Александр Кукушкин
Роман с риторикой. Повесть-самоучитель

Глава первая, о том, как правильно резать себе вены

– Вы украли мой единственный выходной, – сказал он, глядя на основательный дом в американском стиле, и кивнул себе. – Да, Анастасия, я вас уже ненавижу.

К дому вела прямая дорожка, уложенная квадратными бетонными плитами, между которыми пробивалась зеленая трава. Газон был аккуратно подстрижен, посредине участка рос раскидистый вяз. «Вяз гладкий», – подумал он не без удовольствия, поскольку относился к тем городским жителям, которым нравилось «разбираться в природе».

Крыльцо у дома было вровень с землей, он подошел к красной двери, но звонить не стал. Повернувшись к ней спиной, он заставил себя любоваться ветвистым вязом, чистым июньским небом и тихим субботним утром.

– Я начинаю разговаривать сам с собой. Хорошо хоть только перед занятиями, это позволяет не обращаться к психологу. Перед занятием ведь обязательно надо разговориться, чтобы проснулся артикуляционный аппарат, чтобы голова вспомнила, как формулировать мысли, чтобы взбодриться. И вот я говорю сам с собой, делая вид, что готовлюсь преподавать. А на самом деле я сумасшедший. Или нет, и это просто защита от чувства одиночества и неуверенности в себе. Подкрепление себя собою же. Эх, ведь я так не уверен в себе! Или да, и у меня обессивно-компульсивное расстройство, а речь – лишь защитный ритуал? А может быть, – он повернулся к двери и нажал на звонок, – может быть, я разговариваю не сам с собой, а со своими галлюцинациями. Тогда всё нормально. Естественно. Обычно. В порядке. Стандартно. Типично. Обыкновенно. Привычно. Х-хм… Дежурно! Избито. Неудивительно. Повседневно. Обыденно. Анастасия, ну открывайте дверь уже… Общепринято. Истасканно. Заурядно.

Дверь открыла ухоженная женщина лет сорока, с прической и макияжем, но в длинной тунике и тапочках. Он улыбнулся, зная, что выглядит располагающе:

– Белый дом – есть, черные ставни – есть, красная дверь – есть, дерево перед домом – есть, десять часов – есть! Здравствуйте, Анастасия.

– Здравствуйте, Роман! – Анастасия улыбнулась профессиональной улыбкой большого начальника, не исключающей, впрочем, известной доли искренности. – Пожалуйста, проходите.

– Ой, нет.

– Нет?

– Лучше вы ко мне, – Роман сделал шаг в сторону и жестом пригласил выйти, не переставая улыбаться. – Ни за что не поверю, что вам хочется заниматься в такое восхитительное утро. Мне, например, совершенно не хочется.

Анастасия рассмеялась: «Как я вас понимаю!», – и вышла из дома.

Роман глубоко вдохнул свежий воздух, задержал дыхание на секунду, выдохнул и начал быстро говорить, не глядя на собеседницу:

– У меня есть три вопроса и одно замечание. Замечание связано с тем, как вы ко мне относитесь. Вы думаете, что вы не относитесь ко мне никак, потому что видите меня впервые. На самом деле, вы уже успели продемонстрировать два вида отношения и только одно из них меня устраивает. Как только вы открыли дверь, вы одарили меня холодной деловой улыбкой, которой вы пользуетесь на автопилоте и которую уже не контролируете. Такое отношение мне не нравится, потому что, во-первых, я не ваш подчиненный, не ваш коллега и не ваш начальник, а во-вторых, меня не устраивает автопилот, мне нужно всё ваше внимание. Потому я приветствую то, что вы смогли выйти из дома и рассмеяться при этом, такое отношение мне нравится, в нём есть и доверие, и готовность к новому, готовность меняться. Я бы не стал об этом говорить, если бы не был уверен, что именно такие отношения между нами в итоге и установятся. Теперь вопросы, – Роман повернулся к Анастасии, которая слушала его с большим вниманием и легким удивлением. – В вашем поселке ни у кого нет заборов, кроме дома, который находится справа от главного въезда, кто там живет? Второе, в прошлом году к западу от Москвы распространялась голландская болезнь вязов, но ваш вообще ею не тронут, как вы его спасали? И третий вопрос. Почему же все-таки я попросил вас выйти из дома?

Анастасия покачала головой:

– Похоже, наш урок уже начался, а ведь вы сказали, что не хотите заниматься в это прекрасное утро.

– Такого никто не говорил. Я сказал, что не хочу заниматься в это восхитительное утро.

– Я готова учиться, потому что мне это надо, меня никто не заставляет. Я готова учиться у вас, потому что мне вас порекомендовал человек, которому я доверяю. За забором живет, – Анастасия назвала фамилию, услышав которую Роман деланно округлил глаза, – и вы это знаете, потому что занимались с ним. Про вяз ничего сказать не могу, прошлым летом было много дел и разъездов, а вообще у нас есть агроном, который ухаживает за всеми деревьями. Ну и попросили вы меня выйти из дома для того, чтобы показать, кто здесь главный.

– И кто же здесь главный? – задумчиво уточнил Роман.

– Похоже, что вы.

– Похоже. Но неправда.

– Нет?

– Нет. Главная здесь вы. И я попросил вас выйти из дома для того, чтобы сказать это до начала наших занятий. Более того, если бы я увидел, что вы не готовы быть главной, я бы отказался заниматься. Научить ничему нельзя, можно только научиться. Если вы готовы, я помогу, если вам это не нужно или вы не хотите, я буду бессилен, хоть и считаю себя очень толковым педагогом. Точнее – андрагогом в нашем случае.

– Кем?

– Педагог занимается с детьми, андрагог занимается со взрослыми. Андрагог Роман, учитель взрослых к вашим услугам.

– И вы ничему меня не научите?

– Но помогу научиться.

– Если я буду главной?

– Да, если будете использовать меня вместо того, чтобы следовать за мной. Я не гуру, вы не в секте. Используйте меня, и будет вам счастье. А также знания. И навыки.

– Тогда, Роман, – Анастасия взялась за ручку и широко открыла дверь, – пойдемте в дом, у меня есть много вопросов. И завтрак.

– Пожалуй, – согласился Роман, – я готов променять это утро на завтрак.

– Как вы думаете, – спросил Роман, без стеснения оглядываясь по сторонам пока они шли в столовую, – что во всём вашем доме является главным доказательством того, что его владельцы живут в роскоши?

– Мне показалось, на вас произвел впечатление Левитан в гостиной.

– Так это Левитан? Вообще, он мне не очень нравится, потому как унылый сверх меры. Но дело не в нём. Я думаю, люкс заключается не в отдельных вещах и не ими формируется, это было бы слишком просто.

– Вы хотите, чтобы я научилась угадывать ваши мысли? – Анастасия предложила присесть за небольшой круглый стол, накрытый к завтраку. – Чай? Кофе?

– Было бы нездорово, если бы вы научились угадывать мои мысли. Чай, пожалуйста.

– Тогда, – Анастасия стала разливать чай, – вы хотите, чтобы я отказалась от простых ответов. Пусть будет так. Роскошь действительно заключается не в дорогих вещах, она заключается в самых обыкновенных вещах, просто их у состоятельных людей много. Например…

– Деньги, – с придыханием произнес Роман и взял себе венских вафель с голубикой.

– Пространство, – возразила Анастасия, положив себе на тарелку творожный пудинг. – У нас его много, мы можем позволить себе использовать его нерационально. Целую комнату отдать под один-единственный рояль. Это ли не роскошь?

– Согласен, пространство. Роскошная комната – пустая комната. Или еще время, вон у вас стоит ручная кофемолка, – Роман махнул в её сторону рукой. – Иметь свободное время, чтобы вручную молоть кофе, вот что настоящая роскошь.

– Тогда свобода сама по себе и есть роскошь. Вы считаете себя свободным, Роман?

– От всего, кроме знания. Так что я ничуть не свободный человек. Даже наш разговор о роскоши я уже читал у Энценсбергера.

– Энценсбергер? Мне начинать записывать? – улыбнулась Анастасия. – Или вы хотите, чтобы я запоминала всё, что вы мне будете говорить?

– Хороший вопрос, – обрадовался Роман. – А как вы представляли себе наши занятия?

– Вы пришли с пустыми руками, а я думала, что будут какие-нибудь материалы, книги, теория. Вы бы их объяснили, а потом началось бы закрепление практическими упражнениями. Я думаю, все занятия выглядят одинаково. Если это не танцы. Или йога.

– Так и будет, – подтвердил Роман. – Книги, материалы, теория, практика. Теории, кстати, будет много. Просто смешно, когда обещают занятия, состоящие целиком из практики, она не может обойтись без теории. Теория определяет практику. Если хотите достичь идеала, вам всё равно потребуется вся теория целиком, а не какая-то её часть. Сэкономить на теории невозможно, можно сэкономить на практике, если вы быстро всё усваиваете, но не на теории. Так что всё будет. Но сегодня же первая встреча, неизвестно, что вам нужно, а поскольку план занятий сильно меняется исходя их ваших предпочтений, я ничего с собой и не взял. Когда только начинал преподавать, любил быть логичным и следовать программе, но потом понял, что так или иначе её в любом случае приходится проходить всю, потому не всё ли равно, откуда начинать и как глубоко копать на первых уроках.

– А вы давно преподаете?

– Как только закончил учиться в последнем университете, так сразу и начал. Давно. Понял, что давно, когда с одним клиентом продумывали систему убеждения его потенциального бизнес-партнера, а этот бизнес-партнер тоже оказался моим учеником. И я, разумеется, про него всё знал и понимал, как лучше его убедить. Конфликт интересов в чистом виде.

– И как вы поступили?

– Ну, как, – Роман размешал сахар в чае, – грамотно я поступил. Это вообще не слишком сложная ситуация. А вот представьте, что вы занимаетесь с четырнадцатилетней девочкой, которая учится в Швейцарии и сюда приезжает на каникулах. Вы занимаетесь с ней интенсивно, каждый день. И однажды она вам сознается – потому что она ведь вам доверяет, а родителям вообще ни капли – сознается, что ненавидит Швейцарию и свою школу до такой степени, что резала там себе вены. Хорошо хоть она не знала, как правильно, так что осталась жива и даже умудрилась всё скрыть от учителей. Вот что делать?

– Моей дочери двенадцать, – серьезно ответила Анастасия.

– Ага, значит, всё впереди.

– Роман!

– Да не волнуйтесь, благополучно разрешилась история с той девочкой, и с вашей ничего плохого не будет. Хотя у вас и очень большой дом.

– Дом-то тут причем, Роман? – Анастасия давно отодвинула чашку и внимательно смотрела на собеседника.

– Моя студентка, совладелица риелторской компании, рассказывала, что её клиенты иногда признаются – купят они себе дом огромных размеров, заселятся в него, а потом полностью теряют друг друга из виду. Можно по нескольку дней ни с кем не встречаться, но жить при этом под одной крышей. Так исчезает контакт с родными.

Анастасия немного помолчала, посмотрела на то, как Роман допивает свой чай, откинулась на спинку стула и мрачно произнесла:

– И еще работа. Я же работаю, хотя в этом и нет особой необходимости, работа отнимает время, и я вообще не вижу детей. Они в опасности, Роман?

Роман рассмеялся:

– Я было испугался, что вы слишком серьезно относитесь к тому, что я говорю.

Анастасия покачала головой:

– Я привыкну. Но про девочку – правда?

– Правда, и про дома тоже правда. А работа ваша, которую нет необходимости работать – это и есть причина нашей встречи?

– Да, но не то чтобы там были какие-то страшные проблемы.

– Есть три типа студентов у меня. Если детей в расчет не брать. Три типа взрослых. Одни хотят просто знаний, это самый простой тип. Обычно у них много речевой практики, они регулярно выступают, ведут переговоры, делают презентации, общаются с большим количеством людей в разных форматах, не испытывая при этом особых проблем. Но они чувствуют, что им не хватает профессиональных знаний в этой сфере, и они идут заниматься. Конечно, можно просто открыть академические работы и всё прочитать самостоятельно, но там много лишнего и вообще слишком отвлеченная теория. А им нужны знания, которые они буквально завтра сами превратят в навык. Эти знания можно дать им очень быстро – один раз объяснить, показать и всё. Дальше они сами. Есть другой тип студентов, у них нет постоянной практики, и они хотят не знаний, а конкретных навыков для решения определенных задач, часто довольно узких и в сжатые сроки. Например, кому-то нужно через месяц или через три выступить на важной конференции. Знаний тут недостаточно, тут нужны умения. Но умения не вообще, а вполне конкретные. И успех занятий будет определяться тем, насколько удачной получится одна-единственная речь. Часто клиенту даже не нужно научиться выступать в принципе, ему нужно выступить единожды. Или, например, ему совсем не нужно научиться проводить переговоры с кем угодно и по каким угодно темам, ему важны результаты только конкретных переговоров. Наконец, есть третий тип студентов – им нужен продолжительный качественный рост над собой. Им нужны все знания и все навыки, но не для решения узкой задачи, а навсегда, на будущее. Они занимаются дольше всего, они узнают больше других, они большему научаются. И именно они наиболее серьезным образом меняются в плане своих речевых навыков. Кто вы, Анастасия?

– Третий тип. Мне нужно всё и по всем фронтам.

– При этом у вас нет особых проблем, и вы могли бы легко обойтись без меня.

– Наверное, так.

– Безусловно, так. Я как картина Левитана. Не необходим, но приятно иметь. Предмет роскоши.

– Да уж, на предмет первой необходимости вы не похожи.

– Во всех моих студентах после общения со мной просыпается ирония. Вот и в вас, смотрю, уже. Спасибо за завтрак, Анастасия. Начнем заниматься?

– Конечно, – и Анастасия встала из-за стола.

Глава вторая, в которой обсуждаются цены на рабовладельческом рынке

– Кабинет, как и положено кабинету, был уставлен тяжеловесной мебелью и производил бы гнетущее впечатление, но огромные окна в пол, выходящие в сад за домом, наполняли его светом и жизнью, – произнес Роман.

– У вас, конечно, кабинет выглядит совсем иначе, – ответила Анастасия и села в кожаное кресло, перед которым на низком столике стоял ноутбук и лежали стопка чистых листов с ручкой.

– Как и все лучшие сценаристы Голливуда я работаю не в кабинете, а по кафешкам, – Роман рассматривал полки с книгами.

– А вы сценарист?

– И сценарист, и писатель, и даже с премиями, и даже с двумя псевдонимами. Вы не задумывались, почему я такой самовлюбленный и стою настолько дороже других преподавателей? – Роман сел на диван, осмотрелся и пересел в кресло напротив Анастасии. – Как раз поэтому.

– Потому что вы писатель?

– Сейчас объясню. Мы же риторикой с вами собрались заниматься?

– Насколько помню, или вы можете научить меня чему-нибудь ещё?

– Хотите, живописи?

– Не слишком ли, Роман, много у вас талантов?

– Нет-нет, рисовать я совсем не умею. Но всегда хотел! а лучший способ научиться – это научить кого-нибудь другого.

– Риторику вы так же изучали? – Анастасия сама удивилась, как легко ей удалось съязвить.

– К сожалению, нет, и потому потратил слишком много времени и знаю слишком много лишнего. Но сегодня я буду краток и обещаю говорить только по делу. Итак. Риторика. Самое лучшее определение риторики я услышал, что не удивительно, от университетского профессора еще на первом курсе, звучало оно так: риторика – это наука о целесообразном слове. В этом определении важно всё. Почему «слово»? Потому что для своего высказывания вы можете использовать не только слова. Я не могу объяснить вам, каков апельсин на вкус, разрешите, я его вам станцую. Слова не всегда нужны, а иногда прямо противопоказаны, но риторика использует именно их. Вот почему важно мое писательство – не знаю ни одного преподавателя ораторского искусства, который получал бы национальные литературные премии за свои художественные произведения, кроме себя. А это важно, язык важен, уровень владения им важен. Идём дальше, наука о целесообразном слове, почему «наука»? Да потому что это наука, прикладная гуманитарная наука. Там есть правила и законы, нарушая которые вы не сможете придать своей речи тот эффект, к которому стремитесь. Если бы риторику создавали сейчас, сказали бы, что она создана на базе психологии, какой-нибудь психологии малых групп. То есть сначала мы изучаем, как говорящего человека воспринимают окружающие, потом, зная это, мы закладываем специальные структуры внутрь речи, которые помогают людям воспринимать нас лучше и проще. Речь может быть составлена по законам риторики и тогда она будет легко восприниматься, а может нарушать эти законы, законы восприятия, тогда она будет с большим трудом входить в головы слушателей. Если бы я учил вас живописи, долго рассказывал о композиции, о цвете, а вы бы постоянно рисовали бы мне черные квадраты, я бы наверняка расстраивался, но не слишком – ведь «вы так видите». Вы рисуете свой внутренний мир, эмоции, и это безобразие даже может хорошо продаваться. Но знайте, когда я буду рассказывать вам о законах риторики, а вы будете их нарушать, я не буду расстраиваться, я буду просто говорить, что вы всё сделали неверно и надо переделать. Воспринимайте законы риторики как физические законы – можно плевать на силу тяжести, но не тогда, когда вы собираетесь выйти из окна на двенадцатом этаже. Наконец, третий момент. Наука о целесообразном слове. Почему «целесообразном»? Потому что у оратора есть цель, которую он хочет достичь, используя свою речь как инструмент. Если у вас нет цели, вы не можете быть оратором. Если у вас есть цель, но вы не знаете риторику, вы тоже не можете быть оратором. Ваша речь – лишь средство, способ, орудие, а цель лежит за пределами вашей речи. Оратор не хочет сказать просто «красиво», он хочет сказать для чего-то, он хочет вложить в головы людей определенную мысль, подтолкнуть их к какому-то действию. Он хочет управлять людьми с помощью звучащего и письменного слова. Вот что такое риторика, наука о целесообразном слове. И вот как много я буду говорить, но только в начале наших занятий. Со временем всё больше и больше говорить будете вы, а потом я буду вообще молчать и только радоваться вашим успехам. Что-нибудь записали?

Анастасия показала листок, на котором было написано «Наука о целесообразном слове», и поинтересовалась:

– Я умею вычленять самую суть, не правда ли?

– Наверное, мы с вами родственники, – ответил Роман.

– Вот как?

– Краткость и мне приходится сестрой.

– Вы сказали, если бы риторику изобретали сейчас, она основывалась бы на психологии. Но ведь её изобрели сильно давно?

– Да, тогда не было психологии как таковой и вообще-то мало чего было, кроме философии. Ну, демократия еще была – потому и потребовалась риторика, чтобы структурировать желания, воли и умы людей посредством звучащего слова. Всё началось с софистов, они были хитрыми и ничего не стеснялись. С ними боролись всякие сократы-платоны-аристотели, которые упирали на нравственность и вообще были хорошими людьми. Собственно, у Аристотеля уже можно прочитать почти всё то, что я буду вам рассказывать. Это полезно знать, чтобы не покупать книжки авторов, хвастающихся тем, что они что-то такое придумали в риторике. Ничего они не придумали, а перевели с американских изданий, которые в свою очередь взяли всё у классиков, просто наши авторы классиков не читали, потому что безграмотны. Мне присылают книжки на рецензии, недавно прислали одну, в которой выдающийся знаток ораторского искусства сначала сокрушался по поводу отсутствия разработанной теории аргументации, а потом её создавал на страницах своей книги усилием своего недюжинного таланта, да только на самом деле просто пересказывал любой университетский учебник.

– Вы мне рекомендуете читать Аристотеля?

– Я вам не рекомендую читать модные книжки в красивой обложке, любое академическое издание по риторике даст в сто раз больше. Что касается Аристотеля, он сложно переносится нормальными людьми, можете взять его Риторику, чтобы убедиться. Или Органон, это несколько сочинений про логику, там вообще мрак. Думаю, в вашей библиотеке всё это есть.

Анастасия старательно записала и кивнула:

– Это библиотека мужа, я думаю, в ней есть Аристотель. Вы иногда говорите «риторика», а иногда «ораторское искусство».

– А иногда говорю «красноречие», что вас смущает? Если за греками следовать, то, наверное, правильным будет «ораторское искусство». Потому что «риторика» – это всего лишь транскрибирование первого слова в этом словосочетании. То есть греки говорили «риторики техни», и правильно это перевести как «ораторское искусство», но прижилась «риторика» по первому слову. Вообще, вы первый человек на моей памяти, которому хочется разбираться в этимологии. Обратите тогда внимание, что слово, которое мы переводим как «искусство», для грека звучит как «техни», техника. Так что ораторское искусство – этот вообще-то ораторская техника. Техника как искусство. Но лучше не задавайте мне вопросов, связанных с греческим, я забыл этот язык сразу, как сдал последний экзамен.

– Хорошо, не буду. А вот вы еще софистов упомянули.

– Анастасия, мы риторику изучать будем или историю риторики? Во многих вузах допускают эту ошибку на уровне проректора по научной работе, у меня были, например, адвокаты, которые вообще-то должны были изучать риторику, она у них в программе есть, но вместо этого учили имена ораторов и даты их основных речей, – Роман театрально воздел руки к небу. – А софисты занимались практикой и за большие деньги готовили будущую греческую элиту, учили молодежь ораторскому искусству, ведь в те времена без умения хорошо говорить нельзя было построить карьеру. Софисты не сильно сковывали себя и своих учеников вопросами истинности или нравственности, потому что учили достигать целей. Ну а философы им в этом противостояли, потому что занимались не практикой, а философией. От софистов практически не осталось никаких сочинений, так что даже сложно сказать, что из их представлений вошло в привычную для нас риторику, оформленную философами.

– Я хотела спросить, будем ли мы изучать софизмы?

– Обязательно, если вам нужно научиться спорить.

– Вы сказали, что софисты учили за большие деньги. А как дорого у них стоил курс?

– Дорого. Платон был продан в рабство Дионисием, тираном Сиракузским, за двадцать мин серебра, а курс риторики тогда стоил тридцать мин. Вот так выучил одного студента, а потом пошел на рынок и купил себе Платона. Да еще и сдача осталась.

– Всё, – уверенно сказала Анастасия, – закончились вопросы. Продолжайте.

– Продолжаю. Что нам предстоит изучить и с чем поработать. Или не предстоит, сами решите. Во-первых, страхи. Людям очень страшно говорить публично и вообще общаться, например, с незнакомыми людьми. Вы скажете, что страх уходит в результате хорошей подготовки, и будете правы, тем более что нет ничего хуже человека, который не подготовился, но и не боится. Такой оратор просто отвратителен, потому что его неконтролируемое словоизвержение не сдерживается ничем, даже страхом. Я за то, чтобы страх естественным образом уступал перед профессионализмом и опытом. Но бывают случаи, когда нужно специально поработать над страхом, иногда даже продолжительное время. Да, это больше психологическая проблема, но её можно решить с помощью определенного набора упражнений и практик в рамках предварительного изучения риторики. Вас, наверное, это не слишком касается?

– Думаю, с этим я особых проблем не испытываю.

– Думаете или не испытываете?

– Не испытываю.

– Особых или вообще? – Роман усмехнулся.

– Сейчас поговорю с вами и начну всего бояться.

– Да, в этом заключается один из способов борьбы со страхом – я вам его искусственно нагнетаю, а вы с ним справляетесь, я пугаю вас еще больше, вы опять справляетесь, в конце концов вы привыкаете работать под такой нагрузкой, которой в обычной жизни не случается, дело в шляпе. Подобные эксперименты сильно развлекают, но думаю, что нам с вами они действительно не понадобятся.

– Я уже ни в чем не уверена.

– И это правильно. Ведь нет предела совершенству. Пусть вам и не приходилось сталкиваться со своим страхом в привычной для вас жизни, но кто сказал, что наши занятия не толкнут вас на подвиги? Выйти из собственной зоны комфорта так просто. Так полезно. Соглашайтесь.

– Пока я не очень понимаю, к чему вы меня призываете.

– А это станет понятно, когда вы расскажете о том, чем занимаетесь. Тогда мы придумаем, куда вам двигаться, поймем, с какими ораторскими вызовами вам придется иметь дело, заодно познакомимся с вашими страхами и вообще повеселимся. Но это потом.

– Вот спасибо, – Анастасия благодарно склонила голову.

– Да не стоит, – Роман махнул рукой. – Следующая часть риторики, которую нам нужно освоить, называется изобретением. Мы будем учиться думать как оратор, анализировать аудиторию, анализировать себя, анализировать проблему аудитории, анализировать факт, который эту проблему породил, придумывать решение этой проблемы, придумывать аргументы, которые наше решение смогут сделать комфортным для аудитории – короче говоря, мы будем составлять содержание нашего высказывания. Его смыслы. Будем его изобретать. Это самое сложное, что есть в риторике, сложное именно интеллектуально. Если заниматься совсем честно, то нам даже логику пришлось бы брать, но мы этого делать не будем, обойдемся теорией аргументации. Да и вообще, всё изобретение у нас будет развернуто в практическую область, так что вам понравится.

Анастасия сделала пометку на листе, Роман продолжил:

– Следующая часть называется расположением. Тут, как и из названия явствует, мы будем учиться всё то, что придумали в изобретении, правильно располагать внутри своей речи. В правильной последовательности, с правильными акцентами, а не как попало. Умное, но плохо структурированное высказывание может уступить посредственному, но хорошо сложенному выступлению. К сожалению. И чем лучше у вас содержание, тем тщательнее следует отнестись к структуре, чтобы не испоганить материал. Как костюм – он может быть из прекрасной ткани Карло Барбера, но неудачно скроен, и кому он тогда нужен? Этот раздел риторики наиболее прост и понятен, и он сразу дает ученику ощущение невиданного прогресса.

Анастасия кивнула, Роман сделал секундную паузу и начал говорить дальше:

– Наконец, последняя часть – выражение. Мы придумали, мы расположили, теперь это всё надо сказать. С чувством, с толком, с расстановкой. С эмоциями, с жестами, с движением. С громкостью, с паузами, с интонацией и так далее. Кроме того, нужно ведь и речью оформить свое выступление, и речь должна быть емкой, точной, сильной, смелой, богатой, естественной, понятной, чистой, выразительной, не говоря уж о том, чтобы быть правильной. Это значит, что нам нужно улучшать как свой язык, так и актерские навыки. Делается это просто, но очень долго, потому что тут мы имеем дело с рефлексами, а не просто с работой головы, рефлексы же формируются не быстро.

Анастасия вздохнула и Роман спросил:

– Неужели вы куда-то торопились? А ведь еще есть монолог и диалог, они довольно сильно отличаются друг от друга, поэтому все эти разделы нам придется пройти дважды, сначала для монолога, потому что он проще, а потом для диалога.

– Разве диалог сложнее монолога? – удивилась Анастасия.

– Гораздо. Я бы даже сказал, что несопоставимо сложнее, но это неправда, хоть и звучит хорошо. Диалог сложнее, потому что в диалоге вам надо контролировать не только себя, но и собеседника, который тоже может что-то говорить. Устраивать диалоги на хорошем уровне по-настоящему трудно. Лишь бесцельно и бестолково общаться легко, а диалог вообще-то является высшим уровнем владения ораторским мастерством.

– Пусть так, – согласилась Анастасия. – Страхи, изобретение, расположение, выражение, монолог, диалог. С чего начнем?

Глава третья, про сумасшедшую гиену

– Начнем мы явно не со страхов, потому что для работы с ними мы находимся не в том месте и не в то время.

– Разумеется, – подтвердила Анастасия. – И сейчас вы скажете, что управляете пространством и временем, поэтому ваши ученики учатся борьбе со страхом в темное средневековье.

– Бегая от одного костра инквизиции к другому, точно. Вы не так уж далеки от истины, только никакого темного средневековья не существовало, посмотрите на их книжные миниатюры или на фрески, там же буйство красок. Мы живем в менее цветастое время, несмотря даже на рекламу. А со страхом только психоаналитики умеют работать, уложив пациента на кушетку, я предпочитаю вооружаться другими методиками.

– Пространственно-временными?

– Вы же сказали, что не страдаете глоссофобией и про страхи вам не надо рассказывать?

– Я передумала, рассказывайте. Что такое глоссофобия?

– Ха!.. Так называется паническая боязнь выступлений на публике. Это не про вас.

– А если не паническая?

– Тоже не про вас, но встречается чаще. Ну смотрите, природа страха публичных выступлений кроется в негативном опыте предыдущего провала. Таков механизм появления всех видов фобий и многих других проблем в нашей психике – мозг предугадывает возможность появления уже знакомой негативной ситуации и защищается от нее, убегая и прячась. Причем, провал мог быть реальным или фантомным, навязанным или случайным, крупным или мелким, личным или даже чужим, но он был и теперь мозг не хочет повторения.

– Чужим?!

– Конечно. Кто-то позорится с презентацией, а нам стыдно. Ему ничего, потому что он простой как пень в лесу, а у нас страхи. Чужой негативный опыт.

– И что можно сделать с негативным опытом?

– Психоанализ скажет, что надо вернуться в воспоминания и заново все пережить, но теперь правильно. Экзистенциальная психология предложит испить страх до последней капли и понять его пользу. Поведенческая психология посоветует вести себя так, как будто мы не имеем никакого страха, и скоро привычка возьмет свое. А нейропсихология предложит заменить отрицательный опыт положительным, чтобы отныне именно на него в принятии решений опирался мозг. Если кто-то решит справляться с проблемой самостоятельно – я бы рекомендовал двигаться по пути, предложенным нейропсихологией. То есть потихоньку и очень медленно, но постоянно и поступательно набираться положительного опыта. Не выступать сразу перед стадионом и даже перед десятью людьми, и даже перед тремя. И вообще, не надо выступать. Начать с самого простого задания, которое только можно придумать.

– Например?

– Поздороваться с соседом. Нужно начать получать удовольствие от максимально простой коммуникации, постепенно усложняя её. Любая успешная публичная коммуникация – это источник острого, комплексного и незабываемого удовольствия. Нужно создать условия, в которых это удовольствие будет получено и зафиксировано. Много, много, много-много раз. Сначала человек будет ощущать привычный страх и чуть-чуть удовольствия, потом удовольствия всё больше и страха всё меньше. Наконец, положительный опыт полностью вытеснит опыт отрицательный.

– Рассказать об этом гораздо проще, чем осуществить.

– Некоторые и рассказать не могут, Анастасия! Но вы правы. Виды страхов и запущенность ситуации бывают разными, а экспериментировать над собой или близкими лучше все-таки под присмотром профессионалов. Мой знакомый создал такую штуку, называется глубокая ситуативная психотерапия. Не совсем, правда, создал, скорее, оформил это в виде услуги, потому что вообще-то он занимается тем, что осуществляет мечты – кому часы необыкновенные достанет, кому яхту, кому охоту редкую организует, но не суть. Главное – это глубокая ситуативная психотерапия, ничего лучше для наших целей нет. Идея в том, что сильнее всего человека изменяют не разговоры с психологом, не возвращение к собственным фобиями или знакомство со своими снами, а проживание реальных ситуаций. Всё, что нам необходимо сделать, это смоделировать такие ситуации, которые будут менять конкретного человека в нужном направлении. Сначала анализируем пациента, потом придумываем альтернативную реальность, которая даст требуемый терапевтический эффект, создаем реальность, погружаем в нее человека, радуемся его изменениям.

– Был фильм такой, кажется.

– С еще не старым Майклом Дугласом, «Игра» называется.

– Глубокая ситуативная психотерапия?

– Да, только не путайте с обычной ситуативной психотерапией, там вас просто по голове погладят, чтобы вы всплакнули, и будут считать, что работа выполнена.

– И так вы боретесь со страхами своих клиентов?

– И забот не знаю. Теперь вы понимаете, что это точно не сегодня, даже если вам это понадобится. А сегодня мы начнем с того, что вы мне что-нибудь о себе расскажете. Во-первых, мне нужно узнать, как вы говорите, во-вторых, мне уже надоело говорить самому. Можете начать с того, куда подевались все ваши домочадцы.

– Домочадцы в Исландии, мох едят, я должна была быть с ними, но работа. А работаю я заместителем директора по развитию в этой компании, – Анастасия встала, подошла к столу, взяла визитку и протянула Роману. – Пусть мне и нет необходимости работать, но мне нравится и у меня получается. Вы хотели узнать о моих обязанностях? Формирование концепции и стратегии роста, анализ работы компании и всех производственных процессов, расстановка очередности финансового обеспечения внедряемых программ и контроль целевого использования средств, подготовка рекомендаций по выходу на свежие рынки, формирование планов модернизации, предъявление управленцам среднего звена одобренных планов стратегии развития и сроков их реализации, формирование планов противодействия форс-мажорным обстоятельствам и так далее. Вы от моего канцелярского языка морщитесь? Да, вот так я и говорю на работе. С точки зрения риторики у меня есть начальство и подчиненные, которыми нужно управлять, есть совещания, доклады и презентации, еще иногда бывает пресса, но редко. Подо мной есть департамент инвестиций, департамент корпоративного управления и центр проектов повышения эффективности. Работаю четыре года, особых сложностей, как уже говорила, нет, но хотелось бы развиваться, потому что и засиделась, и, честно скажу, хочется чего-нибудь большего… Я, Роман, не готовилась к самопрезентации, но вообще-то могу неплохо выступать, а не так, как сейчас.

Всё время, пока Анастасия говорила, Роман впервые с момента встречи внимательно её рассматривал с серьезным и сухим выражением на обычно подвижном лице. Когда она закончила, он что-то промычал, а потом спросил:

– А вы знаете, что риторика является основой менеджмента?

– Правда?

– Значит, не знаете. Разумеется, является. Восемьдесят процентов своего времени менеджеры тратят на общение. Планирование, организация, мотивация и контроль – всё это хорошо, и даже правда, но в действительности управленцы занимаются тем, что разговаривают разговоры. В этом нет никакого принижения вашей деятельности, в конце концов, вся цивилизация развивается через человеческое общение. Более того, если сутью доиндустриального общества было взаимодействие человека с нетронутой природой, индустриального – взаимодействие с измененной природой, то нынешнее постиндустриальное общество все целиком строится как раз на взаимодействии между людьми… Надо же, куда меня занесло.

– Нет-нет, продолжайте.

– Да некуда тут особо продолжать. Менеджмент в двадцать первом веке – это искусство управления с помощью общения, с помощью обмена информацией, с помощью коммуникации. Эффективность менеджера определяется эффективностью предприятия, которая напрямую зависит от эффективности работников, которыми тем сложнее управлять, чем они умнее, образованнее и вообще профессиональнее. Современный менеджмент уходит от идеи управления, дрейфуя в сторону убеждения с помощью выстроенной правильной информационной экосистемы, в которую вкрапляются выверенные мотивирующие аргументы. Вообще-то это и есть риторика. Вот только хороший руководитель является таковым не потому, что он знает риторику, а потому, что помимо нее он знает что-то еще. Но если он не знает риторику, хорошим руководителем ему не быть вовсе… Вам, Анастасия – быть!

– Благодарю вас, Роман!

– Можно уточнить, вы заместитель директора по развитию? Не его помощник?

– Нет, конечно, я заместитель.

– Ага. И вы хотите его подсидеть?

– Какой ужас, – Анастасия прикрыла рот рукой. – Неужели это так очевидно?

– Он мужчина и ему давно пора на пенсию?

– Ему просто пора.

– Женщины завоевывают мир!

– А я поняла, кто вы на самом деле, Роман.

– Кто же?

– Шпион!

– Корпоративный?

– Просто шпион. Вы приходите, завоевываете доверие, узнаете всё про человека, про его работу, детей, родных, собираете информацию, которую никаким другим образом собрать нельзя, а потом начинаете влиять на своих учеников. Тем более, у вас их много, вы так можете что угодно проворачивать.

– И влиять на судьбы отечества, управлять страной, вытягивая её к светлому будущему. Нет, не могу, вообще-то. Потому что я не занимаюсь бесконечно и даже очень долго не занимаюсь. Пришел, увидел, победил. Какой из меня шпион? Но если вы владеете какими-нибудь интересными государственными тайнами, не держите в себе.

– Почему вы решили, что я хочу занять должность директора по развитию?

– Потому что, перечисляя свои обязанности, вы перечислили обязанности директора по развитию, а не его заместителя.

– Не можете же вы знать содержание всех должностных инструкций!

– Но могу знать обязанности тех, кого учил, а учил я много кого. Мне вообще полезно разбираться в сути разных профессий, потому что это расширяет мои горизонты и делает более востребованным. Индивидуальные занятия тем и хороши, что развивают не только ученика, но и учителя. В отличие от лекций, например. В публичных лекциях или групповых занятиях вообще нет никаких вызовов и задач, в них никогда не вырастешь над собой. Другое дело в занятиях один на один. Тут можно одновременно вести министра и школьника двенадцати лет, участника списка Forbes и адвоката по уголовным делам, студента Гарварда на каникулах и мэра небольшого города в отпуске, ученого-физика и оперного певца, председателя политической партии и главу фармацевтической компании, хозяина строительного холдинга и руководителя IT-стартапа, топ-менеджера международной торговой компании и русского банкира, психолога по семейным отношениям и художника. И еще вас.

– А голова от такого разнообразия не пойдет кругом?

– Наконец-то наш разговор предоставляет мне возможность дать вам какой-то совет! Все-таки у нас ведь занятие, я должен давать советы, а не просто болтать. Совет такой – стремитесь к тому, чтобы голова ходила кругом. Свежие мысли, новые идеи, вообще всё оригинальное возникает на стыке разных областей знания, разных областей опыта. Вам кажется, что вы засиделись, потому что постоянно занимаетесь одним и тем же. Любая интенсивная работа не оставляет пространства для творчества, голова замыкается в себе и наступает день сурка, то есть рутина. Люди поработают года три, а потом работу меняют, потому что надоело – ещё бы. Вот мы с вами сколько уже разговариваем, – Роман посмотрел на часы, – а ведь собственно к риторике даже не приступали. Почему? Потому что у вас собеседников наподобие меня вообще нет. Только коллеги, которые знают то же самое, что и вы, но, может быть, где-то хуже или лучше. Вам хочется говорить со мной не потому, что я хороший преподаватель, а потому что я из другого мира. Вам скучно. Вам нужна новая информация. Но не поверхностная из газет и фейсбука, а обстоятельная и целыми областями.

– Что мне на это сказать, Роман? Не кидайте меня в терновый куст, подберите мне хороший вуз, наберусь новых знаний, снова стану студенткой.

– Так вы уже стали, я же своих клиентов студентами называю. Вам бы подошло классическое гуманитарное образование. Оно подходит всем, у кого есть образование техническое. Вы же экономист? Ну и отлично, гуманитарное образование вообще нельзя получать без технического, а только после. Вам бы взять философию пошире и поглубже, психологию, историю всего на свете, культурологию, музыку, живопись, политологию, право, языки можно классические, логику. Да только нет у нас мест, где преподавалось бы это все не в разбросанном виде по разным факультетам, а цельным образованием. Разве что в духовных академиях, но там богословия слишком много, да и женщинам вход закрыт.

– Поманили в счастливое будущее и тут же бросили.

– Во-первых, это не будущее, а настоящее. Должно стать настоящим. Если вы хотите стать хорошим оратором, вам необходимо ориентироваться не только внутри своей профессии. Это обязательное условие. Иначе вам будет сложно создавать свои высказывания разнообразными как содержательно, так и по аргументам. Вы будете топтаться на одном месте. В московском зоопарке есть гиена, которая сошла с ума – она постоянно ходит в своем вольере по очень замысловатой траектории, но только по ней, не ступая и шага в сторону. Это отлично видно, потому что она протоптала запутанную зигзагообразную тропинку и продолжает бегать по своим следам. Съездите, посмотрите, очень сильное впечатление. Без разностороннего образования ваши речи будут такими же, вроде как изобретательными и затейливыми, но болезненно одинаковыми. Так что я говорю не про мифическое счастливое будущее, а про суровое настоящее, вам нужно начать учиться. А во-вторых, я вас не бросаю и готов помочь с выбором и составлением программы вашего обучения.

– Я думала, вы шутите, Роман! Вы серьезно хотите, чтобы я стала другим человеком?

– Этого хочу не я. Этого хотите вы, потому что хотите стать оратором.

– Хорошо, тогда пусть будет психология. Правильный выбор?

– Конечно, отличный выбор. Давайте посмотрим, что у нас тут, в психологии. Неотработанный понятийный аппарат, неясность способов замера эффективности, чрезмерная умозрительность. Еще слишком низкий порог входа в профессию. И фальсификация самых громких психологических экспериментов, один «Стэнфордский тюремный» чего стоит. Но лично мне нравятся три вещи. Во-первых, это чрезмерные упрощения, когда психология не видит в человеке тайну, но видит лишь схему, незамысловато очерченную. Второй момент, показное всезнайство. Безапелляционное всезнайство. Человек приходит к психологу и видит перед собой всеведущее божество. Третье – паталогическая влюбленность в процесс, буквально комичная неспособность дать результат, а иногда даже описать его. Еще четвертую вещь вспомнил, это личностная ущербность психологов. Современный психолог – это человек с неизжитой душевной травмой, обожающий копаться в себе с помощью своих клиентов, в которых он не видит никаких особых проблем, потому что хорошо усвоил немудреную схему одного-двух терапевтических методов, которыми и лечит всех подряд, невзирая на эффективность.

– Ух, – впечатлилась Анастасия. – Вы так про что угодно можете рассказать?

– Конечно, я люблю оскорблять. Лучше оскорблять, чем оскорбляться! Оскорбленный всегда думает, что он прав лишь потому, что оскорбился. А оскорбляющий подобной ошибки не совершает. Хотите, я так же по риторике пройдусь? Это гораздо проще.

– Нет, вы что. Пусть будет культурология, вы обещали подсказать программу по ней.

– Да я и про культурологию так же смогу. Разве можно выбирать область своих новых интересов по критическим отзывам? Только любящему взору открывается вся правда о любимом, а вы меня наслушались и теперь отметаете психологию. Но ваше право. В культурологии есть общественно-историческая школа, которая скучна и смахивает на историю философии. Есть школа, название которой забыл, она поинтереснее и объясняет культуру через психику человека, но вам психология почему-то не нравится. Есть социологическая школа, которая культуру сводит к социуму, не очень занимательно, мне кажется. А есть современная символическая школа, которая объясняет зарождение, развитие и устройство культуры через коммуникацию между людьми. А где коммуникация, там и семиотика, там и риторика, очень удобно. Символическую школу и берите. Можно листок и ручку? – Роман начал мелко писать имена и фамилии. – Когда будете искать учителя из какого-нибудь приличного вуза, скажите ему, что вы должны познакомиться со взглядами этих ученых.

Анастасия, взяла протянутый Романом лист бумаги и начала читать вслух, в каждом втором слове делая неправильное ударение:

– Кассирер, де Соссюр, Клод Леви-Стросс, Лотман, Топоров, Вячеслав Всеволодович Иванов, Мелетинский…

– Еще у нас был Российский институт культурологии, вам было бы удобно туда обратиться за специалистом, но институт уничтожили в 2014 году, немного вы не успели. Но думаю, и без того найдете преподавателя.

– А почему его уничтожили?

– Потому что у нас всем плевать на культуру, плевать на науку и дважды плевать на науку о культуре, но вас это должно лишь радовать. Ведь на фоне общего бескультурья вам будет легче выделиться.

– Хорошо.

– Да не то слово, просто великолепно. Возвращаемся к ораторскому искусству?

– Давайте. Уже в который раз.

Глава четвертая, о вечной молодости

Роман снял с руки часы и положил их перед собой на стол так, чтобы видеть циферблат.

– Да, – прокомментировала Анастасия его действия, – в этом кабинете нет часов. Чтобы не отвлекали от работы.

– А меня пугает неограниченная временными рамками работа, – ответил Роман. – Это как в казино, где нет не только часов, но и окон. Можно слишком увлечься.

– Работой?

– Ею, она же как наркотик. Если заметили, когда я к вам пришел, я был угрюм и мрачен, а сейчас разошелся – это работа так действует.

– Честно говоря, не заметила.

– Я умею хорошо притворяться. И вообще обманывать. Разумеется, в педагогических целях. Например, рассказывать о себе я попросил вас не потому, что мне нужно было услышать вашу речь, а потому что это помогает преодолеть барьер между нами. Когда один – то есть я – постоянно говорит, второй – то есть вы – начинает чувствовать себя не участником диалога, а молчаливой аудиторией, с которой общается оратор. Аудитория отделена от оратора, и эту дистанцию нельзя преодолеть, это одно из главных условий монолога. Оратор вещает, аудитория внимает. Да, она может оценивать оратора и составлять о нем свое мнение, соглашаться с ним или нет, но она не может начать с ним общаться и потому чувствует себя подчиненной. Для оратора в обычной ситуации такое положение вещей является плюсом, но в нашем с вами случае – это минус. Потому что мне не нужна дистанция для собственной уверенности, мне выгоднее, чтобы уверенной чувствовали себя вы, а для этого надо вас из аудитории превратить в участника диалога, вот почему я попросил вас рассказать о себе. Вообще, отношения аудитории и оратора достойны отдельного разговора, и я надеюсь, когда-нибудь он у нас состоится. Там много всего интересного именно с практической стороны. Даже эта дистанция между говорящим и слушающими – она же может не только успокаивать говорящего, но и пугать. Успокаивает она потому, что из-за неё аудитории до оратора не дотянуться руками или тухлыми яйцами – чем больше дистанция, тем проще выступать. Но для неподготовленного человека даже небольшая дистанция выглядит бездной, куда ему очень страшно вглядываться. Эта бездна не защищает его от слушателей, а нагоняет жути. Поэтому людям легче в диалогах участвовать, чем монологи говорить. И кстати, если бы вы решили риторикой заниматься не индивидуально, а в группах, то на первом занятии вас бы очень ловко обманули именно за счет этой бездны.

– Как так?

– Зачем ходят на риторику в группах? Чтобы была практика выступления перед аудиторией, верно? Потому что как можно научиться выступать перед аудиторией, если занимаешься один на один, там же нет аудитории! Это глупость, конечно. Потому что в группах тоже нет никакой аудитории. Вы приходите, вместе с вами приходят еще десять человек, вы их не знаете, вам очень страшно перед ними говорить – как будто бы идеальные условия для тренировки. Но что происходит потом, уже на первом занятии? Каждого заставляют говорить речи о себе, приблизительно так, как я вас сейчас заставил. И тема речи должна быть приблизительно такой: «Мои проблемы, которые я собираюсь исправить с помощью занятий ораторским искусством». Этакий психологический стриптиз. И когда все через него пройдут – никакой аудитории уже не будет, не будет незнакомых людей, будут очень даже знакомые, такие же как я, родные, с похожими проблемами. Дистанция исчезла, барьер разрушен, нет никакой аудитории. А это значит, что страх ушел. Сначала люди боялись выступать, но к концу первого занятия они уже не боятся. Успех? Успех! Нужно продолжать заниматься? Нужно! Только их обманули, им не убрали страх перед аудиторией, им убрали саму аудиторию. И тренироваться потом они будут не перед аудиторией, хотя думать будут, что перед ней. А всё дело в дистанции между говорящим и слушающим. Ловко?

– Очень. Вы так же поступаете на групповых занятиях?

– Обязательно именно так. Но я редко веду групповые тренинги. Хотя, как видите, говорить вас о себе заставил. И послушал вас. И скажу я вам, что отныне каждый день вы будете делать упражнения для развития речи. Как помните, речь относится к третьему разделу риторики, к выражению. Кроме речи там много чего еще есть, от жестов до движения, от эмоций до громкости, от пауз до темпа, но речь для всего этого является основой, а главное, развивать её можно без моего активного участия. Упражнений для развития речи много, постепенно я буду давать вам новые и новые, между нашими встречами вы будете их самостоятельно выполнять, а на самих встречах только демонстрировать успешные результаты.

– Договорились.

– Имейте в виду, что лишь хорошо говорящему человеку есть смысл изучать ораторское искусство, так что отнеситесь к этим упражнениям серьезно. Начнем с самых простых. Был такой великий русский поэт – Александр Пушкин. Слышали что-нибудь о нем? Однажды он решил, что нечего быть ему поэтом и пришло время стать ему прозаиком. Так появился великий русский прозаик – Александр Пушкин. Можно сказать, Пушкин-прозаик убил Пушкина-поэта. За это Пушкина-прозаика убил некто д’Антес. Д’Антеса за это никто не убил, он прожил до 83 лет, сделал блестящую карьеру во Франции и до самой смерти имел импозантный вид и прекрасную осанку. Где в нашем мире справедливость? Но пока Пушкин был жив, он успел сделать одну очень важную вещь, Анастасия. Он создал русский язык. До Пушкина не было того языка, который мы называем сейчас русским литературным. А после Пушкина этого языка у нас сколько угодно, и даже любой автор каких-нибудь детективов может этим языком пользоваться в свое удовольствие, не платя при этом потомкам Пушкина авторских отчислений. Нет в нашем мире никакой справедливости.

– Ни капли, – согласилась Анастасия и черкнула в своем кратком конспекте имя Пушкина.

– Если вы хотите хорошо владеть русским языком, – продолжил Роман, – вам нужно обратиться к оригиналу. То есть к прозе Александра Пушкина. Можно и к поэзии, но лучше к прозе. Потому что вы, как я убедился, говорите прозой, и проза ваша не вполне совершенна. А у Пушкина проза гениальна. Нет в нашем языке ничего более простого, точного и емкого одновременно. Любой после Пушкина старался доказать, что «он не Пушкин, он другой», но чего тут доказывать? Никто не Пушкин. Теперь к делу, вы будете читать прозу Александра Пушкина. Он не так много написал, кстати. Вы даже удивитесь, как мало. У вас он есть в библиотеке, но не поленитесь, и купите еще одно печатное издание. Это нужно для того, чтобы вырывать оттуда по одной странице в неделю, носить её с собой и читать. Да, обязательно вырывать и обязательно не больше одной страницы в неделю. Читать надо медленно. Ведь как обычно читают? Быстро. Потому что читают ради смысла, ради содержания текста, ради сюжета. Но если стоит задача улучшить свою речь, читать надо очень медленно. Читать ради языка автора. Читать, наслаждаясь не тем, что он говорит, а тем, как он это делает. Буквально заставлять себя тормозить, не переворачивать страницу в спешке, не гнаться за сюжетом. Только язык. Смотреть на то, как автор цепляет одно слово к другому, как одно предложение ставит перед следующим и так далее. Научить себя получать удовольствие от стиля писателя. И Пушкин тут лучше всех, потому что он… Пушкин.

– Одна вырванная страница в неделю?

– Так точно. Причешите свой язык языком того, кто этот язык создал. Это было первое задание. Второе. Когда вы последний раз пересказывали прочитанный текст?

– Я не вспомню, Роман, давно.

– Предположу, что в третьем классе. После этого вам сказали, что пересказывать больше не надо, и вы ничего с тех пор не пересказывали. Знайте, вас обманули. Пересказывать надо обязательно. Пересказ хорош тем, что во время пересказа ваша голова свободна от создания смыслов, ведь работает только память. И потому все силы идут на формулирование мыслей. Не на их придумывание, а на их оформление. Для развития языка нам именно это и надо. Раз в день вы будете прочитывать в каком-нибудь достойном издании статью и пересказывать её вслух. Ничего сложного, но вы удивитесь, как ощутимо это примитивное упражнение улучшает вашу речь.

– А можно пересказывать Пушкина?

– Можно, но вам надоест. Обычно пересказывают статьи из профессиональных изданий, ведь кроме улучшения речи это помогает набираться информации, полезной в работе. Но если вы начнете изучать культурологию, пересказывайте материалы по ней, тоже хорошо. Вообще, неважно откуда, лишь бы пересказывать. Заодно и память натренируете, в старости пригодится.

– Вот спасибо, – скривилась Анастасия.

– Неужели вы относитесь к тем женщинам, которые боятся старости?

– Роман, все женщины боятся старости.

– Да бросьте, ведь не за горами изобретение вечной молодости!

– Вы в это верите?

– Это не вопрос веры, это вопрос времени. Вы встретите свою вечную молодость еще даже не будучи старой.

– И в трезвом уме и твердой памяти, – не стала спорить Анастасия.

– А также с прекрасной речью, – подхватил Роман, – и богатым словарным запасом. В русском языке есть очень мало слов, значения которых вы не знаете, и есть очень много слов, которые вы никогда не используете в своей речи. Так называемые пассивный и активный словарные запасы. Знаете всё – используете малую часть. Принято считать, что свой активный словарный запас следует пополнять, и это правда. Но – чем? Какими именно словами? Станет ли ваша речь намного точнее и ярче, если в ней появятся слова «эсхатология», «фат» и «манкировать»? Вопрос. Но она станет точнее и ярче, если вместо слова «банальный» вы однажды скажете «избитый», «заурядный», «истертый», «тривиальный», «затасканный» или «шаблонный». Легче всего обогатить свою речь синонимами тех слов, которые вы употребляете постоянно. Вот есть у вас две тысячи слов, которыми вы регулярно пользуетесь в своей жизни.

– Так мало? – удивилась Анастасия.

– Да, так мало. А чего вы хотите, у того же Пушкина в его произведениях употреблено всего около двадцати тысяч уникальных слов. Мы используем очень небольшое количество из того, что знаем. Когда иностранный язык учите, это же видно – как только появилась у вас тысяча слов, вы уже можете почти свободно общаться. Родной язык не сильно отличается. Так что да, у вас есть две тысячи. А теперь добавьте к ним еще триста, каждое из которых будет синонимом к уже употребляемым словам. Это будет очень, очень серьезное изменение активного словарного запаса и существенное увеличение точности вашей речи. Делается это следующим образом. Вы берете словарь синонимов, находите в нем самое обычное слово и выписываете себе его синонимы. Вы все их знаете, но редко используете, сейчас нужно лишь сделать их привычными для вашей речи. Для этого необходимо в течение одного дня употребить одно новое слово в пяти разных предложениях в реальном общении с настоящими людьми. И оно навеки ваше, всегда под рукой.

– В один день пять раз? Вслух?

– Вслух, в общении с людьми, а не с собой. Один день – одно новое слово. Один год такой практики – новый словарный запас, богаче и точнее предыдущего. Ничего сложного. Я знаю людей, которые по три-пять слов в день набирают, может быть уже и Пушкина переплюнули.

– Читаю Пушкина, пересказываю статьи в журналах, увеличиваю словарный запас, так?

– Да. Одного этого уже хватило бы для качественного улучшения речи, если бы вы продержались хотя бы полгода. Грустно осознавать, что нет никакого сокровенного знания и всё так просто?

– Я вполне понимаю, Роман, что вы мне нужны не только как носитель знания, но и как мотиватор, так что не грустно. Кроме того, вы говорили, что это самый простой раздел риторики.

– Только очень нудный и требующий известных усилий воли. Вы ведь не против бросить вызов своей воле?

– «Бросить курить ничего не стоит, я сам проделывал это тысячу раз». Вижу, Роман, у вас наготове яркая речь про волю. Подозреваю, мне придется услышать её прямо сейчас?

Глава пятая, про Брюса Ли и его учеников

– Не-а, – поморщился Роман. – Про волю вам надо к коучам.

– А что вы так пренебрежительно о них?

– Ну почему же, совсем нет. Мне вообще нравятся монопродукты и монопредложения, это самая действенная стратегия в маркетинге. И коучи как продавцы воли мне очень симпатичны, я учил нескольких, прекрасные люди. Но вот остальные, и их большинство, позиционируют себя в качестве гуру и готовы решать любую проблему человека, а это и смешно, и глупо.

– Мне казалось, что коучи и есть гуру по всем вопросам, разве нет?

– Вот она, сила навязчивой рекламы. Нет, наоборот. Настоящий коуч должен быть безграмотен, от этого зависит его эффективность и успешность. Чем больше он знает, тем меньше от него пользы, потому что тем меньше он коуч и больше учитель. Коуч не должен работать со знаниями человека, но только с его волей. Если он не шарлатан, конечно. Вы идею коучинга как представляете?

– Похоже, что неправильно.

– Там очень простая идея и потому действенная. Коуч должен помочь определиться с четырьмя вещами: какова у человека цель, каково нынешнее положение вещей, какие могут быть пути достижения цели, исходя из нынешнего положения вещей, по какому пути идти и что конкретно на нем делать. Всё, другого там нет ничего. И коуч должен именно что помогать человеку определяться с целью, с нынешним состоянием, с путями, с конкретными действиями. Помогать, а не навязывать. Для этого коуч должен спрашивать вместо того, чтобы рассказывать. А клиент коуча благодаря этим вопросам должен начать разбираться в себе, в бизнесе или в чем угодно, коучинг разный бывает. Так что смысл коучинга не в том, чтобы дать человеку ответы, а в том, чтобы помочь ему заставить себя самого эти ответы найти и начать жить, согласно этим ответам. Воля в чистом виде. Аренда воли. Но не ума, не знаний и не навыков. Когда же коуч вдруг начинает учить, он становится похож на сектантского проповедника – глупого, самоуверенного и императивного.

– В отличие от преподавателя, который?

– Который умен, самоуверен и равнодушен.

– Равнодушен? Серьезно?

– Обязательно. Не к предмету, а к тому, будет ли ученик усваивать предмет. Учителю не нужно самоутверждаться за счет успеха учеников, он и без того уверен в своей правоте. Как Брюс Ли.

– Что? – Анастасия рассмеялась. – Брюс Ли?

– Зря смеетесь! Он был титаном! Первым в истории начал смешивать разные стили единоборств, чем заложил основы современных боев без правил. Но вот достойных прямых учеников у него не было. Потому что не учениками определяется величие учителя, а его философией.

– Вы меня, конечно, извините, но вас-то рекомендуют, я даже скажу – вас продают в качестве человека, чьи ученики известны каждому.

– Так я плохой учитель, Анастасия!

– Роман, как с вами вообще разговаривать? Расскажите тогда, каким должен быть идеальный преподаватель риторики.

– Каким он должен быть, можете решить только вы и только для себя. Я расскажу, какие бывают в природе. Их всего два типа чистых и один гибридный. Первый тип – это звезда. Идеальный оратор, харизматик, пример для подражания. Это может быть телеведущий или актер и вообще медийная персона, хотя необязательно. Его плюсы очевидны, он вдохновляет и являет собою образец, а вы его копируете и тем самым развиваетесь. Минусы его в том, что почти всегда он эксплуатирует свой талант, которого у вас нет, потому что если бы он у вас был, вы были бы им, но вы не он. Вы – это вы, он – это он, а как быть оратором без своего таланта он не знает, потому что ему не надо. Скорее всего, он вообще мало что знает о риторике, потому что действует по вдохновению и всегда правильно, это его природа. Риторику создавали, используя таких прирожденных ораторов в качестве материала для изучения, но создавали её не прирожденные ораторы. Её создавали ученые и это второй тип преподавателя. Знаток и зануда с жестким диском в голове, где хранится огромное количество информации. Он почти всегда автор въедливых монографий. Пример – профессор университета, картавый старец с окладистой бородой, интеллигент и душка. Плюсы его в том, что он знает вообще всё и даже сильно больше, он всё объяснит и всё подскажет. Минусы его в том, что он не практик, а теоретик, но вам как раз нужны не знания, а умения.

– Звезда и ученый, – сказала Анастасия, – но есть третий тип, который их объединяет?

– Есть и объединяет, но встречается он редко. Представьте интроверта, который сделал из себя экстраверта; теоретика-исследователя, который играет в театре; писателя, который работает консультантом по языку. Третий тип сложно найти, даже если специально искать. Чаще всего преподавателем является недозвезда или недоученый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.