М. П. Астапенко
Степан Разин. Историческое повествование

© Астапенко М.П., 2023

© ООО «Мини Тайп», 2023

Книга первая

Юность атамана голытьбы

Казачество родило таких великих бунтарей против царского самодержавия, как Степан Разин…

М. Шолохов

Как часто случается в великих судьбах, в жизни Степана Разина много загадок и малоизвестных страниц. До сих пор точно не известно, когда родился Разин, хотя открыв любую энциклопедию, исторический словарь или справочник, можно прочитать, что появился он на свет около 1630 года. Ныне этой даты придерживается большинство историков и литераторов, а возникла она из письма современника Степана Разина голландца Яна Стрейса, который в конце лета 1669 года видел казачьего предводителя в Астрахани и в своих воспоминаниях отметил, что Степану Тимофеевичу в то время примерно сорок лет. Примерно…

Это первая загадка в биографии Степана Разина…

Не зная года рождения легендарного атамана, мы не имеем и точных данных о месте рождения Разина. До настоящего времени в исторической литературе господствует мнение, что родился он в станице Зимовейской, ныне не существующей (на том месте теперь Цимлянское водохранилище). Но так ли это.

Анализ источников семнадцатого-девятнадцатого веков по истории крестьянской войны под предводительством Степана Разина ясно показывает, что впервые об этом упоминается в книге генерал-майора А. И. Ригельмана «История или повествование о донских казаках», написанной в 1778 году на Дону, а изданной в Москве в 1846 году уже после смерти автора. Даже современники разинского движения – Ян Стрейс, Юстус Марций, Людвиг Фабрициус и другие очевидцы восстания – иностранные и русские источники того времени ни словом не обмолвились о месте рождения Степана Разина, что весьма странно, если учесть тот огромный интерес к личности Степана Тимофеевича, который повсеместно наблюдался в России и Западной Европе того времени, когда о нем старались узнать малейшую подробность в его биографии. И вдруг неизвестно даже место рождения этого знаменитого не только в России, но и в Западной Европе, Персии, Крыму, человека.

Кто же такой Ригельман и откуда у него данные, что Степан Разин родился в Зимовейском городке? Александр Иванович Ригельман (1720-1789) не был профессиональным историком, хотя любовь к истории пронес через всю жизнь, написав огромный очерк по истории Малороссии. Инженер и строитель крепости Димитрия Ростовского (ныне город Ростов-на-Дону), генерал-майор Ригельман во время своего пребывания на Дону в шестидесятых-семидесятых годах восемнадцатого века собрал обширный материал по истории и этнографии Дона и изложил его в книге «История или повествование о донских казаках», которая появилась в свет в период реакции сороковых годов девятнадцатого века. В советской исторической науке работы Ригельмана оцениваются, как написанные с дворянско-патриотических позиций, «что сказывается на отрицательном отношении к казацким и крестьянским восстаниям (в частности, под руководством С. Т. Разина)”[1].

И в самом деле, генерал Ригельман не жалеет красок, щедро живописуя обычные в период гражданской войны бесчеловечные способы борьбы разинцев, а самого Степана Тимофеевича называет не иначе, как «извергом», «вором и богоотступником». Весьма немаловажно и то, что книга была написана Ригельманом сразу же после подавления грандиозного народного восстания 1773-1775 годов, которое возглавлял уроженец станицы Зимовейской донской казак Емельян Пугачев.

Это было лихое и тяжкое время, когда из памяти народной силой «выкорчевывались» всякие воспоминания о славном «рожаке»[2] Зимовейской станицы Емельяне Ивановиче Пугачеве. Особым государыниным указом дом, в котором он жил в станице Зимовейской, уже проданный на сторону женой Пугачева Софьей, был возвращен на старое место и принародно сожжен палачами, а место, где стоял пугачевский курень, распахано и преобильно посыпано солью, чтоб во веки веков ничто не росло на сем месте. Сама станица Зимовейская в наказание за то, что породила «бунтовщика» Емельку Пугачева, была перенесена на противоположный берег Дона и переименована в Потемкинскую в честь фаворита Екатерины Второй светлейшего князя Григория Потемкина. Пытаясь оправдать эту необычную по форме расправу, верный слуга самодержавной власти генерал Ригельман придумывает, по всей вероятности, версию, что в Зимовейской станице родился и другой «вор и богоотступник» Стенька Разин», тоже принесший неисчислимые беды и волнения власть имущим. Вывод неотразимо напрашивался один: дабы в дальнейшем подобное не повторялось, чтобы не родились здесь больше бунтовщики, станица Зимовейская вполне справедливо наказана верховной российской властью.

Есть весьма правдоподобное предположение, что свою версию Ригельман обосновал тем, что Степан Разин, как участник «зимовой станицы» 1659 года носил почетное прозвище «зимовейца», потому что попасть в «зимовую» станицу (посольство с Дона в Москву) считалось особой честью для казака. Ригельман, очевидно, решил, что «зимовеец» Степан Разин является уроженцем Зимовейского городка, позже превратившегося в станицу.

Версию генерал-майора Ригельмана, без должного критического анализа, подхватили позднейшие историки, и пошла она привольно гулять по страницам книг и журналов. Правда, были историки, подвергшие сомнению версию Ригельмана о рождении Степана Разина в Зимовейской. Так, донской историк В. Быкадоров в своей книге «Былое Дона», вышедшей в Петербурге в 1907 году, писал: «Разин, донской казак, уроженец городка Черкасска»[3]. Не согласился с версией Ригельмана и историк профессор Борис Лунин, отметивший в своей книге «Степан Разин”: «Родился Разин на Дону, в одном из казачьих городков, каком именно – остается неясным… Мы не считаем бесспорным указание, что это была низовая Зимовейская станица[4].

Обоснованной критике подверг верноподданно-самодержавную версию Александра Ригельмана историк и фольклорист Федор Викторович Тумилевич[5].

Историк, профессор, член-корреспондент Российской Академии наук А.П.Пронштейн, крупный специалист по истории донского казачества писал: «Степан Тимофеевич Разин… родился в станице Зимовейской (по некоторым данным – в Черкасске)»[6].

Есть и другие данные, косвенно отвергающие версию Ригельмана о рождении Степана Разина в Зимовейском городке, с конца семнадцатого века называвшегося станицей Зимовейской.

В «Новом и полном словаре Российского государства» изданном в Москве в 1788 году, говорится, что «Потемкинская станица донских казаков… достойна примечания потому, что она для забвения некоего тамо родившегося казака, перенесена на другое место и переименована из Зимовейской»[7]. О Степане Разине, как уроженце Зимовейской, не сказано ни слова! Оно и неудивительно, если учесть, что авторы словаря не были знакомы с книгой Ригельмана, изданной только в 1846 году, в то время как словарь появился пятьюдесятью восемью годами раньше.

Упоминается Зимовейская станица и в «Географическо-статистическом словаре Российского государства», выпущенном в 1873 году в Петербурге. Но упоминается лишь, как родина «бунтовщика и самозванца» Емельяна Пугачева, о Степане Разине снова – молчок!

В приказе светлейшего князя Григория Потемкина донскому войсковому атаману Семену Сулину о перенесении на новое место и переименовании Зимовейской станицы, говорится, что она наказа «по причине той, что государственный злодей Емелька Пугачев родился в той станице». О Степане Разине снова ничего, а ведь если бы он был уроженцем Зимовейской, разве упустил бы светлейший такой козырь, чтобы еще более жестче обосновать злое право на разжалование станицы?!

Не упоминается станица Зимовейская в качестве родины Степана Разина и в многотомном справочнике «Россия». Полное географическое описание нашего отечества», вышедшего под редакцией П. П. Семенова Тян-Шанского. Авторы этого монументального издания считали, что Зимовейская «в истории известна тем, что в ней родился около 1744 года Емельян Ив. Пугачев, последний выдающийся самозванец в русской истории»[8].

При таком обилии противоречивых сведений о Зимовейской, как месте рождения Степана Разина, вполне уместно поставить вопрос: «А могла ли станица Зимовейская быть родиной Степана Разина?» Вряд ли! И вот почему…

Донские историки, анализируя процесс возникновения казачьих городков на Дону и его притоках, дали верную и последовательную картину появления городков на донской земле. Из исторических исследований видно, что «первые казачьи городки появились в середине XVI века в районе Волго-Донской переволоки и в низовьях Дона и Донецких Раздор. Во второй половине шестнадцатого века начали возникать новые городки по Дону в районе казачьего городка Раздоры. С середины семнадцатого века стали строить городки по притокам Дона – Хопру, Бузулуку, Медведице. Несколько позже появились городки на среднем течении Дона (“от Цымлы до Чиру”) и на Донце… К числу вновь возникших в 1672 году городков (подчеркнуто мной. – М.А.) относятся Тишанский, Перекопский, Ново-Григорьевский, Старо-Григорьевский, Нижний Чир, Кобылкин, Зимовейко (подчеркнуто мной. – М.А.), Нагайкин, Цымла, Романовский, Камышин, Быстрянский, Михалев, Траилин, Кочетов, Мелехов, Богай»[9].

Таким образом, станица Зимовейская – тогда это городок Зимовейко – возникла в 1672 году, и данных о ее существовании до этого времени нет. Этим, вероятно, и объясняется, что иностранные современники Степана Разина и русские источники того времени не упоминают о Зимовейской, как о родине Степана Тимофеевича.

Известно, что и в донских казачьих преданиях, записанных в тридцатые-пятидесятые годы ХХ века видным историком, этнографом и фольклористом Федором Викторовичем Тумилевичем, станица Зимовейская ни разу не упоминается в качестве родины Степана Разина.

Где же родился Степан Разин?

Начнем с преданий. В донских народных преданиях родиной Степана Разина называется то Кагальницкий городок, то Раздоры, то Есауловский городок, то Троильницкая (Богоявленская) станица. Но чаще других родиной Степана Тимофеевича называется Черкасский городок, основанный в 1570 году запорожскими казаками – черкасами.

Идем дальше…

В исторических песнях семнадцатого века только Черкасский городок считается местом рождения Степана Разина. В одной из песен этого цикла говорится:

У нас то было, братцы, на тихом Дону,
На тихом Дону, во Черкасском городу,
Породился удалой добрый молодец
По имени Степан Тимофеевич Разин[10].

Некоторыми историками эта песня датируется 1667 годом[11].

Мысль о рождении Степана Разина в Черкасске ярко выражена в другой исторической песне XVII века:

У нас-то было на тихом Дону,
В славном городе Черкасском
Породился, появился
Удалой там казак
По прозванью Степан Тимофеевич[12].

Более широко и поэтично об этом сообщается еще в одной песне этого же цикла:

У нас-то было на батюшке тихом Дону,
Во славном было во городе Черкасске
Жила была у нас тут благочестивая вдова.
Не знала она, братцы, бескорыстного греха,
А нынче вдова себе сына родила.
Пошла слава по всему нашему тихому Дону
Тут съезжалися все попы, дьяки, архидьяконы
Нарекали ему имечко Степанушкою[13].

А песня «Разин и турецкий паша» начинается словами:

Что у нас на Дону, в Старочеркасском городу,
Появился собака прирожденная тума[14].

Интересно, что в данном случае в песне выражена историческая правда: Степан Разин по рождению действительно был тумой – сыном русского и восточной женщины. Об этом в разговоре с русскими послами упомянул летом 1670 года приближенный крымского хана Батыр-ага[15].

В целом в 15 исторических песнях приводится утверждение, что Степан Разин родился в Черкасском городке, и ни один из других казачьих городков не упоминается в этом качестве.

Определенным аргументом в пользу утверждения, что Разин родился в Черкасске, является отписка донского войскового атамана Осипа Петрова от четвертого ноября 1662 года, в которой сообщается царю Алексею Михайловичу об отпуске на богомолье в далекий Соловецкий монастырь донских казаков Степана Разина и Прокофия Кондратьева. В отписке говорится, что войску Донскому били челом «наши низовые казаки Степан Разин да Прокофий Кондратьев», чтобы круг отпустил их на богомолье. В отписке атаманской ясно сказано, что Разин низовой казак, а Зимовейская – верхнедонская станица (городок), и что Степан Разин жил, а скорее всего продолжал жить в Черкасске.

Из документов и исследований известно, что крестным отцом Степана Разина был домовитый казак, популярный и широко известный на Дону Корнила Яковлев (Ходнев), родом с Украины, многократно с 1661 по 1680 годы избиравшийся войсковым атаманом. Крестить Разина могли только в Черкасске, где с 1614 года до середины этого же века была часовня. В других казачьих городках, кроме Раздор, ни церквей, ни часовен не было. Только под 1637 годом (спустя семь лет после рождения Степана Разина) упоминается в документах часовенка в Монастырском городке, расположенном в семи километрах от Черкасска вниз по Дону.

В донских казачьих преданиях, собранных Ф.В. Тумилевичем, во многих случаях утверждается, что Разин родом из Черкасска. В одном из преданий говорится, что «отец и мать Разина… В Черкасскую пришли еще до Азовского похода 1637 года. Жена Степана Тимофеевича тоже черкасская казачка»[16]. «Степан Разин стоял до самой смерти за бедных, – говорится в другом предании, – а домовитых со всеми их отростками выводил под корень. Сам он черкасский казак (подчеркнуто мной. – М. А), не из бедного сословия, потому и озлобились на него домовитые. Женился Разин на Алене, черкасской казачке»[17].

Наконец, имеются прямые данные историков о том, что Степан Разин родился в Черкасске.

Донской историк девятнадцатого века Алексей Григорьевич Попов в своей книге «История Донского войска», изданной в 1814 году в Харькове, прямо указывает, что «Разин был уроженцем Средней станицы города Черкасска»[18].

Его современник, тоже историк девятнадцатого века Владимир Броневский, отмечал, что «Стенька Разин, казак, уроженец города Черкасска, середней приписанной к нему станицы»[19].

То же писал историк В. Быкадоров в своей книге «Былое Дона», вышедшей в 1907 году[20].

Приведенные доказательства дают возможность сделать вывод, что родиной Степана Разина был, по всей вероятности, Черкасский городок, разжалованный в 1805 году, как и станица Зимовейская тремя десятилетиями раньше, за вольности казачьи из столицы Дона в рядовую казачью станицу.

Отец Степана Тимофей Разя происходил, как стало известно из недавно опубликованных документов, из воронежских посадских людей[21]. До рокового 1671 года в Воронеже жила мать Тимофея «вдова Анюта”[22]. Ее судьба, как и судьбы близких Степана Тимофеевича, трагична: в марте 1671 года, когда ее внук Степан находился в Кагальницком городке на Дону и обдумывал план нового наступления против бояр и царя, по приказу «тишайшего» царя Алексея Михайловича мать Тимофея Рази была схвачена и через Москву и Вологду отправлена в вечную ссылку в студеные Холмогоры. В той глухомани и закончила она свои дни. В то время бабушке Степана Разина могло быть 80 лет[23].

Об отце Степана мало что известно, хотя был Тимофей Разя, по всему видать, деятельной и заметной личностью на Дону, участником знаменитого Азовского «осадного сидения». Для него невыносимой казалась серенькая провинциальная жизнь в Воронеже, его тянуло на степное вольное раздолье, и Тимофей ушел на Дон, где вскоре выдвинулся и стал казачьим старшиной. В те времена путь к этому почетному званию лежал через кровавые сражения и полные опасности походы. И, видать, неплохим казаком был Тимофей Разя, коль удостоили его донцы чести быть старшиной!

Из одного похода в басурманские земли Тимофей Разин привез себе на Дон жену. Время прочно и безвозвратно скрыло от нас имя и национальность матери Степана Разина, но одно несомненно – была она восточной женщиной (турчанкой, персиянкой), на что указывает прозвище Разина: тума (сын русского и восточной женщины). Тумой Степана Разина назвал, как мы указывали, приближенный крымского хана Батыр-ага, участвовавший в переговорах с русским послом Василием Шереметевым в 1670 году[24].

Вот и все, что известно о матери Степана Тимофеевича. По всей вероятности, она умерла в молодости, ибо в документах, рассказывающих о Разине, не сохранилось ни единого упоминания о ней…

У Степана Разина была названная мать по имени Матрена Говоруха (Говорухина). Некоторое время она находилась со Степаном после его выступления с Дона в поход на Волгу в 1670 году, а осенью того же года ее пленили каратели и в ноябре 1670-го безжалостно обезглавили в Цареве Борисове. Вместе с ней от рук палачей погибли ее родной сын Яков и зять Иван Москаль[25].

Троих сыновей имел Тимофей Разя: Ивана, Степана и младшенького Фрола. Иван – авторитет и любимец Степана – был незаурядной личностью, и когда он достиг зрелого возраста, казаки избрали его походным атаманом, когда отряд донцов уходил на Украину воевать в составе русских войск против поляков. Судьба уготовила Ивану Разину мученический конец, его жизненный путь пресекся осенью 1665 года по Киевом.

…Успешно отвоевав весну и лето, с приходом осени казаки отряда Ивана Разина просили своего атамана обратиться к главнокомандующему русской армии князю Долгорукому отпустить их на зиму домой. Иван пошел к князю. Удивленно взглянув на казачьего атамана, князь хмуро выслушал его просьбу и грубо отказал Ивану. Вспыльчивый и оскорбленный отказом Долгорукова атаман поднял своих казаков и походным маршем двинулся на Дон. Долгорукий, усмотрев в этом измену, снарядил конную погоню, догнал, окружил казаков и наскоро соорудив виселицу, вздернул на ней непокорного казачьего атамана. Некоторые историки утверждают, что Степан лично пережил весь ужас казни старшего, горячо любимого брата, что дало основания голландцу Яну Стрейсу утверждать, будто месть Разина за брата Ивана и была основной причиной выступления Степана против бояр и государя, что, безусловно, не соответствует истине[26].

Младший брат Степана Разина Фрол бок о бок пройдет с ним через все сражения крестьянской войны и закончит жизнь на Красно площади под топором палача в 1676 году, через пять лет после смерти Степана…

Был у Степана Разина дядя Никифор по прозвищу Черток, приходившийся младшим братом Тимофею Разе. Родился Черток в Воронеже между 1620 и 1625 годами, таким образом получается, что он старше своего племянника на пять-десять лет и что у него с Тимофеем Разей, очевидно, были разные отцы (некоторые историки считают, что Тимофей Разя и Никифор Черток происходили от разных матерей)[27].

Активный участник крестьянской войны под предводительством Степана Разина, Никифор Черток до начала восстания около года жил бурлаком на Дону. Когда разинцы потерпели тяжелое поражение под Симбирском в октябре 1670 года и Степан отсиживался в заснеженном Кагальнике, готовясь к новым сражениям, царское правительство начало жесточайшие репрессии против участников восстания. Указом царя Алексея Михайловича от четырнадцатого февраля 1671 года воронежским властям было велено «воронежца Микитки Чертка, который ныне в измене на Дону, мать и жену и детей всех с Воронежа взять к Москве. А двор ево и животы, переписав и оценя, продать, а деньги держать в приказной избе до указу».

Двенадцатого марта того же года двор и имущество Никифора Чертка, находившиеся в селе Усмони Воронежского уезда[28], были описаны и конфискованы комиссией по главе с казачьим головой Яковом Пареным. Жена Никифора Акулина и два его сына, оба почему-то называвшиеся Осипами, были сосланы в Холмогоры. Оттуда живыми не возвращались… Сам Никифор Черток погиб, как предполагают историки, осенью 1671 года в Астрахани[29].

Степан был женат, как мы отмечали, на черкасской казачке по имени Алена. Тяжкой будет и ее судьба. В период Персидского похода Разина она останется жить в столице Дона Черкасске, откуда верные степановы казаки вывезут ее вместе с женой Фрола Разина в Кагальницкий городок, где укрепился Степан. Четырнадцатого апреля 1671 года Алену схватят костоломы Корнилы Яковлева на развалинах дымящегося Кагальника, и сведения о ней с той поры прерываются…[30]

Скудные сведения дошли до нас о сыновьях Разина. Некоторые иностранцы, в частности, Ян Стрейс, упоминают о сыне Степана Разина от пресловутой персидской княжны, которого атаман, якобы, отдал на воспитание астраханскому митрополиту Иосифу. Но это все легенды. Более точные сведения имеются о пасынке Разина Афанасии. Первое упоминание о нем относится к 1683 году, когда Афанасий, участвовавший в неудачной для казаков битве с крымскими татарами, был захвачен в плен. К 1690 году Афанасий жил в Черкасске у войскового донского атамана Фрола Минаева, в молодости участвовавшего в разинском движении. По рассказу очевидца драгуна Василия Таркова, Афанасий заявил Минаеву, что он «собрався с казаками, все крови отца своего отолью сего лета»[31]. Дальнейшая судьба Афанасия неизвестна…

Некоторые историки утверждают, что у Степана Разина была дочь. Так, ученый – генеолог Л.В. Савелов (1868-1947), писал, например, что родоначальник рода Денисовых, Денис Ильич, поселившийся на Дону во второй половине семнадцатого века, был женат два раза: первый раз на дочери знаменитого Степана, или Стеньки Разина – Евгении Степановне, но она по-видимому, не сумела угодить своему мужу, который развелся с нею»[32].

Известный писатель, поэт и журналист Владимир Гиляровский утверждал, что у Евгении Степановны были дети от Дениса Ильича и сам Гиляровский был знаком с донским конезаводчиком Максимом Денисовым из Пятиизбянской станицы – «единственным потомком Степана Разина»[33]. Документально это, к сожалению не подтверждается…

В XIX веке считалось, что на месте Пятиизбянской станицы некогда был «замок сестры Стеньки Разина, которая будто бы жила на месте этой станицы и содержала шайбу разбойников»[34]. По-видимому, это тоже из области легенд, которые всегда в изобилии окутывают имена знаменитых людей…

Крестным отцом Степана Разина являлся домовитый казак Корнила Яковлевич Яковлев, имевший прозвище Ходнев и происходивший, по всей вероятности из запорожских казаков. Об этом можно судить по тому, что в 1638 году войсковым атаманом донских казаков был «запороженин» Тимофей Яковлевич Яковлев, по всей вероятности, старший брат Корнилы. В дальнейшем и сам Корнила станет донским войсковым атаманом и, увенчанный сомнительной славой победителя Степана Разина, будет торжественно погребен в Черкасске в ограде главного храма донских казаков Воскресенского собора. Минет сто шесть лет, и в 1786 году остатки Яковлева, верного слуги самодержавия, богатые казаки перенесут в ожидании приезда в донскую столицу Екатерины II в галерею Воскресенского собора[35]. До сих пор в Старочеркасском Воскресенском соборе стоит, вмурованная в стену, мраморная плита с замысловатой надписью: «Лета 7188 (1680. – М. А), месяца июля 16 день преставися раб божий войсковой атаман Корнелий Яковлевич на память святого мученика Афиногена и учеников»[36].

Первое документальное упоминание о Степане Разине относится к поздней осени 1652 года, когда будущему вожаку голытьбы было немногим за двадцать, это был сложившийся казак. А как протекали эти двадцать лет? Попытаемся воссоздать первое двадцатилетие жизни знаменитого атамана на основе скудных данных по истории донского казачества. Потом, когда буйным пламенем полыхнет по российским просторам крестьянская война, когда имя Степана Тимофеевича приобретет европейскую известность, политики, историки, хронисты, литераторы суетливо кинутся отыскивать сведения о Степане Разине: где родился, рос, кто такие донские казаки, из среды которых выходят столь удивительные натуры?

…Жизнь донцов проходила среди тревог, боев и походов. Многочисленные и воинственные соседи – турки, татары, персы – окружали казаков, и выжить можно было только постоянно совершенствуя свое боевое мастерство, тренируя волю и ум. Презрение к опасности, но презрение не безрассудное, воспитывалось в казаках сызмальства. Весь уклад казачьей жизни способствовал формированию сильных, волевых натур, способных повести за собой народ. Именно в такой среде рос и формировался Разин, и среда эта оказала на него всестороннее влияние, доказательством чему вся жизнь Степана Тимофеевича…

Проживал Степан Разин в Черкасском городке, который во второй половине семнадцатого века основали запорожские казаки («черкасы»), давшие городку название. Расположенный на острове, омываемом водами Дона и Протоки, городок этот был огорожен прочным деревянным тыном и плетнем, за которыми располагались деревянные курени и землянки. Среди них стоял и добротный курень Тимофея Рази.

Живо и неоднообразно проходили дни Степана в родном Черкасске. Где всегда находилось интересное для молодого казака занятие. Батя Тимофей с дорогим крестным Корнилой каждый день уходили к становой избе, куда влекомые любопытством, тянулись Степан с Иваном и Фролкой, с интересом наблюдая, как казаки вязали сети, тенета, сноровисто делали разсохи и, видя в кружке, слушали хвалебные рассказы кого-нибудь из бывалых казаков, побывавших в пекле не одного сражения с басурманами. Слушали, затаив дыхание, и братья Разины. Им нравились разные песни, которые пели казаки, но особенно любили браться богатырские песни, именно они лучше всего исполнялись донцами. И оживали в такие минуты славные деяния Ермака Тимофеевича, словно распахивались деревянные стены станичной избы и вольный ветер выносил крепкобокие струги на величавые просторы Волги-матушки:

Как на славных на степях саратовских
Что пониже было города Саратова,
И повыше было города Камышина,
Собирались казаки-други, люди вольные,
Собирались они, братцы, во единый круг:
Как донские, гребенские и яицкие;
Атаман у них Ермак, сын Тимофеевич,
Есаул у них Асташка, сын Лаврентьевич.
Они думали думушку все единую:
Уж как лето проходит лето теплое,
А зима настает, братцы, холодная,
Как и где-то нам, братцы, зимовать будет;
На Яик нам иттить, да переход велик,
Да на Волге ходить нам, все ворами слыть,
Под Казань град иттить, да там царь стоит,
Как грозный-то царь Иван Васильевич,
У него там силы много-множество,
Да тебе, Ермаку, быть там повешену,
А нам, казакам, быть переловленным,
Да по крепким по тюрьмам поразсаженным
Как не золотая трубушка вострубила,
Не серебряная речь громко возговорит,
Речь возговорит Ермак, сын Тимофеевич:
«Гей, вы думайте, братцы, вы подумайте,
И меня, Ермака, братцы, послушайте:
Зазимуем мы, братцы, поисправимся,
А как вскроется весна красная,
Мы тогда-то, други, братцы, во поход пойдем,
Мы заслужим перед грозным царем вину свою:
Как гуляли мы, братцы, по синю морю.
Да по синему морю по Хвалынскому,
Разбивали мы, братцы, бусы корабли,
Как и те кораблики, братцы, не орленые,
Мы убили посланничка все царского,
Как тово-то ведь посланничка персидского…

Степану нравилось, что заканчивалась песня тем, что Ермак Тимофеевич покорял царство, отдавая его российскому царю, за что получал прощение за свои «вины» и в подарок славный тихий Дон. Только не совсем понимал Степан, в чем же виноват был славный Ермак Тимофеевич, и за что государю великому ловить и вешать донских казаков, коль они хотят воли и свободы, дороже которой ничего не может быть?..

Заканчивались песни, начинались обсуждения будущих походов в басурманские земли, где томились в плену-неволе свои братья-казаки, люди русские, украинские, жители Белой Русии. Старики, время от времени встревая в разговор, азартно играли в зернь[37].

Степан с серьезным и рассудительным Иваном и подвижным расторопным Фролкой и прочими малолетками – казачатами устраивал на майдане у часовни игры в кости и бабки. Навострившись игре в бабки, Степан приобрел такую меткость, что мог камнем сшибить в полете птицу и ловкой свалить зайца-шустряка.

Тимофей Разя с дорогим кумом Корнилой часто выезжал с казаками на охоту – гульбу, и тогда Степан с братьями по месяцу, а то и боле жили одни в обширном батином курене. А то, случалось, батя Тимошка и крестный Корнила с удалой ватагой казаков надолго уходили на роскошные охотничьи угодья, расположенные на реке Куме, тогда Степан с братьями месяц, другой томился в Черкасске, ожидая приезда дорогого родителя и обожаемого крестного.

В Черкасске всегда было многолюдно, особенно весной и летом. Степан любил суету родного города, любил общаться с иноземными гостями, говорившими на непонятных языках, понять которые ему очень хотелось. Здесь можно было встретить воеводу с царскими дарами (жалованьем) при надежной охране в пятьдесят-сто крепких и надежных воинов, турецких послов с многочисленными свитами. Тут постоянно толклись присланные из Москвы для встречи иноземных послов государевы чиновники, разбитные и пронырливые люди из украинных городов, отправленные сюда для узнавания вестей на Дону и в сопредельных землях… Запорожцы, страстные охотники до вольной жизни и приключений, с незапамятных времен жили здесь, разнообразя общую картину вечно неспокойного Черкасского городка.

В мирные времена, кроме этого люда, в Черкасске постоянно живали молчаливые и загадочные азовские турки, подвижные и неспокойные ногайцы, настороженные раскосые калмыки. На Дон они приезжали для продажи ясыря (пленных) и лошадей, а часто для того, чтобы погулять и развеяться от однообразия жизни в кругу знакомых казаков, щедрых на угощения.

Калмыцкие послы от различных тайш и князей ежегодно приезжали в Черкасск. Для их угощения хлебосольные казаки не жалели ни вина, ни медов, тем более что и Московское правительство специально отпускало на эти нужные дела немалую сумму денег и запасы вина.

Степан с жадным любопытством общался с калмыками и сумел выучить их нелегкий язык так, что запросто гутарил на калмыцком. В целом историки отмечают, что у Разина был несомненный лингвистический талант: он знал несколько иностранных языков. Секретарь шведского посольства в Персии (80-е гг. XVII в.) Энгельберт Кемпфер, написавший сочинение о Персидском походе Разина, отмечал, что Степан знал восемь иностранных языков[38].

Неразлучные друзья – Тимофей и Корнила – как и многие казаки того времени любили в свободное время, особливо зимой, когда скука и тишь, повеселиться в дружеском кругу и развеяться от ратных дел в приятных беседах с односумами. На дружеские сборища шли как на праздник, соответственно разноряженные. Один появлялся в роскошном лазорево-атласном кафтане с частыми серебряными нашивками, дополнительно украшенном жемчужным ожерельем. Другой казак щегольски, как это умели делать только донцы, одевал камчатый[39] или бархатный полукафтан без рукавов и темно-гвоздичный зипун, опушенный голубой камкой с шелковой, гвоздичного цвета, нашивкой. Третьего можно было видеть в камчатом кафтане с золотыми турецкими пуговками и серебряными с позолотой застежками; лазоревый зипун дополнял наряд. На ногах многих казаков красовались сафьяновые сапожки, а на голове – кунья шапка с бархатным верхом. Широкий шелковый турецкий кушак с небрежно заткнутыми за него ножами с черенками из рыбьего зуба придавал донцам внушительный вид. Все были вооружены: кто русской пищалью, кто персидской саблей с турецким луком-саадаком, кто рогатиной и пистолетом, а кто всем сразу.

Многие из казаков предпочитали басурманскую одежду русской, потому что турецкая или татарская одежда была широкой и не стесняла движений, особенно в бою. Вся эта разноряженная и шумная толпа весело расстилала тяжелый узорчатый ковер, кидая на него подушки, шитые золотыми и серебряными нитями по красному атласу. С приятным мелодичным звоном ставились внушительные серебряные чаши, которые тут же наполнялись янтарными медами и терпкими пахучими винами. Начинался веселый пир, затевались разговоры, сменяемые песнями…

Донцы любили потчевать своих гостей и умели это делать. Хлебосольство почиталось у них непременной обязанностью каждого казака. На стол, кроме обильных закусок, ставили вина, меды, без которых пир считался неполноценным. Были среди казаков бражники и пропойцы (в среде какого народа их нет!), но таких насчитывалось меньшинство и слава о них шла дурная, а не на поле боя заслуженная… Случались у казаков и голодные дни, тогда ели что придется, частым гостем на Дону был «царь-голод», уносивший десятки казачьих жизней, но донцы не унывали ни при каких обстоятельствах.

С особой радостью в Черкасске встречали торговых людей из Воронежа, Белгорода, Валуек, Ливен, Ельца, Оскола и других российских городов. Тогда в взбудораженном Черкасском городке вовсю кипел-шумел многоязыкий торг. Избытки казачьей добычи – резвые скакуны, дорогие персидские и турецкие товары, скот – шли в обмен и продажу. Часто случалось, что русские торговые люди, продав на Дону свои товары и наслушавшись рассказов о романтических походах казаков в басурманские земли, бросали все и присоединялись к казакам, вступая в их вольное братство.

В родном городе Степана постоянно кипела суетная жизнь. Одни возвращались из похода, другие отправлялись на поиски. Донцы, сами много страдавшие в своей жизни от басурман были восприимчивы к чужому горю, и как только разведка доносила, что татары-крымцы и ногайцы двигались на разорение Украины (а именно туда часто направлялись разбойничьи орды), несколько сот храбрецов на резвых конях споро бросались на мелководные переправы, стремясь перехватить злого неприятеля и разгромить его. Часто случалось, что враг, численно превосходивший казаков, бежал, не выдерживая бешеного натиска славных сынов Дона, оставляя им пленных и награбленное добро. Так проходили дни…

В 1637 году, когда Степану Разину шел восьмой год, Дон всколыхнуло событие, гулким эхом отозвавшееся в Европе и взбудоражившее многолетнее спокойствие и уверенность турецкого султана: казаки приступом взяли могучий Азов. Последующие два года прошли под знаком борьбы за эту важную в стратегическом отношении крепость, и в борьбе этой мужественно сражались батя Тимофей и крестный Корнила. Стенька хорошо помнил то страшное пятилетие и вместе со всеми радовался разгрому мощной турецкой армии под Азовом. Отбив турок, донцы предложили Азов «великому государю» Михаилу Федоровичу, но тот, посоветовавшись с различными сословиями, собранными на Земский собор, отказался, опасаясь затяжной войны с османами. Казаки со слезами на глазах оставили Азов, вывезя с собой крепостные ворота, калитки, городские азовские весы. Ушли из дымящейся крепости и Тимофей Разя с кумом Корнилой. Ушли с тревогой в душах и с болью в сердцах. Потом не раз и не два слышал Степан с братьями рассказы отца и крестного о храбрости и мужестве защитников азовской твердыни, страстно хотелось ему самому повторить отцовские подвиги. Только бы годы летели быстрей, только бы скорей стать настоящим казаком!..

В апреле 1644 года донские казаки, уставшие и донельзя изнуренные в неравной борьбе с турками и татарами, перенесли свою столицу из сожженного басурманами Монастырского городка в Черкасск. С этого времени и вплоть до 1805 года Черкасский городок был постоянной столицей донского казачества. Многократно пытались турки и татары захватить Главное войско, но безуспешно. Казаки всякий раз отбивались от врага, нанося ему ощутимый урон.

В напряженной борьбе с недругами донцов пролетело-прошумело несколько напряженных лет. Наступил срединный 1650, когда в документах впервые приводятся достоверные данные о Степане Разине.

В тот год старый Тимофей Разя вдруг почувствовал, что силы, никогда не изменявшие ему на протяжении многих лет, покидают его. Тяжкие раны, полученные в многочисленных боях и походах, окончательно обессилили Тимофея, мрачные думы одолевали его. «Податься в монастырь, успокоить душу перед смертушкой?!» – думал он. – Хоть бы в наш Борщевский Троицкий монастырь, что на речке Цне у Шацких ворот!» В этих думах старого Тимофея не было ничего необычного, ибо многие увечные и потерявшие силы казаки, в молодости делавшие вклады в монастыри с заботой о будущем, уходили потом в обители, коротая оставшиеся дни в тихих воспоминаниях о прошлых походах и славных битвах, далеких и зыбких, как сон…

В один из дней в разинский курень навестить больного кума пришел Корней Яковлев. Он вошел, высокий, сильный, здоровый, и, перекрестившись на святой угол, прошел в комнатку. Степан радостно встретил крестного, которого уважал за воинскую доблесть, вместе с ним вошел к отцу, печально и тихо лежавшему на деревянном топчане.

– Что, кум Тимофей, занемог? – участливо спросил Корнила, осторожно коснувшись желтой руки Рази.

Тимофей тяжело поднял на него свои темные усталые до предела глаза и невесело кивнул. Корнила грузно – аж скрипнули доски! – присел у изголовья кума, уверенным жестом поправил подушку.

– Надобно тебе, Тимош, сходить в Соловки, в монастырь тамощний, помолиться святым чудотворцам Зосиме и Савватию[40]. Казаки сказывают, что исцеляют раны тяжкие сии святые.

– Так то оно так, кум, но долог и нелегок путь на Соловки, одному мне туда не добраться, сил нету, – шевельнувшись, невесело отозвался Разя, – помощник надобен!

– Да у тебя, кум, три помощника, три добрых сына! – весело засуетился Корнила. – Вот хоть Стенька; крестник мой, пойдеть с тобой. – Стенька, подь сюды родной! – дружелюбно позвал Яковлев. Степан с торопливой готовностью вышел к крестному. – Пойдешь с батей в Соловки. Зосиме и Савватию помолиться? – спросил Корнила, пытливо глядя на крестника.

Степан просиял, ему давно хотелось пройтись по Руси Великой, белу свету повидать, посмотреть, как живет народ православный. А ведь Соловки лежали не в ближнем краю, а на холодном и далеком севере, и путь туда шел через всю необъятную Россию, посмотреть которую он так мечтал. Душа Степана возликовала, но вида радости он не подал и ответил спокойно и сдержанно:

– Пойду!

В разинском курене стали собираться к отъезду в неведомые Соловки. Однако поездка не состоялась. Старый Разя слабел и угасал на глазах сыновей. И вот пришел страшный день, когда Тимофей неотвратимо почувствовал, что земной путь его завершился. Он призвал сынов ближе, сдержанно, по-казацки, попрощался с ними. «Живите дружно, сыны, свято блюдите честь казачью, слушайтесь крестного свово Корнилу, он теперь заместо отца вам будет, – тихо вымолвил Тимофей. Потом тяжко повернулся на спину и, глядя куда-то в высь, в глубину невидимого неба, спокойно произнес: «Прости, тихий Дон Иванович! Мне по тебе больше не издити, дикова зверя не стреливать, вкусной рыбы не лавливать!» И не стало батьки Тимофея…

Оплакав родителя, Степан с братьями и крестным, похоронили Тимофея. Для Степана наступал-надвигался тяжкий период самостоятельной жизни, многотрудной и суровой…

По Руси Великой

Снова Разин идет по Руси
Изнывать на молебнах.
Воспитайся, душа, и вкуси
Откровений целебных.

Л. Лавлинский

Оплакав и похоронив отца, Степан не оставил давней мысли пройтись по неоглядным просторам матушки-Руси, посмотреть жизнь народа русского, побывать в стольном граде державы Москве. Не мешкая, он подал челобитную войскому атаману Науму Васильеву, который хорошо знал его отца еще со времен достопамятного азовского взятия 1637 года и азовского «сидения» 1641 годов. В челобитной Степан смиренно просил отпустить его в Соловки помолиться чудотворцам Зосиме и Савватию за упокой душу отца своего Тимофея и за здравие свое и братьев своих Ивана да Фрола.

– Приходи, Степан, на круг пятого дня сего месяца ноября, – сказал Васильев, когда войсковой дьяк неторопливо прочитал ему разинскую челобитную. – Там собча порешим. Может, и сподобят тебя казаки разрешением на путь молельный к соловецким чудотворцам… – потом, чуть помолчав, он заговорщицки прошептал: – А я тебя благословляю в трудный путь!

В холодный и пасмурный день пятого ноября 1652 года в Черкасске, на истоптанном тысячами казачьих ног старом майдане, состоялся круг. Решался вопрос о посылке зимовой станицы в Москву за жалованьем государевым. Долго судили-рядили казаки, выбирая самых достойных. Всякий старался попасть в посольство, ибо его участники имели немалые льготы: они получали деньги, а атаману и есаулам в Москве давали сабли и серебряные ковши, в столице российской державы казаки жили на всем готовом, дожидаясь весны, чтобы с царским жалованьем вернуться на Дон, где их всегда, с великим нетерпением, ожидали отощавшие за долгую зиму казаки. Вот потому так долго шумели и волновались донцы, и после многоречивых споров, наконец, станица была выбрана. Счастливчиков поздравили…

В тесный круг казаков снова вышел войсковой атаман Наум Васильев, подняв руку с атаманской булавой, требуя тишины. Мало-помалу разгоряченные недавними выборами зимой станицы казаки притихли.

– Атаманы молодцы! – зычно возгласил он. – Бьет нам челом середний сын Тимофея Рази Стенька, просит отпустить ево на Соловки помолиться святым чудотворцам Зосиме и Савватию, потому как покойный отец ево, Тимофей, царство ему небесное, умирая, завещал ему поклониться соловецким святым. Любо ли вам, атаманы молодцы, уважить просьбу Стеньки и отпустить ево в нелегкий путь к Соловкам? – закончил свое выступление Васильев.

– Доброе дело! – выкрикнуло несколько голосов. – Пущай идеть Стенька в Соловки. Тимош Разя был добрый казак, надобно помолиться за упокой его светлой души, царство ему небесное, земля ему пухом!

– А не молод ли Стенька, чтоб иттить по Руси Великой столь верст, вить нелегок и неблизок путь? – громко засомневался кто-то из казаков. – Ого, куда иттить!

– Молод, да силен и удал Стенька! – выручил крестника Корнила Яковлев. – Я спокоен за Стеньку, дойдет!

– Любо! Пусть идет! – дружно закричали казаки, и Степан получил отпускную грамоту, чтобы воронежский воевода не схватил его за бродяжничество и не отправил под стражей на Дон.

В тот же день войсковой писарь от имени Наума Васильева отписал государю в Москву грамоту. В ней говорилось: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Русии холопи твои атаманы и казаки Наумко Васильев и все войско Донское челом бьет. В нынешнем, государь, во 161-м году ноября в пятый день бил челом… Стенька Тимофеев сын Разин… чтоб ты, государь, пожаловал ево, Стеньку, отпустить… помолитися преподобным отцам Изосиму и Савватию… И мы, государь, того Стеньку отпустили в Дону к тебе, государь, к Москве по обещанью ево помолитися чудотворцам ноября в 5 день»[41].

Стоял ноябрь. Поздняя осень властвовала на притихших донских просторах. Птицы давно улетели в теплые края, деревья стояли голые, унылые, лишь на дубах сухо и неприятно шелестели буро-коричневые листья. Вода в Дону потемнела, стала холодной и свинцово-тяжелой. Нудные осенние дожди безжалостно расквасили дороги, по которым ехал Разин в Москву. Несмотря на печальную погоду, на душе Степана было весело и по-юношески светло. Его влекла и радовала неведомая дорога, а степь необъятная, что раскинулась под осенним небом, будила мысли о прошлом. Когда-то здесь обитали различные народы, сгинувшие в бездне времени. Тысячи лошадиных копыт оставили невидимые следы на донском раздольи, в бурой степной земле Степану чудилась кровь людей, пролитая в жесточикх битвах, которые многократно громыхали здесь в течение долгой истории донской земли. На пути встречались молчаливые курганы с безразличными ко всему каменными бабами на вершинах – метами прошлого времени. «Что скрыто в этих курганах, что покоится там?» – думалось Степану. – Крестный сказывал: богатыри древние схоронены в курганах!» Степан поднял голову: в хмуром неласковом небе кружил одинокий орел, выискивая добычу, а вдалеке, на краю неба, печально тянулся в теплые края птичий клин, унылыми криками иногда врываясь в осеннюю тишину степи… Осень… На душе у Степана лежала печать тревожной радости: что там впереди?! Дорога, дорога, дорога…

В те поры дорога из Черкасска до Москвы занимала от трех до пяти недель. Летом путь в столицу шел по рекам до Воронежа, оттуда на лошадях ехали до Москвы. Зимой в первопрестольную двигались на Валуйку, оттуда на Оскол, Ливны, Дедилов, Тулу, Серпухов.

Степан благополучно добрался до Воронежа, навестил свою бабушку Анну и дядю Никифора и, немного передохнув, отправился в Москву. Долгим был путь к русской столице, многое видел и запоминал Степан, копя увиденное в тайниках своей души.

Это было время, когда Россия преодолевала страшные последствия польско-шведской интервенции, во время которой, казалось, навсегда погибло Русское государство. Но народ российский нашел в себе былинные силы выстоять и победить. И вот теперь наступила сравнительно мирная полоса времени, за которой остались годы разорения начала семнадцатого века. Полным ходом шло освоение новых земель, и к описываемым временам территория Русского государства увеличилась в два раза, а численность населения достигла тридцати миллионов. Россия была почти сплошь крестьянской страной: крестьяне составляли свыше девяноста пяти процентов населения. Медленно, о неуклонно развивались производительные силы государства, в земледелии большое распространение получила комбинированная система, включавшая в себя переложную, подсечно-огневую и трехпольную системы. Но в центре страны постепенно господствующее положение заняло трехполье. Землю-кормилицу пахали, в основном, сохой с отвальным устройством – полицей. В лесостепных землях южной России распространялись орудия плужного типа. В большом ходу у крестьян были бороны, серпы, косы-горбуши, цепы, прясла-сушила. При сравнительном разнообразии зерновых культур, а сеяли рожь, овес, пшеницу, гречиху, коноплю – урожайность была низкой и составляла в среднем сам-три. Крестьяне разводили лошадей, свиней, крупный рогатый скот, овец, гусей, уток, кур. Но случалось, что крестьяне вообще не имели никакой живности, кроме кур. Одним из любимых занятий российских крестьян было рыболовство и бортничество, рыба и мед были частыми гостями на крестьянских столах. Занимались россияне и охотой…

Россия разинских времен имела уже и свою промышленность, причем мелкое товарное производство было отличительным признаком промышленного развития русского государства семнадцатого столетия. Вырастали села и даже целые города по производству промышленных изделий. Железоделательное и оружейное производство было сосредоточено в Туле, Серпухове и северо-западе России. Центрами по производству кожи, сала, пеньки стали Казань, Ярославль и Смоленск, с прилегающими к ним районами. Мастера литейного дела жили в Москве, Пскове и Новгороде. В городах, как центрах промышленности и торговли, появились первые русские централизованные мануфактуры с использованием вольнонаемного труда.

Помещики, опираясь на новые тенденции хозяйственного развития, в частности, товарное производство, стремились увеличить прибыли, для чего требовали от государя увеличить число крепостных крестьян и земельные владения. И царь Михаил Федорович и его сын Алексей Михайлович шли навстречу требованиям помещиков: в короткий срок огромные земельные массивы центральных уездов, земли Дикого Поля, Поволжья оказались в руках крепостников. При этом царь не скупился передавать помещикам земли с крестьянами. Владельцами огромного числа крепостных стали бояре Морозовы, Салтыковы, родственники царя Милославские, бояре Воротынские, Шуйские… Значительно прирастила свои богатства православная церковь.

Распространение крепостничества вширь сопровождалось резким усилением гнева эксплуатации. Кроме работы на пашне помещика от двух до четырех дней в неделю, выполнения подворной и прочей повинности, крестьяне должны были работать на кожевенных, поташных, соляных и других предприятиях своих хозяев. Неуклонно росли и натуральные повинности: хлебом, зерном, мясом, яйцами и другими продуктами и изделиями.

Все это вызвало озлобление крестьян: в одиночку, семьями, ватагами бежали они от помещиков в вольные, незаселенные края. В свою очередь помещики требовали окончательного и полного закрепощения крестьян, что и было сделано «тишайшим» Алексеем Михайловичем в 1649 году, когда появилось знаменитое Соборное уложение. С этого момента помещики могли безгранично вершить суд и расправу над крестьянами, у которых не оставалось никаких прав и возможности жаловаться верховному правительству. Наиболее смелые и решительные из крестьян убивали ненавистных помещиков, пускали под боярские крыши «красного петуха» и уходили на Дон искать вольную-волю…

«Мир качается!» – так определял положение в Московском государстве один из современников Алексея Михайловича. «Качался» мир городской, «качался» мир деревенский. В адрес царя сыпались сотни, тысячи проклятий и угроз. «Кляну я государя! – с яростью восклицал один из крестьян, попавший затем в лапы сыскного отряда. – Чтоб ему пропасть. Прежние государи, бывало, выход давали и тюрьмам роспуск бывал, а нынешний государь к нам немилостив, чтоб ему пропасть!» Хульные словеса в адрес царя и помещиков быстро множились, год от года росли политические дела по «слову и делу государеву». Росли и увеличивались многочисленные налоги, а правительство, неистощимое на выдумки, изощрялось в сочинении новых поборов: «ямские деньги», «стрелецкий хлеб» – и несть им числа, этим поборам!..

Многое из всего этого видел Степан, путешествуя по Руси, и страдания народные крепко запали в его неравнодушную к чужому горю душу…

В декабрьскую лютую стужу и непогодь 1652 года Степан Разин прибыл в первопрестольную. По узким московским уличкам с трудом добрался он до Посольского приказа, в ведении которого находилось Войско Донское и подал отпускную грамоту[42]. Она, эта грамотка, дошла до наших дней и хранится ныне в Государственном архиве древних актов. На ней следы разинских рук…

Долго ли пробыл Степан в Москве и дошел до студеных Соловков, документы об этом молчат, а впрочем, их попросту нет. Время, полное войн и социальных потрясений, пожары, наводнения и недобрые люди постарались уничтожить эти бесценные документы. Сведения о Степане Тимофеевиче снова «выныривают» из тьмы неизвестности только в ноябре 1658 года.

И снова на дворе холодный ноябрь, над куренями, погостами, майданом и собором Черкасска лютует осенняя непогодь… В стольном граде донских казаков собрался шумный казачий круг. Предстояло выбрать зимовую станицу в далекую Москву, которая одаривала донцов жалованьем, начиная с 1570 года, когда государь русский Иван Васильевич Грозный предложил воинственным и храбрым донцам службу, за кою и обязался платить жалованье. Казаки согласились, тем более, что служба была необременительной и состояла в ведении разведки на юге государства, встрече и проводах государевых послов. Царское жалованье сначала выдавалось в Москве, а в более поздние времена казаки получали его в Воронеже. «За свои службы великому государю» казаки имели хлеб, которого не выращивали на Дону вплоть до конца семнадцатого века. Кроме этого им выдавались деньги, «зелье» (порох), свинец, оружие, селитру и другие воинские припасы, столь необходимые казакам в их нелегкой боевой жизни. В начале XVII века жалованье делилось на две тысячи человек, а к разинским временам эта цифра возросла до пяти тысяч. Хлеба в те поры присылалось 200 тонн.

Зимовые станицы, ежегодно посылаемые в Москву за «государевым жалованьем», были различными по числу казаков. Самая малая станица включала в себя несколько донцов, но были станицы и по сто-сто пятьдесят человек. Воеводам приграничных с Доном городов вменялось в непременную обязанность проверять число казаков, проезжавших через их города по пути в первопрестольную. «Лишних», против разрешенного числа, казаков, полагалось «возвертать» обратно на Дон. Но казаки всякими хитростями умудрялись прорываться к Москве в большем числе, тогда в Москве чиновники Посольского приказа не выдавали «лишним» казакам кормовое и жалованье. Несмотря на эти государевы запреты, донцы почти всегда являлись в столицу в большем, чем полагалось, составе, и царь вынужден был мириться с этим, выдавая нужным ему казакам оружие, серебряные ковши и даже коней с государевой конюшни.

Вот потому так яростно и страстно, иногда до нешуточных столк-новений, кипел-шумел казачий круг в один из слякотных ноябрьских дней 1658 года, выбирая зимовую станицу. Наконец, страсти понемногу улеглись, «зимовейцы» были выбраны. Попал в станицу – какая честь! – и Степан Разин, что говорило о его авторитете в среде донских казаков. Не последнюю роль в его избрании в зимовую станицу сыграли ратные дела покойного батьки Тимофея и авторитет крестного Корнилы.

Атаманом зимовой станицы казаки избрали Наума Васильевича Васильева. Это был авторитетный, опытный, заслуженный воин и вожак донцов, несший нелегкий крест атаманский в суровые годы азовского «осадного сидения» – в 1639–1641 годах. Затем еще дважды, в 1650 и 1656 годах, казаки оказывали ему высокую честь, вновь избирая своим атаманом.

В дорогу дальнюю собирались надолго и тусклым неласковым днем второго ноября зимовая станица донских казаков отбыла из уныло стоявшего на холодном ветру Черкасска в белокаменную Москву.

Осень… Природа решила всерьез испытать казаков: в дороге зарядили промозглые дожди, пронизывающий ветер продувал нехитрую казачью одежду, многие из станицы Васильева заболели. Простудился и Степан. Его трясло, нудно ломило в костях, болела голова. Кое-как добрались до Валуйки, споро подъехали к каменному воеводскому дому. Атаман сдержанно приветствовал воеводу Ивана Языкова, в теплой шубе вышедшего на резное деревянное крыльцо.

– Здорово! Как доехали Наум Васильевич? – кивнул в ответ воевода, ежась на промозглом ветру.

– Тяжел ноне путь, Иван Степаныч, – смуро ответил уставший Васильев, – кони притомились, обессилели, казаки вконец разбиты, а один и вовсе тяжко занемог.

– Кто таков? – поинтересовался Языков, приглашая казаков в теплую горницу.

– Стенька Разин, черкасский казак, сынок покойного Тимоши Рази и крестник Корнея Яковлева, – все так же невесело протянул Васильев, усаживаясь в горнице на деревянную скамью и разминая озябшие и затекшие руки. – Дозволь, Степаныч, его, Стеньку, стал быть, покамест у тебя оставить, пока обмогнется малость. А после отправишь его к Москве, а нам надобно поспешить к великому государю, в стольный град!

– Лады, атаман, пущай останется твой казак Стенька, разве нехристи мы, што ли. Ну, а сами-то подкрепитесь, чем бог послал, милости прошу к столу…

Пока «зимовейцы» закусывали, запивая нехитрый обед вином, челядин воеводы отвел Степана в соседнюю, жарко натопленную комнату, уложил в постель, напоив терпким отваром целебных трав.

Отдохнув и подкрепившись у хлебосольного воеводы, казаки скрылись в осенней моросящей мгле. Степан, страдая душой и телом, остался в Валуйке на попечении слуг сердобольного воеводы.

Прошло несколько дней. Степан постепенно обмогся от болезни, отлежался в теплой комнате, окреп. В один из ноябрьских дней Степан подал челобитную в съезжую избу с просьбой помочь ему добраться до Москвы к своим казакам, к атаману Науму Васильевичу.

– Здоров ли ты, Степан? – участливо спросил воевода, прочитав Степанову челобитную. – Могешь ли одолеть тяжкий путь к Москве?

– Здоров я, здоров, воевода, – торопливо, словно боясь, что воевода не отпустит его, заговорил-засуетился Разин. – Сделай божескую милость, Иван Степанович, отправь меня к Москве к казакам и атаману Науму Васильеву, поди, беспокоются уже обо мне.

Языков улыбнулся, посмотрев в слюдяное оконце, поежился от вида бушующей непогоды и велел кликнуть писаря. Когда тот пришел и уселся за низеньким столиком, воевода начал диктовать: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу холоп твой Ивашко Языков челом бьет». Воевода передохнул, прошелся по комнате, прислушался к вою ветра за окном и продолжал: «В нынешнем, государь, во 167-м году ноября в второй день выехали, государь, с Дону на Валуйку станица, донские казаки всево Донского войска атаман Наум Васильев с товарыщи». Языков снова замолк, вопросительно посмотрел на Степана, напряженно и тревожно следившего за его словами и действиями, и продолжал диктовать: «И то, государь, время, ево Наумовой станицы Васильева донской казак Степан Разин волею божию на Валуйке залежал, а войсковой, государь, атаман Наум Васильев с товарыщи по твоему великого государя цареву указу с Валуйки на твоих государевых на ямских подводах отпущон к тебе, великому государю, к Москве тово ж числа. А подвода атаману Науму на тово казака на Степана Разина не дана. А ныне, государь, тот казак от болезни своей обогся и бил челом тебе, великому государю и великому царю и великому князю Алексею Михайловичу, а мне, холопу твоему, на Валуйке в съезжей избе подал челобитную тот донской казак Наумовой станицы Васильева Степан, а в челобитной ево написано, чтоб ты, великий государь, пожаловал, велел ево с Валуйки отпустить к тебе, великому государю, к Москве. И по твоему великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича указу я, холоп твой, тово донского казака Наумовой станицы Васильева Степана Разина на твоей великого государя на ямской подводе с Валуйки отпустил к тебе, великому государю, к Москве»[43]. Подьячий, закончив шуршать тонко очиненным пером, степенно и с достоинством посыпал написанное мелким песком и почтительно передал воеводе валик письма. Тот, взвесив послание на руке, вручил его Степану.

– Езжай, Степан, – сказал Языков. – А грамоту сию береги пуще глазу, передашь ее в государев Посольский приказ. Ну, с богом, кони готовы!

Степан быстро схватил заветную грамоту, торопливо поблагодарил воеводу и вихрем сорвался с места. Через час он уже ехал на ямской подводе по дороге на Москву.

В первопрестольную Степан Разин прибыл морозным вечером семнадцатого декабря и сразу же направился в Посольский приказ, отыскать который ему помогли встречные прохожие. Здесь он предъявил грамоту воеводы Зыкова. Полный, с круглым румяным лицом здоровяка дьяк Приказа равнодушно взял грамоту у закоченевшего от мороза Степана, прочитал и неторопливо вывел на ней: «Подана 167-го декабря в 17 день з донским казаком с Стенькою Разиным. чтена. К отпуску взять». Степан молча наблюдал за негостеприимным дьяком, наполняясь неприязнью к этому напыщенному чиновнику. Тот, словно почувствовав Степаново раздражение, поднял на него сумрачные глаза и скрипучим голосом проговорил:

– Что стоишь, казак, иди на Замоскворечье, на Ордынскую улицу, там твои земляки с атаманом Наумом Васильевым ждут тебя. Днями находил сюда Наум Васильич, справлялся: не прибыл ли? Иди…

Степан, оттаивая душой, сдержанно поклонился и быстро покинул Посольский приказ.

Уже было совсем темно, когда Степан нашел своих дорогих земляков, размещавшихся на Ордынской улице Замоскворечья по четыре человека в одном доме. Его усталого и озябшего, радостно принял атаман Васильев, давно тревожившися за судьбу юного казака, радостно загомонили вокруг Степана остальные казаки зимовой станицы. За широким дубовым столом в доме атамана устроили обильный ужин с терпкими винами и медами. В затемненной зимними сумерками комнате особенно ощущался уют и потому, что здесь, вдалеке от родных станиц, собрались все свои, родные донцы, и потому, что окнами бесилась и свирепствовала синяя зимняя вьюга, а здесь в доме было тепло, в печке озорно плясал веселый огонек, лились сладкие, хмельные меды, весело текли речи друзей-товарищей. Степан отогревшись огнем и медом, рассказывал о своем житье-бытье у воеводы Ивана Степановича Языкова, о том, как скучал-томился по своим товарищам, как рвался попасть в первопрестольную. Когда слегка устали от разговоров, пришло время песни, затянули старинную песню про Ермака Тимофеевича, про вольный тихий Дон, потом еще и еще. Ближе к полуночи Наум Васильев объявил захмелевшим казакам, что скоро их станица зимовая удостоится чести лицезреть великого государя Московского Алексея Михайловича, что ждут всех донцов богатые государевы подарки, а пока надлежит тщательно и надежно нести положенную караульную службу. Разошлись за полночь… В ту ночь Степан спал глубоко и крепко…

…Московская жизнь Степана Разина текла мирно и однообразно. Вместе с казаками он старательно нес, где прикажут, караульную службу, днем бродя по столице, знакомясь с многообразной жизнью великого русского города. Наум Васильев иногда заходил в Посольский приказ, к знакомому дьяку, узнавая точный день встречи с «великим государем», но встреча все откладывалась и откладывалась. Наконец долгожданный день наступил.

– Государь ждет нас! – объявил торжествующий атаман своим казакам…

Царский прием состоялся в малом тронном зале. Донцы во главе с атаманом Васильевым, одетые во все лучшее, были впущены дьяком-распорядителем в зал, в глубине которого на резном троне сидел царь Алексей Михайлович. Поклонились поясно, разогнулись не сразу, а выдержав почтительную паузу. Степан, устроившись сбоку казачьего посольства, тайком разглядывал царя, стараясь запечатлеть в своем сознании облик того, кто повелевал миллионами людей громадного государства, имя которого с любовью, злобой и яростью произносилось по всему обширному и многоязыкому государству Московскому.

Алексей Михайлович, спокойно сидевший на невысоком троне, имел довольно привлекательную наружность: белый, румяный лицом, с красивой окладистой бородой, но с низким лбом, крепкого сложения, с кротким и печальным выражением глаз. Добродушный от природы, царь получил от придворных лизоблюдов прозвище «Тишайший», хотя многие знали, что бывал государь часто вспыльчив и позволял себе грубые выходки по отношению к придворным, а однажды, разойдясь в гневе, оттаскал за бороду своего тестя боярина Милославского, в чем потом искренне раскаивался. Любимым развлечением «тишайшего» государя было купание своих стольников в холодной воде коломенского пруда, а также выдумывание различных, часто обидных, кличек придворным. Всем, кто знал царя, хорошо была известна набожность Алексея Михайловича. Царь любил читать священные книги, многие знал наизусть, цитируя их в повседневной жизни и политической деятельности. Никто из ближайшего окружения царя не мог превзойти своего господина в соблюдении изнурительных постов: в великую четыредесятницу царь каждый день отстаивал по пять часов в церкви, неутомимо и истово кладя бесчисленные и искренние поклоны. Блюдя посты, он по понедельникам, средам и пятницам вкушал только ржаной хлеб, запивая чистой водицей. Алексей Михайлович отличался трезвостью и умеренностью в еде, хотя к царскому столу иногда подавалось до 70 блюд. «Тишайший» был примерным семьянином, хорошим хозяином, любил природу и, как отмечали современники, был не лишен поэтического дара. Особую страсть питал царь к соколиной охоте. Алексей Михайлович любил приемы и находился сейчас в хорошем расположении духа.

Когда донцы, волнуясь и подталкивая друг друга, выстроились в зале перед троном, вперед степенно вышел дьяк и уверенным голосом произнес:

– Вам, великому государю, вашему царскому величеству донские казаки, станичный атаман Наум Васильев с товарыщи челом ударили!»

Казаки, предупрежденные накануне, поясно поклонились. Дьяк, удовлетворенно кинув на них взгляд, опять «запел»:

– Великий государь, его царское величество, жалует тебя, атамана Наума Васильича с товарыщи к своей государевой руке.

Один за другим донцы подходили к резному трону и тихо и осторожно прикладывались к пухлой руке царя, который, блюдя ритуал, сидел неподвижно и безучастно, словно церемония эта не касалась его. Приложился и Степан… Наконец, обряд целования государевой руки закончился. Алексей Михайлович кивнул дьяку и тот, зная ритуал назубок, снова заговорил:

– Великий государь, его царское величество, жалует атаманов и казаков Наума Васильева и все великое войско Донское и велел спросить о здоровьи и службу вашу милостиво похваляет.

Казаки, польщенные, снова поклонились. Потом с ответной речью вышел атаман.

После этого напряженная церемония закончилась, и казаков пригласили к царскому столу отведать государевых угощений. Слуги расторопно и сноровисто обносили казаков сладкой романеей, другие споро расставляли большие серебряные блюда с диковинными птицами, другими редкостными яствами. Во время обеда атаману, есаулу и всем казакам станицы – каждому в отдельности – преподнесли подарки: деньги в кожаных мешочках, тафту, добротное сукно, драгоценные шкурки соболей. Науму Васильеву вручили прекрасной работы серебряной ковш с надписью, который порозовевший от вина атаман принял не без удовольствия. Прием закончился…

Всю долгую зиму провела казачья станица в Москве. Донцы старательно несли караульную службу, знакомились с первопрестольной, участвовали в свободные дни в различных празднествах, которыми всегда была богата и обильна зимняя Москва. Наум Васильев, помня о главной цели своего приезда в государеву столицу, вел переговоры в Посольском приказе о размерах казачьего жалованья и порядке его доставки на Дон, в Черкасский городок.

Наконец утомительная и всем надоевшая зима прошла, наступили дни ранней весны, пора было собираться домой. Снова последовала церемония встречи с государем, на сей раз прощальная, снова было царское угощение и подарки казакам зимовой станицы. Щедро одаренные, зревшие «божественную» особу «тишайшего» царя, казаки с богатым жалованьем для всего войска Донского вернулись на берега родного Дона, по которому ох как соскучились!

Дон встретил своих сынов обильным половодьем. Черкасск смиренно стоял в мутных потоках весенней воды, жители, привыкшие к этому, сообщались друг с другом по шатким деревянным мосткам, проложенным по всему городу. Гораздо более опасным врагом, чем вода, были турки и татары, значительно укрепившие свои позиции на юге России. Чтобы воспрепятствовать выходу казаков в Азовское море и далее на черноморские просторы, которые считались внутренними водами Османской империи, и прекратить нападения настырных казаков на побережье Анатолии, на Крым и Константинополь, турки построили по обеим сторонам Дона, двумя верстами выше Азова, крепкие каменные башни-каланчи, соединив их между собой мощными цепями. Выход в Азовское море был закрыт. Кроме этого, на Мертвом Донце – одном из притоков Дона – турки соорудили небольшую крепостицу-заносу Лютик. Многочисленные мелкие протоки турецкие солдаты тщательно пересыпали галькой и песком, в большой степени затруднив движение в них казачьих лодок.

Казаки не остались в долгу. В марте 1661 года донцы совместно с прибывшим на Дон во главе сильного отряда солдат стольником Иваном Хитрово пытались штурмовать «новый ханов донецкий городок». Мужественно и стойко бились казаки и стрельцы, но отсутствие штурмовой артиллерии и невозможность сделать подкоп из-за грунтовых вод не дали возможности взять городок и выдернуть эту ханову занозу из тела донской земли. Одновременно казачья разведка с помощью запорожцев исхитрилась добыть вести, что по весне крымский хан с сильным войском татар и «турскими людьми» собирается нагрянуть на Дон. Казаки смекали, что без надежных союзников им трудно будет сладить с новым натиском неприятеля, надо было искать друзей. Таковые нашлись в лице калмыков, которые постоянно враждовали с ногайскими татарами Малой Орды, вассалами Крыма и злейшими врагами донских казаков. Начались дипломатические переговоры…

К середине дня двадцатого февраля 1661 года по предварительной договоренности в заснеженный Черкасск от предводителя калмыков Дайчин-тайши прибыл молодцеватого вида посол Баатыр Янгильдеев, разодетый празднично и торжественно. Войсковой атаман Корнила Яковлев, тоже одетый в лучшее, что у него было, старшины и казаки с почетом, но без подобострастия, приняли посольство влиятельного тайши. В знак дружбы и расположения казаки одарили Янгильдеева дорогим оружием, добротными сукнами, выстоявшимися медами и винами в деревянных пузатеньких бочоночках. Калмыцкий посол, смущенно кланяясь, принял дары и в свою очередь щедро одарил Корнилу и старшин. После обмена дарами начались переговоры.

Опытный Корнила, ведший переговоры, взял с собой Степана и велел крестнику внимательно слушать и учиться нелегкому искусству дипломатии. Далеко вперед смотрел крестный, приучая Разина к мысли о скорой дипломатической поездке к калмыцким тайшам.

Переговоры длились несколько дней, их результатом было заключение договора о совместных действиях казаков и калмыков против крымских татар и ногайцев. Для окончательного закрепления этого договора было решено, что донские казаки пришлют ответное посольство к тайше Дайчину. Выбор пал на Степана Разина и Федора Будана.

В то время Степану Разину было немногим более тридцати лет – возраст сравнительно молодой для выполнения столь ответственного поручения. Но казаки доверили ему это, весьма важное для всего Войска, дело, значит, надеялись на его благоразумие и дипломатический талант, да и крестный Корнила, конечно, посодействовал… Впрочем, это не было главным: Разин и без содействия Корнилы подготовил себя к выполнению столь важного дела, он знал калмыцкий язык, считался прекрасным оратором, умел увлечь собеседников словами. Один из историков в этой связи отмечал: «Разин обладал всеми физическими и психическими данными, чтобы оказать могущественное влияние на людей… Обладатель физической мощи древнего исторического богатыря, Разин совмещал в своей психике острый ум с непреклонной волей. Это была натура столь же широкая, как и необозримая, ее породившая, русская степь. Это, несомненно, был один из тех самородков, которые иногда выбрасываются из таинственных недр народной жизни и поражают какой-то истинно богатырской неукротимостью воли. Постоянная кровавая борьба… постоянные опасности и беззаботно-презрительное отношение к своей и чужой жизни и смерти создавали путем наследственности самородки воли, в то же время и закаляли их до такой твердости, что смять их, согнуть не оставалось никакой возможности: их можно было разбить чем-нибудь крепким… Разин был прирожденным и закаленным условиями жизни и среды стальным характером, богатырем воли и действия»[44].

В середине весны Степан Разин и Федор Будан с небольшим казачьим отрядом выехали к калмыцким кочевьям. Стояла удивительная погода, в небе, торжественно-голубом и необъятном, весело заливались неутомимые жаворонки. Застоявшие за долгую зиму кони свободно и раскованно шли по изумрудной траве, обильно украшенной пунцовыми, щевелящимися по ветру, тюльпанами. Из травы то и дело вспархивали птицы, а иногда стремглав вылетали большеухие зайцы. Казаки озорно свистели и улюлюкали, испуганный косой давал стречка, с огромной скоростью скрывались в ближайших кустах. Ехали весело…

Наконец достигли границ калмыцких кочевий. В условленном месте Степана с казаками ждали калмыцкие всадники, чтобы сопроводить к своему предводителю. Быстро пройдя большой участок степи, всадники прибыли к богатой кибитке тайши. После обмена традиционными приветствиями, Разин с казаками вошел под своды роскошной кибитки. Тайша грузно и неподвижно сидел на ворохе разноцветных подушек, с которых встал, когда Разин и Будан приблизились к нему. Снова последовали церемониальные приветствия, после чего тайша усадил Степана и Федора на почетном месте. Заняв свои подушки, тайша негромко хлопнул в ладони: из-за плотного тяжелого полога сноровисто вынырнули стоявшие там наготове слуги, неся на широких деревянных блюдах дымящееся ароматное мясо, а в кувшинах крепкий кумыс. Закусили. И, омыв руки в специально для этого принесенных тазах с водой, приступили к переговорам. В неторопливой беседе, ведшейся на калмыцком языке, были решены все вопросы, подтвержден договор о совместных действиях против ногайских и крымских татар, заключенный в Черкасске. Молодого дипломата Степана Разина и его сотоварищи Федора Будана можно было поздравить с большим успехом, ибо договор, заключенный им, был важен не только для войска Донского, но и для Русского государства: отныне калмыки из силы враждебной России, превращались в ее союзников.

На Дон Степан с Федором вернулись в радостно-приподнятом настроении, степенно, несмотря на молодость, доложили Корниле Яковлеву об успехе, а потом на казачьем кругу рассказали о подтверждении калмыками договора о мире и совместных действиях против татар. Корнила был доволен и горд за крестника, сердечно похвалил Степана и велел спешно снарядить легковую станицу в Москву с известием о столь важном деле. Выбор возглавить посольство пал на Дмитрия Афанасьева. Ему в день отъезда в первопрестольную Корнила вручил грамоту для государя, в которой, кроме прочего, писал: «А для, государь, мирного подкрепленья и для подлинных вестей послали мы, холопи твои, к самим гим, калмыцким тайшам, сы их калмыцким посланцами з Баатырком мурзою с товарыщи, выбрав своих донских казаков Федора Будана да Степана Разина. А которые, государь, гих полоненные калмыки прежних годов были у нас, холопей твоих, в войске Донском, и тех полоненных калмыков на миру договорились мы, холопи твои, отдать гим в то число, как они будут на твою государеву службу, куда ты, великий государь, укажешь. А одного, государь, гих полоненного калмыка послали мы, холопи твои, к ним, калмыцким тайшам для прямого имоверства с своими донскими казаками и с гих калмыцкими посланцами вместе»[45].

Казачье посольство уехало, а вскоре из Москвы прибыла государева грамота, в которой правительство одобрило результаты переговоров донцов с калмыками, успешно проведенные Степаном Разиным и Федором Буданом. Двадцать пятого октября 1661 года Корнила получил еще одну грамоту из Посольского приказа, в которой снова выражалось одобрение дипломатическим итогам миссии Разина и Будана к калмыкам.

После успешного свершения дипломатической миссии к калмыцким тайшам Степана снова потянуло на Русь, снова в его пытливой душе возникло неистребимое желание пройтись по российским просторам, увидеть жизнь люда русского. В начале ноября 1661 года Степан обратился к атаману Осипу Петрову с просьбой отпустить его к знаменитым чудотворцам из Соловков Зосиме и Савватию помолиться. Просьба середнего сына Тимофея Рази была рассмотрена, и через два дня казаки на своем кругу важили челобитную Степана, благословив в дальний путь. Наскоро собравшись, Разин со своим напарником Прокофием Кондратьевым выехал из Черкасского городка. За пазухой приятным теплом давила грудь войсковая грамота, в которой войсковой дьяк Дементьев от имени атамана Осипа Петрова писал, что «в нынешнем, во 170-м году ноября в 2-й день били челом великому государю., и в круга нам, всему войску Донскому, донские наши низовые казаки Степан Разин да Прокофий Кондратьев, а сказали. – Обещалися де оне Соловецким чудотворцам Изосиму и Савватию помолиться, и чтоб ты, великий государь, пожаловал, велел гих отпустить к Соловецким чудотворцам Изосиму и Савватию по обещанию гих помолитися. И мы тех казаков Стефана Разина, да Прокофия Кондратьева отпустили з Дону из Черкасского городка ноября в 4-день»[46].

Двадцать девятого ноября, проделав большой и многотрудный путь, Степан Разин прибыл в Москву и подал отписку в Посольский приказ. Некоторые историки считают, что эта поездка Степана Разина в столицу была связана с его посольством к калмыкам, а богомолье послужило только поводом для путешествия. Возможно, так оно и было, ибо до Соловецкого монастыря Степан так и не дошел.

Снова, как и в прошлую поездку в Москву, Степан видел нелегкую жизнь русских крестьян, наблюдал серую и невеселую суету городского тяглового населения. Цепким умом запоминал казак виденное, копя обиды народные в тайниках своей души, дожидаясь часа, чтобы предъявить счет угнетателям народным, чтобы за все обиды людские сквитаться с боярами, купцами, воеводами и чиновной оравой, лютой на правеж.

Снежной зимой 1662 года заметно возмужавший, нагруженный впечатлениями о московской жизни, Степан вернулся в родной Черкасск и тут же был направлен в составе нового казачьего посольства к калмыкам. Возглавлял его атаман Иван Исаков. Быстро преодолев на крепких конях безмолвные степные пространства, казачье посольство прибыло в Астрахань. Проплутав чуть-чуть по городу, нашли приказную палату и остановились в ней. Несколько дней прошло в ожидании приема у воеводы Григория Черкасского, который, наконец, снизошел к казачьему посольству.

После взаимных приветствий атаман Иван Исаков, чуть волнуясь, объяснил цель своего посольства. Григорий Черкасский, молча и насуплено сидевший в кожаном деревянном кресле, выслушал атамана, потом степенно, будто сообщал новость государственной важности, разомкнул губы:

– Дайчин-тайша, к коему вы едите, ушел ноне сражаться с дальними калмыками, кои не хотят признавать его власть. С ним же вместе ушли и другие тайши калмыцкие, так што переговоры вести вам, казаки, не с кем!

– А што ж нам делать ноне? – после некоторого молчания растерянно промолвил Исаков. – Здесь оставаться аль возвернуться обратно на Дон?

– Долго ждать придется, – с усталым равнодушием возразил воевода, – опять же, где жить-кормиться будете? Запасу продовольствия в Астрахани мало ноне. Езжайте на Дон с богом, вдругорядь приедете!

И казаки – делать нечего! – вернулись домой…

Итогом дипломатических переговоров казаков с калмыками был совместный их поход на извечных казачьих врагов агрессивных крымцев. Уже в феврале 1663 года из калмыцких улусов к Молочным Водам двинулся подвижной отряд калмыцкой конницы. Во главе отряда шли «головщики» (вожаки) Шогаша Мерген и Шербет Бакши – храбрые, опытные воины и одаренные командиры. Быстро пройдя урочище Салы, они прибыли в условленное место у Молочных Вод и остановились здесь, поджидая своих союзников – донских и запорожских казаков. Ждали недолго, вскоре заметили, как вдалеке над степью заклубилась снежная пыль и подошли соединенные сотни донских и запорожских казаков. Каждый отряд имел своего предводителя – «головщика». Над лихими запорожцами верховодил отчаянный «черкес-запороженин Сары Малжик», донских казаков возглавлял жаждавший подвигов и славы тридцатитрехлетний Степан Разин.

Пять сотен донцов и запорожцев, «сложась» с калмыками, блюдя осторожность, двинулись «к Крымской Перекопии» – Крымскому перешейку с укреплениями на нем. Пройдя несколько километров, разведчики заметили татарский обоз, спокойно тащившийся с очередного грабительского похода на украинские и польские земли. Незаметно, балками и оврагами, подойдя к татарам, союзники с яростным гиканьем обрушились на разбойников. Тяжкий звон сабель слился с воинственными кличами, мольбами о пощаде, предсмертными хрипами всадников, валившихся на мерзлую землю под тяжкие безжалостные копыта взнузданных лошадей. Татары, не выдержав согласованного натиска союзников, быстро ускакали в спасительную степь, бросив все. Триста пятьдесят украинских и польских пленников – женщин, детей, мужчин, стариков – жалких и истерзанных дурным обращением и тяжкой дорогой, были освобождены и отпущены на свободу. Падая на колени, целуя ноги и руки своим великодушным спасителям, поляки и украинцы на телегах уехали в обратный путь, на милую родину. Казаки, захватив лошадей, баранов и овец, которых гнали татары в Крым, медленно повернули к Молочным Водам. Каждый знал, что скоро последует новое нападение татар, чтобы вернуть себе добычу.

Вскорости вдалеке, на горизонте со стороны Крыма, тревожно заклубилось небольшое снежное облачко, потом над изломом дальней степной линии выросла туча татарской конницы, с разбега мощно врезавшейся в боевые казачьи порядки. Ведомые взъяренным Сафар Казы-агой, татары, махая сверкающими саблями, остервенело лезли на казаков, стремясь быстрее вернуть утраченное в недавнем сражении. Донцы и запорожцы с калмыками быстро доказали басурманам, что спешка в воинском деле приводит к печальным результатам: они уверенно отбили первый натиск с большим уроном для татар. Сафар Казы, крутясь средь сутолоки боя на бешеном коне, ввел в дело новые силы. Бой вспыхнул с небывалым ожесточением, разгораясь, как костер, в который опытный костровой подбросил свежую порцию смолистых дров.

Степан Разин находился в гуще сражения, успевая зорко следить за действиями басурман. Он видел, что пало до трех десятков татар, что ранен храбрый Сафар Казы-ага, но натиск врага не ослабевал, в то время как донцы и запорожцы с калмыками стали изнемогать от яростного напора превосходящего врага. Степан пошел на хитрость…

– Фрол! – крикнул он одному из ближних казаков так, что его было слышно и татарам, – зови на помощь калмыков, что у Молочных Вод обретаютца! Зови немедля!

И хотя у Молочных Вод уже не было свежих казачьих сил и их союзников, донцы быстро смекнули, чего хочет их хитрый атаман, и многократно повторили призыв о помощи. Казачий клич дошел до сознания басурман, и в ожидании удара свежих казачьих сил их боевой пыл стал медленно угасать, все чаще и чаще татарские всадники стали оглядываться на свои тылы, норовя выйти из боя. А тут еще донцы и запорожцы, уловив выгодный для себя перелом в боевом настроении врага, усилили натиск. Басурмане дрогнули, изнемогающие от многочасового боя, татары один за другим стали отрываться от сражающейся и копошащейся на истоптанном снегу массы и уходить скорым наметом в мглистые спасительные сумерки степи. Сражение было выиграно союзниками…

Добравшись до Молочных Вод, усталые донцы и их сотоварищи устроили круг и, поделив добычу, медленно разошлись каждый в свою сторону. Степан Разин с поредевшим после боя отрядом вернулся в родной Черкасск, нахохлено стоявший на стылом степном ветру под распахнутым неласковым небом.

Прошло два года. С берегов Дона на запад, под Киев, воевать против ляхов ушел отряд донских казаков, где походным атаманом был Иван Разин, старший брат Степана. Мог ли жаждавший подвигов Стенька усидеть в Черкасске в то время, когда брат Иван с сотоварищами шел сражаться с поляками?! Вряд ли! И некоторые авторы прямо указывают на то, что Степан Разин находился в отряде своего старшего брата, занимавшего позиции под Киевом в роковом 1665 году. Ссылаясь на воспоминания голландца Яна Стрейса, об этом пишет в своей книге «Бунт Стеньки Разина» знаменитый историк Николай Костомаров. А автор статьи «Рассказы по истории войска Донского», опубликованной в двадцать втором номере «Донских епархиальных ведомостей» за 1887 год, прямо указывает, что Степан Разин был под Киевом в тот последний для брата Ивана 1665-й год, когда по приказу князя Юрия Долгорукова Иван Разин был повешен за самовольный уход осенью из-под Киева. И Степан, возможно, являлся свидетелем жуткой сцены казни родного братушки…

На Дон он вернулся в начале зимы, затаив ненависть к убийцам брата. А на земле донской уже назревали бурные события, вылившиеся в поход казаков во главе с атаманом Василием Усом к Москве, а затем в грандиозный поход Степана Разина в Персию.

Поход Василия Уса к Москве зрел долго и основательно, и тому были свои причины…

После добровольного оставления Азова казаками в 1642 году, турки, вновь занявшие крепость, тщательно укрепили ее. По приказу султана усилился янычарский гарнизон, заметно возросло количество султанских судов, курсировавших в неспокойной дельте Дона. Для донских казаков наступили тяжкие времена: выход в Азовское и Черное моря был наглухо закрыт. Лишь отдельные удачливые партии казаков с хитроумными и опытными атаманами во главе чудом прорывались к заветным морям сквозь турецкие заслоны. На Дону «учала быть скудость», вполне реальной и зримой перспективой стал голод – гость на Дону нередкий.

Надо было что-то предпринимать, и из Черкасска в Москву срочным порядком собралась зимовая станица «бить государю челом» и просить выделить жалованье, потому что «крымский хан реку Дон закрепил и ходить им, казакам, для промыслу на море нельзя». Вопль казачий был услышал в русской столице: заинтересованные в донцах, как сдерживающей врага силе на юге государства Российского, кроме хлеба, сукна и вина, увеличило донцам денежное жалованье.

Казалось, жить и радоваться донским казакам, пользуясь щедротами «тишайшего» царя. Жили и радовались… Только не все казаки, а только богатая верхушка, в руки которой попадала львиная доля всех даров московского государя. Основная же казачья масса – а на Дону в то время жило до двадцати тысяч человек – вынуждена была искать пропитания и «зипуна» на Волге и далеком Каспийском море. Казакование на Волге и «Хвалыни» издавна практиковалось донцами, там всегда находились орленые царские корабли, суда купеческие и астраханского митрополита, которые можно было с пользой для себя «пощупать» темной ночкой, а то и белым днем. Особой активности «казакование» достигло в пятидесятых-шестидесятых годах бунташного семнадцатого века, когда многочисленные партии донских казаков «шарпали» на матушке-Волке богатые караваны судов. Лихой атаман Ивашка Кондырев с небольшим, но боеспособным отрядом молодцов громил и опустошал торговые караваны московских «гостей», доходя до далеких «кизылбашских» земель. Туда же ринулись отважные казачьи отряды во главе с опытными и храбрыми атаманами Парфеном Ивановым, Тимофеем Родионовым и другими популярными и удачливыми вожаками беспокойной казачьей голытьбы.

Промышлявшие на Волге и Каспийском море донские казаки, основали на Дону, ниже Иловли, свой небольшой городок под названием Рига. Опираясь на него, они совершали успешные походы на Волгу и нескопойное Хвалянское море. Этот разгул «шатких» казачьих партий пришелся не по душе «тишайшему» Алексею Михайловичу, его боярам, купцам и патриарху с клиром, имевших свои интересы на Волге и Каспии. Нападения казачьей голытьбы на торговые караваны разоряли торговлю Московского государства с богатыми странами Востока, нарушали столь нужные мирные связи России с Персией и княжествами Кавказа. Но главное, и это особенно беспокоило царя и бояр, они несли огромные убытки от донских казаков, грабивших государевы орленые корабли, обильные всевозможными товарами струги патриарха и бояр. С этим богатеи не могли смириться, и на Дон, в Черкасский городок, полетела гневная царева грамота, требующая незамедлительного разрушения «воровского Рыгина городка» и примерного наказания «воровских» отрядов голытьбы. Донская старшина с готовностью выполнила государев приказ: Рига была сожжена дотла, а ее обитатели частью побиты, частью разогнаны.

Одновременно с этими карательными акциями, царь значительно увеличил гарнизон Царицына, что стало дополнительным препятствием на пути казачьих отрядов, стремившихся прорваться на просторы Волги, Каспия и далее в богатые «кизылбашские» земли шаха.

Донская казачья голытьба, голодная и злая, открыто и шумно выражала недовольство этими жесткими мероприятиями правительства и старшины, с горечью заявляя, что на Дону «учала быть скудость», что сидят они взаперти и «зипуна им негде взять». Посколь говорилось это открыто, то сведения о «невежливых словах и изменнических речах», шатости среди донских казаков докатились до высочайшего слуха государя и сановников, то они не видели в этом большой для себя опасности, лениво и неэнергично реагировали на «воровские» казачьи речи.

Чтобы не умереть с голоду и хоть как-то прокормить себя и свои семьи, донцы ударились было в рыболовецкий промысел и охоту. Но это не принесло желаемых результатов. Раньше казаки весьма удачно рыбачили в богатой дельте Дона, вылавливая огромное количество прекрасной, вкусной рыбы, но отныне в тех рыбных местах прочно утвердились турки и татары и за возможность полакомиться рыбкой казакам часто приходилось платить своей кровью, а то и буйными головами. Ко всему, турки исхитрились так плотно перегородить Дон прочными сетями, что рыба практически не могла, как ни билась, прорваться сквозь них вверх по Дону к районам казачьих городков. «Скудость» и обнищание на Дону усугублялись тем, что земледелием казаки сами не занимались, считая, что промысел сей мешает воинскому делу, призывая вольных донцов к земле. Запрет этот строго соблюдался и вплоть до девяностых годов семнадцатого века ослушникам этого неписаного закона грозила смертная казнь.

Ко всем бедам добавилось множество ртов – беглых крестьян, которые в условиях изнурительной войны России с Речью Посполитой спасались от усилившейся эксплуатации и военных невзгод бегством на Дон, где еще не иссяк дух вольности. Крестьяне, холопы, беднейшие посадские служилые люди не только России, но и Украины, откуда приток беглых особенно усилился после присоединения в 1654 году Украины с Русским государством, искали спасения на Тихом Дону, не ведая, что здесь их ждет голод. Беглые пополняли собой ряды донской голытьбы, злой и готовой на самые решительные действия…

Голытьба Дона, видя отчаянность своего положения, решила идти походом на Москву, чтобы прорваться к великому государю и просить его об улучшении своего положения. Во главе отряда встал Василий Ус, весьма авторитетный и известный атаман, будущий сподвижник Степана Разина. Боец по натуре, Василий Ус участвовал с отрядом казаков в войне с поляками, отличился и был отмечен за боевую доблесть. Обогащенный жизненным опытом, познавший нужды черного люда России, вернулся Ус на Дон, где пользовался почетом и уважением казаков. Он то и возглавил поход к Москве.

Забурлил, зашумовал тихий Дон, казаки быстро верстались в отряды, чтобы двигаться в Москву, просить государя не дать умереть им с голоду, принять на царскую службу, одарить спасительным жалованьем. Войсковой атаман, многоопытный Корней Яковлев, и домовитые казаки, смекнувшие, что государь Алексей Михайлович не пожалует их за самовольный поход голытьбы к Москве, кинулись всячески препятствовать выходу отряда Уса с Дона. Хорошо знал Корней, что «тишайший» враз станет грозным, лишь только проведает, что не смогли удержать «гультяев» домовитые. И войсковой атаман принялся энергично отговаривать голытьбу от этого рискованного мероприятия. Однако все настойчивые попытки Яковлева задержать казаков Уса на Дону не имели успеха. Пятисотенный отряд донцов неожиданно снялся с места и быстро двинулся из пределов Дона на Воронеж. Здесь вольницу пытался задержать воронежский воевода Василий Уваров. Казаки остановились. Начались переговоры, результатом которых было воеводское разрешение послать к государю в Москву легковую казачью станицу из шести человек для объяснения мотивов похода. Так и сделали: станица уехала в Москву, а оставшиеся казаки расположились лагерем и стали ждать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Советская историческая энциклопедия. Т. 12. М.,1969. С. 43.

Вернуться

2

Рожак (казацк.) – уроженец казачьей станицы.

Вернуться

3

Быкадоров В. Былое Дона. СПб., 1907. С. 103.

Вернуться

4

Лунин Б.В. Степан Разин. Ростов-на-Дону, 1971. С. 14.

Вернуться

5

Тумилевич Ф.В. Где родился Степан Разин? // «Комсомолец» (Ростов). 13 мая 1971 года.

Вернуться

6

Проштейн А.П. Я пришел дать вам волю- // «Люди земли донской». Ростов, 1983. С. 34.

Вернуться

7

Новый и полный словарь Российского государства. Ч. 3. М., 1788. С. 125.

Вернуться

8

Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Т. 14. СПб., 1910. С. 88.

Вернуться

9

Пронштейн А.П. Земля Донская в XVIII веке. Ростов-на-Дону, 1961. С. 55.

Вернуться

10

Исторические песни XVII века. М.-Л., 1966. С. 148–149.

Вернуться

11

Донецкий М. Донское казачество. Ростов-на-Дону, 1926. С. 66.

Вернуться

12

Исторические песни XVII века. С. 149.

Вернуться

13

Исторические песни XVII века… С. 157.

Вернуться

14

Исторические песни XVII века… С. 283.

Вернуться

15

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Документы. Т. 3. М., 1962. С. 54.

Вернуться

16

Тумилевич Ф.В. Где родился Степан Разин?

Вернуться

17

Тумилевич Ф.В. Где родился Степан Разин?

Вернуться

18

Попов А. История Донского войска. Ч.1. Харьков, 1814. С. 160.

Вернуться

19

Броневский В. История Донского Войска. Ч.1. Спб.,1834. С. 160.

Вернуться

20

Быкадоров В. Былое Дона. С. 103.

Вернуться

21

Крестьянская война… Т. 4. М.,1976. С. 224.

Вернуться

22

Крестьянская война… Т. 4. М.,1976. С. 224.

Вернуться

23

Крестьянская война… Т. 4. М.,1976. С. 224.

Вернуться

24

Крестьянская война… Т. 3. С. 54.

Вернуться

25

Крестьянская война… Т. 2. Ч. 2. С. 87.

Вернуться

26

Стрейс Я. Три путешествия. М.-Л., 1935. С. 198.

Вернуться

27

// Вопросы истории. 1968. № 6. С. 211; Крестьянская война… Т. 4. С. 224.

Вернуться

28

Ныне село Новая Усмань в 14 километрах от Воронежа.

Вернуться

29

// Вопросы истории. 1968. № 6. С. 211.

Вернуться

30

Костомаров. Бунт Стеньки Разина / В кн. «Исторические монографии и исследования». Ч. 2. СПб., 1872. С. 398.

Вернуться

31

Крестьянская война… Т. 3. С. 389.

Вернуться

32

Савелов Л.М. Донские дворянские роды. Вып. 1. М., 1902. С. 9.

Вернуться

33

Гиляровский В. Избранное: в 2 т. Т. 2. Куйбышев, 1964. С. 422.

Вернуться

34

Часовников В. Донская археология и этнография // Дон. 1887. № 2. С. 26.

Вернуться

35

Государственный институт археологии (Ленинградское отделение) (ГИАЛО). Д. 94. 1897. Л. 82.

Вернуться

36

Богаевский Л. Старочеркасский Воскресенский собор. Новочеркасск, 1919. С. 15.

Вернуться

37

Зернь – азартная игра в кости или в зерна в чет и нечет. На Руси зернь была запрещена, а на Дону допускалась свободно. Игроков в зернь называли зерщиками.

Вернуться

38

Иностранные известия о восстании Степана Разина. Л., 1975. С. 171.

Вернуться

39

Камка – шелковая плотная ткань, чаще всего с узорами.

Вернуться

40

Зосима и Савватий – основатели Соловецкого монастыря, были объявлены святыми и канонизированы в XVI в. На Дону пользовались в то время популярностью как целители ран.

Вернуться

41

Крестьянская война… Т. 1. С. 25.

Вернуться

42

Посольский приказ ведал внешнеполитическими делами Русского государства, дипломатическими сношениями. Ему были подведомственны и донские казаки.

Вернуться

43

Крестьянская война… Т. 1. С. 25–26.

Вернуться

44

История России. XVII век. Сборник статей. Б/г. С. 90.

Вернуться

45

Крестьянская война… Т. 1. С. 27.

Вернуться

46

Крестьянская война… Т. 1. С. 28.

Вернуться