Ксения Шелкова
Мы нарушаем правила зимы

Глава 1

Весна в этом году выдалась поздняя – начался уже май, а лёд на реке только-только решил растаять. Из-за этого у берега вовсю слышались треск и пощёлкивание; под тёплыми лучами солнца нетерпеливая вода одолевала ледяные покровы.

А на отлогом песчаном берегу, если приглядеться, можно было приметить небольшие камешки, будто нарочно сложенные в виде колеса. Целую зиму они скрывались под снегом и оставались неподвижны. Теперь же, когда майское солнце коснулось их жарким поцелуем, камни, словно вдруг обрели силу, принялись вращаться вокруг своей оси, расти в высоту и ширину… Золотые лучи окрасили камни к жёлтый цвет, а песок под ними стал отсвечивать красным. И вот уже огромный золотой коловрат понёсся в стремительном беге…

Если бы кто-либо из простых смертных очутился бы на этом берегу и неосторожно подошёл к удивительному каменному солнцу, он увидел бы небывалую картину. Камни выросли уже гораздо выше человеческого роста; они вращались всё медленнее, успокаивались. И вот в какой-то миг сквозь них, будто через врата проскочила лёгкая, изящная женская фигурка в длинной светлой рубахе. Женщина замерла на месте, закинула голову, подставляя лицо солнцу, расхохоталась, раскинула руки – будто желала обнять этот берег, реку, лес, стремительно тающий лёд… На её голос из каменных ворот высыпали другие девушки: все красивые, изящные, с длинными волосами, смеющиеся и счастливые. Точно повинуясь неведомой команде, они замерли на месте, образуя круг и широко раскинув руки…

– Сёстры, просыпайтесь! Выходите! Выходите все!

– Злата! Злата! Нынче твоя очередь! Пой, Злата, пой!

И тогда одна из них высокая, худенькая, смуглая, с волосами чёрными, будто вороново крыло, выступила в середину круга. Она отвела волосы с лица, запрокинула голову, простёрла руки к солнцу и прикрыла чёрные миндалевидные глаза, сверкающие горячим блеском.

Она запела сильным, звонким голосом; спокойная мелодия поплыла плавно и неспешно, всё выше и выше в чистое голубое небо. Сёстры слушали, тоже прикрыв глаза и словно слившись в едином объятии. Берег, тающий лёд, лёгкий ветерок – всё слушало песню Златы.

Тем временем мелодия начала меняться: из протяжной, плавно-льющейся она стала ритмичной, стремительной, резкой. Голос Златы звучал теперь громче, гортаннее: она повелевала сёстрам двигаться, танцевать! И вот вокруг неё образовался хоровод; девушки сначала плыли лёгкими плавными шажками, точно лебёдушки, затем всё быстрее, быстрее… Ритмичный мотив будто вливал в их тела новые и новые силы. Их босые ноги неслись, притоптывая в стремительной пляске; сёстры парили над берегом, словно у них вдруг выросли крылья! Многие уже спрыгнули на тающий лёд и танцевали там, едва касаясь пальчиками босых ног ненадёжного ледяного помоста…

Злата, не переставая петь, начала кружиться на месте, по-прежнему раскинув руки – всё громче, всё быстрее! Пение перемежалось громкими, гортанными выкриками, от которых оживала на глазах скованная долгой зимой земля. Ручьи начали звенеть громко и радостно, птицы подхватили мощный, властный призыв… Злата кружилась стремительно, отбивая ногами такт, сёстры кружились вместе с ней – и вот уже то одна, то другая взмывали в воздух, на лету обращались птицами. Иные, внезапно обретя рыбий хвост и чешую с криком ныряли в освобождённую ото льда воду и неслись подо льдом будто тени. Третьи – разбегались, приняв облик зверей лесных: лисиц, зайцев, ласок, волчиц… И лишь запевала их, Злата, всё кружилась и кружилась в сумасшедшем танцевальном вихре – и вместе с ней сама природа плясала и пела приветствие весне.

* * *

Ей казалось, что сейчас она задохнётся или умрёт от разрыва сердца, если не начнёт танцевать. Эти стены, тесные и душные, будто стенки гроба, этот затхлый воздух! Ужасно… А в голове, в ушах звучала нежная мелодия, которую напевал звонкий, хрустальный голос, отчего-то казавшийся ей родным и близким.

Девушка поднялась, будучи не в силах больше сдерживаться, и решила дать себе волю. Она начала подпевать, тихо и приглушённо. Никто всё равно не услышит; в конце концов, отчего бы ей и не петь? Но песня оказалась коварной: она не просто звучала, оживляя и освежая душу – она оживляла ещё и тело, приказывая двигаться, плясать!

И девушка потихоньку закружилась по комнате, скинув башмаки; она поднялась на цыпочки, чтобы не шуметь и не топать – впрочем, вряд ли кто-нибудь услышал бы её сейчас. В доме она была одна.

«Быстрее! Смелее!» – звала песня. Повинуясь ей, девушка танцевала, вскидывая руки и кружась всё стремительней. Ах, если бы сейчас оказаться в лесу, на поляне, на берегу реки или озера, да всё равно где – только бы не здесь, в городе, среди чужих враждебных людей, которые никогда не поймут, что с ней сейчас происходит! Только бы никому не пришло в голову зайти в эту комнату и докучать ей! Она не хочет ни с кем разговаривать! Она не хочет ничего объяснять – лишь петь и кружиться, кружиться!

Она распахнула маленькое окошко – так, чтобы лучи майского солнца падали прямо на лицо – и выдернула ленту из косы. Чёрные волосы покрыли её спину до самой талии…

На скрипучей лестнице, ведущей в мезонин зазвучали медленные, неуклюжие шаги. О нет, только не это! Она не способна сейчас никого видеть, говорить о каких-то пустяках!

– Анюта! Что это с тобой?!

Подбежать к подруге Клаша не смогла: ей всё ещё трудно было ходить после последнего несчастного свидания с бароном фон Ферзеном. Она прохворала тогда несколько дней, почти не покидала постели – но вскоре Лялина заговорила о том, что пора бы и честь знать. По её разумению, Клавдия была не так уж и больна, чтобы продолжать бездельничать…

– Анюта! Ты чего это пляшешь? – удивилась Клавдия. Она всё-таки приблизилась к подруге и попыталась взять её за руку… И тут же вздрогнула от страха.

– Анна, что случилось?

Лицо Анны побледнело, так что кожа стала почти белоснежной, а глаза, наоборот, превратились в пугающие чёрные провалы… Она издала что-то, напоминающее рык, и с небывалой силой оттолкнула Клавдию. Та отшатнулась, уронила какой-то свёрток, что держала в руках. Хорошо ещё, комнатка была довольно мала, и Клаша упала на постель, вместо того чтобы растянуться на полу. Клавдия вскрикнула и попыталась отползти…

Анна остановилась, мгновение пребывала в неподвижности, затем зажмурилась и потрясла головой, словно избавляясь от некоего наваждения.

– Клаша! Не ушиблась? Ох, прости, я не нарочно!

– Но что это с тобой? – с беспокойством вглядываясь в неё, расспрашивала Клавдия.

– Так… Что-то нашло на меня нынче. Замёрзла, вот и захотелось попрыгать…

Анна усмехнулась, зябко передёрнула плечами и закуталась в платок. Её тело сотрясала мелкая дрожь, а босые ноги продолжали слегка притопывать.

– А башмаки зачем же сняла? Пол студёный! – недоумевала Клаша.

Но Анна уже справилась с собой. Она помогла подруге улечься в постель.

– Лучше ты мне скажи-ка, зачем из дома вышла? Тебе же ходить ещё нельзя!

– Хозяйка пообещала работу мне достать. Мы и побывали с ней здесь, недалеко, в модном магазине: хорошо бы, коли сложилось. Вот только у них там полно девушек теперь, а мне она сулила работёнку дать, коли заказов будет много и им не справиться. А работы у них и правда нынче пропасть: сегодня уже и выдали…

Клавдия кивнула на упавший свёрток; Анна тут же проворно подняла его с пола.

– Ты за работу браться собралась? Тебе же нездоровится, ещё вчера говорила – голова болит и кружится!

Клаша лишь пожала плечами: мол, ну и что с того? И Анна знала – переубеждать подругу бесполезно. По складу своего характера Клавдия всегда отличалась решительностью, и уж менее всего была склонна щадить самое себя.

Они посидели немного на жёсткой кровати, которую делили на двоих. После ареста Александры и побега от Лялиной и Анна и Клавдия значительно реже стали смеяться, шутить, беззаботно болтать.

* * *

Как-то так получилось, что Анна взяла на себя устройство их дальнейшей жизни: она не хотела даже и слышать, чтобы Клаша оставалась хотя бы лишний день в доме Аграфены Павловны.

– Уйдём тотчас, как сможешь вставать, – заявила Анна подруге на следующее же утро после того, как забрали Саньку. – Если через неделю – так через неделю, а раньше, даже лучше будет.

Ещё пять дней Клаша пролежала: при попытке встать у неё кружилась голова и она боялась упасть – да и двигаться было трудно из-за боли от ушибов и ссадин. Но мало-помалу ей становилось легче, и Анна сказала Лялиной, что Клавдии необходимо выходить на воздух, чтобы скорее поправиться. Тем более и погода благоприятствовала.

Анна же всё это время исправно, каждый раз после вечерней службы, приходила на Обуховский мост и стояла по два часа, высматривая Илью. Она места себе не находила от страха за него. Хорошо ещё, от полиции ушёл! Если бы его взяли, без документов, без воспоминаний о прошлом – трудно было представить, что его ожидало! Арестовали бы за бродяжничество, а то и разбой какой-нибудь или убийство приписали бы! Анна содрогалась от этих мыслей: она слишком хорошо помнила собственный ужасный тюремный опыт.

Но на мосту Илья так и не появился. Она запрещала себе приходить в отчаяние: возможно, он просто скрывается где-нибудь, боясь, что его схватят по приметам, как человека, находящегося в розыске. Адреса Лялиной Илья, конечно же, не знал. От безысходности Анна несколько раз порывалась пойти в тот дом, где его держали в оковах, расспросить ту самую старуху – а вдруг она сможет помочь его найти? Останавливал только категорический наказ Ильи даже не приближаться к этому жилищу, да ещё его непонятный страх перед безобидной на вид старушонкой. В итоге, туда она не пошла – а на мосту встретиться им не удалось.

Анне снова пришлось принимать решение: на этот раз не только за себя, но и за Клавдию, и за Илью. Клаша поправлялась и уже могла вставать – значит, они уезжают! Больше подруга ни за что не выйдет к гостям «Прекрасной Шарлотты». Анна не сомневалась, что долг, которым Лялина пугала Клавдию давно отработан. Что же касалось её самой – поразмыслив, она уже почти не опасалась угроз Аграфены Павловны отказаться от поручительства. Слишком многое Анне стало известно про её делишки, так что Лялиной невыгодно было бы доносить на бывшую постоялицу. В случае надобности Анне ничего не стоило поделиться со следователем некоторыми подробностями из жизни своей хозяйки.

И вообще, ей страшно не хотелось думать о Лялиной и бароне. А Владимира, мачеху и высший свет, отныне закрытый для неё, графиня Левашёва сумела отодвинуть в прошлое и вспоминала лишь изредка.

Однако мечта встретить маменьку оставалась такой же манящей, теперь даже более, чем когда-либо. Закрывая глаза, Анна представляла, как она наконец увидит Алтын Азаматовну своими глазами, они обнимутся первый раз в жизни, наговорятся, расскажут друг другу всё-всё, поплачут вместе о папеньке, который любил Алтын всю жизнь! А потом Анна представит ей Илью, свою первую настоящую любовь. И мать благословит их, поможет Анне нарядиться в подвенечное платье… У них будет наконец настоящая семья! А жить – проживут как-нибудь. Они с Ильёй сумеют прокормить себя и Алтын…

Уносясь в эти мечты, Анна в итоге лишь вытирала слёзы, когда вспоминала, как далеко до их воплощения. По ночам её мучили кошмары; она в страхе просыпалась, гадая про себя – сон то был, или явь? Ей снилось, что и матери, и любимого уже нет в живых, а она ищет их всю жизнь и не может найти…

Клаша замечала, что по утрам Анна приходила к ней с заплаканными глазами и припухшими губами. Подруга не задавала вопросов, за что графиня Левашёва была ей ужасно признательна. Впрочем, Клавдия уже знала про неё почти всё, за исключением, разве что, её странного дара и таинственных превращений. Клаша поддерживала Анну в желании встретить и узнать матушку и запрещала даже думать, что они никогда не увидятся.

– Ты и не говори, Анюта; нет, если только Бог мамашу твою сохранил – встретишь её обязательно! Вот не бывает так, чтобы запросто дитя своё бросить! Про мою-то мамку я точно уверена, что померла, даже и могилку видала – а то хоть весь город перевернула бы, а нашла её!

– Дело в том, Клаша, что я о ней не знаю вообще ничего! Может быть, она и не в Петербурге вовсе… Знает только князь Полоцкий, а он то ли уехал насовсем, то ли слышать обо мне больше не хочет.

– Так напиши ему!

Анна ничего не ответила, лишь опустила голову. Она не говорила Клавдии о той странной ночи с Полоцким. И о том, что она, Анна, можно сказать, вешалась князю на шею, а тот отверг её, да ещё и отослал прочь.

– Ну, какая ты, Анютка! Подумаешь, что тут такого, возьми да напиши! Чай, корона не свалится! – в своей обычной манере посоветовала Клавдия. – А хочешь, я сама напишу: так мол и так, ваше сиятельство, не угодно ли вам перестать ломаться, будто пряник копеечный, да про матушку моей подруги всё, как на духу, поведать? Могу и по-французски, коли требуется!

Анна даже рассмеялась – а ей нечасто приходилось смеяться в эти дни! Однако пока Илья скитался где-то неведомо где, ей было не до Полоцкого. Не хотелось даже думать, чтобы снова писать князю и назначать ему встречи. К тому же она помнила – со слов доктора Рихтера и Завадских – что Вацлав Брониславович всякий раз пропадал на лето из города, и пребывал в своих дальних поместьях, а то и вовсе уезжал из России.

– Сначала нам надо с тобой устроиться где-то, подальше от Лялиной, да от мужа моего бывшего, – сказала она Клаше. – Не под кустом же будем ночевать, покуда князь к себе вернётся! И Илья, он… Он, может быть, найдёт меня! Ведь невозможно, чтобы так…

Голос Анны дрогнул, сорвался; жалостливая Клаша сама едва не расплакалась. Она лучше подруги знала жестокий мир петербургских трущоб, представляла себе окружение Сенной, где и здоровому человеку легко попасть в беду. А уж Илья, который сам себя не помнит, без копейки денег, без ночлега… Но вслух этого Клавдия, разумеется, не сказала.

* * *

В итоге Анна приняла решение поселиться в той части города, где не было большого шанса встретить старых знакомых. Петербургская сторона, центр города, окрестности набережных Невы, Фонтанки и Мойки, и тем более Сенная не годились. Она выбрала Васильевский остров: ей понравилась близость воды.

На Васильевском Анна отыскала несколько мест, где можно было нанять комнату вдвоём с подругой и остановилась на небольшом, деревянном, на вид уютном доме с мезонином. Там, в мезонине, и отдавали внаём маленькую комнату – из разговора с хозяйкой выяснилось, что раньше там жил её старший сын с супругой, который ныне получил место уездного секретаря и отбыл на службу.

Дом пришёлся Анне по душе. Там проживала семья: подполковник в отставке с супругой и четверо их младших детей. Хозяин почти не показывался. Хозяйка, Арина Ивановна, была грустной, тихой, немногословной дамой. Судя по всему, семья нуждалась в средствах, и не только из-за детей, а и от того, что глава дома имел сильное пристрастие к выпивке.

При виде усталого от борьбы с жизненными невзгодами лица хозяйки Анна испытала к ней сочувствие и спросила, какова цена за комнату в мезонине. Оказалось, комната внаём с дровами, мебелью, завтраком, ужином и чаем будет стоить десять рублей; Анна подумала и согласилась. Эта Арина Ивановна, казалось, отчаянно желала скрыть бедственное положение семьи. В отличие от коварной Лялиной, манеры нынешней хозяйки располагали к себе – графиня Левашёва понадеялась, что от неё не стоит ждать никаких каверз.

* * *

Вещи и платья Клавдии пришлось оставить; Клаша рассчитывала, что их разберут её подруги по «Прекрасной Шарлотте». С собой они захватили лишь деньги, заработанные Клавдией и драгоценности, подаренные бароном: за них можно было выручить неплохую сумму. Анна заранее наняла извозчика, которого оставила на соседней улице. Они вышли с Клашей на улицу под предлогом прогулки – и более уже не вернулись под кров Аграфены Павловны Лялиной.

* * *

Они переехали в дом с мезонином на Васильевском, прихватив ещё кошку Альку, которая, разумеется, всюду следовала за хозяйкой. Дальше нужно было справить Анне и Клаше хоть по паре платьев, несколько перемен белья, головные платки и ботинки. Анна старалась беречь деньги изо всех сил. Подруги сговорились не закладывать и не продавать драгоценностей барона, а пока это будет возможно, оставить их на чёрный день.

Впрочем, расторопная Клаша, не обращая внимание на своё нездоровье, в первый же день спросила хозяйку: не знает ли та, как можно здесь поблизости получить работу белошвейки? Арина Ивановна обещала показать все окрестные магазины, где Клаше могли бы дать заказы от тридцати копеек, и даже до рубля. Разумеется, Клавдия согласилась и на следующее же утро отправилась с хозяйкой в ближайший магазин.

С поиском работы для Анны выходило не так просто. Она не была опытной швеёй, и, хотя рвалась помогать Клаше, всё равно не могла за ней угнаться. В первый же день Анна сильно наколола палец, оттого что очень торопилась. Клавдия побранила её и сказала, что, если у Анны на месте укола сделалась бы ногтоеда и воспаление, работать она ещё долго не смогла бы.

– Ну, а чем тогда я могу тебе помочь? – воскликнула на это графиня Левашёва. – Не могу же я жить твоим трудом! Я бы пошла в учительницы французского или рисования… Да ведь рекомендации нужны! А так просто, с улицы, и не возьмут, пожалуй…

Впрочем, она не оставляла надежду пойти в учительницы, лучше всего в какой-нибудь скромный пансион для девочек. Анна знала, что дочурка хозяйки ходит на уроки в пансион какой-то почтенной немецкой дамы и пообещала себе непременно поговорить об этом с Ариной Ивановной.

* * *

Но графиня Левашёва совсем позабыла, что подходила к концу первая неделя мая. Её непонятное проклятье, отравившее всё детство и юность, как она надеялась, давно отошло куда-то в прошлое… Однако – нет, ничуть не бывало! Хорошо ещё, Клаша по своей привычке воздержалась от ненужных вопросов.

Анна куталась в платок, гадая про себя, навсегда ли вернулась её несчастная особенность. Получается, теперь она снова будет превращаться в странное, неуправляемое существо каждый раз в начале мая? Вот и сейчас – она едва не навредила Клаше, которая и так ещё не оправилась от побоев!

Анна поглядела на Клавдию: та присела за узкий стол и, вооружившись большими ножницами, быстро кроила что-то.

Тогда графиня Левашёва достала альбом, с которым так и не смогла расстаться, совершая побег. Она закрыла глаза. Раньше портрет матери – она была в этом уверена – посылал видения, которые она запечатлевала на бумаге или холсте. И это была для них единственная возможность как-то почувствовать друг друга. Или же Анна просто всё это себе выдумала? И ведь теперь скорее всего, тот портрет она больше не увидит.

«Маменька, маменька!» – мысленно воскликнула она. – «Как же мне поговорить с вами?»

На лицо ей упал солнечный луч из открытого окна; он высветил узор простенького покрывала, что лежало на постели. Этот узор образовал золотое колесо, которое, казалось, начало стремительно вращаться вокруг своей оси…

Анна быстро начала набрасывать этот сверкающий круг в альбоме; рядом текла речка, на которой лёд уже тронулся, и вода освобождалась от оков. На берегу неслись в стремительном танце прекрасные собою существа, девушки с длинными, до пола, волосами, в светлых рубахах. Они плясали, и только одна из них пела – она стояла вполоборота к Анне, и та не могла увидеть её лица – лишь горделивую осанку и буйные чёрные кудри. Затем она допела свою песню: волосы её взметнул ветер, руки взлетели…

…Анна едва успела отпрянуть, когда большой чёрный ворон, неизвестно откуда взявшийся, вспорхнул с её рисунка. Птица устремилась прямо к ней – но на полдороге резко захлопала крыльями и метнулась в сторону. Анна протянула руки: этот ворон казался ей сейчас ближе родного!

– Пожалуйста, останься! Пожалуйста! – прошептала она.

Увы, удивительная птица не вняла её мольбе. Ворон взмахнул крыльями, взмыл в воздух, уселся на окне – взгляд его чёрных глаз-бусинок так и впился в зрачки Анны…

– Ох ты, Господи! Откуда же он взялся? – раздался удивлённый голос Клаши.

Ворон же несколько мгновений не отрывал взгляд от Анны; затем крупные сильные крылья распахнулись – птица вылетела из комнаты и исчезла в тёплом голубом небесном мареве.

Анна подбежала к окну: от слёз у неё двоилось в глазах, и она ничего не могла разглядеть. Будто и не было ворона, будто приснился! Но ведь Клаша тоже его видела…

– Ну что ты, Анюта, что ты плачешь! Испугалась, что ли? Не верь в глупые предсказания, враки это всё, что вороны несчастья приносят! – заговорила Клаша.

– Я и не верю! – всхлипнула Анна. – Он и вообще… Он хороший!

– Ну вот, видишь. – Клаша вернулась к работе.

Анна же незаметно глянула на собственный рисунок: там всё оставалось, как и прежде. За исключением той девушки, что пела песню и кружилась, раскинув руки ещё несколько мгновений назад. Теперь она бесследно исчезла.

* * *

Злата стояла у каменных ворот на берегу реки. Ох, зря она не совладала с желанием откликнуться на зов дочери. Она и не хотела напрасно рисковать Анной – но та стала слишком сильна. Сейчас Злата чувствовала, что её словно вышвырнули обратно в Обиталище мавок, из той, прошлой жизни. Как там она, Анна? У неё грустное лицо, заплаканные глаза… Она и правда несчастлива в эти мгновения.

Злата заставила себя думать о другом – главное, что дочь в безопасности, она не попадёт сюда, не окажется во власти проклятия, тяжесть которого легла на всех сестёр с рождения… Анна должна остаться человеком и жить человеческой жизнью!

И всё было бы хорошо, если бы не Всеслав… Сколько они не виделись, год или уже дольше? Он не забудет её – Злата это знала – станет вечно ждать, никогда не взглянет на другую. Он не смирится, и этот грех тоже тяжким камнем лежал на её душе.

Злата вздрогнула, почувствовав ледяное дуновение в воздухе. Неужто Она? Но ведь Она никогда не появлялась здесь так рано. Несомненно, Ей что-то нужно. Или… Или почувствовала, что Злата вновь не смогла противиться призыву Анны?

Шаги приближались: тихие, как будто шаркающие. Со всех сторон слышались ликующие голоса сестёр – и Злата поспешила присоединиться к их серебристому смеху. Она изо всех сил оттолкнулась от земли: после долгого зимнего пребывания в Обиталище она ещё чувствовала небывалый прилив сил. Прямо с берега Злата со всего маху нырнула в ледяную воду реки и устремилась за резвящимися сёстрами.

Глава 2

Наступило лето, и Владимир Левашёв с трудом удерживался, чтобы не приходить с приёмов домой, напевая и улыбаясь. Этим летом должна была состояться свадьба Софьи Нарышкиной и графа Шувалова – но никто уже не сомневался, что до свадьбы дело у них не дойдёт.

Софья Дмитриевна открыто чуралась общества бывшего жениха, тот иногда поглядывал на неё с видом побитой собаки, но претензий не предъявлял. Левашёв уже торжествовал победу. Почти.

Его замечательный прожект всё равно пока оставался несколько шатким: маменька Софьи так и не давала своего согласия на брак дочери с графом Левашёвым. Да ещё поговаривала, что император точно будет против этой авантюры. Софи же в ответ бросалась ей на шею, ласкалась и умоляла не чинить препятствий её счастью… Нарышкина-старшая ненадолго оттаивала, затем снова и снова принималась уговаривать Софи не быть столь легкомысленной и прислушаться к голосу разума. На что Софья иногда смеялась, а порой дулась, уходила к себе, даже плакала…

– Понимаете, Владимир Андреевич, maman любит меня и страшно беспокоится о моём здоровье. Но – в глазах наших друзей я веду себя неправильно! Это сбивает маменьку с толку, да ещё она уверена, что его величество не одобрит…

Владимир кивал и понимал, что всё это может тянуться очень долго, если не предпринять каких-либо решительных шагов. Благодаря своей обходительности, манерам и отличному знанию французского языка он был на хорошем счету в Министерстве иностранных дел и у своего патрона, господина Нессельроде. Однако на мать Софьи Дмитриевны всё это, по-видимому, не производило никакого впечатления. Как Левашёв ни пытался понравиться ей, Нарышкина-старшая оставалась холодна. А Софи это ужасно огорчало.

– Ничего, не обращайте внимания, Владимир Андреевич! Я уверена, маменька ещё оценит вас по достоинству, и даже полюбит!

Только вот неизвестно, когда это могло произойти. Владимир пока не спешил делать предложение руки и сердца, не желая получить от её матери категорический отказ.

Они с Софьей Дмитриевной теперь часто бывали вместе на балах, приёмах, обедах. Ходили различные слухи о дуэли, на которой граф Левашёв дрался за Софи с двумя противниками: Шуваловым и Шаинским. Последний никаких подробностей не рассказывал – по официальной версии он сам разрядил пистолет себе в грудь, случайно нажав на курок. У Владимира же рана была навылет, и он тоже отнекивался «неосторожным поведением с оружием». А уж граф Шувалов, который остался невредим и не стрелял, вообще отказывался даже обсуждать эту историю.

Таким образом, в глазах светских сплетников Владимир Левашёв смотрелся героем. Даже то, что будучи в трауре по супруге, он решился ввязаться в дуэль, извинялось его горячим нравом и безумной любовью к прелестной Софье Дмитриевне.

* * *

На очередном журфиксе у госпожи Нессельроде они с Софи, с чашечками английского чая в руках, устроились у камина, где подмигивали догорающие угольки. Нарышкина-старшая уже не хмурила брови так откровенно, как в самом начале их романа, но всё равно смотрела неодобрительно.

– Мне ужасно не хватает времени наглядеться на вас, дорогая, – тихо сказал Владимир. – Подумать только, я смогу любоваться вами лишь два или три часа! А на следующий день мне снова придётся идти на службу и томиться в ожидании новой встречи!

Софья ласково взглянула на него.

– Если только вы не шутите, я могла бы сказать матушке, что принимаю приглашение Мари Завадской побыть немного у них в усадьбе, подышать там свежим воздухом. Мама всегда одобряет, когда я думаю о своём здоровье!

– Великолепная идея! – вскричал Левашёв. – Господин Завадский вечно зазывает меня туда! А во время той самой охоты, когда на Анет напала собака… – он запнулся и умолк.

– Так что же? – спросила Софи. – Если вы хотели сказать что-то о вашей покойной супруге, говорите. Я вовсе не желаю, чтобы эта тема стала для нас запретной.

Но для Владимира это было уж слишком: обсуждать с мадемуазель Нарышкиной охоту у Завадских и нападение на Анну! Сейчас, когда он был в шаге от осуществления своей мечты сделаться мужем Софьи Дмитриевны и зятем его величества, он хотел бы забыть Анну и всё, связанное с ней, как страшный сон. Но, к сожалению, это было невозможно.

– Софья Дмитриевна, простите, Бога ради – но я пока не могу говорить об Анет спокойно… Простите меня.

Владимир проговорил это глухо, отвернувшись – затем он уткнулся лицом в ладони, ибо отлично знал, как трогательно и печально смотрится в этой позе.

Наступила пауза. Софья легко соскользнула с кресла, наклонилась к Левашёву и провела рукой по его каштановым волосам.

– Прошу вас, не плачьте, милый Владимир Андреевич… Я ужасно сожалею, что была такой нечуткой! Знаю: ваше горе ещё слишком свежо.

Она присела на ручку его кресла. Левашёв крепко зажмурился, надеясь и вправду выдавить слезу, и на всякий случай «неловко» вытер глаза кулаком.

– В вашем присутствии это горе становится далёким, я смогу гораздо скорее примириться с утратой, – нежно прошептал он. – Непременно, непременно поезжайте к Завадским! Там наша встреча устроится как нельзя лучше…

Длинные золотистые ресницы Софи трепетали, а щёки заливал нежно-розовый румянец. Вскоре заиграли вальс, и Левашёв подал Софье Дмитриевне руку. Они закружились. Софи была точно пёрышко в его руках, лёгкая и эфемерная, в то же время он слышал её взволнованное дыхание и видел, как блестят её глаза. Владимир обвивал левой рукой её тоненький стан и думал: каким счастьем были бы для него эти мгновения, если бы призрак бывшей супруги не витал над ним… И если бы тёща, Катерина Фёдоровна, не маячила перед глазами живой угрозой.

* * *

Всю весну речи не шло, чтобы Левашёв с Еленой и детьми уехали куда-либо за границу. Владимир искусно лавировал между Еленой и Катериной Фёдоровной. Он убеждал первую, что страшно хочет скорее уехать, но это сильно повредит его карьере и уронит в глазах господина Нессельроде. Элен соглашалась и советовала не просить отпуска, если только Володенька чувствует себя в силах ходить на службу.

Левашёв заводил такие разговоры в присутствии тёщи – та для виду кивала и не возражала ни словом. Но по её поджатым губам и презрительно-насмешливому взгляду Владимир понимал, что Катерина Фёдоровна насквозь видит его игру. В итоге он трусливо избегал оставаться с ней один на один. При этом был подчёркнуто ласков и нежен с Еленой, и внимателен к детям: расспрашивал об их здоровье, играх, питании, и тщательно запоминал услышанное. Когда появлялись гости, Левашёв без конца рассказывал им о детях, так что присутствующие умилялись и считали его образцовейшим из отцов.

* * *

Сообщение Дениса о встрече с Анной в книжной лавке, повергло Владимира в шок, хотя он и пытался тогда успокоить себя изо всех сил. А вот для Катерины Фёдоровны этот факт мог послужить ему оправданием – до поры до времени.

Когда вернулась пропадавшая весь день Люба, Елена приступила к ней с расспросами. Однако горничная ответила, что повздорила с Денисом, обиделась и, разнервничавшись, убежала из дому. Елена, кажется, поверила, пожурила Любу и велела больше не вести себя так безответственно.

Через несколько дней все вроде как успокоились, и побег Любы был забыт. Вечером, когда Элен ушла к себе, Владимир пригласил тёщу в столовую и отослал всех слуг, дабы поговорить наедине.

Когда они уселись друг против друга, Левашёв невольно содрогнулся. Ему вспомнилась прошлая осень, их заговор с Катериной Фёдоровной насчёт убийства Анны. Тогда, ослеплённый блестящими надеждами, он не предполагал, что осуществление его замысла окажется таким непростым. Да и тёща казалась вполне хорошим союзником.

– Я пригласил вас сюда не просто так, – нарушил он молчание. – К сожалению, Денис принёс мне сегодня весьма тревожную весть.

В лице собеседницы не дрогнул ни один мускул.

– Денису показалось, что он видел Анну в городе. Он теперь практически уверен, что графиня не погибла при пожаре, и разумеется, такая возможность не исключена, – сообщил Владимир, внимательно наблюдая за Катериной Фёдоровной. – Понимаете ли вы, что это означает?

Наступила пауза.

– Ему показалось? – переспросила тёща. – Или он в самом деле её видел?

Она повернулась и взглянула в окно, за которым начинался дождь. Она сидела перед ним, такая же, как всегда: спокойная и строгая. Левашёв сжал кулаки – да не может быть, чтобы эта женщина имела такое самообладание! Небось нарочно притворяется невозмутимой, чтобы вывести его из себя!

Ночи становились всё светлее, но улицы в городе пока освещались по-зимнему. И теперь, когда за окном покачивался фонарь, в его неверном свете Владимир видел неподвижный, чёткий профиль исхудавшего лица Катерины Фёдоровны, её впалую бледную щёку, заострившийся подбородок… Левашёв давно не присматривался к тёще пристально, и сейчас отметил её болезненный, изнурённый вид. «Неужто всё-таки хворает? Вот бы хорошо, кабы померла скоро!» – подумал он.

– Неужели мне надо подсказывать, как теперь лучше поступить, граф? – произнесла Катерина Фёдоровна. – Вы, полагаю, и сами понимаете, что эту вашу незнакомку, похожую на Анет, надо отыскать любой ценой! Иначе… Да что там говорить! Мне странно, что вы предпочли бездействовать.

Она пожала плечами.

– Денис не узнал, где живет эта девушка, похожая на Анну Алексеевну. Он не догадался пойти за ней следом…

– Ну, если вы и дальше будете полагаться на безмозглого лакея, – перебила Катерина Фёдоровна, – не удивлюсь, когда в ваш дом постучится квартальный надзиратель, дабы спросить вас кое о чём. Вы уже придумали, что станете отвечать?

Опять она позволяет себе над ним издеваться! Да неужели не понимает, что сама завязла в этом деле по уши?

– Я что, должен был самолично объехать весь город и спрашивать каждого встречного?! По-вашему, мне нечего делать? Если вы не заметили, у меня служба!

– Служба? О да! – Катерина Фёдоровна бросила на него ироничный взгляд. – Я заметила ещё и другое: кроме службы вы очень усердно исполняете обязанности светского денди и не пропускаете ни одного приёма или ужина. А на этих приёмах неизменно оказываете внимание мадемуазель Нарышкиной. Слухи, знаете ли, граф, доходят быстро, какой бы затворницей я ни была.

Её слова привели Владимира в ярость, так что спина его покрылась мурашками.

– Как вы можете повторять досужие сплетни? Вы, взрослая разумная женщина! – прошипел он, сжимая кулаки. – Я не позволю вам огорчать Элен и пересказывать ей эту чепуху!

– Вот как, не позволите? Ну что же, буду знать, – проговорила тёща. – Надо полагать, вы прикажете убить меня, как и Анет?

– Не несите чушь! Я обязан бывать в свете, от этого зависит моё продвижение по службе! И как, по-вашему, я должен избегать общения с дамами Нарышкиными, если они посещают те же салоны?! Или я должен прослыть невоспитанным грубияном?!

– Прекратите истерику, Владимир Андреевич, – брезгливо сказала Катерина Фёдоровна. – Поверьте, мне нет дела до вашей карьеры, светских обязанностей, а также – за кем вы изволите там волочиться! Меня волнует только спокойствие моей дочери!

– Спросите же у неё, довольна ли она мной, и обижаю ли я её или детей?!

– Нет, не обижаете, – спокойно согласилась тёща. – Пока – нет. Мне не в чем вас сейчас упрекнуть. А что касается вашей таинственной девицы, похожей на Анет – по-видимому, вы со своим тупоголовым лакеем не понимаете, что следует предпринять! Ну, так я научу: поезжайте в ту проклятую лавку, расспросите всех, кого встретите. Возможно, приказчик, или дворник, или кто-то из посетителей вспомнит её, расскажет, бывает ли она там постоянно. Если бывает – дело за малым…

Левашёв слушал, скривившись, но понимал: Катерина Фёдоровна совершенно права. Конечно же, надо отправить Дениса в лавку ещё раз, пусть разузнает всё, что можно.

* * *

Однако, когда Денис выслушал распоряжения насчёт «незнакомки», то к изумлению Левашёва, он отказался их выполнять. На этот раз слуга говорил спокойно; на его смазливом цыганском лице отражалась лишь уверенность в собственной правоте.

– Я вам, барин, ещё в тот раз сказал, что больше руки марать не стану. Не дал Господь злодейство совершить – ну так и хорошо.

– Я тебе покуда поручаю разузнать всё про эту девицу, и ничего более!

– А я не стану. Знаю ведь, что вы прикажете, коли в самом деле она жива осталась, – по-прежнему спокойно ответил Денис.

Владимир прошёлся по кабинету. Внутренне он уже холодел от ненависти, однако сдерживался изо всех сил – повторять прошлый раз и снова лезть с лакеем в драку уж никак не годилось.

– Что-то ты, братец, раньше не так рассуждал! С чего это вдруг в праведники подался?

– А передумал, – пояснил Денис. – Хоть и выполнял ваши поручения – а пользы-то мне никакой, один вред. Что сулили, так покуда и не выплатили-с! Дом тот, доходный, на меня пока не перевели-с! Ещё и с Любкой рассорили, перепугали её, чуть из дому девка не сбежала. Так что извиняйте-с, барин! Нет мне больше резона вам в этом дельце подсоблять!

Левашёв плюхнулся в кресло, налил себе из графина лимонной воды и залпом выпил.

– Пошёл вон, скотина! – отчётливо выговорил он. – Забудь, что я тебе когда-то обещал. Теперь точно ничего не получишь, ни копейки – это моё последнее слово!

Денис уже направлялся к двери – но застыл на месте и повернулся, сверля хозяина блестящими карими глазами.

– То есть как? – тихо спросил он. – Слово своё назад берёте?

– Беру! – рявкнул Левашёв. – Можешь больше и не ждать от меня ничего!

В гневе он забыл, что, когда затевал убийство Анны, клятвенно обещал Денису, что тот получит вознаграждение, чем бы их дело не окончилось. Впрочем, сейчас Владимиру казалось, что он поступает справедливо. Зарвавшегося лакея надо наказать – и не важно, что там ему было обещано. Левашёв оказывал своему наперснику слишком много доверия, а тот, в свою очередь, очень уж дерзко стал себя вести!

Денис слегка побледнел. Несколько мгновений он стоял спокойно, откинув голову и глядя барину в глаза.

– Ну что же-с, – проговорил он, – с вашего позволения-с.

И вышел, аккуратно притворив за собой тяжёлую дверь из тёмного дуба.

* * *

Как ни претило Владимиру всё, связанное с мнимым появлением Анны, пришлось заняться этим делом самолично. На следующий день он послал записку господину Нессельроде, в которой сказывался больным и просил извинения – а сам отправился в книжную лавку на набережной Мойки. По раннему времени там не было посетителей. Приказчик, чисто одетый, с приглаженными волосами человек средних лет, ловкий и любезный, склонился в поклоне.

– Чего изволите, сударь? – почтительно спросил он.

Владимир огляделся. Лавка была довольно большой; её по периметру охватывали книжные шкафы, много книг и различные календари лежали на столах и полках. Отдельно были выставлены живописные принадлежности, сувениры, писчебумажные товары…

– Я хотел бы узнать… – Левашёв сделал паузу и достал несколько купюр.

Приказчик сглотнул, вытянул шею.

– Всё, что изволите, ваша милость!

– Два или три дня назад к вам заходили две девушки, я не знаю их имён. – Владимир дал описание Анны и второй девицы – со слов Дениса. – Известно ли вам, кто они? Может быть, бывали здесь не один раз?

На лице приказчика отразилось напряжение; он возвёл глаза к потолку и принялся вспоминать. Левашёв не ошибся: память у этого прощелыги была хорошая, только вот сообщил он не совсем то, что Владимир ожидал услышать.

– Да, были тут такие девицы… Хорошенькие, я вам скажу-с! Только не купили ничего, так, поглазеть видать зашли. Та, что с тёмными-то глазами ходила-смотрела, всё разглядывала, а в руки ничего не брала, боялась – не иначе, провинциалочка! Небось, и лавки-то порядочной в своей жизни не видала!

М-да, это описание графине Левашёвой уж никак не подходило.

– А вторая хотела романчик, да чтоб покрасивей: про любовь! Сказала, французский язык учит, такая гордая была! И торговалась долго, стало быть, денег в обрез… А может, и вовсе у них денег не было – это я оттого решил, что темноглазая в один момент подругу свою за руку взяла и увела. Так ничего и не купили.

На вопрос, к какому сословию принадлежали девушки, приказчик ответил уверенно:

– А, видно мещаночки небогатые, это точно, ваша милость! Держатся этак скромно, одёжка – салопчики да платки, глаз не подымут, денег нет. Вот не сойти с места, если не приехали в гости сюда из уездного городка какого.

Владимир ещё полчаса и так, и эдак расспрашивал собеседника, но ничего больше не узнал. Сведения его весьма ободрили. Описанная девушка, как видно, походила на Анну Левашёву только внешне. Да мало ли их, таких: стройных да темноглазых! Обознался Денис, да с перепугу и навыдумывал себе.

Он щедро наградил приказчика и, для очистки совести, порыскал вокруг магазина, расспрашивая дворников, не видели ли девицу нужной ему внешности. Дворники пожимали плечами и качали головами. Один припомнил, что похожая девушка с подругой стояли в подворотне и, как видно, ждали кого-то, но, не дождавшись, ушли. Когда же это было, дворник затруднялся сказать.

Владимир уселся на лошадь, будучи в приподнятом настроении. Он вполне удовлетворился своим расследованием: ну разумеется, это была никакая не графиня Левашёва! Если она осталась жива, разве стала бы рядиться в убогие мещанские тряпки-салопы, и бояться шагу ступить, находясь в лавке! Это Анна-то, выросшая в роскоши, имеющая прекрасный вкус и изящество, привыкшая получать всё, что только захочет! Да нет же, быть этого не могло!

Левашёв пустил лошадь рысью, собираясь всё-таки прибыть в министерство. Он скажет господину Нессельроде, что всю ночь страдал от мигрени, но всё равно отправился на службу. Тот, конечно, поверит, ибо изображать слабость и томность Владимир умел прекрасно… А вот вечером граф Левашёв заедет к особняк графини Нессельроде, якобы навестить хозяйку – а на самом деле, увидеться хотя бы на три четверти часа с Софьей Нарышкиной, снова прошептать ей признания в любви, увидеть ответную любовь в её глазах…

Владимир был совершенно счастлив.

* * *

Дом на Обуховской с его кабаками, лавками и шумными грязными обитателями обычно казался Катерине Фёдоровне отвратительным, но никогда – зловещим. А вот сегодня, когда она переступила порог, и кабатчик кивнул ей уже как знакомой – по всему её телу пробежала дрожь. Хотя это можно было отнести к ухудшавшемуся на глазах здоровью: последнее время она слабела не по дням, а по часам, страдала от затруднённого дыхания, головокружения и болей в груди… Собственно, если и Макаровна не сможет помочь, скорее всего, конец уже близок.

Она постучала условным стуком. Этот визит произошёл гораздо раньше оговоренного ими срока, поэтому Катерина Фёдоровна не удивилась бы, если бы Макаровны не оказалось дома.

Старушка, однако, отворила сразу, будто ждала её за дверью. Она только взглянула на лицо своей гостьи и безмолвно всплеснула руками.

– Милая ты моя! Что, плохо, да?

– Плохо, Макаровна, – прошептала посетительница. – Видать, уже всё: спать-есть не могу, ходить тяжко. Перед дочерью бодрюсь, притворяюсь. Она, бедняжка, замечает, да огорчать меня не хочет: только просит – покушайте, мол, маменька, отдохните, не утомляйтесь. Вот, делаем вид друг перед другом, что всё хорошо!

Катерина Фёдоровна горько улыбнулась.

– Я, Макаровна, хотела у тебя снадобье новое попросить: ты поможешь? Ох, мне бы хоть месяц протянуть ещё! Боюсь, зятёк мой опять фокус проделает: женится, да и выкинет дочку мою за дверь, а детей себе оставит! Не верю ему!

– И как же ты ему помешаешь? – помолчав, спросила Макаровна.

Катерина Фёдоровна несколько минут трудно дышала, приложив руку к впалой груди.

– А я придумала – напишу бумагу, где все его проделки будут подробно расписаны, запечатаю и отдам на хранение – ну хоть поверенному нашему, господину Осокину. Он был другом мужа покойного. И воля моя такая будет: если граф Левашёв второй раз женится, чтобы сей документ отнесли в полицию и вскрыли там! А зятюшке перед смертью об этом скажу, пусть знает!

Макаровна слушала и качала головой.

– Эх, доченька, что уж ты затеяла! Не лучше ли будет спокойно уйти, пускай они себе сами разбираются? Чай, не ребятишки малые. А ты этими мыслями только сжигаешь себя!

– Нет, Анисья Макаровна, ты мне даже не говори! – яростно прохрипела гостья. – Так просто не уйду; больше у Елены никого на свете нет, некому за неё заступиться… – Она вдруг осеклась. – Макаровна, родная, позволь ты мне на Илюшу последний раз взглянуть! Он ведь спит? Пусть он уже не говорит ничего, не узнает меня – всё едино! Хочу на него посмотреть!

Старушка в ответ поглядела на даму в замешательстве.

– Доченька, да я же тебе говорила…

– Помню, всё помню, только уже не важно, нужды нет! Я не испугаюсь его! – задыхаясь, нетерпеливо произнесла Катерина Фёдоровна. – Просто: посмотрю, попрощаюсь! Ведь не увидимся больше!

Она решительно вскочила и направилась к дверце в соседнюю каморку – но Макаровна проявила несвойственную ей прыткость и преградила дорогу.

– Подожди…

– Пропусти меня! – нервно вскрикнула гостья.

– Милая, его там нет!

Катерина Фёдоровна по инерции ещё продолжала некоторое время стремиться в соседнюю каморку и пытаться убрать Макаровну с дороги – и лишь через несколько мгновений остановилась.

– Ч-что?..

– Нет его, доченька, – отчётливо повторила старушка. – Нету больше.

Гостья постояла, бессмысленно блуждая взглядом по сторонам; меловая бледность покрыла её кожу, а губы сделались синевато-серыми. Она прерывисто втянула воздух и, отстранив старушку, прошла в соседнюю каморку.

Там было чисто, тихо и мёртво. Застеленная кровать, стол, привинченный к стене, табурет составляли всё убранство этой нежилой комнатушки. Катерина Фёдоровна обвела глазами каморку, будто не узнавая её, сделала шаг вперёд, присела на табурет перед пустой кроватью.

– Илья, – прошептала она. – Илюша. Я не думала… Разве я хотела?..

Макаровна, пригорюнившись, стояла в соседней комнате – и лишь когда за стенкой раздался звук падения тяжёлого тела – кинулась в каморку.

Катерина Ивановна лежала на полу, дыша тяжело и прерывисто, будто рыба, вынутая из воды. Лицо её в обрамлении чёрного вдовьего чепца смотрелось уже не белым, а синим; тощая грудь судорожно дёргалась в попытках сделать вдох.

– Макаровна, мне домой скорей надо! Зови извозчика, дай Бог успеем! Дочка моя…

Старуха, бормоча что-то невнятное, влила даме в рот какую-то микстуру. Та стала дышать чуть ровнее, но лицо её всё равно оставалось синеватым, и встать даже с помощью Макаровны она не смогла.

– Беги за извозчиком, Макаровна! Христом-Богом прошу!

Старушка печально кивнула и с невероятной ловкостью засеменила вниз по ступенькам.

Глава 3

Анна сидела у себя, наверху в мезонине. На улице было по-летнему тепло; уже расцвели одуванчики, что придавали городу радостный, беззаботный вид.

Она посмотрела вниз, на двор. Дом их хозяев окружал палисадник; ещё там был небольшой огородик, где хозяйка высаживала зелень, несколько яблонь и слив, кусты малины и крыжовника. Так как хозяйское семейство не могло позволить себе многочисленную прислугу, Арина Ивановна сама возилась с садом. В доме ей помогала старшая дочь, девушка лет пятнадцати, а стряпала на всю семью пожилая баба Маланья, – единственная из всей дворни, оставшаяся при хозяине.

Самого хозяина Анна и Клаша почти не видали: он жил в первом этаже, в дальней, отдельной комнате. Судя по всему, хозяйке совсем не улыбалось, чтобы жилицы увидели её супруга, бывшего подполковника лейб-гвардии Семёновского полка, в нынешнем плачевном состоянии. Впрочем, тот был «тихим» пьяницей: песен не горланил, скандалов не устраивал, дружков и собутыльников не водил. Так что Анна была совершенно довольна нынешним местом жительства.

Арина Ивановна, полная, круглолицая и круглоглазая, с ранней сединой в тёмных кудряшках, вначале держала себя весьма сдержанно. Но постепенно отношения её с Анной сделались более тёплыми, и произошло это вот почему.

У хозяйки было двое сыновей и три дочери. Самый старший, как знала Анна, успел уже жениться и уехать. Второму сыну, Петру, сравнялось шестнадцать, и по сравнению со старшим, он был совершенным шалопаем: учился плохо, от военной службы упорно отказывался. В гимназии окончил курс кое-как, затем поступил в кадетский корпус, но был выключен за неуспеваемость. Зато, ненавидя службу, Петруша страстно любил искусство. С отчаяния мать отдала его в театральную школу при дирекции императорских театров, но и оттуда он умудрился «вылететь» за недисциплинированность и дерзкое поведение. Хотя, по словам одного из наставников, мальчишка обладал недурными способностями и был вовсе не глуп.

Арина Ивановна махнула на него рукой. Сынок продолжал жить дома, пописывал стишки, поигрывал в любительском театрике, и по словам матери «что-то там всё лепил себе из глины, вместо того чтобы делом заняться да семье помогать».

Первый раз, только что увидев Анну, шестнадцатилетний юнец буквально остолбенел, и очнулся, лишь получив чувствительный тычок от сестры. Когда же Анна и Клаша пили вместе с Ариной Ивановной чай, он присел на лавку и впился в постоялицу глазами. А когда его пригласили к столу, залился краской до самых ушей и выскочил во двор.

– Ну вот, Анна Алексеевна, ещё и докучать вам начнёт оболтус мой, – немного нервно проговорила хозяйка. – Вот уж я его! А вы его гоните к бесу, коли побеспокоит! Нет бы учиться, работать – вишь, на девиц глаза пялит…

– Ничего, я не сержусь, – с улыбкой отвечала Анна. – Известно, юноша ведь совсем.

– Вы, Анна Алексеевна, хотя бы скажите ему, что сердце ваше занято! – попросила хозяйка.

– Скажу, коли надо будет, ведь это так и есть! Потому что мой… жених, – Анна с трудом произнесла это слово, – он был вынужден… То есть, ему пришлось пока уехать…

Голос её дрогнул при этих словах, что не укрылось от хозяйки. Анна извинилась и встала из-за стола. Уже выходя в сад, она слышала, как Арина Ивановна спрашивала Клашу:

– Переживает, тоскует по жениху Анна Алексеевна, да? Аж слёзки выступили у бедняжки…

– Да, – тихо ответила Клавдия. – Очень тоскует.

* * *

На следующее утро, когда Клавдия ушла в свой модный магазин получать очередной заказ, Анна купила газету и стала просматривать объявления, которые касались уроков. В почтенные семьи требовались няньки, гувернантки, горничные… Учителя или учительницу рисования искали лишь двое: в одном случае это была мать с детьми, жившая на другом конце города, куда невозможно было бы добраться. А во втором – какой-то чиновник желал заняться живописью для собственного удовольствия.

Анна начала было переписывать адрес в блокнот, но остановилась. Чиновник, одинокий? Вспомнился барон фон Ферзен: её буквально передёрнуло. Нет, если и искать работу, то только в семьях с детьми!

В дверь постучали, резко и громко. Анна отозвалась, решив, что это Арина Ивановна – однако она ошиблась. В комнату просунул голову хозяйский сын Петруша, взволнованный и встрёпанный, словно воробей. Получив разрешение войти, он неловко протиснулся в дверь, будто боялся, что его сейчас прогонят.

Это был мальчик долговязый, длиннорукий, нескладный, с непокорными, тёмными, как у матери, вихрами. Впрочем, как сейчас отметила графиня Левашёва, у него было приятное, умное лицо, тонкий нос благородного рисунка и большие светло-карие глаза. Белоснежную кожу покрывали веснушки – редкое явление, если обладатель их не рыжий.

– Как поживаете, Пётр Семёнович? – спросила Анна, видя, что отрок совсем законфузился.

Не выгонять же его сразу вон, на самом деле!

– Я знаю, – нервно и даже раздражённо проговорил Петруша, блестя глазами, – маменька уже настроила всех против меня, наговорила и вам, что я шалопай и лентяй! Пусть так. Я не заслуживаю уважения! Но я пришёл сказать вам… Я не могу молчать! Лишь увидев вас, я больше не мог спать, есть, и думать о чём-либо другом!

– Милый Пётр Семёнович, – Анна едва удерживалась от смеха, – наверное, с моей стороны не будет большой самонадеянностью сообщить вам, что сердце моё несвободно! И едва ли я имею право выслушивать ваши признания – хотя это большая честь!

Брови юноши взлетели; казалось, он готов расплакаться.

– Это значит… Вы уже любите кого-то?

– Да! – подтвердила Анна. – Более того: моя душа и сердце отданы ему раз и навсегда.

Петруша потерянно опустился на стул, на котором обычно работала Клавдия. Затем он вскочил, прошёлся по комнате, зачем-то трогая мебель рукой: шифоньер, овальное зеркало на стене, рабочий стол, маленькую железную печурку…

– Вы знаете, здесь раньше жил мой старший брат? – спросил он. – Он единственный из всей семьи, кто не смеялся над моим увлечением… А потом он уехал. Маменька меня никогда не поймёт, а отец… Ну, словом, я ужасно одинок! Теперь появились вы; я думал… Я надеялся, чёрт возьми, что вы не станете смеяться надо мной! Ваше лицо, ваши глаза – это…

Он задохнулся и умолк, глядя на Анну страстно, и с мукой, затем встал и потерянно направился к двери.

– Обождите, Пётр Семёнович, мы ведь не договорили! А какое же у вас увлечение?

Петруша остановился.

– А вы не будете смеяться, и, подобно матушке, говорить, чтобы я лучше занялся делом?

– Честное слово, не буду! – заверила его Анна.

– Тогда подождите!

Петруша стремительно бросился вниз по лестнице; Анна, перегнувшись через перила, слышала, как он выбежал в кухню, отворил дверцу в полу и спустился в погреб. Через несколько минут шаги юноши снова зазвучали на лестнице.

– Вот. Это я начал, когда увидел вас.

Это была искусно вылепленная из глины женская головка – повернув её, Анна в изумлении узнала себя! Умелые, чуткие руки сотворили из послушного материала настоящее произведение искусства. Анна взяла изделие в руки и встала перед зеркалом: да, получилось отменно! Пухлые губы с лёгкой усмешкой, высокие скулы, миндалевидные глаза, маленький изящный подбородок…

– Это замечательно! – искренне сказала она. – Пётр Семёнович, вы настоящий талант! Где вы учились?

Петруша посмотрел на неё с крайним удивлением.

– Вы… не шутите? – запинаясь, спросил он. – Не дразните меня?

Выяснилось, что Пётр Семёнович никогда нарочно не занимался лепкой и скульптурой; лишь в театральной школе немного пробовал, да толком ничего не освоил, так как был исключён.

– Да вам нужно поступать в Академию художеств, в скульптурный класс! А то ведь такие способности пропадают!

Тем же вечером за ужином, на совете, состоявшем из Арины Ивановны, Петруши, Анны с Клашей и хозяйских дочерей было решено, что Петенька станет поступать в Академию художеств на казённый кошт. Анна же взялась подготовить его по живописи и рисунку. Петруша не скрывал восторга. Он настолько привык слышать от всех ругань и упрёки в беспутности и лени, что давно уж не верил ни во что. Искусство скульптуры было для него чем-то вроде волшебства – он готов был заниматься им бесконечно.

Счастливая хозяйка тут же пообещала Анне, что не станет брать никакой платы за комнату и стол, а когда прибудет жених Анны Алексеевна – и для него найдётся место, коли понадобится. Лишь бы та не бросала занятий с Петрушей, лишь бы сын продолжал заниматься делом, раз уж, по словам Анны Алексеевны, у него талант!

Анна, воспользовавшись моментом, попросила Арину Ивановну, не сможет ли та рекомендовать её в пансион, где занимаются дочери? Хозяйка с готовностью пообещала. Единственным препятствием могло служить лишь то, что в пансионе у фрау Пфайфер места учительницы могло не быть. Но попытаться стоило, тем более что Арина Ивановна готова была дать Анне самую лучшую рекомендацию.

* * *

– Ну вот, гляди – и ты уже работу нашла, – говорила Клаша. – Покамест с этом мальчиком станешь заниматься, а там и в учительницы поступишь! Вот чего ещё желать!

Неугомонная Клавдия, сидя за столом, шелестела бумагами: она переписывалась с подругой, что осталась в «Прекрасной Шарлотте». Та делилась новостями «салона», и между прочим, сообщала, что у них появилась новенькая товарка. Девица из образованных, может быть и из дворянок, ибо сразу видно – не проста. По-французски говорит, на «пианине» играть умеет. Только вот грустит уж очень, всё молчит, говорить не хочет ни с кем. И живёт она в бывшей Клашиной комнате, оттуда почти не выходит.

– Бедняжка! – пожалела её Анна. – Каково же ей будет к этой жизни привыкать?

– Ну, может Аграфена её, как тебя, в учительницы поставит? – предположила Клавдия. – А, впрочем… Раз она уже там, что тут говорить!

* * *

Клаша вскоре уснула, а вот Анне не спалось. Шёл июнь. Ночь была светлой, теплой, в окно залетали назойливые комары; пахло свежей травой, цветами и влажной после дождя землёй.

Ту опасную неделю в мае Анна на этот раз пережила легче и без происшествий. Ей помогало переносить свои странные видения на бумагу, так, чтобы не задыхаться от желания плясать, прыгать и петь – вместо неё это делали те, кого она рисовала.

Это были те самые девушки, прекрасные собой; они танцевали, порхали и превращались в птиц, рыб, зверей. На их лицах цвели улыбки, Анне казалось, она слышит звонкий, серебристый смех. Она не знала, кто это такие – только тот камень, освещённый солнцем, в виде вращающегося колеса стал ей знакомым. И она знала – Илья побывал там.

Потом майская неделя прошла, Анна почувствовала себя спокойнее. Только вот тоска по Илье по-прежнему давила на сердце. Как он там? Когда они увидятся?! И ведь она по-прежнему ничего о нём не знает, кроме того, что у него есть сестра…

Анна взяла карандаш и начала набрасывать его портрет. Высокий лоб, пушистые светлые волосы, худое, скульптурно-правильное лицо с угольно-чёрными глазами и твёрдыми губами… Вот если бы у них был ручной голубь, можно было бы послать его с письмом! Хотя – разве Илья сможет найти её, даже зная адрес? Вдруг он совсем не помнит города?

Она нарисовала Обуховский мост – тот находился недалеко от квартиры Александры. Квартиры что столь недолгое время была их маленьким раем. Анна закрыла глаза и представила, как Илья подходит к набережной Фонтанки, всходит на мост и ждёт её там… Над ним пышно разгорается заря, луна понемногу гаснет в небе. Раннее утро – на улицах пусто, они видят друг друга, бегут навстречу… Их руки смыкаются; прежде чем обняться, они смотрят друг другу в глаза и не могут наглядеться. Илья легко подхватывает её, кружит – а она гладит ладонями его взволнованное счастливое лицо, чувствуя, как горят его щёки…

Анна вздрогнула и очнулась. Всё это, разумеется, померещилось ей в полусне. Однако на рисунке она увидела чёткие линии моста, поднимающееся солнце и Илью, что стоял лицом к ней и слегка улыбался.

Глава 4

Владимир Левашёв ехал по непривычно приветливым летним петербургским улицам на своем великолепном английском жеребце. Уже наступило время белых ночей; по вечерам народу в центре города было полным-полно. Со всех сторон слышался смех, разговоры, уличные музыканты играли на набережных и площадях… Люди прогуливались, катались в открытых ландо, фланировали по Невскому, устремлялись к Неве. По реке скользили большие и маленькие лодки, пароходики, груженые баржи, роскошные яхты и скромные ялики…

Владимир подумал, как прекрасно было бы нанять лодку – что-нибудь вроде венецианских гондол, где можно укрыться вдвоём – и пригласить Софью Дмитриевну на прогулку по петербургским рекам белой ночью. Однако как объяснить Елене своё отсутствие дома всю ночь?! Ведь говорить с ней о новой женитьбе пока слишком рано, планы на свадьбу с Софи всё ещё оставались планами.

Но ему так хотелось, кроме холодного расчёта, впустить, наконец, в свою жизнь настоящую романтику! Разве он виноват, что обе сестры Калитины не сумели как женщины, поддержать его интерес?! Элен быстро наскучила ему со своей страстной любовью, а Анет просто внушила ненависть и отвращение!

На миг кольнула противная мысль: а что, если после свадьбы Софья Нарышкина, такая юная, прелестная, неземная, тоже станет ему скучна и постыла?! Вдруг семейная жизнь с нею, о которой он думать пока не мог без головокружения и сладких мурашек по всему телу – вдруг всё это превратится сперва в привычку, а потом в унылую рутину? К тому же, рано или поздно у них с Софи тоже пойдут дети, она станет такой же серой домашней курицей, как и Элен! И для него всё начнётся с начала: поиск новых ощущений, какая-нибудь новая влюблённость, роман, ревность и истерики Софьи…

Владимир тряхнул головой. Да что же это, зачем он допускает такие мысли? Софье Дмитриевне всего восемнадцать лет, она так хороша собой, умна, образована, очаровательна, капризна! Уж она-то сумеет вести себя так, чтобы не надоесть! Правда, ведь и Елене было только восемнадцать, когда они впервые встретились…

Левашёв соскочил с лошади и бросил поводья слуге. Когда он начал подниматься по лестнице собственного особняка, ему показалось, что в доме что-то не так. Кто-то суетился, кто-то – кажется, горничная Марфа – плакал, пахло лекарствами и лампадным маслом…

Елена выбежала навстречу, бросилась Владимиру на шею и разрыдалась.

– Что такое, дорогая, что случилось? – спрашивал Левашёв, стараясь добавить в голос как можно больше нежности. – Надеюсь, никто из детей не болен?

Элен покачала головой; губы её тряслись, глаза были красны и опухли от слёз.

– Нет, милый, дети здоровы. Маменька… С маменькой плохо! Доктор Рихтер несколько часов как прибыл: так он сказал… сказал…

Елена снова расплакалась; Владимир же крепко сжал её в объятиях и, подхватив на руки, внёс в гостиную и принялся звонить в колокольчик. Появилась угрюмая Люба, выслушала его приказание насчёт чая с мятой и валериановых капель. Левашёв устроил Елену на диване, налил ей воды. Затем он опустился на диван рядом с ней, усадил Елену на колени и обнял; сам же он едва дышал от волнения. Неужели Катерина Фёдоровна, проклятая ведьма, наконец-то отдаст концы?! Вот это будет счастье!

«Нет, нет, рано радоваться!» – решил он про себя. – «Ведь она может и выздороветь! Ну, а вдруг выздоровеет – и всё начнётся сначала: угрозы, злые насмешки, шантаж…» Левашёв чуть не застонал от этой мысли.

– Она сегодня от какой-то родственницы вернулась, – сквозь рыдания рассказывала Елена, – вернее, привезли её, кучер знакомый привёз. Заколотил в двери, мы так испугались… Понесли её наверх, она синяя вся, дышать не может, не говорит… Велела я Денису за доктором Рихтером скакать, он поехал, привёз – да тот сказал, мол, надежды нет! Вот за иереем послали…

– Доктор всё ещё там, у Катерины Фёдоровны? – Левашёв поспешно, но аккуратно снял Елену с колен. – Мы должны быть осторожны, милая!

– Да… Да… Володенька, как же так, родной? Сначала Анет… Теперь маменька… Точно проклял кто нашу семью!

– Мы станем молиться, Элен! Может быть, Бог даст, обойдётся! – Владимир нежно промокнул её щёки платком, думая про себя: если удача будет на его стороне, и тёща таки перейдёт вскоре в мир иной, ему нечего больше бояться разоблачения! Денис зол на него, но станет молчать из страха оказаться сообщником, других же, посвящённых в тайну убийства Анны, слава Богу, не останется. Со временем Дениса можно будет отправить в поместье с глаз долой, а то и вовсе прогнать!

– Пойдём к Катерине Фёдоровне, милая! – Левашёв ещё раз обнял Елену, нежно поцеловал в губы и в лоб. – Мы должны быть рядом с ней.

– Я так несчастна сегодня… И какая же я счастливая, что ты рядом! Я не знаю, что бы со мной сталось без тебя! – прошептала в ответ Элен.

* * *

Покои Катерины Фёдоровны в доме графа Левашёва располагались в двух небольших комнатах на втором этаже – спальне и гардеробной. Спаленка была крошечной, скромно обставленной: вдова купца Калитина ничего не взяла из собственных вещей, когда переехала к зятю. Все её помыслы были только об устройстве дочери на новом месте – на свои потребности Катерина Фёдоровна махнула рукой.

В спальне засветили лампадку перед иконами. Больная лежала на узкой кровати, над которой даже балдахина не было. Всю обстановку комнаты составляла эта неудобная кровать похожая на топчан, туалетный столик с табуретом, зеркало, большой портрет покойного Алексея Петровича Калитина, несколько горшков с цветами и множество икон.

Появился батюшка: Катерину Фёдоровну приобщили Святых Тайн и соборовали. Она почти не могла говорить, хватала ртом воздух, её дрожащие руки беспорядочно шарили по одеялу, простыням… Едва войдя, Елена снова зарыдала, упала на колени перед кроватью. Доктор, сидевший у изголовья больной, покачал головой и велел ей подняться.

– Не нужно, не нужно, Еленушка, милая! Вы её только побеспокоите! – доктор приблизил губы к уху Элен и что-то зашептал.

Та кивнула, вытерла слёзы и поднялась, ища взглядом Владимира. Левашёв подошёл поближе. Ему очень хотелось бы побеседовать наедине с доктором Рихтером и узнать – не успела ли тёща наговорить лишнего? Правда, всё это можно было бы списать на предсмертный бред…

Доктор уступил Елене место у постели больной; та присела, взяла мать за руку. Их знакомый священник продолжал протяжно и монотонно читать молитвы, Марфа подала Елене чистый платок…

Левашёв сделал знак доктору, и они вышли.

– Примите мои соболезнования, Владимир Андреевич, – вздохнул Рихтер. – Бедняжка Элен! Надеюсь, вы поддержите её в горе, ведь вы ей всё равно, что родной брат.

– Так что же, вы считаете, моя тёща совсем плоха? – замирая от волнения, спросил Владимир.

– Увы, мой дорогой… Я ещё полгода назад советовал ей заняться здоровьем и уехать на юг. Катерина Фёдоровна наотрез отказалась и запретила мне говорить с Еленой на эту тему. Мол, Элен и так слишком тяжело переносит гибель нашей бедной Анет, да ещё и останется без материнской поддержки! Я не смог её разубедить…

– Вот как! – пробормотал Левашёв.

Он нервно прошёлся по галерее, поглядел вниз, в гостиную. Надо бы осторожно узнать у доктора, не говорила ли чего странного Катерина Фёдоровна?

– Идёмте, доктор, выпьем по рюмочке кларета: вы, верно, ужасно утомлены? Да и мне не мешало бы, – Левашёв развёл руками, грустно улыбнулся. – Жаль Елену Алексеевну страшно, да из меня худой утешитель…

Доктор сочувственно кивнул; они вместе направились в кабинет. Левашёв достал бутыль и рюмки, доктор же, видимо стремясь отвлечь его от горьких мыслей, завёл какой-то ничего не значащий разговор о планах на лето.

Да, лето! А ведь Владимир собирался вскоре нанести визит Завадским, пока там Софи! Проклятье! Если Катерина Фёдоровна умрёт не сегодня-завтра, получается он опять должен будет сидеть дома и соблюдать траур – из-за приличий и ради того, чтобы не шокировать Элен и не вызывать на свою голову бурю раньше времени!

Ладно, на этот счёт он ещё подумает. В конце концов, Катерина Фёдоровна ему не матушка, а всего лишь мачеха покойной супруги…

– Моя тёща уже исповедовалась? – прервал он разглагольствования доктора.

– Да она и говорить толком не может! Исповедь, мой друг, в таких тяжёлых случаях носит скорее формальный характер. Вы представьте, если у человека удар, или он тяжело ранен, или, предположим, горячка…

– Я понял. Я, собственно, хотел узнать, не оставляла ли она для меня каких распоряжений, не просила ли чего передать? Ведь мне придётся заниматься разбором её дел, бумаг: боюсь, Елене Алексеевне будет всё это слишком тяжело, – осторожно проговорил Левашёв.

– Ах да, и правда! Катерина Фёдоровна несколько раз звала вас и собиралась вам что-то сказать! Но что – мы не поняли. Элен успокаивала её, что вы скоро придёте, потом прибыл батюшка…

– Барин! Барин! – раздался из-за двери кабинета голос Любы. – Барыня Елена Алексеевна вас зовёт!

Доктор вскочил.

– Идемте скорее, милый друг!

* * *

При виде Левашёва Катерина Фёдоровна встрепенулась, даже сделала движение, будто собиралась подняться. Елена удержала мать, а доктор подошёл к больной и стал слушать у ней пульс.

– Маменька дала понять, что хочет видеть вас, Владимир Андреевич, – дрожащим от слёз голосом произнесла Елена.

– Да, конечно, – мягко проговорил Левашёв.

– Граф… – сквозь прерывистое, тяжёлое дыхание выговорила умирающая. – Граф, вы… знаете… Вы не… должны…

– Да, Катерина Фёдоровна? – участливо спросил Владимир, приближаясь к постели. – Я здесь, я рядом. Говорите, я слушаю.

Горячечный, полубезумный взгляд помутневших глаз впился в его лицо. Катерина Фёдоровна как-то сумела-таки приподняться, но говорить ей было слишком трудно.

– Граф! – ясно произнесла она, указывая на него тощим пальцев. – Если вы только… Когда вы… если попытаетесь…

– Катерина Фёдоровна, лягте немедленно! – решительно сказал доктор. – Вам нельзя утомляться!

Тёща Левашёва упала обратно на подушки хватая себя то за горло, то за грудь, но не сдалась: знаком она попросила у дочери бумагу и перо. Елена вопросительно взглянула на доктора, но тот отчаянно замотал головой.

– Маменька! – Елена погладила её светлые, с проседью, взлохмаченные волосы. – Вам не стоит теперь беспокоиться: вы всё скажете Владимиру Андреевичу завтра, когда вам станет лучше. А сейчас необходимо отдохнуть.

– Граф… – просипела больная. – Он никогда… Он не сможет… Анна… Пусть только попробует…

Катерина Фёдоровна запрокинула голову, лицо её исказила судорога, из горла вырвался страшный хрип, она забилась на постели, содрогаясь всем телом. Елена вскрикнула и вскочила, ища глазами доктора Рихтера.

– Ступайте все пока, – бросил доктор. – Елена Алексеевна, идите-ка, голубушка, вместе с Владимиром Андреевичем в гостиную. Друг мой, позаботьтесь о Елене, не надо ей на это смотреть.

Владимир кивнул, взял за руку помертвевшую от ужаса Элен и вывел из комнаты.

* * *

Четверть часа спустя всё было кончено. Священник остался у Левашёвых читать молитвы, доктор Рихтер отправился к себе, предварительно высказав Елене и Владимиру соболезнования и выписав для Элен несколько рецептов успокоительных.

Левашёв умолил Елену, едва живую от нового, неожиданно свалившегося горя, выпить микстуру и лечь в постель. Он уговаривал её поберечь себя ради детей, не изводиться и сохранить силы. Про себя же он ликовал: наконец, наконец-то избавление! Да причём такое нежданное! Ещё несколько дней назад он ломал голову, решая, что делать, если тёща и дальше решит диктовать ему собственную волю? А будь она жива, это непременно бы произошло! И неизвестно, удалось бы с ней справиться, или нет?

Уф, какая гора с плеч, и так вовремя! Нет, разумеется, он побудет с Элен несколько дней дома, соблюдая траур, и поможет ей немного прийти в себя. Сейчас Елена должна быть уверена в его любви! Иначе если она, узнав о Софье Дмитриевне, вздумает закатить истерику – неприятностей не оберёшься!

Владимир лихорадочно представлял, как обставит всё это дело теперь, когда тёщи нет в живых. Он скажет Елене, что женится на Софье Нарышкиной, незаконной дочери его величества – ради будущего детей, ради своей дальнейшей карьеры. Стоит при этом солгать, что Нарышкина-старшая обещала похлопотать о графе Левашёве перед государем, если Владимир женится на её дочери, которая вбила себе в голову, что влюблена в него. А став зятем его величества, Владимир обеспечит детям такое будущее, какое им и не снилось! Елена же может остаться здесь. Хотя – лучше он купит ей хоть целый особняк где-нибудь поблизости, наймёт сколько угодно слуг, подарит лошадей, роскошную карету! Он будет навещать её каждый день, а она станет приходить к детям так часто, как ей захочется – ведь она теперь их единственная родственница!

Главное, чтобы Елена не подняла крик и, не дай Бог, не выдала их отношений! Но тут Владимир почти не сомневался, что сумеет её уговорить. Она слишком любит его, чтобы поссориться и разорвать с ним навсегда.

* * *

У Завадских затевали очередную охоту, но к вящему разочарованию хозяина, граф Левашёв хотя и прибыл погостить денёк, никакого интереса к предстоящему развлечению не проявлял. А оказывал он внимание лишь одной-единственной особе, что была приглашена в усадьбу Машенькой Завадской, хозяйской дочерью. Из чего чета Завадских-старших сделала вывод, что свежие сплетни о графе Левашёве и Софье Дмитриевне Нарышкиной отнюдь не беспочвенны.

Владимир приехал в поместье к завтраку – и сразу же увидел её: нарядную, в летнем белом платье, с жемчугом в золотистых волосах, с кашемировой шалью на плечах. Софи, какая же она юная, свежая, прелестная! Побыв несколько дней на воздухе, она отдохнула, разрумянилась и стала ещё краше – Левашёв буквально дрожал от восторга при одном лишь взгляде на неё.

Он ужасно устал от собственного дома, где Елена и её горничная оплакивали Катерину Фёдоровну, и где, казалось, навсегда воцарилась унылая, траурная атмосфера. Сколько же можно рыдать?! Собираясь к Завадским, Левашёв коротко объяснил Элен, что едет сопровождать господина Нессельроде в деловую поездку на два дня, и отказаться никак невозможно.

В усадьбе всё цвело и благоухало. Светлый двухэтажный дом с колоннами, террасой, балконами, с широким подъездом для карет, выглядел весело и приветливо. Парк, где вовсю шелестели молодой листвой дубы, липы и берёзы пронизывали солнечные лучи, а в саду неистово цвели яблони, осыпая всё вокруг бело-розовыми лепестками.

Из петербургских знакомых Владимира, кроме матери и дочери Нарышкиных, к Завадским в этот раз собралась лишь чета Рихтер. В остальном компанию им составляли соседи хозяев по имению.

– Мы уступили просьбе мадам Нарышкиной, которая беспокоилась о здоровье милой Софи, – пояснила госпожа Завадская Владимиру, когда они вышли вдвоём на террасу. – Девочке нужно отдохнуть от городской суеты и побыть в тишине. Она такая хрупкая!

– Вы необыкновенно добры! – отозвался Владимир, одновременно прислушиваясь – не раздадутся ли лёгкие, воздушные шаги Софьи Дмитриевны. – Надеюсь, я не слишком помешал своим приездом…

– О, что вы, граф! Напротив, Софи спрашивала о вас – они с матушкой так сочувствуют вашим потерям!

Госпожа Завадская для виду вздохнула, и тут же лукаво улыбнулась:

– Это так мило с вашей стороны, прибыть на охоту, на которую мой супруг зазывал вас всю весну и половину лета!

– Виноват! – поклонился Левашёв. – Служба, семейные тяготы…

– Да, кстати, не знаете ли, как поживает князь Полоцкий? Мы давно его не видели!

Левашёв покачал головой. С князем лично он общался последний раз на дуэли, затем весной периодически встречал то тут, то там в гостях и на приёмах. С началом лета Полоцкий, как обычно, пропал. Доктор, знавший его несколько лучше, утверждал, что князь терпеть не может оставаться всё лето в городе и всегда уезжает, никого не предупреждая и не отдавая визитов.

– Вот это нелюбезно с его стороны! – не скрывая досады, проговорила хозяйка. – Впрочем… Сюда идёт мадемуазель Нарышкина. Прошу простить, я должна сделать несколько распоряжений по дому!

* * *

Погода держалась великолепная, и весь этот день они провели вместе. Гуляли по тенистым аллеям, сидели вдвоём на скамеечке у пруда, выходили за ворота в поле, подставляли лица ласковому тёплому ветру… Их с Софи без конца искали и звали то обедать, то закусить, то выпить домашнего вина – пока, наконец, Софья не сжалилась над своей горничной и не велела той сказать, чтобы для них накрыли чай в саду под яблонями. Они выпили горячего чаю с вишнёвым вареньем и пряниками, а потом снова углубились в парк.

В дальнем углу парка стояла романтичная беседка, вся увитая плющом, и Левашёв пригласил Софью Дмитриевну отдохнуть там в тени. Они забрались в беседку, и вовремя: откуда-то издалека снова раздался голос горничной: «Барышня-а! Софья Дмитриевна-а!»

– Я чувствую себя виноватым перед вашими домашними, Софи! – покаянно проговорил Владимир. – Я похитил вас на весь день! Но я так страдаю вдали от вас; если бы вы это знали, то извинили бы меня!

– Охотно извиняю! – откликнулась Софья. – Знаете, здесь, в усадьбе необыкновенно хорошо, и мне нравится больше, чем в нашем поместье. Здесь дом и парк старинные, таинственные… А в этом пруду, говорят, сто лет назад утопилась молоденькая княгиня, которую хотели выдать за нелюбимого! Посмотрите, какая тут глубокая, чёрная вода!

– Печальная история… Как же её возлюбленный не пришёл ей на помощь? – рассеянно спросил Владимир.

Его внимание было сосредоточено на розовых губках Софьи. Он хотел бы поцеловать её прямо здесь, пока они наедине, но не смел. Отчего-то с этой девушкой было совсем не так, как с другими. Левашёв не отличался робостью с барышнями, но Софья Дмитриевна… А если она оскорбится и прогонит его с глаз долой?

«Да полно! – сердито подумал он про себя. – Пусть она дочь императора, но, в конце концов, такая же молодая девица, как и все прочие!» И всё равно продолжал сидеть неподвижно и буравить её взглядом.

– Что это вы вдруг загрустили, Владимир Андреевич? – спросила Софи, смеясь над его смущением.

– Так… Я подумал, что недостоин вас. Вот если бы мне представился случай совершить для вас какой-нибудь подвиг! Я бы пошёл на всё, клянусь!

И, точно небеса услышали его мольбу, такой случай не замедлил представиться. Впрочем, виной этому была беззаботность хозяев и отсутствие надзора маменьки Софи. Вечером Мари Завадская затеяла конную прогулку вместе с подругами, папенькой и его приятелями. Барышни уговорили Софью Дмитриевну присоединиться к поездке, а Левашёв, разумеется, не мог пропустить случай покрасоваться перед мадемуазель Нарышкиной и щегольнуть умением прекрасно управляться с лошадьми. Нарышкина-старшая не пожелала ехать верхом и осталась в компании хозяйки в усадьбе, положившись на заверения господина Завадского, что тот будет лично присматривать за её дочерью.

Однако Завадский слишком увлёкся обсуждением охоты со своими друзьями и на молодёжь, щебечущую между собой, почти не обращал внимания. Софья Дмитриевна и Левашёв ехали, немного отставая от всех. После тёплого дня вечер был прохладен и тих. Софи в чёрной амазонке, немного бледная и утомлённая длительными прогулками, казалась Владимиру необыкновенно прелестной. Он страшился мысли, что нынче же ночью должен выехать домой, и в следующий раз сможет её увидеть совсем не скоро…

Получилось так, что, проезжая шагом по узкой лесной тропе, они вспугнули каких-то птичек. Трёхлетка, на которой ехала Софья, на вид вполне смирная, шарахнулась в сторону, когда из-под её копыт выпорхнула целая стая пичуг. Софи растерялась и не смогла сразу, твёрдой рукой, совладать с лошадью – та же свернула с дороги, ринулась к просеке и помчалась, что есть мочи.

Владимир предостерегающе крикнул. Компания вроде бы остановилась и развернулась, но он уже не обратил на это внимания. Ему хорошо было известно поведение перепуганных лошадей: они ничего не видят и не различают перед собой, и готовы мчаться, пока не сломают ногу или не ударяться о стену. Софья Дмитриевна же была не очень умелой наездницей и вряд ли смогла бы справиться с обезумевшим животным.

Владимир пришпорил своего коня и помчался за ней. Он буквально умирал от ужаса, представляя, что лошадь Софи может споткнуться или налететь на какую-нибудь преграду – в этом случае всаднице грозило бы тяжёлое увечье, или ещё вероятнее, смерть. Он гнал коня изо всех сил, пока не настиг беглянку – её кобыла тяжело дышала, но останавливаться, по-видимому, не собиралась. Софья Дмитриевна же вцепилась лошади в гриву, стараясь только не упасть; рассчитывать, что она сама остановит животное, не приходилось.

Левашёв в один миг принял решение: ему помогло прекрасное знание лошадей и умение с ними управляться. Он пустил своего коня галопом вперёд, пока не перегнал Софью. Теперь это выглядело, будто он убегает, а Софи его преследует во весь опор. Давая постепенно лошади, нёсшей мадемуазель Нарышкину, себя догнать, он стал поворачивать своего жеребца в сторону. И надвигаясь, напирал на плечо лошади Софьи до тех пор, пока та не начала замедлять шаг.

Дождавшись удобного момента, Левашёв ухватил за повод растерянную лошадь; та тут же почувствовала твёрдую руку и остановилась… Софи ещё несколько мгновений продолжала сидеть, замерев и вцепившись скрюченными пальчиками в конскую гриву. Владимир спешился, и только тогда мадемуазель Нарышкина выпустила гриву и почти без сознания упала ему на руки. Вдали уже раздавались крики: к ним спешила кавалькада друзей, во главе которых мчался господин Завадский в сопровождении своей дочери.

* * *

Пока ехали обратно, Левашёв всё время молчал: он поддерживал Софью в седле, чувствуя, как она доверчиво и благодарно прижимается к нему. Владимир не в силах был говорить и отвечать на похвалы собственному мужеству и находчивости. Он надеялся только, что сегодняшнее происшествие сможет сыграть ему на руку и поднять во мнении маменьки Софьи Дмитриевны, перед которой Владимир продолжал трепетать.

* * *

Левашёв вошёл в гостиную, где его ждала Елена – она никогда не ложилась, прежде чем он вернётся домой. Элен, как обычно, нежно поцеловала его. Отвечая на поцелуй, он решил: пожалуй, сейчас благоприятный момент для опасного разговора.

После того, как Левашёв спас Софью Дмитриевну, и её маменька убедилась, что дочь ничуть не пострадала, Софи долго говорила с ней наедине. Владимир всё это время сидел в кресле на террасе и курил трубку. Он ощущал сильную усталость и готов был просидеть так целую вечность, лишь бы не вести опять с Завадскими и их гостями пустопорожние светские беседы.

Должно быть он задремал и не услышал, как Софи выскользнула на террасу. Она легко подскочила в темноте прямо к нему, положила руки ему на плечи и первый раз коснулась губами его виска и щеки – невинно, даже боязливо.

– Я ещё не поблагодарила вас по-настоящему, милый Владимир Андреевич! Я говорила с maman! Она убедилась наконец, что я люблю вас, и это не каприз и не легкомыслие! И ещё, она поняла, какой вы замечательный человек… Она согласна! Согласна!

Согласна! Согласна! Эти слова торжественным эхом звучали в ушах Левашёва всю дорогу домой. Итак, судьба и случай на его стороне! Ах, как же долго он к этому шёл! Владимир снова представил себя желанным гостем в ближним кругу его величества… Вероятно, он сменит графа Нессельроде на его посту, или займёт другую, не менее блестящую должность! И разве он не заслуживает этой чести?

Левашёв усадил Елену в кресло и передал ей чашку чаю с подноса, принесённого Марфой.

– Послушай, моя дорогая, я должен сказать тебе кое-что, если ты не слишком утомилась сегодня. Не вижу повода откладывать… Элен! Ты не жалеешь, что у нас с тобой всё получилось… Вот так, как получилось?

Елена поглядела на него с некоторым удивлением.

– Разумеется, нет, милый.

– А скажи: если бы ты с самого начала знала, что нам не суждено никогда быть законными супругами, ты бы полюбила меня?

– Конечно! Разве я могла противиться моей любви? Я ведь и правда знала, что ты женишься не на мне – ну и что с того? – рассмеялась Елена.

– А то, что, как ты знаешь, овдовев, я всё равно не могу жениться на тебе, как бы я тебя не любил, – продолжал Левашёв, запинаясь, – ну, то есть… Если ты страдаешь от этого…

Он умолк на миг. Произнести Елене этот приговор оказывалось не так легко, как он думал. Особенно, когда она смотрела на него вот так: открыто, честно, уверенно. Владимир нервно затеребил рукава собственного сюртука.

– Отчего ты так говоришь? – удивилась она. – Да, я знаю, что мы не можем узаконить наши отношения. Если я и страдала, то это было давно и уже прошло. Нынче для меня главное, чтобы ты и наши дети были счастливы.

– Так вот, Элен, родная… Именно ради наших детей… Пойми, моё положение в свете и при дворе достаточно шаткое: я изо всех сил пытаюсь выкарабкаться из того позора, в который мой отец вверг наше имя и репутацию. Но моих усилий недостаточно, а я хочу обеспечить детям положение, которое теперь кажется мне недостижимой мечтой… И сделать это можно только одним способом.

Левашёв остановился передохнуть. Елена же спокойно ждала.

– Послушай, любимая, только не сердись. – Он пересел поближе и взял её руки в свои. – Я должен жениться второй раз. Коль скоро я не могу сочетаться с тобой законным браком, как бы мне не хотелось… Но я могу использовать своё вдовство на пользу нашим детям, нашему положению в свете.

Елена молчала. Молчала так долго, что Владимир был вынужден окликнуть её.

– Да? – рассеянно отозвалась она. – Прости, милый, я, кажется, не вполне тебя поняла. Задумалась, наверное.

Левашёв уже чувствовал, как струйки пота стекали по его груди и спине. Елена осторожно поставила чашку с чаем на стол, повернулась к нему и посмотрела ему в лицо своими светло-серыми глазами – так, что ему захотелось сползти с дивана и укрыться где угодно, хотя бы под столом.

– Элен, любимая! Я вовсе не хочу причинять тебе боль! Но пойми, я должен на это пойти: ради детей, ради тебя и себя тоже! Мы обеспечим своё положение так, как не смели и мечтать. Мадам Нарышкина обещала похлопотать перед самим государем… Всё, что я должен сделать – это жениться на её дочери, совершенной пустышке и вертихвостке… – Владимир запнулся. Во рту у него пересохло.

Элен продолжала сидеть неподвижно и смотреть куда-то в угол.

– Любовь моя, ты меня слышишь?

Последовала пауза.

– Да… – произнесла Елена почти шёпотом.

– И ты поняла, что я хотел сказать?! – спросил Левашёв чуть ли не с отчаянием.

Она снова помолчала, не глядя на него.

– Да… Поняла. Прости, я плохо слушала, но, кажется, поняла. Да, конечно, милый.

Владимир прерывисто вздохнул. Отчего-то разговор с Еленой казался ему самым лёгким препятствием в этом деле, а выходило…

– Отчего же ты не смотришь на меня? Я сойду с ума, если ты будешь страдать… Элен! Наши отношения останутся прежними, я никогда от тебя не откажусь, даже если женюсь на десяти девицах Нарышкиных!

В эту минуту Левашёву казалось, что он говорит правду, по крайней мере он искренне верил в собственные слова.

– Элен, я люблю тебя больше всего на свете! Ты навсегда останешься со мной, слышишь? Ты меня любишь?!

– Да, – кивнула она каким-то механическим движением. – Да, конечно, милый. Всё будет, как ты решил. Не беспокойся ни о чём.

– Ну вот, видишь… Я, признаться, чувствую себя просто ужасно, – пробормотал Владимир и потёр лоб. – Мне хочется, чтобы ты была рядом сегодня ночью…

Он подхватил Елену на руки и понёс в спальню, по дороге покрывая её лицо и плечи поцелуями. Она не сопротивлялась, не отворачивалась и не сказала ему больше ни одного слова, лишь молча подчинялась его ласкам… Владимир заснул страшно усталый после случившегося за день, и далеко не уверенный, что всё сошло благополучно.

Проснувшись на следующее утро, Левашёв не обнаружил Элен в своей постели и решил, что она пошла в детскую, как делала всякий раз. Но она не появилась и к завтраку. Владимир скривился: значит, всё же разобиделась и станет теперь дуться. Ну что же, придётся ему терпеть и умасливать её, иначе никак.

– Пойди-ка, передай Елене Алексеевне, что я очень хочу её видеть, – приказал он Марфе.

Та пожала плечами, вышла и тут же появилась снова.

– Так не возвращались они ещё.

– Откуда? – резко спросил Левашёв.

– Ну так, Елена Алексеевна утром, раным-рано, встали тихонько, что-то там положили в ридикюль, да и пошли себе. А куда – не сказались. Передали вам, барин, мол: не извольте беспокоиться.

Левашёв в тревоге прождал весь день. Тщетно: Елена не появилась. Где она и что с ней, никто в доме, считая прислугу и няньку детей, не имел никакого представления.

Глава 5

У дверей магазина под названием «Моды и платья» Анна остановилась, поджидая Клавдию. Она уже купила по просьбе подруги несколько дамских журналов, вроде новенькой «Библиотеки французской моды». Клаша считала, что во время пребывания у Лялиной она сильно утратила свои профессиональные навыки и теперь навёрстывала изо всех сил, заодно изучая последние новинки. И вообще Клаша необыкновенно расцвела: совсем перестала грустить и тосковать по прошлой жизни и беспутному возлюбленному, забыла пьяные загулы и ночёвки в участке. Она много работала, а ещё в её обязанности входило собственноручно развозить заказчицам готовое бельё и платья – за это хозяйка магазина немного доплачивала сверху, и Клавдия никогда не отказывалась.

У Анны же дела шли пока куда скромнее. Благодаря занятиям с хозяйскими детьми, комната обходилась им с Клашей даром. Арина Ивановна от всего сердца радовалась, что её Петруша наконец-то остепенился, грезил поступлением в Академию художеств и готов был упражняться в лепке и живописи целыми днями. Рисовал он чуть хуже, чем лепил – но Анна считала, что у юноши точно есть талант. Теперь, когда Пётр был занят делом, он перестал вздыхать возле Анны и умолял только не препятствовать ему лепить её. Впрочем, этой участи не избежала и Клавдия, и его собственные сёстры, и кошка Алька…

Дабы оправдать бесплатное проживание в доме Арины Ивановны, Анна предложила помогать её дочерям с французским, да и вообще исполнять обязанности их гувернантки. Однако девочки, которые были возрастом двенадцати и пятнадцати лет, в присмотре почти не нуждались. Мать не могла оплачивать им нянь и гувернанток, так что дочери вполне привыкли к самостоятельности.

Анну беспокоило, что она пока не нашла надёжного способа заработать на хлеб. Разумеется, Арина Ивановна от души благодарна своей постоялице за всё, но, когда Петрушу определят в Академию – не может же она и дальше пользоваться гостеприимством хозяйки!

Анна вздохнула. Ей вдруг пришло в голову: а отчего бы ей самой не дать в газету объявление о поиске места учительницы рисования или французского языка? Рекомендацию Арина Ивановна ей обещала самую лучшую. Анна подозвала мальчишку-газетчика и купила у него несколько петербургских номеров, свежих и не очень – для того лишь, чтобы посмотреть, как составляются подобные объявления…

Она развернула одну из газет. Взгляд случайно упал на некрологи – и знакомые фамилии бросилась ей в глаза! Что же это?.. «С прискорбием сообщаем о безвременной кончине… Вдова коммерции советника Алексея Калитина, родственница графа Левашёва… Помним, скорбим»…

Катерина Фёдоровна умерла?! Колени у Анны задрожали, она поискала глазами какую-нибудь опору вокруг себя – прислонилась к могучему тополю и принялась обмахиваться газетой. Не то, чтобы сердце её сжалось от боли: в конце концов, их с мачехой отношения не оставляли места для подобных чувств. Но Анна подумала о Елене – каково-то сестре вот так вдруг остаться сиротой? Катерина Фёдоровна была прекрасной, любящей матерью, этого у неё не отнимешь…

Однако сюрпризы на этом не кончились. Стоя в задумчивости, графиня Левашёва машинально скользила взором по газетным заметкам – и через минуту снова наткнулась там на фамилию собственного супруга! Какой-то бойкий репортёр светской хроники сообщал, что «недавно овдовевший граф Левашёв, по-видимому, не собирается провести в одиночестве и скорби всю оставшуюся жизнь. По нашим достоверным сведениям, скоро состоится его помолвка. Невеста графа, разумеется, принадлежит к изысканному светскому обществу»…

Имени невесты не сообщалось. Конечно, всё это могли быть сплетни и слухи, и ни о какой помолвке, возможно, даже и речи не шло. Анна слишком хорошо понимала, что представляли собой эти «достоверные» сведения, воспеваемые репортёром! Ну, а если в газете всё-таки написали правду? Левашёв женится – что тогда будет с Элен?!

– Анютка, ты чего это? – участливо спросила Клаша, появившаяся на ступеньках магазина. – Привидение, что ли, увидела?

– Да так, ничего страшного… – Ей не хотелось обсуждать все эти вещи здесь, на улице. – Вот, журнал купила, какой тебе нужен. Знаешь, Клаша, я подумала: быть может, мне и самой объявление дать, что ищу себе место?

Клавдия помолчала немного, потом рассмеялась.

– Так, а если к тебе твои же друзья бывшие обратятся, что тебя покойницей считают? Мало ли, кому уроки нужны! Вот, верно, напугаются, ещё и святой водой брызгать начнут!

Клаше всё это казалось весьма забавным, а вот Анне было не смешно. В самом деле, если она таким образом столкнётся со знакомыми из своего прошлого? Нет, похоже идея с объявлением – не лучший выход. Однако, Клавдия хохотала столь заразительно, что Анна не могла не улыбнуться вместе с ней.

– Ну что, идём пока домой?

– Нет, мне ещё к заказчице надо успеть! Вот, сорочки с брюссельскими кружевами да юбки нижние им с дочерью отнести. Опаздывать нельзя, они вечером со двора уезжают. – Клаша снова радостно улыбнулась, будто ей дали необыкновенно приятное поручение.

– А далеко идти-то? Что-то ты уж слишком весела последнее время, Клаша! – Анна слегка насмешливо посмотрела на подругу. – Будто вознаграждение какое получила!

– Ну, а что же? Хозяйка меня ценит, деньгами не обижает! – весело ответила Клавдия. – А когда место в магазине освободится, так я его и получу…

– А хочешь я с тобой пойду, вот и погуляем вместе? – предложила Анна.

Однако на этот невинный вопрос Клавдия смутилась, вспыхнула и пробормотала что-то невнятное, отводя глаза.

– Эх, Клаша, а недавно ведь надо мной смеялась! Встретила, что ли, молодца какого? То-то, я смотрю, сияешь, будто солнышко вешнее!

– Ну я… Ну и встретила, да только… Я тогда, после Васьки моего бесстыжего думала: ну их, ни за что больше не полюблю! Буду только денежки с них, молодцов этих, брать – а до сердца никого не допущу! А тут, видишь…

– Да зачем ты оправдываешься, Клаша! Ты молодая, отчего бы не полюбить снова, если человек хороший встретился? А про Ваську забудь: в юности кто не ошибался?

Клавдия бросилась на шею подруге.

– Спасибо тебе, Анюта! Я и то сначала даже и говорить-то с ним боялась! Думала – не дай Бог влюбиться опять! А он и не говорил ничего, только молчал да смотрел. За мной шёл, вот этак, тихонько – раз только я оступилась, а он руку мне подал. И всё молчал, и я молчала… На третий день только заговорил! Вот теперь и встречаемся накоротке, только парой слов перекинуться! А больше ничего, ни-ни!

– Ну и ладно, если так – не надо спешить! Ты сама увидишь, если нравится.

– Очень нравится, и он хороший! – горячо заверила Анну Клавдия. – Только вот он господский человек. Очень барину своему предан, часто уезжает с ним куда-то; у них там всё, как барин скажет. Но он мне клянётся, что и барин у него хороший, благородный да добрый. А ещё обещал, что не обидит меня никогда…

– Вот и славно! – улыбнулась Анна. – Ты гуляй, беседуй, отчего бы не гулять. А там видно будет – ты уж сама поймёшь, захочешь с ним или нет.

– Спасибо тебе… сестрёнка! – Клаша поцеловала Анну и, уже совершенно счастливая, упорхнула к своей заказчице – видимо, таинственный кавалер должен был ожидать Клавдию где-то по пути.

Анна с улыбкой проводила подругу глазами.

* * *

Она вернулась домой одна и ещё раз просмотрела те пресловутые газеты. Получается, Катерина Фёдоровна умерла, а Левашёв, если только это правда, собрался жениться? И уж точно не на Елене…

Что же будет в таком случае? Анна представила себе, что, стоит только ей объявиться и показаться в обществе, все планы графа Левашёва полетят к чертям! Потому, что он не вдовец и всё ещё женат на ней, Анне! Она мрачно усмехнулась: Владимир так любит всё просчитывать заранее и управлять любой ситуацией! Вот уж, наверное, растерялся бы, как никогда в жизни!

Но – ей зачем в это всё вмешиваться? Ради сестры, которая добровольно стала любовницей её мужа? Ради того, чтобы сделать пакость самому мужу? Или чтобы предостеречь неизвестную невесту графа Левашёва?

Нет уж! Анна вполне сознавала своё нынешнее равнодушие к тому, что осталось от её прежней семьи. Жалко Элен – но чем ей можно теперь помочь? Она ведь всё равно не откажется от Левашёва! Что же касалось самого Владимира и его невесты – Анне не было до них никакого дела. Даже ненависть к мужу как-то отгорела и прошла. Пусть живут, как хотят. Теперь её семья – Илья, Клаша, Арина Ивановна с её детьми, недолго знакомые, но такие славные! И когда-нибудь они отыщут Алтын – вот и все, кто сейчас Анне нужен и важен.

* * *

Анна спустилась из мезонина вниз, чтобы помочь Арине Ивановне по хозяйству. Раз уж та твёрдо решила не брать с неё плату за жильё, хоть чем-то графиня Левашёва окажется ей полезной!

Анна прибралась в доме, помогла прислужнице Маланье развесить во дворе выстиранное бельё, затем, вместе с хозяйкой, прополола её драгоценные грядки с овощами. Она открыто призналась Арине Ивановне в своей неопытности во всём, что касалось огорода. В ответ хозяйка ни о чём не расспрашивала, а вместо этого терпеливо учила Анну, что и как сажать, поливать и полоть.

Ещё Анна – не без внутреннего лукавства – нередко пополняла хозяйские запасы фруктов и ягод, если была уверена, что никто не поймает её за руку. Для виду она шла на рынок рано утром, потом поднималась к себе и торопливо рисовала крупную сочную землянику, чернику, красную и чёрную смородину – и относила свои творения на кухню. Арина Ивановна качала головой, упрекала Анну в расточительности, а та с улыбкой отнекивалась, что купила всё очень дёшево, с большой уступкой. Жаль, нельзя было рассказать хозяйке и Клаше о своих волшебных умениях! Тогда не пришлось бы прятаться, и графиня Левашёва могла бы открыто подкармливать хозяйских детей свежими лакомствами.

* * *

После возвращения старших девочек из пансиона, Анна немного помогала им готовить уроки. Самой младшей дочери Арины Ивановны было восемь лет, и мать говорила, что платить ещё и за её обучение, скорее всего, не получится. Сёстры выучили младшую читать и писать, Анна же предложила заниматься с нею французским. Однако Арина Ивановна с грустью покачала головой и сообщила, что это умение девочке, скорее всего, нигде не пригодится. Если старших они обучали, пока у семьи были хоть какие-то виды на будущее, то младшая, по-видимому, пойдёт в ученицы к закройщице, либо в шляпную мастерскую по соседству.

– Ничего, бывает и хуже! – ответила Клавдия, когда Анна вечером поделилась с ней этой несправедливостью. – Тут у девчонки хоть мать, да брат с сёстрами есть, они её любят. Ну, не будет французский знать, да вальс плясать, а станет шляпницей или портнихой. Что плохого? Кусок хлеба себе заработает. Лишь бы пьянствовать не начала, да с каким-нибудь мазуриком не связалась…

Анна внутренне содрогнулась. Ей вспомнилось их с Еленой детство – в довольстве и роскоши, с гувернантками, няньками, уроками живописи, музыки, танцев, иностранных языков! И всё равно, она, блестяще воспитанная, едва не очутилась в том же заведении, что и Клаша. А Елене образование ничуть не помешало стать жертвой эгоистичного и бесчестного человека… Выходит, Клаша полностью права!

Клавдия тем временем читала очередное письмо от своей приятельницы, той, что была её соседкой в «Прекрасной Шарлотте». Девица эта подробно описывала последние происшествия и новости в салоне, разные курьёзные случаи с гостями. Некоторые места Клаша зачитывала вслух, думая, что Анне тоже будет интересно.

– Да-а, ты смотри-ка! Новенькая, что в моей комнате живёт – устроила же она Аграфене головную боль! Так ей, паучихе, и надо!

– А что такое? – рассеянно поинтересовалась Анна.

Она бездумно водила карандашом по бумаге – выходило несколько раз одно и тоже: берег лесной речки, камни, сложенные в виде круга. Что за наваждение? Точно кто-то настойчиво зовёт её туда!

«Найти бы это место!» – подумала Анна. Она помнила, что как-то изобразила Илью, стоящем на том самом берегу, а рядом с ним странное существо: полудевушку-полузверя. Был ли он там на самом деле? Знает ли об этом хоть что-нибудь?

– «Так вот», – читала ей вслух Клавдия, – «решила тут Аграфена, что новенькая хоть и не сказать, что красавица писаная, всё ж таки девица со вкусом, воспитанная, приличная. Небось, кому понравится! А до этого она её, как и нас всех, обласкивала да обхаживала. Платьев ей справила красивых, да лент, да кружев, да белья, и туфельки бархатные не забыла. Даже диадему подарила свою, серебряную, в виде тюльпана, ты, Кланя, её помнишь… Только новенькая этого всего будто не видела, ей словно и не надо! И денег тоже у неё нет, и ничего нет – а она смотрит этак букой, ничего не хочет! Вот, значит, неделю как приказала ей Аграфена вечером к гостям выходить, да чтоб, значит, глядела повеселее! Та и отвечает: и пойду, мол, мне всё едино! Мол, самое место мне как раз здесь! Дита и нарядила её, как картинку. Да вот когда вышла новенькая к дусикам-то нашим, как начал к ней там один старикашка хороводиться – у ней, бедолаги, аж истерика с припадком нервенным случилась! Ух, и устроила она там! Всех наших селадонов распугала, посуду побила – когда старикашка тот целоваться при всех полез. А потом пролежала больная неделю, в горячке: всё бредила, стонала, в чём-то себя виноватила! Детей вспоминала. Нешто у неё, бедняжечки, и детки есть? Аграфена зла на неё, как чёрт: на наряды-бельишко-цацки потратилась, теперь и на доктора, а хлопот с Элеонорой этой не оберёшься»…

– Как… Как ты сказала, её зовут? – переспросила Анна.

Клаша перечитала письмо.

– Да вот, Катрин, Катька то бишь, пишет, что там её Элеонорой называют, а так, на самом деле, вроде Еленой… Ну, Аграфена теперь от неё не отстанет! Жалко девку, видать совсем она не по таковской части, а привыкать придётся.

Анна сидела, уставившись в окно, и чувствовала, что кончики пальцев у неё заледенели и дрожали. Да мало ли в городе девиц по имени Елена? Ну что ей, Анне, за дело до новой жертвы Аграфены Павловны – она ведь её и знать не знает!

«Елена… Девушка по имени Елена! Если умерла Катерина Фёдоровна, а Левашёв собрался женится на какой-то богатой дворянке… Могла ли Элен обезуметь от горя и уйти? Оставить детей? Или… Или он выгнал её?! Да нет же, всё-таки он не настолько низок…»

– Ты чего это, Анюта? – удивилась Клавдия.

– Клаша, посмотри по письмам, когда эта новенькая девушка впервые появилась в «Прекрасной Шарлотте»? Сколько дней назад?

– Да уж больше недели будет.

– Так и есть! – прошептала Анна, прижимая ладони к глазам. – О, Господи, неужели она…

– Да что такое?!

Анна наскоро объяснила Клаше свои опасения, однако подруга их не разделила.

– Да с чего это ты решила, что там именно сестрица твоя? Сама говоришь, Елен в Петербурге сколько хочешь! Да и зачем ей к Аграфене идти, чай, не на улице живёт! Она ведь при деньгах! Это ты умершей считаешься, а твоя сестрица – нет: у неё, небось, свои средства имеются, собственные.

– Я же говорю: она могла обезуметь от горя… У неё мать умерла, а Элен к ней была очень привязана. Тут могло сразу всё сыграть роль: и смерть Катерины Фёдоровны, и измена.

Клавдия пожала плечами.

– Так что же, неужели сразу надо в публичный дом бежать? – резонно возразила она. – Да мало ли, кому только рога не наставляют: этак все заведения уж по швам бы треснули!

Анна едва не рассмеялась от такого вывода.

– Это очень от человека зависит, Клаша. Для Елены Владимир был просто… Ну, словом, она его не только любила, а ещё верила, что он – самый лучший на свете. Разве что не молилась она на него! Я и подумала, что она вот так ушла. Просто ушла и бросила всё.

– И детей?!

Анна в ответ развела руками. Кто знает, что в момент сильного страдания творится у человека в душе?

– Ладно тебе переживать! Скорее всего, никакая там не твоя сестра: сама же рассказывала, она у вас скромная да тихая, глаз не подымет! Она туда не пойдёт.

– Должно быть… Я бы хотела в это верить. – Анна отвернулась.

– А хоть бы и она – что тут поделаешь? Не возьмёшь же ты её за руку, да обратно к графу не отведёшь? Анюта… Ну, что ты плачешь?

Клавдия пересела рядом с Анной, обняла её и прижала к себе. Анна же уткнулась подруге в плечо, негромко всхлипывая. Когда-то она почти верила, что сестра ненавидела её и хотела убить. Но где-то глубоко в душе у неё жила любовь и привязанность к Елене, уверенность, что та не желала ей зла. Теперь же мысль о том, что Элен попала в лапы госпожи Лялиной, сделалась для Анны невыносимо горькой. Но что тут поделать?! Им с Клашей нельзя туда показываться. Елена же, если только это она, понятия не имеет, что сестра жива, так что даже написать ей не получится.

– Ты подожди печалиться, – говорила Клавдия. – Если бы ты хоть посмотрела на неё! Может там чужая девица какая!

Клаша поразмыслила и предложила смелый план: уговориться с приятельницей, что та предупредит их, когда Аграфены и Диты не будет в салоне. Иногда Лялина вместе с Дитой отправлялись по делам, и на это время девицы в «Прекрасной Шарлотте» оказывались предоставлены сами себе. Случалось это нечасто и, как правило, только в утреннее время, когда гостей в «Шарлотте» не бывало.

– Ну вот, попрошу Катьку прислать мне весточку заранее, пускай хоть за день. Поедем с тобой туда, проскользнём в заведение – она нас впустит. Ну, и поглядишь на эту девицу себе спокойно!

Анна подумала. Рискованно – если Лялина наткнётся на них, поднимет крик, ещё, небось и полицию вызовет!

– Тебе, Клаша, ехать туда не стоит. Мне одной будет легче спрятаться. Я только удостоверюсь, что это не Элен – и сразу назад!

* * *

Ранним утром, по наплывному Исаакиевскому мосту Анна добралась до центральной части города. У собора Исаакия Далматского она наняла извозчика и велела ехать на набережную Фонтанки. Город только просыпался; было свежо, и Анна зябко куталась в тёплую накидку. По пустынным улицам двигались редкие прохожие, дворники, припозднившиеся гуляки, извозчики, ищущие седоков…

Приятельница Клаши заверяла, что Аграфена и Дита с утра пораньше уедут из «Шарлотты», и вернутся только ближе к полудню. Анну это полностью устраивало: она только заглянет и постарается увидеть эту несчастную новенькую! По прошествии нескольких дней Анна немного успокоилась и почти убедила себя, что это не её младшая сестра, а другая девица. Но она желала бы увидеть её своими глазами, чтобы никаких сомнений уж не осталось. Клашу же Анна с собой не взяла: у той было много работы, да и не хотелось подвергать подругу лишней опасности.

Когда подъезжали к Сенной, сердце у Анны начало заходиться от волнения – так ярко перед ней вспыхнули картины первой встречи с Ильёй, их бегства, их последующих свиданий… Как же долго они не виделись! Получается, уже два месяца она не знает, где он и что с ним!

Извозчик свернул на набережную Фонтанки. Над рекой разгоралась заря, окрашивая воду в золотистый цвет; скоро наступит день, здесь будет царить духота, но сейчас на пустой набережной ощущались покой и свежесть. Анна подняла голову: запоздалая луна гасла в небе, становясь с каждым мгновением всё более светлой и прозрачной. Совсем, как на её недавнем рисунке: линии Обуховского моста, встающее солнце, и…

Она быстро обернулась – ахнув, соскочила с пролетки и кинулась на мост. Илья сорвался ей навстречу, и Анна зажмурилась – ей хотелось бы разглядеть его лицо, но она не могла это сделать из-за сияющих солнечных лучей. Она почувствовала только, как смыкаются их ладони, как он подхватывает её на руки, будто невесомое пёрышко…

Теперь он точно был рядом с ней – живой и настоящий.

Глава 6

Над ними вставало роскошное летнее солнце, заставляющее воду Фонтанки сиять нестерпимым блеском… По реке заскользили лодки, паромы и пароходики, на набережной начал появляться народ, шагающий по делам: посыльные, приказчики, кухарки, служащие различных контор. Все они торопились, переговаривались между собой. Утреннее оживление становилось всё сильнее, солнце поднималось и высвечивало силуэты домов гранит набережной, становилось жарче. А Илья и Анна всё стояли на Обуховском мосту, взявшись за руки, и глядели друг другу в глаза. Сколько они так стояли: час или больше? Анна не смогла бы ответить.

Давно уже уехал поджидавший её извозчик. Он несколько раз подходил и даже дёргал её за рукав: «ну что, барышня? Долго ли стоять-то будем?» В итоге Анна, не оборачиваясь, сунула ему монету – лишь бы отвязался. Мужик пожал плечами, взобрался на козлы и пустил лошадь шагом вдоль реки.

Сначала ей просто не верилось, что их встреча произошла наяву, что за ним никто не гонится, что он здоров, не ранен, не умирает… Анна всё не могла остановиться и переспрашивала несколько раз: «Это ты? Ты?» Илья, взволнованный не менее, прижимал её ладони к своему сердцу и неотрывно смотрел в глаза.

Потом они всё же немного успокоились; теперь Анну отчего-то стала одолевать застенчивость. Она столько раз мечтала, как они встретятся волшебным, фантастическим образом – и говорила себе, что такого быть не может. Оказалось, очень даже может, только вот отчего-то в голове метались обрывки мыслей, даже говорить связно было тяжело.

– Ну, что ты?.. Как?.. Я и не чаяла, не думала… Вернее, думала: даже и нарисовала тебя, нашу встречу здесь, на этом мосту. Я же письмо тебе написала тогда и оставила! У соседа Александры…

Илья выпустил её руку и достал спрятанное на груди письмо, сложенное треугольничком.

– Я там только три дня назад впервые появился, раньше было нельзя.

– Отчего же?! – с трепетом спросила Анна.

– Слишком близко к её дому. Боялся, она меня почувствует и найдёт.

– А теперь?

– Теперь её здесь нет, она далеко. Я и приходил сюда, и ждал тебя по целому дню; знал, что придёшь.

– А где же сейчас эта твоя «она»? Скоро ли вернётся?

– Да, скоро! – его лицо посуровело. – Но сейчас… Сейчас она не в этом… мире.

– Илюша, ты расскажешь мне всё? – робко попросила Анна. – Ты не думай, я не напугаюсь! Я теперь, как тебя снова встретила, ничего больше не боюсь.

Илья снова прижал её к себе – он был значительно выше Анны ростом; в его могучих руках она почувствовала себя маленькой и слабой. Это было приятное ощущение, которое напомнило ей что-то… Ах да! Ведь тоже самое она чувствовала, когда князь Полоцкий нёс её на руках в долину Бадена после ночной грозы! «Определённо», – подумала она – «у них есть что-то общее». Но было и что-то совершенно иное; Анна не могла бы сказать сразу, что именно.

– Ты не хворал? Здоров? – спросила она, ловя взгляд таких родных угольно-чёрных глаз. – Ах, как мне было страшно, когда ты ушёл…

– Нет; теперь я знал, что всё равно встретимся.

Когда на квартире Александры появились полицейские, Илья мгновенно понял, что попадаться им в лапы никак нельзя. Он без паспорта, без имени и звания – что им останется сделать, как не забрать его в участок, не посадить в камеру за бродяжничество? А он больше не желал сидеть за решёткой, он жил встречами с Анной, их любовью и заботой друг о друге! Поэтому он не колебался и выпрыгнул из окна во двор. Он знал, что сможет уйти и от погони, и от пуль.

Разумеется, его не догнали. Но встал вопрос: что делать дальше? Илья надеялся, что она не разыщет его, если только он не станет подходить слишком близко к дому, из которого сбежал. Впрочем, тут он был не совсем уверен.

Илья решил держаться подальше от Сенной. Он не боялся ночного холода или встреч с лихими людьми, но вот если бы появилась его бывшая тюремщица… Он прекрасно помнил, что она умела как никто поработить его волю, а ещё давала ему какие-то зелья, превращавшие в послушную куклу.

– О, господи, – проговорила Анна. – Она, что же, ведьма какая?

– Раньше я считал, что нет. Я её с детства знал, как и сестра моя. Тогда был уверен, что она – обычная, как все.

– Да, у тебя ведь есть сестра! А зачем же ты к ней не пошёл, коли некуда было? Не чужая ведь, не прогонит!

– Я не знал, куда идти, сестра всегда к нам сама приходила. А теперь поздно – нет её больше на свете… У меня никого нет, Анна, только ты.

Она вновь прильнула к нему.

– Ох, Илюша… А кто же тебя известил о ней, как ты узнал?

– Никто. Я сам её смерть услышал. Просто понял, что остался один.

Она помолчали немного, тесно прижимаясь друг к другу.

– Мне, вероятно, придётся привыкать к твоим необычным способностям, – несмело сказала Анна. – Ты угадываешь чужие эмоции, чуешь смерть…

Илья скупо усмехнулся, не размыкая губ. Анна вообще ни разу не видела, чтобы он улыбался открыто и широко, как остальные люди.

– Вот именно: чую! Будто зверь лесной, – ответил он. – Я даже сам толком не знаю, почему это происходит.

– А не помнишь ли ты… – Она чуть было не спросила его о лесной речке и таинственных камнях, сложенных в виде круга, но решила пока отложить этот разговор.

– Что? – переспросил Илья, держа её руку в своей ладони бережно, точно хрусталь.

– Я тебе потом один мой рисунок покажу. Есть такое место – меня словно кто-то зовёт туда, и, похоже, ты там уже был… Так, а где же ты скрывался всё это время?!

Найти подходящее укрытие на ночь получилось не сразу; главное, считал Илья, не попасться полицейскому, да ещё чтобы она не обнаружила. Поэтому он перешёл Фонтанку, и спрятался под мостом, с той стороны реки, где стояла на приколе старая баржа. Место оказалось холодное и сырое, но там его никто не потревожил. Всю ночь он провёл в этом неуютном убежище, слушая, как плещется вокруг него вода, как баржа ударяется о берег, рискуя совсем развалиться… Лишь только забрезжило утро, он покинул до поры до времени убогое пристанище, надеясь, что оно пока останется в его распоряжении.

Любого другого человека после целой ночи, проведённой на реке, без еды, огня, горячего питья уже пробирала бы лихорадка – но для Ильи это не было неприятностью. Он не страдал от холода, хотя из верхней одежды у него был только поношенный армяк, справленный Александрой; хорошо что старые, но крепкие сапоги тоже имелись.

Оставалось решить, чем жить теперь, когда он оказался в прямом смысле на улице. Поэтому Илья, без долгих размышлений, подошёл к хилому на вид старику-шарманщику и прямо спросил его, как здесь бедному человеку можно заработать себе на хлеб?

Старичок оказался бывалым и сразу понял, что Илья не шутит. Он и посоветовал ему обратиться в артель поденщиков-носильщиков, где в былое время подвизался и сам, да по слабости здоровья вынужден был эту работу прекратить.

Илья отправился на одну из пристаней, близ Кадетского корпуса на набережной Большой Невы. Там он, не долго раздумывая, присоединился к артели рабочих, что разгружали баржи с дровами, солью, углём и прочими тяжестями. В артели его приняли неохотно – староста усомнился, что от высокого ростом, но стройного и худощавого на вид человека будет какой-то толк, а среди его подчинённых, кроме круговой поруки, было принято ещё и участие в общих доходах: часть заработанных денег артельщики складывали в общую кассу, что тратилась потом на совместные развлечения или помощь больным и увечным.

– Ты что за человек, откуда? – неприветливо спросил староста, когда остальные расселись на обеденный перерыв и принялись поглощать нехитрую снедь.

– Здешний, – коротко ответил Илья. – Работал на господ, потом преставился барин мой, а родни никого не осталось.

Разумеется, он не собирался рассказывать чужим людям про своё многолетнее сидение в темнице; да и не поверил бы никто.

– А ты нам на что такой нужен? – продолжал спрашивать староста. – Чай, без тебя никак не управимся?

Среди работников послышались смешки.

– Да его соплёй прибить можно! Он и яйца куриного двумя руками не подымет! – выкрикнул кто-то. – Ишь, работничек!

Илья обернулся к говорившему и пристально взглянул ему прямо в глаза…

– Да что зыркаешь-то на меня своими глазюками цыганскими? Вот я те позыркаю!

Дюжий мускулистый парень в поддевке и картузе подскочил к Илье, намереваясь толкнуть его в плечо и свалить на пол… Илья же отпрянул, на лету перехватил его руку – он двигался гораздо быстрее – стиснул и крутанул так, что противник рухнул на колени… Попытавшись вырваться, он тотчас понял, что это невозможно, а Илья сжал его запястье сильнее: у того аж пот выступил на висках.

– Хватит, хватит, ну пошутили и ладно! – забормотал он. – Отпусти, друже, Бог с тобой!

Илья тут же его отпустил, помог подняться на ноги, да ещё подобрал уроненный картуз. Староста же удивлённо хмыкнул, глядя как противник Ильи потирает пострадавшую руку.

– Н-да, ну что же… Раз Михейку одолеть сумел – не слаб. Ну смотри, работка у нас тяжёлая, там иной раз и дух перевести некогда, кто и надорвался тут. А всё ж таки артель неплохая, мы друг друга завсегда выручаем.

– Тебя кто к нам отправил? – спросил Михей, который, судя по всему, был на Илью не в обиде.

– Дед-шарманщик хромой, с Фонтанки, подсказал.

– Дед Силантий? – обрадованно переспросил староста. – А ты его внук или сын будешь?

– Нет, случайный знакомый.

– Ты, смотрю, не из болтливых, – заключил староста. – Ну что же. Садись здесь с нами; али жрать охота? Голодный, небось?

– Не откажусь.

Михей протянул ему кусок ржаного хлеба с селедкой и луком, ещё кто-то приветливый поделился деревянной кружкой кваса. На Илью поглядывали с интересом, а его молчаливое спокойствие только добавляло у артельщиков любопытства. Когда же закончился обед, и носильщики приступили к работе, им пришлось снова удивиться. Новенький легко управлялся с десятипудовыми груженными тачками и мешками, и совсем было незаметно, что он устал. После дня тяжёлой, но слаженной работы, староста роздал людям подённую плату и, между прочим, спросил у новенького, где тот квартирует.

– Под мостом, рядом с баржей заброшенной, – усмехнулся тот.

– Ну-ну, это уж не дело! Пойдём, у нас угол наймёшь, там и койка тебе будет, и чай, и харчи. Только уговор: пьяным напиваться лишь в праздники! – предложил староста.

– Я не напиваюсь.

– Ну вот, рассказывай небылицы! Ладно уж, идём.

Итак, Илья остался среди носильщиков. Народ там был грубоватый, но друг к другу участливый, да и слова о круговой поруке были для них не пустым звуком.

Он убедился в этом на собственной шкуре, когда несколько раз совершал весьма странные, с точки зрения артели, поступки.

Например, как-то раз Илья вступился за голодного ободранного мальчишку-подростка, что украл на рынке из корзины калачника свежую булку. Красный, толстомордый калачник принялся нещадно избивать мальца, под хохот окружающих его торговцев зеленью, мясом, рыбой, молоком и прочей снедью. И плохо пришлось бы мальчишке, если бы Илья с новыми товарищами не проходил мимо. Он без лишних слов одной рукой оттеснил разъярённого калачника в сторону, да ещё дал мальчишке несколько монет из своих скудных средств.

– Да ты кто таков вообще? – вызверился на него калачник. – Сайки-то у меня нешто дармовые?! Кажинная по трёшке стоит! А он, подсвинок этот, аж с утра тут крутится!

– Ступай, паренёк! – не слушая торговца, сказал Илья. – Да впредь не воруй здесь: убьют же!

– Спасибочки, дяденька! – сжимая в кулаке деньги, прошептал мальчишка и со всех ног кинулся с рыночной площади.

Илья хотел было идти дальше, но калачник преградил ему дорогу.

– А ты что? Отпустил вора – так отдавай деньги за булку! Твой мальчишка, говори: твой? На пару работаете?!

– Нет у меня больше денег, – спокойно ответил Илья. – Второй день как работу нашёл. Заработаю ещё – отдам.

– Что-о, нету?! – заорал торговец. – Ах ты, ворье проклятое! Как булки красть, так это они сейчас готовы, а отдавать – нету!

– Пацанёнку своему деньги сунул, я видал! – вторил ему мясник. – Пускай отдаёт!

– Нету больше…

– Бей его, вора! – завопил калачник.

Илья легко оттолкнул рыхлого противника, однако дорогу ему преградили трое: два мясника, да ещё молочник. Он сшиб одного с ног, затем второго – однако те не отступались, да и торговцев было много. Кто-то воспользовался тем, что на руках и плечах Ильи повисли уже четверо, и впечатал ему в затылок свинцовой гирей для весов… Для всякого другого это увечье, вероятно, оказалось бы последним в жизни; Илья же пошатнулся и опустился на колени… Его повалили на пол и начали бить. И только в эту минуту Михей с приятелями, до этого ошарашенно наблюдавшие за происходящим, очнулись.

– Чего стоим, ну! – велел Михей, засучивая рукава.

Артельщики кинулись в толпу торговцев. Тем временем Илья как-то смог приподняться. Глаза его вспыхнули диким синеватым светом – казалось, он сейчас набросится на противников и вцепится им в глотки. Калачник, встретившись с ним взглядом, завопил от ужаса, Михей же ухватил его за руку.

– Идём-идём, нечего тут, ну пошли!

– Да это бешеный какой-то! Чёрт с ним, не связывайся, братва! – шумели сзади торговцы. – Не иначе как умом рухнулся!

Артельщики проводили Илью к старосте, предварительно обвязав ему голову чьей-то не слишком чистой портянкой. Впрочем, тот скоро оправился от удара и шёл сам, почти не шатаясь.

– Да у тебя башка крепкая! – удивлялся Михей. – Даже я бы после такого неделю бы лежал!

– Спасибо вам, друзья, – проговорил Илья сквозь зубы. – Ничего со мной не случится.

– Но ты, братец, того, ей-Богу, – продолжал Михей. – Ты зачем же за мазурика этого вступился, да ещё и деньги все ему отдал? Он ведь украл! Знал, что побьют, а всё равно полез! Сказано: не воруй, коли не умеешь!

– Да ведь он с голоду украл, а они – бить! – возразил Илья.

Артельщики переглянулись между собой.

– Ты откуда такой выискался?.. – пробормотал Михей, на что Илья лишь устало пожал плечами.

Ребята-артельщики считали нового товарища более, чем странным, но относились к нему добродушно, как к блаженному. Илья работал, терпеливо откладывал деньги, тратясь лишь на самое необходимое. И каждый вечер он приближался к Сенной, чтобы убедиться, что её там нет. Он вполне доверял своему звериному чутью: он ощущал её присутствие и испытывал ужас, будто хищник перед огненной преградой.

И только лишь, когда она удалилась куда-то далеко, Илья наконец-то смог осуществить свой план – он отправился туда, где жила Санька, в надежде узнать про Анну и, возможно, встретить её. Ведь не могут же они навсегда потерять друг друга! Так он и узнал про Обуховский мост…

– И я тоже знала, что увидимся там! – шептала Анна, прижимаясь лицом к его щеке. – Я нарисовала нашу встречу! У меня бывает такое: нарисую что-то, а оно на самом деле, наяву…

– И всегда было? – рассеянно спросил Илья.

– Нет… В детстве не было. Только после того, как… – Анна задумалась. – Получается, после помолвки. Маменька моя будто с портрета со мной говорила.

– А теперь? Теперь ты разговариваешь с ней?

– Да ведь у меня портрета её больше нет, он дома остался. Но со мной всё равно будто кто-то разговаривает, через картины. Я думаю, это она! Я не говорила тебе, Илюша, но я верю, что не сирота! Я мечтала, что найду вас обоих, и ведь ты нашёлся! Значит и её найдём, вместе, да? – Она с безумной надеждой вгляделась ему в глаза.

Илья осторожно пригладил её волосы и прикоснулся к ним губами.

– Ты расскажи мне всё это… Надо попытаться. Станем искать, если хочешь – а мне главное, что я тебя нашёл.

– Мы больше не расстанемся! Теперь – точно нет, ты будешь жить у нас, – лепетала Анна, не помня себя от счастья.

Тут только она почувствовала, что ноги у неё онемели от долгого стояния. Сколько же времени они тут провели?

– Знаешь, Илюша – давай пойдём в чайную, посидим, поговорим спокойно. Я больше не хочу ничего бояться, прятаться! Ну что мы, разбойники какие что ли, не можем, как люди, жить?

– Идём, – улыбнулся Илья своей обычной, скупой улыбкой.

Они сошли с моста, прошли по набережной Фонтанки, оглядываясь в поисках скромного, но приличного места. Вокруг уже царило настоящее дневное оживление, бегал народ, проезжали извозчики, лихачи, богатые экипажи и скромные повозки. Анна шла под руку с любимым – кажется, первый раз в жизни – и сияла от радости. Ей казалось, что солнце сегодня особенно яркое, ветерок ласков, люди веселы, а петербургские улицы – нарядны и приветливы. Даже шедший навстречу угрюмый городовой виделся ей приятным и симпатичным.

Они уже удалились от Сенной, и Илья распахнул перед Анной дверь какой-то чистенькой чайной, под разукрашенной вывеской: «Лондон». Анна усмехнулась пышному названию скромного заведения – раньше ей как-то не доводилось бывать в таких. Они вошли; половой-татарин усадил их у окна за столик, покрытый белой полотняной скатертью. В чайной уже сидели несколько приказчиков, посыльных, продавцов газет, забежавших передохнуть. Половой принёс самовар, баранки, молочник, заварной чайник, мёд и клубничное варенье. Анна, улыбаясь, всматривалась в лицо Ильи: он казался сейчас на редкость сосредоточенным, спокойным, даже умиротворённым. Его кожа приобрела бронзовый оттенок, а волосы от работы на солнце стали ещё светлее. Вот только глаза оставались такими же матово-чёрными, будто сажа…

Настенные часы с кукушкой захрипели и начали отбивать время; Анна машинально взглянула на них – сердце у неё упало…

– Что с тобой, родная? – Илья поспешно накрыл её руку своей.

– Да ведь время уже… Я совсем забыла, что надо спешить… Мне казалось – мы ещё и четверти часа не проговорили… – пробормотала Анна, едва не плача.

Стрелка часов подбиралась к одиннадцати. Даже если бы они успели доехать до «Прекрасной Шарлотты», Аграфена или Дита наверняка уже там: они никогда не отсутствовали так подолгу! Это означало, что узнать правду о новой девице из «Шарлотты» сегодня уж никак не получится.

* * *

Елене настолько не хотелось просыпаться по утрам, что она нарочно лежала целыми ночами без сна, уставившись в потолок. Эта передышка ненадолго: скоро старенький доктор госпожи Лялиной скажет хозяйке, что она уже здорова… И ничего не сделаешь: притворство никогда не было её сильной стороной!

Симулировать новый нервный припадок она, возможно, и смогла бы… Но зачем? Зачем бороться, сопротивляться? Что может измениться в её бессмысленной жизни?

Сейчас она уже плохо помнила, почему очутилась здесь, в заведении, маскировавшимся под какой-то салон. После той ночи, когда Володенька сказал, что вынужден жениться, ночи, когда она не сомкнула глаз, Елена поняла, что для неё всё кончено. И это было хуже, гораздо хуже, чем его свадьба с Анет. Она тогда тихо выскользнула из постели, посмотрела в последний раз на Владимира… Мелькнула мысль, что, если он проснётся – станет удерживать её, и этого ей уже не перенести. Элен быстро и бесшумно покинула спальню. Она хотела было заглянуть к детям, но не стала, ибо боялась, что это будет уже слишком для неё.

Елена оделась, для виду взяла сумочку, понятия не имея что там внутри, и вышла на улицу. Утро было пасмурным, и после бессонной ночи её знобило. Она не представляла, куда теперь идти и что делать. Маменьки больше нет. Анны нет. А Владимир… Владимир…

Она вышла к Фонтанке и побрела вдоль набережной, всё дальше и дальше. Наверное, стоило подумать, чтобы найти какое-то жильё, раздобыть еды, хотя бы выпить чаю. Но Елена шла вперёд, как сомнамбула: у неё не было аппетита, не было никаких желаний, эмоций, она ощущала только непрекращающийся озноб. Если бы перед ней в этот миг возникла несущаяся на полном скаку коляска или пролетка, она бы даже не отшатнулась. Она машинально добрела до старой квартиры на Фонтанке, которую нанимала их семья до свадьбы Анет и Владимира… Как давно это было! Володенька давно уже сбыл эту квартиру с рук и теперь здесь жили чужие люди.

Елена продолжала идти; ей всё также было холодно, и ещё она чувствовала тупую боль где-то в спине, под лопаткой. Потом ей пришло в голову присесть на скамейку: не может же она вот так ходить и ходить всё время! Она постаралась сосредоточиться – надо что-то придумать, найти себе какую-то цель… Увы, это оказалось ей не под силу. Какая разница, что будет дальше! Она сидела так, наверное, несколько часов.

Из подъезда появилась симпатичная чернокудрая барышня, окинула Элен внимательным взглядом и заспешила куда-то по своим делам. Вскоре – или то было уже после полудня? – она вернулась, и снова на глаза ей попалась Елена.

Девушка присела на скамейку с ней рядом.

– Вы что же, душечка, всё сидите и сидите, не замёрзли? – участливо осведомилась она. – День-то нежаркий!

День и правда был пасмурный и промозглый. Елена продолжала сидеть, уставившись на тёмную воду реки.

– Вам, быть может, помочь? – продолжала незнакомка. – Нужно ли что-нибудь?

Елена взглянула на неё мутным взором и равнодушно повела плечом.

– Вы знаете, ежели случилось что, хотите пойдём со мной в тепло, поговорим? – предложила девушка.

– Отчего вы решили, что у меня что-то случилось? – едва шевеля языком, выдавила Елена.

– Ну, а как же? Коли было б куда пойти, не сидели бы часами на скамейке… Да вы не конфузьтесь, это бывает! А вот темнеть станет, куда вам деваться? Приставать кто начнёт, али в участок заберут!

– Куда заберут?.. – переспросила Элен.

Бойкая собеседница внимательно всмотрелась в неё и взяла под руку.

– Ну, вот что: мы с вами сейчас пойдём, выпьем чаю, перекусим, поговорим… Меня Дитой зовут.

Чернокудрая Дита оказалась опытной особой, безошибочно определяющей девушек, что оказались в отчаянном положении и не имели ни прибежища, ни близких людей. Тем же вечером Элен очутилась в «Прекрасной Шарлотте». Она ничуть не заблуждалась относительно сего заведения и живущих там девиц – но холод и апатия, навалившиеся на неё, намертво отрезали все эмоции и чувства. Ну вот, она, Елена, в публичном доме – и какая, собственно, разница? До неё нет дела никому на свете. Дети не считают её матерью, а скоро забудут: у них будет новая мать. Её маменька умерла. Анет умерла. А Владимир…

Она не слушала льстивое щебетание хозяйки, которая расписывала, какая замечательная у Елены будет жизнь, и каких роскошных кавалеров она приобретёт, ибо знание французского языка, фортепиано и манеры – то, что ищут многие состоятельные люди. Для Элен всё это были ничего не значащие слова, которые не заполняли мучительную пустоту внутри и не избавляли от непрестанного озноба.

Это состояние длилось до тех пор, пока Елену не вывели вечером к гостям, и на неё не предъявил права какой-то сморщенный и беззубый старикашка в генеральском мундире. Стоило только ему прикоснуться к ней, облапить своими влажными ручонками, как отчаяние, копившееся всё это время, бурно и страшно вырвалось наружу… Когда же её увели-таки в комнату, уложили, напоив коньяком и валериановыми каплями, Элен снова, казалось, впала в прострацию. Утром появился доктор и уверенно заявил госпоже Лялиной, что «барышня серьёзно нездорова, так что не стоит её покамест гостям показывать». Елену пока что оставили в покое.

Временами она пыталась встряхнуться, выйти из этого своего полумёртвого состояния… Лялина что-то толковала о тратах на наряды и бельё для Элен – так надо отдать ей деньги за эти проклятые наряды, да уйти с Богом! Но денег у неё в ридикюле не оказалось: чтобы получить их, надо обращаться к Владимиру… Нет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.