать нечего, по-тихому уже не слиняешь. Выстроил я самовольщиков, ждём. Выходит чета Перцевых, докладываю честно: «Равняйсь, смирна! Тарищ майор, личный состав в количестве десяти человек построен! Находимся в самоволке, ждём дальнейших указаний!» «Вольно!» – красуясь перед женой, довольствовался майор. Жена его, умная женщина, улыбнулась, внимая суть дела, сказала, что будет ждать у вестибюля, и оставила нас наедине.

Перцев осмотрел личный состав самовольщиков, гневно распаляться не стал, но высказался достаточно сурово: «Как вас наказать, ещё подумаю! Сейчас бегом в расположение, о случившемся доложить дежурному по части!»

Дежурному докладывать, конечно, мы не желали, принимая во внимание тот факт, что начальник узла не появится на службе всяко до понедельника, а в карманах у некоторых самовольщиков уже лежали увольнительные записки на завтрашний воскресный день.

Наступило воскресенье, я с парой товарищей спокойно пошли в Ашхабад. В парадной форме, с подтверждающими бумагами, чистые, бритые, наглаженные – мухе не на что примериться. Гуляли, смотрели достопримечательности. Вот ведь дела, Ашхабад-то я совсем не знаю, кажется? Два года на исход, а из знакомого только Русский базар да Дом офицеров на Аллее Славы… Ну и кишинский рыночек или парк с фонтанами, что поближе к цирку…

Во второй половине дня купили мороженого, забрели в Первый парк, раскинулись на скамеечке. Сидим, смакуем сладости, девчонок глазами обстреливаем. Те в ответ тяжёлой артиллерией палят. Вместо девчонок подруливает патруль, лейтенант, с ним два сержанта: «Документики?!» Сверили-проверили – замечаний нет. Отдыхаем дальше…

В Первом парке была длинная аллея, просматриваемая в обе стороны. Немного вдали сидели тоже парадно одетые солдатики. Видим, капитан какой-то по аллее от них путь держит. Проходит мимо, от нас ни кивка ни знака. В те поры как было негласно принято: всем офицерам выше майора приветствие по форме чуть ли ни с переходом на строевой шаг. Иначе чревато! До капитана – кивнул, и даже рукой к козырьку не вскинешь. Невелики, казалось бы, птицы, всякие там литёшки да капиташки! Всё это зависело, конечно же, от напускной наглости солдатиков…

Нашу наглость капитан без внимания не оставил! «Так, бойцы! Почему не приветствуете офицера принятой уставом формой? Устав забыли?» Мы в ответ бе да ме, парировать нечем. А капитан насел на нас конкретно, и тут подлетает патруль, крутившийся недалече, выжидая случая блеснуть властями. Выслуживаясь, лейтенант подошёл к капитану строевым шагом, доложился по форме.

Сознание выловило, не простой это капитан оказался, а заместитель коменданта Ашхабада, снискавший славу неоправданной суровостью практически ко всем. Капитан забрал наши документы и приказал патрулю препроводить нарушителей на гауптвахту. Мы, естественно, сопротивляться не стали. Там сразу было понятно – мгновенно найдут и, если что, достанут хоть из-под земли.

Привели нас троих на гарнизонную гауптвахту. В переделку такую я попадал в первый раз, мои ребята о «губе» тоже только слышали. Первым делом зарегистрировали в журнал, потом нас обрили налысо и сунули в «предвариловку». Забрали, что было, даже фуражки не оставили, хотя нечего было брать, потому как были мы в парадке, соответственно, без ремней и прочих колюще-режущих.

Как устроена гауптвахта, я примерно понимал. Имелся в нашей в роте кадр с западной Украины, побывавший тут дважды. Каждый раз возвращался исхудалым, бледным, и фокусы старался долго не выкидывать. Интересные вещи рассказывал, как запихивали его в карцер, и для полноты ощущений и подлинных страданий разбрасывали по полу пищевые отходы… Ну, чтобы непроветриваемая камера не казалась благоухающей палатой из госпиталя…

Предвариловка являла собой просторное помещение с забетоненным полом и ленно оштукатуренными стенами. Нарами служили криво сколоченные, зато прокрашенные деревянные щиты. Бывалые арестанты называли эти щиты «вертолётами». Может, за кривизну досок, а правдивее будет сказано, щиты так назывались потому, что сам процесс раздачи выглядел как кружение лопастей вертолёта. Такими были движения. Вертолёты складировались стопой в коридорной нише, арестанты выстраивали по стене живую очередь. По команде начкара, арестанту надо было схватить верхний из стопы вертолёт и бежать в свою камеру. Каждая камера получала их отдельно. Ежели начкар ускорял счёт, то схватить щит успевал не каждый.

С техникой захвата новички знакомились, посматривая на завсегдатаев – надо было понять, как прихватить щит, как развернуться, чтобы пробежать до камеры, никого не задевая. Процедура получения вертолётов была для начкаров развлечением и утолением жажды власти. Как правило, в караул на гауптвахту посылали молодых и борзых лейтенантов, а выработанные «правила» передавались из уст в уста. Арестанты демонстрировали согласованность движений и недюжую ловкость. Если никто не замешкался, то в камере на щите каждый мог спать на спине. Когда вертолётов было захвачено мало, приходилось тесниться бочком, отчего у солдат выламывало за ночь все кости.

И вот, вручили нам вертолёты и поначалу поместили в предвариловку. «Приговор» должны были вынести только в понедельник, когда на службе появится арестовавший заместитель коменданта. Разложили мы вертолёты, вознамерились лечь спать. В предвариловке помимо нас троих были ещё трое бойцов. Два солдата и огроменный сержант чеченец. Вроде не качок, просто в телесах и очень высокий ростом – за два метра. По-русски говорил коряво и с ярко выраженным кавказским акцентом.

Едва закрыли глаза, в коридоре раздались дикие визги, ругань, матерщина, типа всех вас жестоко поимею, будете плясать под мою дудку и иное такое. Открывается дверь и после натурального поджопника в наше помещение влетает и падает на пол некий бойкий мужичонка. Ростом метра полтора и ужасно визгливый. Пьяный в стельку, в гражданских одеждах, штаны порваны по шву на заднице, зато в руках чистые белые кроссовки, являвшиеся дефицитом даже в хорошо снабжаемой столице Туркмении.

Дверь закрылась, мы приготовились смотреть шапито. Мужичок вскочил на ноги, оглянулся, презренно цыкнул на нас, обозвал уродами и тут же накинулся колошматить железную дверь. Орал, что он офицер, находиться в одной камере с солдатами ниже его достоинства, и что он сделает со всеми, стоит ему только дождаться утра и выйти на волю. Он не какой-то там простой офицер, он офицер при должности, от одного названия которой все должны были падать ниц и целовать его босые ноги.

Первым вознемог слушать унижения чеченец. Он встал, подошёл к бунтарю сзади, возложил ручищу на плечо: «Э… угаманись, да?!» «Пшёл вон!» – не оборачиваясь, завизжал мужичок, продолжая колотить дверь. «Слюшай-ка, два раз говорю, спать иди, да?!» «Я сказал: пошёл вон!» – облаялся мужичок, обернулся с замахом и носом ткнулся в пуп чеченца. Чеченец перехватил замах бунтаря, развернул его, заломив руку за спину, всей своею массой вдавил харей в дверь и в полной тишине прошептал тому, что услышали все: «Если тибе что-то в зад заедет, ти угаманишься, да?!»

Сказать, что мужичок затих – ничего не сказать. По его лицу даже в сутемени камеры можно было бы распознать, что вот-вот, и навалит со страху в штаны. Тут неожиданно заскрежетал замок, чеченец отпустил визгуна. Открылась дверь, в камеру вошёл начальник караула, но беспорядка в помещении не обнаружил. «Я хочу в офицерскую камеру!» – выговорил мужичок. «Все камеры заняты, для тебя там места нет, до утра будешь сидеть тут!» – отрезал начкар, вышел и запер дверь. Мужичок молча шмыгнул вдоль камеры, забился на корточках в дальнем углу, не издавая ни единого звука, сидел тише воды и ниже травы.

Едва сомкнули глаза, офицеришка снова заорал и заколошматил в дверь. Алкоголя в его организме плескалось вровень глотки, спиртное брало своё, и человечишка снова пустился вразнос. На сей раз начкар опередил чеченца. Принёс с собою вертолёт и какую-то верёвку. Мужик орал, что он самый главный лейтенант по горючке во всём гарнизоне, связей у него, сколько связистам не снилось, а потому найдёт управу на каждого, кто его тут держит. Начкар бросил вертолёт на пол, велел нам этого буйного гостя связать. Он как налопается, дескать, так его постоянно менты на губу привозят. Бывалый, значит. Беда у человека с психикой, стоит принять лишнего, начинаются истерики и прочие припадки, переходящие в буйства…

Литёху повязали, уложили, вроде снова затих. Прошло минут двадцать, ровный голос по камере: «Ребята, развяжите меня, пожалуйста?!» Мы ему, ты за людей не считал нас, мол, оскорблял, материл и грозил карами небесными, а теперь развязать просишь? Лежи до утра, не сопливься, а утром начальство само решит, как с тобою поступить…

Опустилась глубокая ночь, под утро часа в три-четыре снова шум и крики в коридоре. Снова открывается дверь, к нам в камеру вваливается пьянющий прапорщик с ярко зияющим под глазом фонарём. Вместе с ним в камеру затолкнули такого же в стельку пьяного и абсолютно голого мужика лет тридцати. Шапито продолжается?

Эти двое, правда, накуролесились видимо ранее, почти сразу завалились спать. Мы потеснились для них на вертолётах. Голому мужику кто-то отдал китель прикрыться, ещё какие-то шмотки набросили, спрашивать ни о чём не стали, потому что у всех слипались глаза. За час до подъёма слышим, голыш теребит своего прапора: «Петрович, где мы?» «Как где, на губе!» «Это понимаю, город какой?»

Проснулись от вопроса все, слушали рассказ прапора, как ни странно, помнившего многое. Мужики оказались нормальные, который был голым вообще капитан. Ехали они с Афгана, бухали всю дорогу, а на вокзале Ашхабада в ресторане уже заметили, что весь их дефицитный товар, деньги и чеки куда-то пропали. Капитан разбуянился, произошёл конфликт с гражданским персоналом. Вызвали патруль, он и доставил дебоширов на гауптвахту.

Поместили их сначала в офицерскую камеру, те не угомонились, сунули в карцер. Капитан снова разошёлся и в качестве протеста скинул с себя одежду. «Я всяко успокаивал, но тебя по-пьяни не остановить?!» – жаловался прапор. После протеста их перевели к нам, а одежды видимо так и валяются в карцере. На голубом глазу прапор рассказывал это капитану, держащему голову двумя руками.

С утра подъём, завтрак, построение на развод. К разводу на гауптвахте появился капитан, нам троим выписали по десять суток – максимально возможный срок. Я ждал, что появится сейчас кто-то из батальона, вызволит меня из заточения и заберёт к родным пенатам. Я ж не простой связист, а ЗАСовец основной аппаратной начальства штаба корпуса? Уходя в увольнение, при мне оставались ключи от аппаратной и печать. Ждал-ждал, и как узнал позже, из батальона всё же приезжал ротный Кучмагра, забирал конфискованные накануне ключи-печати, а меня отбить не удалось. Зам коменданта не шёл ни на какие уступки…

Распорядок отбытия наказания на гауптвахте устроен был так, что днём всех отправляли на работы разного рода, на ночь возвращали в камеру. Разнарядка проводилась как в известном фильме Гайдая. Выстраивались во дворе, выходил зам начальника гауптвахты, и начинался развод: «Ну, что, граждане алкоголики, тунеядцы, кто желает поработать?!» Арестанты не как в кино отмалчивались…

В первый день меня как старшего сержанта назначили старшим команды солдат и определили на работы на железную дорогу. Помогали мы бригаде дорожных рабочих, которые стелили асфальт. Гребли лопатами то песок, то щебень, но особо не напрягались. Неудобно было, что лопатить приходилось в парадной форме.

По окончании рабочего дня, определили в постоянную камеру. В камере обретался мой земляк из Нарвы… Людей из Эстонии за свои два года службы я вообще не встречал, тут чуть ли не с соседней улицы. Сдружились мы на фоне землячества, так сказать, сблизились, и оказалось, что он служил в Афгане. Получил ранение в ногу, попал в ашхабадский госпиталь, где постоянно бухал. За что не первый раз перемещался на гауптвахту. В производстве дневных работ земляк мой был прошарен – ставили его помощником к водителю, который развозил продукты в столовые города Ашхабада. Коменданты, понимал я, имели внеслужебные договоренности с гражданскими дельцами, арестанты служили подсобной тягловой силой.

В общем, день-два, земляк отбыл на койку в госпиталь, но успел замолвить за меня словечко. Повезло, что не тому заму, который нас арестовывал, и меня поставили помощником на развоз харчей. На утренней перекличке вызвали из строя и обозначили новый вид применения.

Началось интенсивное передвижение по городу с более подробным, иного не скажу, изучением фактуры определённого среза общества. Водитель был туркмен, имевший в распоряжении грузовой автомобиль, ездили по разным складам и продовольственным базам, грузились провиантом и развозили его по магазинам, столовым и прочим забегаловкам. Не наказание работами, а сплошное выпало удовольствие. Туркмен пыл неторопливый, любил попить чаю, времени свободного мне выпадало полнее полного, и я занимал его знакомствами с молоденькими продавщицами и поварихами, которые как по сговору подкармливали меня всем, что имелось в их ведении.

Так пролетели мои оставшиеся дни на гауптвахте, но… не тут-то было. В последний день добавили мне ещё пять суток, ввиду того, что не пресекал курение в камере. Как старшего сержанта, меня назначили ответственным за дисциплину в помещении, а арестант раздобыл сигареты и закурил. Отнимать у курящего человека сигареты я посчитал неприемлемым поведением, потому и пропустил мимо правил. Его наказали, ну и мне добавили до кучи…

Вот таким было моё знакомство с гарнизонной гауптвахтой, которое, кстати, могло и вовсе не произойти, доложи мы дежурному по части факт поимки в самоволке начальником ПУС майором Перцевым…

Служебный долг и боль очарований…

Из воспоминаний Кислицина Игоря.

В первые дни «на губе», когда приходилось отрабатывать наказание при железнодорожной станции, возле одной из пустующих веток чугунки заприметил я пару раздербаненных КУНГов, понятно, что в своё время вмещавших радиостанции Войск Связи. КУНГи стояли особняком прямо на грунте, транспортной базы под собой не имели, видимой охраны в поле зрения тоже не было, хотя площадка та была окружена бетонным забором.

Ну, а как бывалому связисту увидеть бесхозное добро в родных очертаниях, да мимо интереса пустить, не подойти и не осмотреться? Поспрашивал бригадиров и каких-то станционных рабочих, все только отмахнулись. Когда эти будки появились никто не помнил, стоят и стоят, дела до них никакого нет. Раз уж стоят, значит, кому-то это надо!

В общем, полез смотреть. Двери в КУНГах были не заперты, стёкла в окнах биты. Внутри от былой аппаратуры связи остались только пустые стойки, что можно – откручено, остальное выдрано. Не обнаружив ничего интересного, собрался уже уходить и тут замечаю абсолютно такой же как на моей радиостанции автомат защиты сети (АЗС). Глупыми головами, руками и ногами вандалов, разграбивших аппаратные, абсолютно нетронутый!

Приличного размера ящик, как две поставленные друг на друга Р-105Х. Через этот блок запитывалась вся станция, АЗС контролировал перепады фаз, уровни входного напряжения и разность потребления по фазам и общему проводу. Такой же АЗС на моей станции барахлил после пожара. Это отдельная, почти драматическая история с мистическими и счастливыми для меня совпадениями и последствиями – расскажу, как удосужусь. Причину неисправности я тогда не смог найти и просто отключил в нём реле сброса. Крепился аппарат болтами с головкой под «семнадцатый» гаечный ключ.

Отсидев на гауптвахте пятнадцать суток, возвращаюсь в часть. Рассказываю командиру роты Кучмагре о тех бесхозных КУНГах, привлекаю внимание к обнаружению нетронутого АЗС, напоминаю о своём. Ротный сразу загорелся, не откладывая навеки, приказал мне и Володе Хомякову пребывать в бдительном состоянии до его скорого распоряжения. И уже тем же или следующим вечером после отбоя ротный заявляется в казарму и забирает нас на свершение подвига. Который мы должны были совершить «не корысти ради, а только пользы для!»

Взяв с собой набор подходящих инструментов, троица героев отправилась в ночь на железнодорожную станцию. Уже на месте, окидывая взглядом округу, просчитав пути отхода, командир раздал ценные указания, как себя вести, если случится непредвиденная ситуация, с какой скоростью и в каких направлениях от неё будет лучше драпать. Вам, дескать, оттого, что если что, всё равно прибудет не больше «губы», а со мной или вместе поймают – пришьют «в составе группы лиц». Отправив подчинённых на свершение подвига, сам он остался контролировать обстановку с обратной стороны забора. Замечу опасность, говорит, просигналю громким свистком вверх…

Рискуя быть замеченными и повязанными по рукам и ногам, перелезли мы с Володей в казавшуюся запретной зону. В запретной зоне охраны не было, освещение отсутствовало – лезь не хочу. Озираясь по сторонам и сотрясая поджилками, проникли в КУНГ. Странно, когда я днём и прилюдно сюда лазил – нервозности в телесах не замечал, а этой ночью «в составе группы лиц» поджилки тряслись так, что даже КУНГ, показалось, ходил ходуном.

Стараясь тише греметь гаечными ключами, сняли АЗС с крепежей, замотали в брезент и подались на попятную.

Десять, двадцать минут, а может и четверть века прошли с начала секретной военной операции, уже не вспомнить. Перемахиваем через забор, своими глазами наблюдаем давно уже описанную поэтом картину:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века –

Всё будет так. Исхода нет…

Вслед словам великого поэта, дополню его картину некоторыми непроизвольными мазками от себя:

А под бессмысленным фонарным светом,

Склоняя ночь и чувственность небес,

Наш командир и дамочка с приветом,

Бессвязно подбирали глубину словес…

Ротный Кучмагра стойко ожидал результатов свершения нами ратного подвига, но стойкость командира поколебала пьяненькая дамочка бальзаковского возраста, неизвестно откуда и куда державшая путь. Завидев одиноко стоявшего на посту офицера, она воспылала желаниями и предлагала свои кустодиевские формы для утоления греховных страстей. Оставить пост и предаться полюбовным утехам офицеру Советской армии не по рангу. А пасть лицом ниц перед солдатами было даже более чревато, паче при выполнении боевой задачи, но и грубо отшить грешницу командир тоже не мог. Ибо всё могло закончиться визгом и ненужным привлечением внимания.

Подходим, киваем командиру – дело на мази. Командир в ответ – отлично! Устав от насмешек и язвительных шуток офицера, фигуристая дамочка переключила внимание на нас. Пыталась зазвать в ближайшие заросли. Не было бы рядом командира, мы бы пали под чарами её чернявых глазок, но воинский долг и строгий взгляд командира заставили нас взять путь в расположение батальона. Поняв, что с нами любовь не обломится, дамочка лишь фыркнула нам вслед, осыпала какими-то проклятиями и сказала, что потом мы будем жалеть за свой отказ от её ласк…

Пожалели, конечно, но дело прошлое… АЗС встал на место неработающего агрегата как влитой, безо всяких зазоров, за что получили мы от командования заслуженные рукопожатия и право на мечту об ускоренном дембеле…

Самоволки и одинокие жёны

На основе воспоминаний Кислицина Игоря

Самовольное оставление воинской части в Советской Армии было делом нередким, мягко сказать, и сугубо индивидуальным. Даже если группой срывались за пределы расположения, и то каждый был сам себе на уме и преследовал свою цель. Причины к этому действу всплывали разные. Одному до женской ласки невтерпёж, другим до вина, третьим имелись применения в массах других не упомненных ситуаций.

События разворачивались году в 84-м. Нашему ротному Юрию Кучмагре на тот момент было двадцать четыре года, и был он самым молодым командиром роты в части. Подошёл срок, ротный заслужил, что называется, и убыл в отпуск на малую родину, на Украину. Уехал, как положено, бодрым и холостым, а вернулся не в предупреждение женатым! И сразу по прибытии, как часто случалось, загремел в наряд дежурным по части. Меня назначил к себе помдежем.

Суточный наряд шёл хлопотно, то и дело к ротному в дежурку заглядывали офицеры, дружески жали руку и поздравляли «с окольцовыванием». Спрашивали, с какой это малины угораздило его вдруг жениться, и подговаривали на скорую проставу по поводу события. Кучмагра всем обещал, ждите, мол, всё будет!

И вообще, Кучмагра был офицер толковый, службу требовал правильно, а если обещал что-либо сделать, все знали, точно сделает! Притом имел отменное чувство юмора, съюморить мог столь тонко и колко, что окружающие нередко начинали ржать как лошади. Я, конечно, свечку не держал, но судя по его харизме, охмурение девиц у него должно было получаться без особых прикрас.

Был один случай, про который мне рассказал Володя Хомяков (уже после службы, когда приезжал ко мне в гости в конце 80х). До назначения на должность комроты Кучмагра был командиром взвода космической связи (аппаратная на базе Урала с параболической антенной). Однажды его отправили в командировку в Ташкент, в штаб округа, и собою он взял Володю (на тот момент не отслужившего и полугода чижа). Что-то секретное они должны были то ли получить, то ли доставить из ремонта. Поэтому комроты был вооружён пистолетом с патронами.

В общем, перед отъездом назад командир заприметил среди пассажиров ослепительную красавицу и очень ловко, по словам Володи, к ней подкатил. Через полчасика, отозвав Володю в сторонку, отдал ему на сохранение табельное оружие, велел никуда не отлучаться и ждать своего возвращения.

Вернулся только на следующий день в прекрасном настроении и довольный собой. Билеты, естественно, пропали, но он купил новые. Володя был парень небольшого роста, но крепкий, с широкой грудью и мощными плечами. Добродушный весельчак, разрядник по штанге, родом из Новоульяновска, не бандит, но постоянный участник драк района на район. Володя стойко ждал командира в зале ожидания ЖД-вокзала. Два раза к нему подкатывали и пытались взять на понт. Один раз, по всей видимости, старослужащие, второй – местные «хулиганы». Оба раза «борзый чиж» приглашал их на разборки в укромное местечко и там с присущим ему юморком проводил воспитательные беседы, демонстрируя командирский пистоль. Хулиганы долго извинялись и потом быстро исчезали из поля зрения.

Так вот, в ту ночь, когда Кучмагра заступил дежурным по части, а я с ним помдежем, случился короткий и достаточно сильный ураган. На территории части вроде ничего происшественного не случилось, деревья не упали, электричество не пропадало, связь на «Автоклубе» не срывалась, качалась упорядоченно вверх и вниз. Но случилась неудача у двух самовольщиков, ввалившихся в казарму ввиду непогодицы сырыми и грязными. Командир их выловил, завёл дежурку и начал раскатывать, почему грязные и куда ходили. Те отпираться не стали, рассказали, что ходили к девкам в общежитие, а на обратном пути попали под сильный ветер, сбивающий с ног. Кучмагра попытал самовольщиков ещё какими-то наводящими вопросами, те не сильно отнекивались.

Провозившись с самовольщиками некоторое время, командир неожиданно вспомнил об отсутствии звонка из автопарка, озаботился возможным ущербом и решил отправиться туда с личной инспекцией. Нарушителям воинской дисциплины сказал, что в казарму грязными не пустит, что максимум за час его отсутствия они должны будут отчиститься и по возвращению предстать перед глазами в наглядном виде. Уже на выходе ротный обернулся, и таинственно так вопросил: «Девки-то хоть красивые, стоили они самовольной отлучки?»

Самовольщики отскреблись быстро, потом смиренно сидели в дежурке. Вернулся командир часа за два до подъёма весьма бодрый, довольный собой и в хорошем расположении духа. Самовольщиков осмотрел и отпустил без угроз расправы нарядами или прочими применениями наказания. Никто ничего не заметил, понимаю, и только мне дано было догадаться, что ротный повернул не в сторону автопарка, а в сторону прилегающего к воинской части микрорайона Сад Кеши. В одном из домов которого жил командир, и где томилась в одиночестве его молодая жёнушка.

Кто не пил Чемен, тот не джентльмен!

Из воспоминаний Валентина Тризна.

Однажды, дело нередкое, бойцы 2069 отдельного батальона связи корпусного подчинения пребывали в законно заслуженном увольнении в городе Ашхабаде. Основными ориенирами на пути военнослужащих кишинского военного городка всегда считались кинотеатр «Космос» и республиканский цирк. Прогуливаясь по пешеходному бульвару пред этим культурно-массовым заведением, солдаты зацепились языками с красивущими и фигуристыми девчонками, как оказалось, циркачками. Погуляли с ними по городу, сходили в кино… Ну, там, сюсики-пусики, бантики да бусики, и чуть ли не ручки в тугие трусики…

Но, оказия такая, увольнительная к концу. Распрощавшись не прощаясь, на обратном пути к казарменным покоям бойцы купили местного вина Чемена. Как известно, «Бодрость духу, твёрдость члену придаёт стакан Чемену!» – Ну, а «Кто не пил чемен, тот не джентльмен!» – поэтому потребили панацею, мечтая в пущей храбрости и уверенности дёрнуть после отбоя в самоход до тех самых циркачек. Проживавших, о везение, в цирковом общежитии.

С местоположением окон циркачек, чтобы возвестить о прибытии камушком, сразу не задалось, вторым рубежом стала непримиримая вахтёрша общаги, запретившая проникновение в девичьи покои «группы из пяти человек». Так как Чемен превышал допустимые уровни храбрости солдатских организмов, ребята малость забузили. Что-то поломали, на кого-то наорали или больно ущипнули. Выпроваживая бузетёров, вахтерша вызвала в подмогу 02.

Кто был трезвее, уговаривал несостоявшихся женихов ретироваться, но сигнал из общежития уже ушёл в милицейскую разработку. На обратном пути к батальону двоих отставших ребят приняли в каталашку, остальные с этим не смирились и, вызволяя задержанных, раскачали и почти не перевернули злосчастный ментовской Уазик. Двое патрульных просчитали перевес в численности и храбрости, сделали вид, что пошли на попятную. Говорят, идите, мол, ребята, к отделению, которое, кстати, было напротив центрального КПП, там мы их отпустим. Пока шли, другой экипаж ДПС принял и оставшихся воинов.

А дальше было всё неясно, словно в редкий пасмурный день, но обстоятельства дела с сопротивлением милиции и порчей казённого имущества становились запуганным дисбатом солдатам страшнее и страшнее. Зато, надо сказать спасибо начальнику ПУС капитану Кучмагре, наутро сумевшему разрулить ситуацию, иначе пилили бы воины ракушечник где-нибудь возле Красноводска.

Своевременный выстрел часового…

Из воспоминаний Николая Устинова, КТуркВО 1977-79 гг:

Сколько разбросано по ТуркВО объектов НЗ – только командующему да его генштабу дано было знать. А в преддверии ввода войск в Афганистан однотипные кордоны стали появляться в подгорьях Копетдага как грибы после дождя. Не было печали, пришло время, ввели и в нашу служебную деятельность выездные караулы на охрану такого рода объектов.

Заступили раз в гарнизонный караул по охране то ли склада ГСМ, то ли вооружения и амуниции, а скорее всего и того и другого – никогда не интересовались об их наполнении. Объект располагался недалеко от Кизыл-Арвата в сторону Джанахира. Народу там – на пушечный выстрел ни души, соответственно, можно было отсыпаться и витать в тех облаках, в которые мечтатель не поднимался с детства. А если сон твой сладкий задумает нарушить проверяющий, так основная дорога одна – машину издалека засекут караульные, рассаженные по вышкам, и дадут тревожный повод быстренько собраться с мыслями и опуститься на нашу грешную землю.

Все, кто в данный момент находится в караулке, сладко почивают. Регламент выработан такой, если вдруг нападает недруг – стражи вскакивают и на автомате протирают лица полотенцами, припасёнными возле головы каждого спящего. Недруг замечает лоснящиеся физиономии охраны, понимает, что караул во всеоружии и бдит по всем направлениям. После чего предовольно лыбится, оставляет хвалебные записи в журнале проверки и обычно отступает восвояси.

Представление перед неусыпным оком недруга не касалось тех караульных, кто в это время должны отдыхать по уставу, но рефлекс на тревожный сигнал был задан заранее.

Ночь. И вдруг, откуда ни возьмись – тревога! Караул вскакивает, мгновенно проводит процедуру восстановления боеспособности, и уже готов встречать кого бы то ни было. Заходит проверяющий, водит носом во все стороны, щупает шкафы с оружием, под хитрым прищуром лезет в души стражников, но отвлекается на непрерывный зуммер вызова с поста. Часовой, нажавший кнопку тревоги, забыл её выключить, либо она просто залипла, но «тревога» продолжает безостановочно гудеть.

Что, мол, как, типа, и почему, дескать? – хмурится проверяющий. Только что восставшие ото сна ему вежливо доводят, что сами не понимают в чём причина, но проверят все подступы к объекту ещё до утра и дважды всё исправят. Проверяющий удовлетворился боевым настроем караула, похвалил за преданность ратному делу и с лёгким сердцем убрался за линию дозора.

Из-за тревоги караулу не уснуть. Небо уже зардело рассветом, пошли искать причину, и оказалось, что действо разворачивалось как в комедии совпадений. Итак, часового на дальней вышке облаяли корсаки. Стая уселась у него «под ногами» и давай выть. Часовому это зашло угрозой, он пальнул в их сторону, как потом оправдывался, вспугнуть, но ни в одного не попал. Выстрел караульные не слышали – получается, что крепко спали. Проверяющий тоже не мог ничего слышать, так в тот раз заходил на караулку с обратной стороны объекта.

«Сказку про диких животных» пришлось принимать на веру, потому как мёртвых тел животных в округе обнаружено не было. Выпущенная пуля попала, получалось, в камень, рикошетом ушла вверх и перебила нужный провод в тот момент, когда с тыла заходил недруг. Караул проснулся и неожиданный визит с проверкой отбил достойно.

Обрыв нашли, провода срастили. Поверить, что часовой просто из развлечения стрелял по проводам и попал с единственного, но такого своевременного выстрела, у караула тоже не получалось. Вот такой вот приключился карамболь обычной пулькой из автомата…

В спецназе, брат, всему научат!

Из воспоминаний прапорщика Анатолия Яворского

События имели место быть в конце семидесятых годов двадцатого столетия. В «Первом городке» славного города Ашхабада нёс службу 811-й отдельный батальон связи. Ратный труд этого военного формирования всечасно бил не простым, а телеграфным ключом, наводящим радиочастотные каналы управления 61-й мотострелковой дивизией посредством узла связи с позывным «Конус».

Однажды, солнечным днём, которых в тех краях триста шестьдесят в году, одни солдаты тащили суточные наряды, другие исполняли служебные обязанности на боевых постах, в курилке стойко ожидали обеда комбат с начальником штаба и несколько отпетых безбрачными связями (от девиза связистов «За связь без брака!») прапорщиков.

Сидели кружком, гоняли бесов табачного кумара. Едва рассеялось очередное бестелесное существо, в курилку залетает командир взвода МТО прапорщик Харечко Иван, и прямиком к командиру с докладом: «Товарищ подполковник, не могу найти старшего на машину. Надо везти продукты на ключик!» «Как не можешь? Вот сидит молодой человек, со срочки пришёл, в десантниках бывал, только что корочки прапорщика получил – сажай его и пускай едет!» – кивнул на меня комбат.

«Ключиком» среди служивых 811 батальона связи называлось тайное местечко в подгорьях Копетдага, где некогда бил природный ключ, благодаря цепи событий и одному инициативному товарищу уже переставший существовать. Название осталось в памяти людской, сейчас в этом месте стоял передающий центр с позывным «Прохлада», и также был отгорожен участок под отстойник техники НЗ, на который снаряжался караул от батальона.

Караул на этот объект снаряжался обычно из отъявленных распи… раздолбаев и залётчиков, набиралось которых семь человек. Отвезут их на ключик, и могли не менять недели две, три, а то и месяц, пока не наберут новую команду организмов такого же склада ума и отношения к дисциплине.

Каждые десять дней на «Прохладу» и на караул возили продукты из Первого городка. Прапорщик я был молодой, неопытный, и горя не знал, где этот объект находится, но бывалые вояки успокоили – водитель туда не первый раз катается, тебе главное провиант доставить, дескать. Вот и вся недолга…

Приехали. Разгрузили продукты. На ключике тогда два радиста связь держали, оба с Узбекистана. Один кореец, другой метис узбекских и русских кровей. Так вот, подходит ко мне кореец и спрашивает: вы, мол, товарищ прапорщик, наверное, с обедом пролетели? «Пролетел!» – отвечаю. «Кушать с нами будете?» «Я же только сейчас вам продукты привёз?» Да у меня, говорит, своё – тушёная картошка с мясом. Ну, ладно, соблазнил, веди-де, куда надо…

Сели на узле, раскидали эту картошку с мясом, с удовольствием покушали, выхожу на волю, закуриваю. Следом за мною с миной явно провокационной задумки на лице выходит второй радист: «Товарищ прапорщик, вы знаете, картошку с каким мясом только что ели? Это собачка была, приблудилась тут надысь какая-то…» Я ковыряю спичкой в зубах и без тени сомнения говорю: «И что, нормальная такая собачка, прожаренная, вкусная!» Боец вылупил зенки, я продолжаю: а чего ты, мол, хотел-то, парень? «Я думал, тошнить вас будет, как узнаете про собачку, блевать побежите?» «Слушай, друг, я и змейку кушал, и лягушку кушал, и много чего прочего!» «Это где это вас угораздило?» – удивляется солдат. В спецназе, говорю, всему научат, братишка!

Вот так я познакомился с «Ключиком». Кстати, метис этот и был виновником прекращения существования природного родника. Как раз перед моим появлением, в 1976 году, этот умелец решил почистить родничок и обложить место выхода воды камнем. Натворил, короче, дел, родничок стал чахнуть и вскоре иссяк совсем. Парень дембельнулся, только потом его реабилитировали. Примерно в это же время за соседней сопкой пробурили глубинную артезианскую скважину, забравшую всю воду из ближайших родников. Вот так одно приложилось к другому…

От автора: В самом начале восьмидесятых УС «Прохлада» вместе со всей прилегающей территорией и парком техники НЗ был передан из подчинения УС «Конус» 61 МСД под управление УС «Автоклуб» при штабе вновь сформированного 36-го армейского корпуса.

Как докопаться до секретного кабеля…

Из воспоминаний прапорщика Анатолия Яворского

События данной истории происходили в конце далёких уже 70-х годов прошлого столетия. Управление штаба 61 мотострелковой дивизии обеспечивал УС «Конус», имевший передающий центр с позывным «Прохлада». Местечко это в подгорьях Копетдага недалеко от Ашхабада служивые люди 811 обс простонародно называли «ключик», оттого что рядом некогда бил природный родник…

На «ключике» в то время стояло здание, совмещающее УС «Прохлада» с караульным помещением выездного караула, охранявшего парк техники НЗ. Караул численности восьми человек выставлял часовых на два поста охраны. Всё устрашение секретной точки в горах, незыблемая боевая мощь караула состояла из трёх АК-47. Один автомат передавался от начкара разводящему и обратно, два других передавались друг другу часовыми при смене поста…

И вот однажды с «Конуса» в батальон летит вводная: «С Прохладой прервана связь, причину неисправности срочно найти, связь восстановить!» Я тогда был начальником подвижного узла связи, в подчинении имелась линейная команда, мгновенно поднятая в ружьё. Вышли на маршрут, соответственно регламенту – я старшим машины…

Кабель внутренней связи между Конусом и Прохладой был проложен глубоко под землёй, и проходил через Вторую гражданскую радиостанцию, ютившуюся на окраине города в начале фирюзинской дороги. Далее кабель шёл до посёлка Геокча, где согласно плану поворачивал и уходил на «ключик» по направлению в сторону гор. По этому кабелю, собственно, проходило управление передающим центром, и далее по указанным маршрутам…

Доехали до Второй гражданской радиостанции, проверили – всё в норме. Двигаемся дальше. Выезжаем за город, видим такую картину: маршрут прокладки кабеля пролегал по краю помидорного поля, оно вскопано-перекопано, а где-то вдали продолжает бороздить грунты огромный трактор. Оказалось, властей предержащие товарищи решили расширить посевные площади помидор и распахали землю до пионерской рощи. На какие-то свои пионерские празднества ашхабадские пионеры выявили инициативу, высадили много деревьев, кустов и всякой подобной растительности, потому и прозывали рощу пионерской.

И вот, не особо заботясь о каких-либо подземных коммуникациях, власти бросили на это дело Кировец, у которого лезвие плуга в режущей кромке почти полтора метра… Мать честная, нам-то что делать? Сверились с картой, бесполезно пошарились, решили наведаться в ЭТУС (Эксплуатационно-технический Узел Связи, обслуживающий любые гражданские и военные кабельные коммуникации Ашхабада), взять прибор Р5-10. Этот измеритель применяется на обнаружение повреждений, обрывов, коротких замыканий и прочих неоднородностей в линиях передач значительной протяженности. Замерили, обрыв оказался перед посёлком Геокча в низинке возле пионерской рощи, как раз в том месте, докуда расширили пахоту…

Надо копать, солдатики докопались до двух неотличимых с виду кабелей. Какой наш – неизвестно, чей второй – тем более! Звоним на радиостанцию, чтобы запустили генератор, замеряем – сигналят оба кабеля. Напарник мой, Витёк Зубец – мастер на все руки и непревзойдённый художник от науки-логики, ткнул ногой в один из кабелей – пилим, дескать, японы препоны, этот!

Друг его закадычный Валера тут же взялся за ножовку. Пилит-пилит, время от времени одёргиваясь с придыхом, типа «что-то меня постукивает», хотя наш кабель должен стоять на изоляции, но продолжает пилить. Допилился до оплётки, потрошит, и в какой-то момент всё бросает и показывает начинку Витьку. Тот меряет тончайшим прищуром художника-логиста, чешет репу и в замудрёной вдумчивости выдаёт: «Японы препоны, похоже, это кабель комитетчиков! Звезда нам приполярная светит, робяты!»

И что же теперь делать? Следы преступления скрывать, разумеется! Напарник внял моим разумениям, в двадцать пальцев мгновенно скрутили оплётку, запаяли на скорую руку, бросили, присыпали землёй. Сидим, все в поту, языки на плечо. Буквально минут через десять подруливают комитетчики. «Салам!» «Салам!» «Что, мужики, делаете?» «Кабель наш колхозники порвали, видите, всё перерыто? Думаем, как ремонтировать!» «А наш не заденете?» «Ваш лежит вон ниже нашего, нетронутый – что ему будет?!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.