Денис Антонюк
Я, твой дом грёз

– Я, свои слова не забуду, мои грёзы сохранишь в своих муках. Вспоминаю всё, что запечатлел на холсте, – чьи-то мечты заставила пройтись по темноте, увидеть свет, в чужой душе оставил след. Не успел встать, как упали чужие надежды, не успел пожить, как разрушил чьи-то мечты. Привык к одиночеству, но появилась ты… Пришло время услышать «извини». Стало пусто, всё стало ненужным, это первое чувство – пустота в моей душе. Ещё одна мечты заставила идти на свет, из моей печали обрёл я грех. В моей душе оказалась дыра, не успел подняться, как мой мир пал, не успел пожить, как все чувства разбились на куски. В одиноких стенах я нашёл ответ… Рисуй – своё прошлое в пустоте, наши взгляды снова в огне. Рисуй – свои мечты во мгле, моя душа в огне. Рисуй – снова и снова мои мысли о тебе до конца моих дней.

– Я, без тебя на краю, мои нервы на виду, мысли в моей груди разрывают изнутри. Привыкла к одиночеству, появился ты… Пришло время нас спасти. Мечты обо мне – рисуй, слова мне – адресуй. Твои изломанные чувства сказали: «Хочу быть как они, другие люди», оставил меня в тишине, полной темноте. Пусто. Наши мечты стали ненужными. Это первое чувство, когда слёзы покатились по щекам. Первые крики новорождённого не выдернули меня на свет. Смотрю на всё, что осталось на холсте. Снова и снова мои слова о тебе. День за днём сгораю в огне. Жду не дождусь, когда приду к тебе.

ЦАРСКИЙ МАНИФЕСТ ВОЙНЫ

СЪ НАМИ БОГЪ!

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ,

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооружённое нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены, и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную, родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих Держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится ещё теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое.

НИКОЛАЙ

Вступил 20 июля 1914 года.

Яркий свет

На полях пасётся стадо коров, а под деревом сидит старик, укрываясь от солнца. В глазах его – отблески воспоминаний о молодости. Он сожалеет об упущенных возможностях, завидует молодым и наблюдает за ними, словно за своим стадом.

Женщины на поле, тела покрыты потом от очередного жаркого дня, стоя на коленях закаливают позвоночники. Резкими ударами серпов срезая под корень пучки травы, после граблями собирают их в кучу.

В лесу мужчины рубят деревья. Их мускулы крепнут с каждым ударом, а вены натягиваются, как струны. Щепки разлетаются в разные стороны. Деревья падают одно за другим. Затем их начинают рубить и распиливать на части.

Каждый ребёнок чем-то занят. Некоторые из детей помогают своим родителям и учатся у них необходимым для взрослой жизни навыкам. Другие выполняют работу по хозяйству: ходят за водой к колодцу, присматривают за скотом, кормят животных и птиц. Девочки занимаются домашней уборкой, а мальчики колют дрова и помогают отцам в их делах. Большинство из детей хлопочут привычно и безропотно, но есть и такие, которые мечтают совсем о другом: о быте в большом городе, где ночью горят яркие фонари и кипит новая жизнь.

Вечером старик отдыхает рядом со своим домом, пока его жена накрывает стол, расставляя суп, сало, сметану, ржаные сухари с чесноком и картошку на второе. Он курит трубку и ждёт возвращения своих дочерей с работы – красавец рыжеволосых, воплощения молодости его жены. В это время старик наблюдает за танцующими подростками, которые полны сил и энергии, несмотря на трудный рабочий день. Старику есть что вспомнить из своей юности, и эти воспоминания наполняют его сердце тяжестью.

***

В большом доме с высокими потолками и гостиной, украшенной изображением «Адам и Бог», хозяева всё ещё спят, в то время как прислуга уже активно работает, развешивая чистые бархатные шторы и убирая пыль и паутину по углам красных стен. С самого утра на столе с накрахмаленной скатертью уже стоят красивые белые чашки с узором, блюдца, молоко, мёд, хлеб и горячие булочки с вареньем. Сегодня важный день: прибыл друг покойного зятя.

Хозяин с нетерпением дождался гостя, в первую очередь повёл к псарне, где живут в довольстве и тепле десятки гончих и охотничьих борзых собак. После обеда их уже ждали кони и борзятник, который держит на поводке своих дрессированных собак.

И вот, в путь к другим знакомым – туда, где встретят с хлебом и солью. Вместе они покатаются по полю, обсудят всё, что утекло.

Затем выстроятся в шеренгу, займут позицию, держа свору борзых наготове. Вот и зверь попался на глаза: задача гончих проста – загнать жертву на открытое поле, утомить до полуобморока. Борзые догонят, прижмут к земле, покусывая его по бокам, не убивая, а лишь не давая сориентироваться и сбежать от преследователей. Борзятник, подъезжая, хватает зверя, кем бы он ни был – волком, лисой или зайцем, и, когда добыча поймана, хозяин решает её судьбу. После славной охоты – гончим пир, борзятникам пьяные танцы, хозяевам слава.

В одной городской газете:

Стояли толпы людей в столице, под солнечным светом. Заполнена площадь и улицы. Люди махали, хлопали и выкрикивали «Ура!» Царю на балконе Зимнего дворца…

***

Городская жизнь. Люди шагали по большим чистым улицам. Полицейские разъезжали по городу, извозчики развозили людей на работу. С самого утра можно было увидеть бодрых дворников, подметающих тротуары, и водоносов, которые доставляли воду по домам и учебным учреждениям. Разносчики газет рассказывали о легенде «толпы людей на площади встречали царя».

Цирюльники открывали свои заведения, и у дверей уже стояли ученики, уговаривая мужчин постричься. Мужчины и женщины шли на заводы, на стройки, на фабрики и на рынки. Старьёвщики собирали ненужные, отслужившие свой срок вещи, чтобы всё переработать: рваные рубашки чинили много раз, штопали носки, перешивали пальто, распарывали и шили заново платья. Когда вещь становилась совсем непригодной, её пускали на тряпки для уборки.

Улицы всё больше оживлялись: появлялись странствующие музыканты и птицеловы, на пристань прибывали пароходы, повсюду открывались магазины. Людей становилось всё больше и больше. Сидели уличные молочницы на главном рынке Охты, бабушки и дедушки, продавая молоко. Мастера торговали хомутами для лошадей. Точильщик ножей шёл с точильным станком на плече и заглядывал в дома, на кухни, в магазины. Стекольщики, сапожники, золотари – все они ходили по улицам с инструментами и громко выкрикивали названия своих профессий. И среди всего этого разношёрстного люда бегали почтальоны, доставлявшие письма по домам, школам и больницам. И так каждый день, до заката.

Когда солнце село, на улицах города появился фонарщик. Он зажигает огни, следуя за светом звёзд в ночном небе. И представляет, что каждый фонарь – это искорка его души, отражающая его мечты и озаряющая любимый город. Всю ночь трудяга следит за тем, чтобы уличные лампы не погасли, подливая в них керосин. Он охраняет свои маленькие огни от хулиганов, разбивающих стёкла фонарей камнями. Только под утро, когда горожане выходят на улицы, фонарщик тушит фитили и завершает свою рабочую ночь.

На восходе, с первыми лучами солнца, в светлой комнате раздался пронзающий до глубины души крик женщины. Муки её были тяжёлые, но недолгие. Последний крик сменился прерывистым глубоким коротким дыханием.

– В 7:57 утра 20 мая 1890 года, – произнесла акушерка, держа новорождённого на руках. – Фамилия Мельницкие, мать – Диана, пол мужской, рост 50 сантиметров, вес 3 килограмма, имя Дан.

Поле было покрыто густым дымом болотного цвета, повсюду зияли чёрные, выжженные кратеры, земля была красной от крови. Всё усеяно мёртвыми воронами, трупами русских солдат с перевязочными алыми тряпками на лицах. Рядом лежали убитые немецкие солдаты с противогазами, измазанная кровью форма, раны по всему телу от пуль, с потерянными конечностями, перерезанными глотками.

Вдруг кто-то едва шевельнулся. Послышалось грубое тяжёлое дыхание ещё живого солдата, на форме которого был замазан номер 07081915.

Акушерка передала крикливого новорождённого младенца молодой светловолосой матери, которая лежала уставшая на кушетке.

– Поздравляю, Диана! – радостно воскликнула одна из акушерок, крепко сжимая руку роженицы. – Теперь вы мама!

***

…Общая мобилизация. Объявленная война с Германией. Дальше толпа… Не слышала слова царя из-за криков «Ура»… Тысячи жителей, продолжая выкрикивать громовое «Ура», упали на колени, подняли вверх флаги и плакаты с надписями «Да здравствуй, славяне и Россия».

В 1914 году первого декабря была выслана поддержка молодым солдатам русской армии, вставшим на защиту крепости на западном рубеже со стороны русской империи, возле реки Бобр. Белосток – транспортный узел за крепостью, который открывал дальше дороги к другим городам – таким, как Вильно, Брест, Минск, Гродно, и во всю Россию.

Задача не из лёгких: объект был очень важен для России, и необходимо было не дать пройти врагу через крепость. Немцам не удалось её обойти, поскольку вокруг были непроходимые болота, и не раз противник пытался взять штурмом крепость, чтобы добраться до Белостока.

Вся земля была покрыта снегом, и только железнодорожные рельсы прорезали белое поле. Заснеженные ветки деревьев покрылись льдом, который начинал таять под тёплыми лучами солнца. Поезд проезжал мимо, и вагоны сбивали лёд с веток, двигаясь дальше и въезжая в тёмный горный туннель.

Из-за высоких гор виднеется огромный чёрный силуэт, напоминающий человека. Его колени достигают уровня гор, а голова достаёт до самого неба, заслоняя солнце. По его телу переливается тёмная материя, похожая на нефть. Этот силуэт резко выделяется на фоне белого света. Трагедия скрыта в нотах шёпота, происходит в замедленном, сонном темпе, создавая собственную музыку – трёхчастную, минорную тональность, контрастирующую с окружающим миром. Шаг за шагом этот протяжный звук коснётся ладони, и все родные познают несчастье…

Я, гром твоих поступков, молния в тёмном небе. Явлюсь перед тобой словно вспышка, ты увидишь во мне свою правду, боль, страх, шрамы. Развею твой туман, выдерну из пустоты, готовься к последствиям. Иди вперёд без сомнений, не оглядывайся, не задумывайся, Я – мостик к бесконечности, ужас твоей веры, секрет при твоей жизни, конец страданиям, ответ на все вопросы… Ты будешь уничтожать, разрушать, убивать вопреки моей сущности. Я – погибель твоей религии, заберу твои счастье, боль, трепет, ненависть и душу. Ты моя реликвия, руины, у которых будут горевать.

Вагоны были забиты молодыми русскими солдатами: они дрожали от холода, из-за чего им трудно было заснуть – оставалось греться только чаем.

– Всё моё тело непрерывно трясётся от холода! – тоскливо произнёс один молодой человек.

– Но ведь дальше будет ещё холоднее, – заметил его попутчик.

Один из солдат, в отличие от всех, сидел в одиночку в дальнем углу: так ему было лучше следить за остальными. Он наблюдал за каждым находившемся здесь и даже за теми, кто его обсуждал.

– Как вообще его взяли на войну? – посматривая на одиночку, сказал молодой человек, который жаловался на холод.

– Как и всех: ему есть что защищать, – ответил его сосед. – Я даже ему чуть завидую.

– А чему завидовать?

– Например, тому, что он не слышит твоего нытья.

– Дурак ты! Он знает, о чём вы говорите. И ещё этот парень понимает немецкий – это третья причина, по которой он здесь.

Одинокий человек в углу улыбнулся, посмотрев на тех, кто его обсуждал, и подмигнул одному из них. К нему подсел солдат лет за тридцать.

– Привет. Прости, надеюсь, не мешаю? Ты понимаешь меня?.. И зачем так на меня смотришь? У меня на губах грязь?! – засыпал он одиночку вопросами.

– Нет… Говори! – ответил тот.

– Хочу тебя попросить кое о чём. Я знаю, что ты можешь читать и писать.

– Ты знаешь, что могу читать и писать, но не знаешь, почему так на тебя смотрю?

– Ну-у… Да и нет… – сомневаясь произнёс солдат.

– Ты спал, когда объясняли, зачем я нужен?

– Капитан скучно рассказывал. Я как бы уловил лишь основы. По прибытии нам ещё раз всё растолкуют. Слушай, я не привык к такому: мне лучше работается руками, чем головой.

– Говори, что хотел.

– Понимаю, что сейчас не очень хорошее время, и загружать тебя другими делами не хотелось бы, всё-таки на войну едем. Но меня дома ждёт жена – смог бы ты написать письмо моей любимой? Я бы продиктовал.

– А другие?

– Они то умеют, то не умеют. Таким людям я не хочу доверять свои письма.

– Понял, – коротко сказал парень-одиночка.

– Так просто? – удивился тридцатилетний.

– Да, а что? Или ты хочешь, чтобы я просил с тебя плату?

– Бери, что хочешь, я не против. А потом можешь прочитать мне ответ, когда придёт письмо?

– Конечно.

– Если мы продержимся и будем ещё в живых… – засомневался в своих словах неграмотный солдатик. – Ты сможешь меня научить писать и читать?

Склонив голову набок, посмотрев с недоверием на своего собеседника, парень-одиночка ответил:

– Ты говоришь, что слушать других тебе скучно, но ты хочешь, чтобы я научил тебя читать и писать? Это будет мукой для меня, и это непросто…

– Никогда не поздно учиться. Обещаю, что буду внимательным на все… – закатывая глаза, солдат пытался подобрать слова, – …пятьдесят процентов.

– Это половина.

– Половина… Ну, сколько там «процентов» – как обычно говорят люди?

– Сто.

– Хорошо. На сто пятьдесят процентов я буду внимательно тебя слушать.

– Договорились. Но почему сто пятьдесят? Почему ты туда ещё пятьдесят добавил?

– Для того, чтобы убедить тебя, что я ко всему и на всё готов. А больше пятидесяти считать я просто не умею, – признался тридцатилетний.

– Никогда даже не пересчитывал, сколько, например, голов скота в стаде? – изумился собеседник.

– Нет, я просто делал то, что говорил отец.

– Будь по-твоему, – засмеялся одиночка, – сто пятьдесят так сто пятьдесят. Смотри, ты мне обещал.

– Да, да, это так хорошо! Когда я научусь, буду писать стихи своей любимой.

– Стихи?

– Да, сначала я буду сочинять стихи, а потом ты будешь их диктовать. И я забыл назвать себя – Архип, – солдат протянул парню руку.

Тот представился в ответ:

– Дан, – улыбка вмиг исчезла с его лица: парень осознал, на что он согласился.

– У меня хорошие стихи, в голове постоянно крутятся, просто не могу их на бумаге изложить, – пояснил Архип.

– Ну, например? – спросил вдруг один солдат, подслушавший их разговор.

– …Лёгким бризом на ветру, ты находишься в моём аду, прямо в мои объятья…

По лицам солдат видно было, что они пытаются сдержать смех…

– Ладно, ладно, может быть, это было слишком – стих ещё не доработан, – стал оправдываться Архип. – Вот, послушайте другой…

– Кто-нибудь, остановите его, либо мы умрём и не доедем до указанного места, – крикнул кто-то из солдат.

Но поэт, будто не слыша возражений, стал декламировать:

– В моих воспоминаниях ты – тлеющий образ девы. В твоих глазах яркий свет, который не обжигает, а согревает. В мечтах среди тысячи звёзд мы найдём своё место…

Чистое небо заполнилось вражескими самолётами, скидывающими на крепость снаряды. Взрыв, другой, и вот камни разлетелись, русских солдат разбросало в стороны.

– …Может быть, я ещё увижу рыжеволосую пылающую любимую, почувствую на себе тот жаркий взгляд, то тёплое прикосновение ладони, тонкие пальчики, как жгучая стрела пронзившие моё сердце, притронутся к груди, чтобы вновь почувствовать душевную бурю. Перемешаются наши эмоции под свет луны на белой постели, мы будем ярко светить в синем небе, – продолжал повествовать Архип.

Отражая первую атаку – штурм крепости немцами, – русские стреляли в ответ, обороняясь. Они отвечали на вражеские удары огнём артиллерии, всё увереннее прогоняя противника от крепости, и всё дальше рыли окопы и натягивали колючие проволоки.

А затем началась вторая атака. «Большие Берты» били восьмисоткилограммовыми снарядами по двухметровым стальным и каменным стенам крепости, разрушая их. Огонь вёлся залпами каждые пять минут.

С момента приезда в это место подружившиеся парни были неразлучны. Архип стал для Дана ушами, а тот – учителем для него. До войны Дан много читал. Он погружался в мир книг, чтобы сбежать от реальности. Этот мир был его спасением, пока не пришло время, когда любой день мог стать последним. У Архипа не было чёткого объяснения своим ощущениям, но он заметил, что в Дане сочетаются некая скованность, грусть и смелость. Наблюдая за ужасами вокруг себя, парень будто не испытывал ни капли отчаяния, он, казалось, уже пережил страхи, мятежные клоки в душе. А во время разговора с кем-либо его взгляд был прикован к собеседнику, Дан не отрывал глаз ни на секунду. В его карих зрачках таилась некая тёмная глубина, и, чуть ли не сливаясь с чёрными волосами и бровями, они будто затягивали в омут, который так и хотелось исследовать. Парень неустанно следил за всем, что происходило вокруг, стараясь не упустить ни одной детали, и полностью контролировал ситуацию. Дан жил, опираясь на то, что видел, лучше понимая людей, чем многие другие. Это стало возможным благодаря его уникальности. Дан не считал, что у него особый дар, но для Архипа это выглядело именно так.

– Снова эти летающие чемоданы, – вздохнул Дан.

– Да, пусть погрохочут, может, вечером выспимся, – сказал Архип. – По ходу этот немец обиделся на коменданта за то, что он отказался сдавать ему крепость, и немец так и сказал, что «через двое суток от этих стен ничего не останется».

– Мы это уже слышали, когда только приехали сюда. И сколько времени прошло с тех пор?

– Около ста семидесяти дней, я думаю, – ответил Архип.

– Не ста пятидесяти? – переспросил Дан.

– Нет, – улыбнулся Архип.

– Ты думаешь, это из-за обиды?

– Всё может быть.

Солдаты уже давно привыкли к таким обстрелам, но, хотя все старались поддерживать настроение в положительном ключе, страх смерти всегда был внутри каждого из них. Ох, эти обычные разговоры и маленькие радости, которые согревали бойцов на войне. Холод снаружи компенсировался теплом горячего чая возле небольшого костра, свечи согревали уютом, а письма от близких помогали мечтать о встрече с ними. А за стенами крепости – мёртвые тела сослуживцев и врагов, молодых парней, которых вытащили из домов, отлучили от семей. Чьи-то сыновья, отцы, братья – гибли все, и хоронили их почти буднично, привыкнув к ежедневным потерям.

– Получил письмо? – спросил Дан после того, как Архип толкнул его ногой.

– Да. Оно двухмесячной давности. Почта, как всегда, работает медленно, – ответил Архип.

– Почтальонов понять можно. Моё письмо месячное, – сказал Дан. – И что же в твоём написано?

– До конца ещё не прочитал. Жена пишет, что мой отец пошёл добровольцем на войну. «Отогнать врага от святой земли, положить свою старую жизнь, чтобы молодые пришли домой», – процитировал строки из письма Архип, заметно волнуясь за отца. – Вот мои родные ждут теперь его письма. А у тебя что?

– Мои готовятся к рождению ребёнка. Предложила несколько имён. Если будет мальчик, то Михаил или Алексей. А если девочка – Диана или Дарья.

– Алексей звучит лучше. Когда должен появиться на свет малыш?

– В этом месяце.

– Жаль, что ты пропустишь рождение своего ребёнка. А сама жена так и не пишет?

– Нет. Моя тёща пишет за неё, хоть и не называет себя. Но любимого человека можно узнать по тексту – это точно почерк не моей жены, тем более что в письме чувствуется смирение, и это совсем на неё не похоже. Она всё ещё обижена на меня, и мне очень жаль, – вздохнул Дан. Он скучал по своей любимой, безумно скучал. Единственное, что осталось у него от неё, – это последнее воспоминание об их ссоре. – Понравился ли твоей любимой новый стих? – спросил он у друга.

– Сейчас посмотрим, – сказал Архип, доставая конверт из кармана. Он посмотрел на Дана. – У меня ещё вопрос. Ты бы поехал на войну, если бы знал, что у тебя будет ребёнок?

– У меня нет ответа на этот вопрос – ни для тебя, ни для себя, – ответил Дан. Взгляд его упал на письмо Архипа. – Помочь прочитать?

– Нет. Я сам! – заявил тот гордо. – Если ты не заметил, я могу читать.

Архип, общаясь с Даном, научился у него не только читать и писать, но ещё и отвлекаться от ужасов войны, не думать о том, что будет дальше. Ведь, может, завтра все его мечтания остынут вместе с холодным телом на сырой кровавой земле.

– О, да! Теперь мы грамотные! – с иронией сказал Дан.

– Да, – Архип похлопал друга по плечу с благодарностью. Он открыл письмо от любимой. Стал читать вслух: «Дорогой мой Архип…» – и тут же умолк.

– Ну что там? – спросил Дан после долгой паузы. – Ты забыл буквы? Или в письме что-то личное?

– Там особо ничего. Она назвала этот стих ужасным и, конечно, похвалила меня за старания. Она поблагодарила тебя за то, что ты помог мне улучшить навыки письма.

– Не расстраивайся, ты ещё удивишь её своим талантом. Тебе есть куда расти, ведь не все твои стихи ей не нравятся, правда?

– Ну да, ты прав, – Архип оживился, его настроение улучшилось. – Благодаря тебе я научился писать и читать. Теперь моя мечта – писать стихи. Может быть, даже книги.

– И на какую тему будет твоя книга?

– Ещё не знаю. Может, о любви, о мечте…

– Мечты – это хорошо.

– Ребят, у кого какие мечты? – спросил Архип у остальных. – Может, ваша мечта войдёт в мою книгу, а, как вам? Кто хотел бы быть в моей книге?

Со всех сторон раздались голоса солдат:

– Мне бы хотелось сейчас в поле – помогать отцу. Увидеть снова своих родителей и друзей, и так до своей смерти.

– Спокойной смерти, тишины и покоя.

– Хочется увидеть своих детей, наблюдать, как они растут, взрослеют.

– А мне вот хотелось иметь детей, – грустно сказал совсем молоденький боец.

– Почему же медлил, не завёл их до войны? – спросили его.

– Так не от кого было, – вдохнув, ответил бедолага.

– Я бы хотел уже наконец проснуться под тёплыми лучами солнца, от криков петухов, а не от шума выстрелов и грома снарядов, – озвучил снова кто-то свою мечту.

– А я – перестать бояться, что этот день последний, – сказал другой вояка.

Зашёл молодой офицер с тревожным лицом.

– Следующая смена караула! – строгим голосом сказал он. – И будьте внимательны: сегодня, возможно, будет очередная атака. А все остальные – готовимся и ждём.

Затем лейтенант рассказал о своей мечте, которая была похожа на сон. Если бы ситуация на фронте стала плохой, он хотел бы, чтобы этот сон стал реальностью.

– Сон был мой велик, в нём погибли мы все, – стал рассказывать он. – Наш подвиг не был забыт – он высечен на гранитной доске на аллее павших героев. С левой её стороны были посажены деревья с красными, синими и белыми листьями. У каждого саженца стояла медная статуя погибшего солдата с горящей свечой в груди. Наши внуки зажигали и меняли эти свечи, чтобы помнить наши подвиги и чтить память своих погибших предков.

– Пойдём, – сказал Архип, толкнув Дана, когда все дослушали пересказ сна лейтенанта.

Архип уже давно сражался бок о бок с Даном. Он знал о его детстве и понимал, откуда появились все проблемы приятеля. Человек, не оправдавший чужие надежды и ожидания, становится никем. Архип не мог представить, что можно так быстро отказаться, перестать участвовать в жизни ребёнка, который ещё не сделал ничего плохого или хорошего. В общении с другом Архип чувствовал себя так, как будто разговаривал со стариком, который доживал свой век, размышляя немного иначе, чем остальные люди. Но при этом тело Дана было молодым, ведь ему было всего двадцать пять лет.

Поднявшись на башню, парни сели на каменный пол и стали смотреть на пустое поле, где были видны только воронки от взрывов.

– За всё это время ты рассказал много о своей жизни, – произнёс Архип, устраиваясь поудобнее напротив Дана и глядя на поле. – Но есть что-то в твоей жизни… «страшное»? Назовём это так. То, что ты никому не говорил.

– Хочешь книгу обо мне написать? – улыбнувшись, спросил Дан.

– Возможно, я захочу написать о нашей войне и о том, как я познакомился со своим другом, – ответил Архип.

Дан мало с кем общался, но в нём было это желание, стремление. Могло показаться, что он сидел в стороне в одиночку лишь из-за своей закрытости, но всё как раз наоборот. Парень боялся, что его могут не принять, не понять, ведь такое уже было. И для него это было страшнее любой пули и снаряда. После всех попыток узнать друга лучше Архип сделал для себя такой вывод: «Дан много читал, часть его жизни состояла из книг…» Но это мнение изменилось после очередной истории Дана.

– Я никому не рассказывал об этом. Случилось так, что мы с женой хотя и в разное время, но всё же чувствовали это… – говорил Дан.

Что-то тёмное в моей душе

К тому времени я уже жил в Санкт-Петербурге, далеко от отца и матери. Я снимал комнату, где всегда было холодно и голодно и где была только темнота. С работой у меня не ладилось, так что не хватало денег даже на свечи, не говоря уже о масляной или керосиновой лампе. Я экономил, чтобы хоть как-то прожить в этом мрачном, одиноком помещении и не делить его ни с кем. В этом мире меня не особо принимали с моим неудобным для людей недугом, как, впрочем, не особо везло мне и с работой. В письмах родителям я описывал другую историю, в которой у меня всё хорошо, мне тепло, сыто и есть много работы.

На самом деле, куда бы я ни пытался устроиться, на среднюю зарплату или выше, везде получал отказ, как только работодатели узнавали обо мне больше. Они хотели нанять полноценного работника, а не «огрызок». Им не было смысла нанимать меня, идти мне навстречу. Ведь есть много других людей, даже у пьяниц выше шансы получить хорошую работу, чем у меня, за которого никто не хотел брать на себя ответственность. Приходилось перебиваться короткими подработками: где-то убрать, что-то отнести. Как бы мать ни готовила меня к такой жизни, сколько бы книг я ни прочитал, сколько бы знаний ни получил, всё это оказалось бесполезным! Пьяница намного лучше, чем «огрызок». Не то время, не то место. В этой жизни мне ничего не подходило. Какая жизнь – такие мысли.

С самого рождения отец знал, что с меня не будет никакого толка. Я появился на свет так быстро, как будто никогда и не существовал, и так же стремительно погрузился обратно во тьму. Ещё в детстве отец подчёркивал своим поведением мою неполноценность в этой жизни. Он врезался в мой мозг словно пиявка, стал полноценным разумом, проникающим в каждую из моих мыслей. Я понял, что навсегда останусь для него малышом в яслях, которым можно пожертвовать, плодом чужих неудач и неосуществлённых мечтаний. Я был всего лишь водой, в которой можно было утопить меня, а затем и весь мир повторит это отношение ко мне вслед за отцом.

Я так хорошо смотрелся в любой компании, где являлся лёгким способом обелить других, нужно было лишь упомянуть мой недуг. Сколько потасовок я пережил, ведь каждый норовил меня зацепить, унизить перед остальными, чтобы не делать акцент на своих ржавых доспехах. Я – чудовище среди чудовищ, но разница между нами заключалась в том, что я родился таким, был лишён выбора, стал монстром в чужих глазах. Они же заслужили своё положение поступками – выпивками, драками, отсутствием уважения к другим и к себе, неправильными выборами и нежеланием стать лучше. Они – голые короли, их религия основана на лжи, даже если сами этого не осознают. Они не придерживаются своих принципов, пытаются прочитывать между строк, хотя их действия никак не совпадают с их откровениями. Следуют правилам, только если другие следуют за ними. Разгневанные боги втайне от всех вычёркивают свои грехи, обвиняя окружающих в неудачах. Вот что я о них думаю. И после всего я становлюсь похожим на звезду, а затем превращаюсь в чёрную дыру, медленно поглощающую все оскорбления, проходящие через меня. Даже в таких случаях я не могу оправдаться от несправедливости, отмыться от грязи. Тот, кто, глотая злобу, становится плодом ярости, – пуля неисправного оружия, которое выстреливает внезапно. Пылающий, жёлтый огонь заполняет тело, перерастая в неудержимый пожар, я сгораю дотла, и останется лишь пепел от меня.

И вот после таких людей я всё равно останусь фруктом, который будет гнить на земле, и все будут проходить мимо. И что бы со мной ни произошло, я останусь лишь шёпотом мира, ветер будет гонять меня из стороны в сторону, пока не сломаюсь и упаду. Мой хруст останется незамеченным, беззвучным для всех. И среди всего этого сложного переплетения органов, нервов и вен был один человек, который заставлял меня двигаться вперёд и жить, впитывал боль и радость, – моя мать. Мне хотелось добиться чего-то значительного и доказать, что все её усилия не были напрасными, ведь она моя звёздная пыль. Сколько лет мать вкладывала в меня свои силы, чтобы мой ум продолжал крепнуть, в то время как отец оставался на втором плане, не играя своей роли в моей жизни. И только ради мамы сердце моё дрожало, только ей оно принадлежало, билось из-за неё и заставляло все органы работать правильно. Я работал над собой без отдыха, не давая ей повода усомниться во мне. И старался принести маме минимум переживаний, но показать со своей стороны максимум желания и достижения целей, стремление добиться места в этом мире и превратить её слёзы в алые розы.

И вот я лежу на белых простынях кровати в холодной и тёмной комнате. Смотрю в потолок, покрытый множеством трещин, и представляю их в виде карты. Я ищу на ней заветный крестик, указывающий место, где спрятан сундук с сокровищами. Или, возможно, это звёздное небо, на котором я пытаюсь найти свою путеводную звезду, способную привести меня к моей судьбе. Кто знает, что там ещё можно было бы увидеть на этом потолке, если б не письмо, которое кто-то подсунул под дверь. Впервые в жизни папа написал мне что-то. И то, что там было, вызвало во мне бурю эмоций, пробудило ярко-тёмные чувства. Клетка открылась, и всё высунулось наружу. То, что вылезло, родилось от отца. Раньше все эти демоны были заперты матерью. Со временем отец пытался загладить свою вину, закрыть клетку, но то, что поселилось, не исчезнет с простыми «сочувствиями». И лишь жена была моей душой, только она смогла сдерживать этих демонов иногда.

«Дан, твоя мама скончалась. Через пару дней пройдут похороны».

После прочтения этого письма двигатель внутри меня остановился. Механизм, который работал, вдруг сжался. Ржавое железо в моей груди начало скрипеть и гнуться, как никогда прежде. И в тот день умерло имя, которое дала мне мать.

Несколько часов я блуждал по тёмным грязным улочкам. Хотелось с кем-то обсудить всё, что я чувствовал, всё, что накопилось: неужели я один такой? Пока не увидел:

Госпиталь душ одной рамки¹, никому не нужных чувств.

Любой незнакомец, входящий в эту комнату, оставит все свои надежды за дверью. И услышит от других незнакомцев то, что уже сам давно ощущал.

– Большие трудности изменить себя…

– Можно привыкнуть и к аду.

Откликнутся внутренние раны:

Забавно, как я теряюсь в своих поисках и забываю о лекарстве от оцепенения. Неважно, как далеко я зайду, я всё равно не найду его. И это приведёт меня к земле и доскам. Я занимаю своё место в кругу с небольшим тусклым светом посередине комнаты. Я бессилен.

Поймёт, что он такой не один.

Слабые, дрожащие от холода, сломленные, забывшие, что они тут делают. Сидят в кругу, и никто не спешит заговорить. Они бессильны.

И сольётся он со всеми в один поток изломанных мечтаний:

Мы пусты, и никто не может заполнить эту пустоту. Одиноки, виновны, безмолвны, безлики. Мы не имеем имён. Мы бессильны.

Заполняется внутренняя чаша печали от чужих мыслей и непонимания от других людей:

– Будь как все, не такой чужой, как ты. Это не идёт к твоему лицу.

«Отойди! Не приближайся! Смотри, как я выгораю!»

– Прости меня, папа, я не проснусь к обеду!

– Это изменит хоть что-нибудь в тебе?

«Я горю! Отойди! Не приближайся!»

– Прости меня, мама, я пропущу ужин!

– Попробуй что-то новое. Не зацикливайся.

«Не приближайся! Отойди! Я рассыпаюсь, смотри!»

– Простите меня, друзья, я забуду о вечере!

Постоянный шум трагедии звучит всё громче:

Стоя на коленях, безмолвно спрошу:

– Услышишь меня?

– Почувствуешь тень на своих плечах?

– Утолишь мою жажду?

– Ты поможешь мне?

– Сможешь ли ты починить это?

– Почини меня!

– Моя душа для тебя не важна?

– Будешь ли ты терпелив со мной?

– Поможешь ли ты безнадёжному?

– Попробуй спасти меня…

– Схвати меня…

– Попытайся спасти меня…

– Я хочу упасть…

– Научи меня…

– Ты не слышишь меня! Видимо, я глухой!

– Я, знаю, что тебе нужно. Принесу его тебе. Сохрани его. Относись бережно к нему. Клянусь: моё сердце станет твоим. Если пообещаешь поцеловать меня в лоб и накрыть землю пухом.

– Я, молила, чтобы увидеть тебя вновь. Ты – святость моему одиночеству, как в прошлые золотые дни, звёздами благословлённые были мы. Твой ключ подходил к моему счастью, а моё очарование снимало твои оковы скромности. Ты холод моему огню, нить в игле в пылающем сене. И в глубоком сне, под голубой луной, ты явился мне, словно терновый куст – святому. Обнажённая, пройдусь непорочной дорогой, по следам святой девы, я направлюсь к тебе с внутренним грехом навстречу. Склонюсь к твоей могиле, оставлю одинокую розу, пронзив кистью вены, и напитаю нашу землю кровью.

– Я, снова копнул глубоко – с холодной душой, без надежды, им известно, что я наполнен печалью, они видят, что я вновь ранил себя, они понимают, что я боролся с собой. Долго скрывал свою боль, трудно осознавать, что я один из страдающих от одиночества, тяжело разлагаться в мёртвом теле, не так ли?

– Я, позволь, позволь мне быть тем самым – единственным! Во мне было пристрастие, родившееся в золе постоянных презрений. В тебе был интерес, родившийся с устойчивым пламенем. Скажи мне, ты толкаешь меня к огню или в огонь? Это тяжело, трудно оправиться от ожогов, теперь я одинок! «Ссоры» – разве это всё, что у нас есть? Это тяжело, бедственно, это всё, что у нас было, для меня! Разве я глупец и не достоин любви? Это тяжело, горестно расставаться с любовью, я знаю! Неужели я такой неуклюжий и заслужил лишь одиночество? Тяжело, тяжело сохранять это всё, ты не понимаешь. Теперь для нас слишком поздно, тяжело, тяжело вспоминать жизнь с тобой. Я одинок, не хочу, не хочу справляться с этим самостоятельно. Это тяжело, тяжело сохранять любовь, ты не понимаешь, я не могу преодолеть это один. По-прежнему уже не будет, шрамы с твоим именем останутся до конца моих дней. Тяжело забывать пристрастие, я знаю, уже всё позади для меня, нелегко расставаться с жизнью из-за тебя!

– Я, под ритм ударных, увидел её впервые, затаив дыхание. «Друг мой или враг?» – наболевший вопрос, нескончаемый сон. Беспросветное сердце чувствует, что передо мной то, что заслужил. Под ритм сердца среди всех безумных звуков я слышу, как она мне говорит: «Ты знаешь, я могу заставить твоё тело летать, если позволишь. Я могу доставить тебя прямо к небесам, если позволишь». Её голос успокаивает меня перед самым решением уйти вместе с нею. Через тернии к звёздам мы найдём свой путь домой. Твой убаюкивающий тёплый тон растворил сладкую зиму. Терпеливые губы были путём к вечному счастью. Держи меня крепче, ведь ты дала мне лекарство, и сейчас можем летать, мы на шаг ближе к раю, пусть Бог хранит нас. Посмотри в наши души: Ты увидишь, что она хочет быть свободной, а я хочу просто наблюдать, как она спит. И теперь мы знаем, каково это – ждать до полуночи. Мы живём одной ногой в могиле. Мы чувствуем холодный ветер. Наши тела замерзают, грудь каждого из нас поднимается на последнем вдохе. Дыхание замирает перед её силуэтом. «Нам стоит быть осторожными со своими желаниями. Не все мечты несут благо. Бойся собственных мечтаний, ибо они могут стать проклятием», – эти слова прозвучали в моей голове, когда я был между небом и землёй. О, нет, я вновь ослушался, я всё там же, как я мог так низко пасть, это забирает мою драгоценную силу и гордость. Я ненавижу это чувство, оно преследует меня, всегда растворялся перед собственной слабостью, и это продолжается снова и снова… Мне нужно моё лекарство. Наши шеи будто затянуты петлёй, мы лгали себе так, будто говорили правду, я не справлюсь без своего лекарства. Отравлены, кости ныли и ломались, по телу бежал зуд, наши сердца бились в темноте, судьбы были разбиты, и собраны мы были из осколков, мне нужно моё лекарство! Этот мир поломан, истекающий кровью, меня постоянно кидает в дрожь, я сломлен и беззащитен, и слёзы не покидали меня до самого утра, где моё лекарство?! Эта любовь сжигает меня, пусть всё сгорит, обменяю всё, что у меня есть, на лекарства! Ты желала, чтобы я был похож на тебя, когда предлагала лекарство, и теперь я вижу, как передо мной истощённый страдающий человек, зависящий от боли, вновь желает взлететь. Мне нужно моё лекарство, я буду рыдать, пока моя душа разрывается. Я вижу, как умирает мир в моих налитых кровью глазах… Я наблюдал, как она становится на путь свободы на последнем вздохе.

– Я, никто не хотел найти в моей душе сокровища, все думали, что там спят чудовища. Все застывали перед моими тайными увечьями, погружаясь за страхами сердечными, пользовались моими ужасами одиночества, божились благами достоинства, склоняя к акту полуночному. Обещали любить, как маму, тем самым открывали мои раны, раскрыв душу замочную, после себя оставляли всего лишь мизофобию всю ночную.

– Я, ярость открытой клетки, познай меня, обжигай меня, обвяжи нас, заползи в меня, убей ради меня, погрузись в меня, умри ради меня!.. На твоих щеках пропадает румянец, а в глазах исчезает живой блеск, мой рассудок трезвеет, твой затухает, в моей руке нож, по нему стекает тёплая тёмная алая кровь.

– Я, разбиваешь на осколки, рассыпаешь на пол, зачем так поступаешь с моим сердцем, для чего ты оставляешь меня в холоде? Раз сама перестала чувствовать тепло ко мне. Она – дева коронованная. Она – завела меня сюда, «на край». Она – надежда напрасная «у пропасти». Она – сводит меня «с ума». Она – довела меня «до безнадёжности»… Мною коронована была она.

– Я, верю в твоё пророчество, слышу, как ты называешь меня «сломленной». Мои раны не смертельны для тебя, и ты полагаешь, что я украла твоё солнце, ключ к твоему несчастью. Ты говоришь, что мой разум – в худшем состоянии и моим мыслям не стоит верить, связывая мои руки, пытаясь, таким образом, меня превознести. Ты спокойно переступаешь черту, чтобы почувствовать себя живым, для тебя это возможность пролить мою кровь, избить до синяков, поломать кости, у тебя есть полное право называть мои слёзы фальшивыми. Я допускаю твои осуждения о моём жестоком сердце.

– Я, мурашки по коже, вряд ли я смогу обрести самоконтроль, страх поглощает, тянет меня ко дну. Потерял то, что не заслужил, воспоминания срывают раны, и они не заживут… В ярком свете дня, в густом лесу было у нас всё, до падения невинных кровавых небес, от собственного костра. Пройдусь по мёртвому лесу, найдя лишь пепел, в останках всё сохраню, себя я лишь виню, на моих глазах ты пропала в объятиях дыма. Желаю сжечь воспоминания о тебе, так же, как сжёг тебя лес.

– Я, построил воздушный замок: солнечный день, вода холодна, а кровь закипает, вода заполняет лёгкие, и вес тела тянет ко дну, испускаешь последний вздох, закрываешь глаза, парализована, погружаешься на дно. Дрейфуя на воде, наслаждаешься под солнцем, твоё тело набухло, кожа стала серой… Но почему же ты меня покинула? Я так мечтал, чтобы это был лишь сон…

– Я, повторю новый цикл, в этот день я буду вновь видеть знаки, в этот день я бы хотел спать сутки и видеть сны, ведь ты там будешь, не забудешь навестить меня там, ведь ты всегда заботилась обо мне. В последний раз что-то ты скрывала, что-то было в тебе не так, но ты никогда не хотела меня печалить. Хотел бы я верить в знаки, окружающие меня, верить во всё, что вернёт тебя домой, ко мне. Повторю новый цикл, в тридцатый раз побываю на твоей могиле.

– Я, старался, стремился, шёл к цели, падал и вставал, но, в конце концов, каждое моё движение, шаг, взгляд для тебя являлся ошибкой. Хотела, чтобы я стал другим, держала всё под контролем, сжимала всё в своих руках, даже не понимая, что душишь меня. Испытал оцепенение, устал идти по твоему пути и присутствия твоего «я» больше не чувствую. И я знаю, что тебя бесят мои неудачи, но я так же знаю, что ты стала для меня разочарованием. Положа руку на сердце, я был уверен: когда станешь моей девушкой, мы подарим этому миру ребёнка, и рядом с тобой я мог обладать всем… Ну, это уже неважно.

– Я, истинная любовь – это риск всем, я никогда не смогу дать тебе то, что ты хочешь, любовь никогда не сочетается с цинизмом. Я всегда сдаюсь перед трудностями, буду ползти, чтобы не упасть, были деньги, но от сомнений не откупишься. И лучше для нас – нам попрощаться, не хочу видеть на тебе следы от моего холода.

– Я, он говорит: «Ты прекрасна». Он говорит: «Прекрати быть жертвой». Он говорит: «Не сомневайся: сомнения – удел слабых». Он говорит: «Опасения напрасны». Он говорит: «Сгораю без тебя». Он говорит: «Повинуйся жаркому желанию». Он говорит: «Готов зайти в пламя за тебя», но прикована к столбу я, и пламя вокруг меня, раскалённые угли вместо глаз чувствую только я.

– Я, действительно, хотел сказать ей что-то красивое… Твой разум – словно оружие для меня, а слова – стрела, пронзившая моё сердце. Твоя ложь заставляла поверить в мой надломленный рассудок, держа мои чувства в ужасе, принуждала меня гадать, с кем ты?! Вновь приходишь ко мне, и я пытаюсь помочь оправиться от падения после чужой ненависти к тебе, о, а ты не забыла взять плату за своё ночное унижение? Ты забираешь от моего мира всё, что смогла бы утащить, заставляешь упасть в оцепенении, обвиняешь меня в своём ложном мифе. Мои чувства для тебя игрушки, пока ты по ночам – игрушка для других! Она не святая, как я думал, лгала с улыбкой на лице, с гнилыми костями внутри. …Я, действительно, хотел сказать что-то красивое, натягивая один конец верёвки в тот день, когда она испустила последний вздох.

Они чувствовали, что потерялись и не могут быть найдены.

Пытаясь встать, снова падают назад, шепчут себе: «Сдавайся».

Наигранная улыбка, притворяясь людьми ненадолго за пределами этой комнаты.

Они останутся неизвестны. Желая сбросить время, чтобы начать всё сначала.

Каждый из них на алтарь положил – кожу, кости, нити и часть органов.

– Я, знаю, что измениться могу только я, а всё остальное неизменно, но никак не могу забыть твои слова, они были грехом во плоти: «Не желаю тебя знать, мразь! Желаю тебе корёжиться на полу! Сдохни на этом самом полу!» Боже, насколько она может быть бездушной со мной, с мёртвым сердцем, холодной кровью с тёмными оттенками. Как же так? Оставив свой отпечаток при моём рождении, она была мне нужна, как человек, который должен указать на тёплый свет, а я получил обжигающий холод. О, нет, и эта женщина, которая дала мне жизнь?! И я закопался так глубоко, что все мои попытки будут похожи на царапины на поверхности гроба, который сам себе сколотил.

– Я, был для тебя лёгкой добычей, блуждая бессмысленно по безжизненным канавам. Пойманному тобой, мне пришлось принимать правила – это было похоже на богохульство. Но мой пузырь терпения лопнул, и я помню до каждой мелочи, каждой раны и синяка, что ты со мной сделал, и я собираюсь повторить это с тобой, ведь ты ещё помнишь правила игры? По-моему, я нашёл свой путь: с такой ясной мыслью, не спеша, зашёл с тыла – о, тебе бежать некуда! Вгоняю иглы тебе под кожу, и я узрел со стороны, каково это, когда «тает надежда в глазах», а я ведь только начал нашу игру, и молитвы о пощаде не помогут тебе, как они не помогли мне, тварь!

– Я, пробудился из грёз своих, в холоде и неподвижный, я хотел быть с той, кто меня уже забыла. Воспоминания прокручиваются раз за разом, ты вклинилась в память, ты так близко в моей голове, но так далеко. Была фундаментом для меня, я зависел от тебя, никогда не хотел отпускать, ведь такой, как ты, не найти. Без тебя – напуган, ужасен, бездарен, в упадке. Обещания были нарушены, а слова унесло ветром, появилось разочарование от потери и фальши. И я вновь увидел тебя в молнии: то, что я почувствовал, было «правдой», в ней был свет пропитан тобой, была вспышка искренности, желаний. Даже если ты не со мной, то я всегда буду с тобой, пусть ты и далеко. С тобой, когда глаза закрыты, с тобой, держа всё внутри, с тобой, даже когда холод по телу, и неважно, как я далеко зайду. Не могу дождаться, когда прикоснусь к твоей ладони, приносящей вспышки молнии.

– Я, видела за твоими слезливыми глазами правду, как ты бежишь от себя, я ждала, когда ты придёшь в себя, а ты ждал, когда сгоришь дотла, очистишь себя, и я забуду всю ложь, скрытую за твоими стеклянными зрачками. Ты лишил себя света и блуждаешь в темноте, принося мне ложные обещания. Я устала искать тебя там, надеюсь, ты подавишься своими пустыми словами, в твоих исколотых венах нет места для меня. Пытаюсь заставить себя поверить, что я тоже не пуста.

– Я, не понимаю, зачем живу в таком одиноком мире, и неважно, как сложно жить в нём: там, где не услышать твоих слёз, будут лишь очередная ночь, ложь, осквернение, ненависть, грязь. И я буду совершать ошибку за ошибкой.

– Я, должен был заметить знаки в твоей личности, но, видимо, мне было удобно проливать кровь за тебя. Пока стою перед тобой на коленях, иди, разрывай меня снова на куски, создавая ещё больше кровоточащих ран на моём теле, а потом, собирая воедино, обещаешь – что ты моё исцеления, до тех пор, пока не пойму, что ты будущая причина моей смерти. Очертания знаков станут размытыми, и наконец пойму, болезнь ты, а не я. И твоё исцеление лишь твоё, а моё лишь иллюзия твоего обмана.

– Я, истекаю кровью, похожей на твою, мы одного семени, вся боль из твоих уст, беспощадная, деморализующая, выцарапывая моё сердце из рубцовой ткани, драгоценная и такая пустая. Пытаюсь не допустить разорвать сердца в клочья, а в ответ слышу истерический вопль ребёнка. Нагнетая всю ненависть, ты так быстро находила выход – спасалась за искренним невинным лицом, и постоянные прятки за любовью.

– Я, видел сон – жил под ярким солнцем на песочного цвета скалах, в красивом доме, возле голубого моря, со спокойно спящей матушкой на кровати, давно уже умершей. На краю скал, смотрел вдаль, не отрывая глаз от синего, бесшумного, ужасного, опасного моря, которое — смывает дочиста все мои желания, состояние медленный распад. Оно тянет, приманивает, манит меня спрыгнуть вниз, шепчет ветрам в спину «сделать шаг с обрыва». Пролететь тысячу метров, чтобы быть в объятиях – опасного, ужасного, бесшумного… Вновь желаю увидеть тот же сон, я ведь увижу его снова, правда?

– Я, поверил в твой загробный мир, заставил тебя поверить, что всё в порядке, завязывая твои глаза, доказывая, что ты моя навсегда… навечно, ведь только я вижу тебя настоящей, даже если ты не видишь этого, то я вижу. Наше место на кладбище.

– Я, всматривался и наблюдал за саморазрушением, они опять были правы, и она снова лгала мне сквозь зубы, имбецилка-самоубийца ждала своего упадка! Королева враждебности забытой драмы, позабыв о своих друзьях ради… «бесславия». Самовлюблённая, накаченная алкоголем после обеда, пустышка всем на показ, не имея души, с противной улыбкой, в пьяном угаре закатывая истерики… Бежала к популярности, но споткнулась и упала, теперь шлюха без чувств на полу, захлебнулась в собственной блевотине, в дорогом наряде, в чужой квартире, мне жаль, но для неё вечеринка окончена, не смогла пережить семиминутного признания.

– Я, лжец в твоих глазах, без твоего понимания в моих устах. Всё обретёт смысл, когда узришь своё отчаяние.

Почему мы в этом месте, что мы должны найти здесь? В правильное мы ли время живём, это тот нужный день, в котором мы должны быть? А когда нам будет хорошо, в какой день, месяц, год?

Мы от себя бежим, желая любви, и этому не будет предела!

Там была печаль моего прошлого и настоящего времени, мы одной крови, и я не понимал их.

Утром я пришёл в порт пораньше, чтобы успеть на похороны. Мне пришлось договариваться с капитаном рыболовного судна, потому что у меня не было денег. Я согласился на все его условия, был готов мыть палубу и помогать команде, лишь бы меня довезли до дома. Капитан сразу предупредил меня, что до нужного места мы доберёмся через три дня. Я согласился, поскольку у меня не было другого выбора.

И помог загрузить продукты на маленький корабль его небольшой команде. Через час мы отправились в путь. Мне выдали инструкцию с перечнем моих обязанностей на судне. Она гласила:

Правила: 1. На палубу ночью и в плохую погоду не выходить одному. 2. Без лишних вопросов выполнять все команды. Обязанности: 1. Мыть палубу. 2. Помогать коку (чистить рыбу, мыть посуду, убирать рабочее место). 3. Распутывать сети, укладывать рыбу в ящики.

Всё это для меня было не проблема, случались и похуже работы. Проблема настоящая возникла в первый же день – качка. Полдня я кормил рыб за бортом своим переваренным обедом, а потом уже и желудочным соком. Другие полдня провалялся в гамаке, с мигренью.

Помню, когда мне было одиннадцать лет, я нашёл в доме одного старика тетрадь с рисунками органов человека, все его рисунки, заметки и мысли были записаны там. И меня заинтересовало то, как устроен человек, из чего он состоит, что скрывается внутри него и отчего всё это временами так болит. Когда-то я хотел стать врачом, но старик не мог помочь мне с практикой. Все его знания были теоретическими, однако их было достаточно, чтобы заинтересовать меня медициной. К сожалению, та же проблема: мой недуг мешал людям больше, чем мне, как и в текущие дни. Меня не приняли учиться на столь важную профессию, и мы вернулись к исходной точке. Зачем брать меня, «огрызок», если можно взять полноценного человека?

В этом доме я также увидел картину с парусником в спокойном море. В тот момент я представлял себе море совсем иначе. Там, где царит спокойствие, где нет проблем, только и можно найти ответы на свои вопросы. Что значит быть по-настоящему одиноким, вдали от цивилизации, когда есть только ты и команда судна? Я надеялся узнать это сейчас.

Наутро встал с первыми лучами солнца и почувствовал себя лучше. Впереди меня ждала работа, и никто не мешал мне заниматься своим делом. Сначала я помог коку приготовить завтрак и сделал заготовки для ужина, после чего помыл весь камбуз. Затем я вымыл каюты и палубу.

Через пару часов вся моя работа пошла насмарку: рыбу вывалили из сетей, а вместе с ней и раков. Пришлось разбирать всю эту кучу, выбросить негодную часть улова за борт, а затем снова приводить палубу в порядок. Она стала грязной и скользкой от слизи, покрывавшей рыбу. Я занимался этим в одиночестве, пока остальная команда отдыхала; когда они работали – я просто любовался морем. Завораживающая своей красотой и одновременно пугающая необъятностью голубая бездна. Жизнь в изоляции, после того как раньше я всегда был окружён людьми, казалась мне необычной. Время тянулось бесконечно, почувствовал ли я что-то новое, оставшись один, заметил ли разницу в этих состояниях? Мой ответ – нет. Я всё ещё чувствовал себя шёпотом этого мира.

В свободное время постоянно думал о ней. Часто полагал, что напрасно уехал и, возможно, нужно было остаться с родными и уделять ей больше внимания. Я уехал, чтобы получить образование и найти своё место в жизни – ведь именно этого она и хотела. То место, где чувствуешь себя как дома, даже находясь вдали от него. Вот я окончил учёбу, и что же теперь? Мысли мои остались теми же, всё, что я хотел забыть, по-прежнему со мной. Хотел забыть своё детство и поступок отца, когда он пытался делать вид, что я вовсе не родился, или показывал мне, что я самозванец в его доме, ведь он мечтал о другом сыне. Видимо, не смогу забыть этого никогда, и это навсегда останется со мной.

Мама, несмотря ни на что, вложила в меня все свои знания и силы. Благодаря её стараниям и выдержке я стал тем, кем являюсь сейчас. Она научила меня быть самостоятельным и независимым от других людей. Ведь мама понимала, что не сможет быть со мной вечно и мне нужно будет больше узнать об этом мире. Теперь я пересёк океан, чтобы навестить её могилу. И мне стыдно, что я еду к ней с пустыми карманами, ничего не добившись в жизни, и даже не знаю, с чего начать. Все мамины старания были напрасны, я не смог оправдать её надежд.

За ужином я смог лучше узнать команду. Матросы оказались не просто подчинёнными капитана, а его старыми друзьями. Корабль же для самого капитана стал и домом, и местом работы. Чтобы купить судно, он продал всё, что имел. Позже к нам присоединился и сам кок – маленький человек с золотыми руками. Приготовив ужин из скромного набора продуктов, он завоевал сердца всей команды своим мастерством. Все они были добры ко мне и постоянно рассказывали разные истории. В такие моменты я забывал о своих печалях. Капитан был самым молчаливым из них. Он всегда говорил прямо и только по делу. Когда его лицо напрягалось, команда понимала, что лишние слова не нужны и приказ должен быть исполнен. За его суровым поведением скрывалась боль, и из-за этого капитан старался держаться особняком. Боль была связана с его братом, которого убили. И меня к этому человеку тянула общая печаль потери. Возникали мысли напроситься и стать частью их команды после похорон, возможно, моё место именно здесь.

Я, смотрел, как деревня пылает… Смирился со своим изъяном, молился своим израненным сердцем, продолжаю жить и видеть в ней тёмную сторону луны. Вечно безмолвная, она любила меня и обожала смотреть на огонь. Она была готова – ждать, пока всё не сгорит; терпеть боль, пока всё не сгорит; любить, пока не сгорит; прятать лицо, пока всё не сгорит; и позволит всему сгореть, гореть, гореть… и пепел рассеивался в тёмном небе; и любовь тлела на глазах, пока всё не сгорело.

Повар рассказал историю, которая случилась в старые годы, во время поклонения языческим богам. Историю трёх пиратских кораблей, отмеченных чёрной меткой. Беспощадные пираты, не было им равных – в жестокости, самые безжалостные. Они столкнулись лбами, не поделив богатства. В ужасном шторме, когда бушевали волны, омывая палубы, смывая кровь, вынося трупы за борт, все три корабля шли до победного конца, стараясь не дать другим завладеть драгоценностями, потопить врага. «На абордаж. Только нам и никому», – выкрикивали с каждого корабля. Убивали друг друга, в ход шло всё – от пушек, мушкетов до саблей, кинжалов, кусая друг друга, если придётся. Капитаны кораблей были жестокими к врагу, но ещё больше жестоки со своими матросами, ведь команда только и ждала, когда их капитан проявит слабость – и они тут же поднимут бунт, и ему быстро найдётся замена. Немыслимо же отдавать жизнь за капитана, который дал слабину. Бой шёл уже несколько часов, куски обшивки отлетали прочь над высокими волнами. Были попытки абордажа, но каждый раз волны разъединяли корабли, и казалось, что бой будет вечным. Но шторм усилился, и в результате все три корабля оказались разбросаны в разные стороны. Два из них так и исчезли в огромном море. Они стали призраками и стали героями страшных легенд о пиратах. Один, говорят, появляется в густом тумане и разбивает другие корабли на своём пути, оставшихся в живых после такого столкновения матросы-призраки забирают к себе в команду, пополняя её. Другой корабль появляется в самом центре шторма, закидывает якоря на чужой корабль и тащат за собой в шторм, чтобы волны смыли весь экипаж, и корабль они заберут как трофей. Но третий корабль вернулся к пристани, хотя из сотни людей команды живыми остались 20—30, да и то недолго, вскоре все сгорели в таверне. Говорят, что безумие овладело ими, от неудачи. Схлестнулись в таверне, пока она горела, но никто даже не подумал убежать от огня, бились до конца, там все и погибли.

Затем последовали истории о русалках.

– В ночное время они появляются, следуя за одиноким кораблём. Бьют плавниками о борта корабля, чтобы привлечь внимание моряков, затем схватить их, утащить на дно и там обглодать до костей.

Я, никогда не мог контролировать свои эмоции, даже не понимал, как выглядят со стороны мои истерики, пока не повстречал её. Она знает, как устроить хаос. Шесть секунд на то, чтобы осознать собственный гнев. Шестьдесят секунд – чтобы всё вышло из-под контроля. В ход идёт всё, что попадается под руку… Шестьдесят минут – на то, чтобы успокоиться. Она просто ангел со сломанными крыльями.

После этих историй мне захотелось выйти на палубу, чтобы подышать свежим воздухом… Моряки рассказывали их с таким энтузиазмом и искренностью, что тянуло всему поверить. Мне даже захотелось заглянуть за борт, чтобы успокоиться, убедить себя и сказать: «Это всего лишь сказки».

Я всматривался в воду. В полной темноте трудно было что-либо рассмотреть, только слабые очертания разбивающихся о борта корабля волн. Можно было при желании подумать, что это русалка бьёт своим плавником о корабль. Удивительно, как выдуманные истории могут заставить тебя усомниться в законах нашего мира. С этой мыслью я продолжал вглядываться в тёмное море. Вдруг на своём плече я почувствовал холодную, мокрую, тяжёлую руку, и в эту секунду всё тепло моего тела покинуло меня. Я подумал, что в этой безграничной темноте мой час пробил, я сейчас уйду на дно и буду съеден русалками. Но нет, это оказался всего лишь капитан.

– История про русалок зацепила?

– Да.

– Так увлёкся, пока смотрел за борт, что даже не слышал, как я подошёл?

– Да, сэр.

– Не волнуйся, их нет, я проверял, – сказал с усмешкой капитан. – И ты не один, кто поверил в эти истории.

– А кто ещё?

– Я. Помню, после рассказа о трёх кораблях я так же вышел на палубу и посмотрел вдаль. Далеко, далеко сверкнула молния, и затем из густого тумана возник корабль.

– Это правда?

– Правда ли то, что я его видел, или то, что он существует?

– То, что он существует.

– Не знаю. Больше я никогда не видел тот корабль. Но каждый раз, когда смотрю на море, надеюсь, что увижу его снова. Уже прошёл год, и я понимаю, что, скорее всего, это была игра моего воображения. Истории, что рассказывают матросы, могут заставить поверить слушателя в любое чудо. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, зачем ты нарушаешь первое правило? Не выходи в одиночку на палубу по ночам – это может быть опасно.

– Я вышел лишь на секунду, чтобы развеяться.

– И убедиться, что русалок нет за бортом и никто не преследует нас? – вздохнул капитан, скорбя о непослушании нового члена команды, но его куда больше беспокоили сгущающиеся тёмные тучи, на которые он и указал. – Завтра, похоже, будет шторм. Во время дождя палуба становится скользкой, и волны будут сильно раскачивать корабль. Так что не выходить наружу, и уж точно не в одиночку. Ты можешь поскользнуться, удариться головой и потерять сознание. Если начнётся сильный шторм, тебя может просто смыть за борт, и никто не сможет помочь тебе. А сейчас нам нужно идти спать. Уже поздно, и утром тебя рано разбудят, чтобы помочь коку.

Ещё до восхода солнца я проснулся от сильной качки. Команда продолжала спать, видимо, для них это было обычным делом. Капитана нигде не было видно. На кухне я нашёл список продуктов, которые нужно почистить, помыть и нарезать. Через пару часов моя работа была закончена. К этому времени проснулся кок, он сделал мне чай, пока я убирал весь мусор в пакеты. С двумя полными чашками я пошёл на палубу к капитану. В рулевой рубке было так мало места для двоих, что там мог находиться только один человек. Вероятно, это было правильно, ибо не стоило отвлекать капитана.

С чашками горячего чая, на палубе я старался удерживать равновесие от качки на небольших волнах, не поскользнуться на мокрой поверхности и донести свою ношу, не пролив ни капли.

– Утром мы будем там, где тебе надо.

– Только утром?

– Да. Видишь эти тёмные тучи, закрывающие всё небо? Они задержат нас. Я думал, что вечером с попутным ветром мы прибудем на место, но ветер дует нам в нос, и все паруса убраны.

Мы с капитаном стояли, пили чай и молчали. У нас обоих на сердце было выжжено чёрное клеймо. Я уже собрался уходить:

– Не выходи сегодня больше на палубу, – добавил он, – это опасно. Волны станут ещё больше.

Я кивнул и пошёл к остальным. Несколько часов пытался чем-то занять себя, пока остальные играли в карты. При такой качке мне было трудно лежать, я не мог к ней привыкнуть. Со временем шторм усилился, корабль подбрасывало из стороны в сторону, вверх и вниз, как будто мы перепрыгивали через волны. Части команды как-то удалось заснуть, они лежали, громко храпя в своих неудобных гамаках с открытыми ртами.

При таких волнах моё воображение разыгралось, я начал думать, что корабль может перевернуться в любой момент и мы все погибнем. Удивительно, но при этих мыслях мои нервы были спокойны, и я не испытывал никакого волнения. Возможно, это была вера в капитана и доверие к команде. Никто не паниковал, или мне просто было всё равно, что со мной случится. Я решил навестить капитана, хотя и помнил о его словах: «Не выходи на палубу», но пробыл там недолго и вовсе не один.

На палубе меня встретила тусклая темнота. Кое-где пробивался лунный свет через густые чёрные тучи. Иногда вспыхивали молнии. С палубы я не увидел в окне капитана и подумал, что он лежал без сознания. Быстро пошёл к рубке, думая, что надо ему помочь, держась за канат, который был закреплён на палубе от носа до кормы.

Очередная волна сбила меня с ног, и я всем корпусом грянулся о палубу, едва не ударившись головой. Попытавшись встать и уцепившись за канат, почувствовал, как ещё одна волна, подбросила меня вверх. Сердце забилось быстрее, дыхание участилось. В этом холоде моя кровь закипела, адреналин, вызванный страхом, придал мне силы, и я смог встать, не отпуская каната. Нужно следить за волнами и не стоять к ним спиной. Мы все учимся на своих ошибках. Буду готов к следующему удару.

Когда я посмотрел в сторону носа корабля, я почувствовал то, чего раньше никогда не испытывал. Это мгновение было словно вспышка, острейший миг, риск всей моей жизни. Похоже на потерю всего, но в тот момент я думал по-другому. Это была потеря того, что я наконец нашёл, – сокровища, отмеченного крестиком на карте. Путеводная звезда указала мне на мою судьбу там, где была скрыта истина моего предназначения. Ответ на неисправный плод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Совместный портрет в рамке.

Вернуться