# Кодекс Холлнуорда

Ольга Михеева

Агент Аспала Лейла должна была уничтожить тирана Холлнуорда. Что может быть проще? Но сам город, предательство напарника и «глитчи» в реальности заставили её усомниться во всем. Её разум стал полем битвы двух систем, а выбор – между долгом и правом быть.

## Глава 1

Запись в дневнике самоанализа.

Утром он всегда съедал два яйца. Вареные, жареные, пашот, сырые… куриные или яйца перепелки… Всегда на завтрак должны быть два яйца. Птичьи яйца у меня теперь всегда будут ассоциироваться с Рональдом Хармоном.

Сегодня на горячий завтрак у нас времени нет. Я видела, как Рональд достал свой SOS-пакет (так я его называю, и он сильно взбеситься, если узнает). Вынул одно перепелиное яйцо, разбил, опрокинул его в рот, выкинул скорлупу в остатки костра. Проделал тоже самое со вторым яйцом. Меня передернуло, и я отвернулась. Сделала вид, что роюсь в своей сумке. Ненавижу на это смотреть.

Высокий, остроумный, с умопомрачительными зелеными глазами, он имел множество мелких мерзких привычек. Каждый раз, когда я начинаю слишком долго смотреть ему в глаза, я вспоминаю как его палец, с подпиленным ногтем, украдкой крадется в ноздрю, достает оттуда чуть влажную белую соплю и сует в рот. Спасибо этим привычкам. Они не дают мне забыть, кто мы друг для друга: Ведущий и Ведомый, что беспрекословно и неотступно следует за своим Ведущим. К тому же, я единственная девушка в Аспале, которая его совершенно не интересует.

Я специально поймала его взгляд и улыбнулась – слишком сладко. Сработало мгновенно. Он вытер рот тыльной стороной ладони и картинно рыгнул, довольный своей шуткой.

Я перевела взгляд на пыльную дорогу. Солнце еще не поднялось над землей, нам нужно бы поторопиться. Полчаса пешего хода, и мы на перекрёстке, откуда самоходная тележка забирает путников до Холлнуорда. Ветра нет и красноватый сырой песок неподвижно лежит на земле. Я полезла во внутренний карман куртки чтобы достать завернутый в холщовую бумагу сэндвич. Шоколадная паста и тертые орехи. Сладко, сытно и много калорий. Не ростбиф, конечно, зато не испортится. Покончив с ним, я встала, скатала в рулон непромокаемую подкладку, на которой сидела и положила ее в наплечную сумку. В ней же были сложены бутылка с остатками воды, расческа, мыло, щетка для зубов. Все деньги, документы и передатчик храняться у Рональда. Я завязала платок, чтобы скрыть волосы, рассматривая свои следы от ботинок на влажном песке. Кое-где остались удивительно четкие, вдавленные отпечатки протектора.

По плану, я прибываю на остановку для тележек до Холлнуорда первой, Рональд – примерно через полчаса. Мы знакомимся там, вместе садимся в тележку, проезжаем проходной пункт как работодатель и наемник, он платит пошлину, снимаем комнату на двоих, и приступаем к работе.

Рональд вчера вечером показал мне мой поддельный паспорт для прохождения КПП. Желтоватая бумажка с именем Хлоя Росс. Я пошутила, что в Агентстве кончились нормальные имена, он рассмеялся своим ровным, скучным смехом. А потом случился тот неприятный разговор.

Я шла вдоль дороги, размышляя о его ночных словах. Партнерство длиной почти в пять лет закончилось парой брошенных фраз. Его слова как мошки вертелись в голове. Он бросил: «Ты душишь меня как личность!» – его голос был тихим и ядовитым. – «Все парни смеются, что я под каблуком. Все наши успехи – это твоя заслуга. Ведомого!». Добавил, что я ему мешаю. Я тогда разделилась надвое. Одной половине было невыносимо обидно слышать все то, что он говорил. Вторая половина размышляла, соглашалась с ним, совершенно ничего не чувствуя.

Технически, я расценила его монолог как отказ Ведущего от Ведомого, но прямого приказа от него так и не поступило. Он мог бы сказать это вслух. Простая банальная фраза. Я бы потребовала, чтобы Виктор дал мне другого Ведущего. Все по уставу. Но Рональд не сможет выполнить это задание с другим Ведомым. Его снимут с миссии и ее провал наконец-то спишут на него. Он это понимает и это его бесит. Ведомый обязан следовать за Ведущим, несмотря ни на что.... а кто из нас ведет к провалу? Я вздохнула и поправила сумку, врезавшуюся в плечо. Я стану для него безликим инструментом. Возможно, так нам будет проще пробраться в город.

«Ты идешь слишком медленно», – его голос прозвучал сзади, выдергивая меня из размышлений. Раньше такой упрек заставил бы меня оправдываться или огрызаться. Теперь же я просто обернулась, встретила его раздраженный взгляд и безразлично ответила: «Мы успеваем по графику». Его глаза сузились от удивления. Он ждал эмоций, а получил сухой отчет. Идеально.

Мелкие камешки шуршали под каучуковой подошвой. Горизонт посветлел. Редкие деревья воткнуты в сухую красную комковатую землю, клочья травы, низкие кривые кустарники с налетом красного песка, так выглядит засушливая окраина, где Великий Алан Холлнуорд решил разбить свое поселение, которое за последние десять лет разрослось до неприступного города, почти не уступавшему столице Аспала – Кертону. Но вокруг города никто не живет. Деревеньки становятся все дальше друг от друга и все меньше по мере передвижения от Кертона к Холлнуорду, а за последние сутки нам с Рональдом не попалось на глаза ни одного человека. Я обернулась, чтобы взглянуть на чуть извивающуюся дорогу, ведущую обратно, на северо-запад.

По этой самой трассе десять лет назад Алан Холлнуорд вел свои танки на Кертон. Верховный Совет отговорился тогда миром, а теперь шлет нас, агентов, вслепую. Все наши карты Холлнуорда нарисованы со слов перепуганных торговцев. А из девяноста пяти предшественников назад вернулись семеро. И те – не в себе. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мы были следующими в этом списке.


Вдали показался перекресток. Большая утоптанная площадка с тэном, сшитым из нескольких кусков жесткой ткани, закрепленном на четыре металлические трубы, врытые в утоптанную землю. В складках тэна слежался красновато-желтый песок. Темные фигуры людей на остановке казались нереалистичным. Они стояли или сидели на земле, мужчины и женщины с темными, стертыми тенью, лицами и в поношенной пыльной одежде.

К остановке по краю дороги, брела девушка, с завязанным на голове темным выцветшим платком. Невысокая, в старых ботинках, на одном из которых разошелся замок и теперь он был обмотан бечевкой поверх голенища, в куртке неопределенного цвета и драных джинсах, она тащила на плече сумку. Одно плечо под тяжестью сумки опускалось ниже другого. Кто-то из темных фигур на остановке бросил на нее беглый взгляд, но большинство не обратило на нее внимания находясь в предутренней дреме. Она встала на краю остановки, где было не так многолюдно.

Люди потихоньку просыпались. Перекидывались короткими тихими фразами, стараясь не потревожить тишину, кряхтя поднимались, чтобы дойти до края дороги и отлить. Женщины зашуршали пакетами, доставал свой сухпаёк, чтобы перекусить. До первой тележки оставалось еще примерно десять минут.

Небо стало ярко-розовым и лучи солнца вытянулись на земле. Вдали появилась небольшая точка. Деревянная конструкция катила по асфальтовой дорожке стремительно приближаясь. Рык мотора становился громче. Люди на остановке зашевелились. Самые проворные уже подхватили свои баулы и топтались на краю остановки. Быстро образовалось подобие очереди из людей. Водитель сбавил обороты, тележка съехала с дороги и, чихая и гремя, подкатила к остановке.

Вместо крыши у нее была плетеная из полиэтилена полупрозрачная накидка, концы которой развивались по бокам на манер ленточек на дереве. Две скамьи расположили по бокам кузова. Водитель сидел на отдельном кресле, впереди, обитом поролоном и потрескавшийся кожей. Через щели в деревянном кузове просвечивали солнечные лучи.

Водитель в кожаной куртке выглядел так, будто провел ночь прямо в тележке и только проснувшись, сразу двинулся в путь. Кожаная кепка со сломанным посередине козырьком, куртка, перехваченная ремнем на талии и зацепом на плече, потертые штаны, высокие сапоги и перчатки с длинными раструбами, торчащими углом в районе локтей водителя.

– Только четверо! – хрипло крикнул он, – Билеты вперед!

– Четверо?! – возмущенно повторил старческий голос из толпы.

– Четверо! – водитель встал, на из тележки не вылез, – Не хочешь ехать, вали к краю!

Люди столпились вокруг него, протягивая желтоватые бумажки с номером. Он выхватил из протянутых бумажек четыре и замахал рукой:

– Все! Отошли! Залезайте!

Люди на остановке недовольно заворчали. Водитель открыл левой рукой деревянную дверцу и четыре человека, двое женщин и двое мужчин, один за одним, разместились на лавках в кузове позади водителя.

Он, не оборачиваясь на пассажиров, сел, той же рукой закрыл дверь, тележка затарахтела и отъехала от остановки. Люди на остановке, продолжая бубнить, рассаживались на свои баулы.

Через пять минут показалась еще одна тележка, но прокатила мимо остановки, не останавливаясь. Кузов был полон. Небо из бледно-розового стало голубым. Солнце ярко подсвечивало скудную землю южного края.

Третья тележка прикатила наполовину пустая. Водитель объявил, что возьмет только четверых мужчин. Женщины, не споря, отошли из давки в тень тэна. Четвертая проехала мимо, пятая забрала еще двоих мужчин. К остановке вдоль дороги брели трое с большими баулами: двое мужчин и одна женщина.

Вдали показался еще один путник, идущий к остановке. Шестая тележка забрала с остановки пять человек. Молодой человек подошел к остановке и встал в тени, недалеко от девушки в перемотанном бечевкой ботинке. Подкатила очередная тележка с четырьмя пустыми местами. Пожилая женщина с двумя пакетами, набитыми тряпьем, первая возникла возле деревянной дверцы тележки. Девушка с бечевкой достала из внутреннего кармана билет, сняла с плеча сумку и встала за женщиной. Полный водитель, с трехдневной черной щетиной окинул их взглядом и хрипло крикнул:

– По одному! Билеты не пихать!

Женщина с тряпьем протянула билет и залезла в кузов. Молодой человек встал за девушкой.

– Эй, парень! – раздался сзади мужской голос, – Пусти вперед!

Водитель взял билет девушки.

– Я её сопровождаю, – ответил юноша, кивая на девушку, что стояла перед ним и всовывая свой билет в руки водителю.

– Ага, – ответил мужской голос, – Так я тебе и поверил. Пусти, говорю.

Девушка закинула сумку в кузов и влезла, юноша пожал плечами и последовал за ней.

Трое остались стоять на остановке. Девушка села между похрапывающей молодой женщиной и пожилым мужчиной. Юноша расположился на соседней скамейке, случайно толкнув локтем женщину с тряпьем, что залезла первой и лучезарно улыбнулся ей.

– Едете, нет? – недовольно пробормотал водитель, глядя на троицу.

Один мужчина, что покрупнее, протянул билет и влез в тележку, усевшись за спиной водителя. Дрожь мотора передавалась по всему телу пассажиров. Солнце уже начало нагревать воздух. Тележка тронулась и подпрыгнула, выезжая на асфальт. Мужчина из троицы сверлил взглядом юношу, что чуть развернулся на скамейке и безмятежно смотрел вперед, не обращая на него внимания.


Запись в дневнике самоанализа.

Деревянная тележка подпрыгивала на колдобинах, а я не отрывала взгляда от линии горизонта. Все навязчивее крутилась в голове мысль: мы идем вслепую. Разведка не имеет ни одного точного сведения, моложе десяти лет. Ни фото, ни планов, ни записей голоса Алана. Наши дроны глохнут на подлете, а спутниковые снимки будто кто-то замазывает ластиком. Весь Холлнуорд – это город-призрак, собранный из слухов и страхов. А его правитель – тень, на которую Верховный Совет Аспала сваливает все свои грехи. Мы не знаем, кого нам нужно ликвидировать. Мы даже не знаем, существует ли он на самом деле. И кто же этот Великий Алан Холлнуорд?


Высокие, монолитные, серый камень, закованный в железо, ворота нависали над тележками, скопившимися на дороге в ожидании сигнала к открытию. Эти ворота – единственный официальный вход в Холлнуорд. Раскаленный камень стен дает тень от солнца, но сам бывает настолько нагрет, что, подходя к ним поближе, ты покрываешься мелкими каплями пота.

– Они тебя обреют, – сиплый голос прозвучал прямо у ее уха.

Пожилой мужчина в майке-сеточке, сидящий рядом с девушкой с бечевкой вокруг ботинка, осклабился, верхней шестерки во рту не хватало. На нее пахнуло кислым и рыбой.

– Что? – выдохнула девушка, хотя прекрасно все услышала.

Она отшатнулась от него, прижалась к спине соседки. Сидящая рядом с ней молодая женщина всхрапнула и открыла глаза. Она покрутила головой и нагнулась, шаря под сидением в поисках своей сумки. Нашла, взяла в руки, прижала к себе.

– Правила такие. Всех баб – под машинку. Жалко, правда? – он провел ладонью по своей худой лысеющей загорелой голове, – Они тебя обреют, – его пальцы, шершавые, как наждак, схватили прядь волос, выбившуюся из-под её платка, и дернули. Больно, – Такие волосёнки… могли бы тебе капитал принести.

Холодный пот выступил на спине девушки, и она резко дернула головой, высвобождая волосы. Вскользь взглянула на юношу напротив, но тот сделал вид, что с интересом рассматривает ворота и ничего не слышит.

– Я не продаю, – буркнула девушка, поспешно заправляя прядь под платок.

– Что, это правда? – прошептала женщина, сидящая напротив них своему путнику, плотнее натягивая на голову свою мятую панаму, из-под которой торчал тонкий хвостик цвета шкурки мышки-полевки.

– Брехня! – нарочито громко ответил тот, чуть сверху рассматривая лысого в сетчатой майке, – Бабкины байки.

– Сам увидишь, – ответил тот, откинувшись на спинку скамейки, – Когда красота твоя придет домой, – он подмигнул женщине в панаме.

– Я тебе сейчас…, – ее спутник начал подниматься, но мужчина в сетке его ловко толкнул и тот грузно сел на скамью.

– Ей, вы! – водитель постучал кулаком по кузову, вынул сигарету изо-рта, сплюнул на землю, – Я сейчас обоих под зад ногой!

– Все в порядке, – тут же ответил спутник женщины в панамке и принялся сверлить взглядом лысого.

– Кто говорит о продаже? – мужчина снисходительно хмыкнул, обращаясь к девушке, поскоблил подбородок, делая задумчивое лицо, – Я, например, могу тебя под крыло взять. За небольшую… благодарность. Меня Майк зовут, – он опустил руку на плечо девушки и чуть сжал, – Такая самосто…

Окончание его фразы прервал протяжный гудок. Все повернули головы к воротам, которые с лязгом начали открываться. Водители, что курили у тележек, как по команде отправили окурки в длинный полет до обочины, запрыгнули внутрь и завели моторы. Деревянные конструкции завибрировали в такт оборотам, и первая тележка уже вкатывалась внутрь Холлнуорда.


Запись в дневнике самоанализа.

У меня не было прежней уверенности в успехе нашего дела. Рональд делал вид, что он меня не знает. Он смотрел куда-то в сторону, на выцветшую тряпку на вышке, будто это была самая интересная вещь на свете. Но я видела, как напряжена его шея, как он слишком медленно и осознанно моргает, сглатывая – верный признак, когда он пытается взять под контроль дрожь. Неужели из-за меня? А цепкие пальцы Майка больно массировали плечо, нажимая прямо на шрам.

Мне хотелось его ударить. Резко, локтем под ребра, чтобы он захрипел и отпустил. А потом развернуться и ударить Рональда. Не кулаком – открытой ладонью, с размаху, чтобы громко, при всех. Чтобы его идеально уложенные волосы разлетелись, а на щеке остался красный след моего презрения. Я представила это так ярко, что пальцы сами сжались в кулаки. Но я лишь глубже вжалась в сиденье, ощущая, как гнев пульсирует в висках в такт его пальцам. Эта крошечная, сдавленная ярость – та самая бисерина в ботинке. Тебе предстоит еще отшагать десять километров пешего марафона без возможности остановиться и вытряхнуть ее.

За воротами мы проехали три кольца из сетки рабицы разной фракции. Рука Майка разжалась, когда к машинам впереди стали подходить мужчины в военной форме и начали проверять документы въезжающих. Двое мужчин с автоматами M16A4 со штык ножом. Бронежилет и Глок 21 в кобуре. Третий – в легкой военной форме, с кобурой на поясе. Уверена, в кирзаче у каждого нож. Наш водитель собрал документы у всех, кто сидел в тележке еще за воротами.

Тележка перед нами проехала вперед, и мы въехали на большую металлическую площадку. Водитель передал планшетку и документы военному без бронежилета.

Я смотрела вниз, в щели в полу тележки. Внизу – выдавленный узор на куске железа. От жары железо раскалилось и поломы будто складывались в странные абстрактные формы. Я сосредоточилась на них, пытаясь дышать ровно, пока мои кулаки все еще были сжаты.


Посторонний шум заставил девушку поднять глаза. Военный с документами в руках смотрел прямо на нее. Второй, в бронежилете, уже протягивал к ней руку, чтобы резким движением выдернуть из тележки. Он повалил девушку на землю и прижал коленом к земле. Она хотела закашлять, но не могла полностью вдохнуть, колено больно давило на лопатки и позвоночник. Военный с документами в руках выкрикнул:

– Чья она?!

Раздались два щелчка, военные нацелили автоматы на тележку. Пассажиры соседней тележки с испуганным любопытством рассматривали происходящее. Камни больно втыкались в лицо девушке, а песок лез в нос и глаза. Разговоры замолкли, слышалось лишь монотонное гудение моторов и тяжелое дыхание охранника, прижимающего девушку к земле.

– Чья она?! – повторил военный над головой девушки и мелкие капельки слюны долетели до её щеки.

– Она села на повороте, – чуть заикаясь и выпучив глаза сказал водитель, – Вместе с этим, – он указал рукой на юношу.

– Он её сопровождает, – поддакнул мужчина из троицы с остановки, – Сели на остановке.

– Я?! – голос юноши сорвался в писк. Он вцепился руками в край скамьи. Его лицо скривилось паникой, – Я не знаю её! – и затараторил, – Мы просто… я встретил ее у ночлежки. Подал милостыню, и все! Подумал, жалко ведь… – его взгляд, быстрый, скользкий, на долю секунды встретился с взглядом девушки. И в нем не было ни капли сомнения. Только холодный, животный ужас и желание отгородиться.

– Сказал, что сопровождает, – продолжал мужчина из троицы, глаза его блестели.

– Я хотел ей просто помочь. Пожалел, – он с мольбой смотрел на военного с планшетом в руках.

– Вы же меня знаете, – пробормотал водитель военному с документами, – Я никогда…

– Робин хренов Гуд, – мужчина из троицы хохотнул.

Охранник, прижимавший девушку к земле, на мгновение подумал, что она перестала дышать и вдавил колено чуть сильнее, чтобы почувствовать, как она дернулась в ответ.

– Ты, – военный с планшеткой и документами в руках указал на юношу, – Из машины!

К тележке уже подбежали еще четверо военных. Юноша суетливо вылез из тележки, вытащив свою сумку и прихватив сумку девушки. Один из новых военных тут же прохлопал его в поисках спрятанного на теле оружия, второй с металлоискателем проверил сумки.

– Можешь проезжать, – военный в легкой форме грубо сунул планшетку и документы пассажиров водителю.

Охранники с оружием переглянулись.

– Давай! Проезжай! – сказал военный в легкой форме и продублировал свои слова рукой.

Колеса тележки послушно дернулись и прокатились вперед. Мужчина из троицы подмигнул юноше, широко улыбаясь.

– В КПП, – военный в легкой форме ткнул пальцем в Рональда, – Эту тоже.

Глаза девушки слезились. Двое из охраны подхватили её за плечи и поставили на ноги, скрутив руки за спиной. Еще двое подхватили юношу и куда-то поволокли. В голове у нее пульсировало, мелкие камешки со щеки отваливались вниз, оставляя на щеке неровные ямки, пряди волос выбились из-под платка. Паника все сильнее поднималась с низа живота. Ее тоже прохлопали на предмет спрятанного оружия, вытряхнув содержимое карманов, затем те же двое, не давая разогнутся, повели её до низкого серого одноэтажного здания.


Запись в дневнике самоанализа.

Первое, что врезалось в память, это запах хлора. Второе – белоснежный кафель, выложенный от пола до потолка. Третье – ослепительный холодный свет. Казалось, что это хирургическая операционная, а не приемная КПП. Или морг. Холодный свет придавал рукам военных странный мертвенный оттенок. Все было кончено. И мне стало так горько, что даже заломанные за спину руки не чувствовались.

Было холодно. Администратор из приемного окна застегнул джинсовую рубашку цвета хаки с длинным рукавом на все пуговицы. Последний фильтр…


Администратор поднял безразличный взгляд от рабочих бумаг на завалившуюся в коридор пыхтящую толпу.

– В какой? – спросил он из своего окошка.

– В восьмой, – ответил один из мужчин-военных, – Джером.

Он кивнул, придвинулся к компьютеру. Девушке позволили выпрямиться.

– Имя? – администратор не отвлекался от экрана, не смотрел на девушку.

– Хлоя, – хрипло ответила она.

– Фамилия?

– Росс.

– Полный возраст?

– Двадцать три.

– Откуда? – он делал пометки в компьютере.

– Кертон.

Рука мужчины на секунду замерла, будто его программа зависла, затем пальцы снова забегали по клавиатуре, и он продолжил опрос:

– Какие документы с собой?

– Паспорт, – мужской голос сзади материализовался в руку, передавшую в окошко паспорт.

Еще одна рука сдернула с головы девушки платок, больно дернув волосы.

– Я могу узнать, почему меня задержали? – девушка не замечала, как чуть покусывала нижнюю губу пока ждала ответа администратора.

– Ведите её в девятнадцатую, – сказал администратор, проигнорировав ее вопрос. Он прикрепил документы к планшетке и отдал её через окошко одному из военных.

Девушку снова подхватили по руки и повели по коридору. Один из военных открыл тяжелую серую дверь в белоснежный кафельный коридор без окон, второй повел её вдоль дверей, отмеченных большими черными цифрами, до девятнадцатой. Их сапоги поскрипывали в тишине коридора.

## Глава 2

За тонкой деревянной дверью обнаружилась квадратная комната с железным столом, с прикрученными к полу ножками, и два металлических стула. Стены комнаты представляли из себя перегородки, наполовину из гипсокартона, покрашенного белой краской, наполовину стеклянные, завешанные белыми узкими бумажными жалюзи. Одна из этих жалюзи была полностью поднята, открывая вид в соседнюю комнату, точно такую же. В ней точно так же была поднята одна из жалюзи, открывая узкое окно с видом в третью комнату.

Над дверью в девятнадцатой за посетителями наблюдал черный глазок белоснежной камеры кругового обзора, подвешенной к потолку. Военные усадили девушку на металлический стул. Один из них положил её руки на стол и закрепил наручниками. Девушка не сопротивлялась. Другой положил планшетку напротив её, и они вышли за дверь.

Наручники, стол, стул были ледяными. Холодный воздух пытался проникнуть под куртку. Две тени прошли в соседний, третий, кабинет, но в комнату, не смотря на, казалось бы, тонкие перегородки, не проникло ни звука. Девушка опустила голову, рассматривая свой кривой силуэт в затертой поверхности стола.


Запись в дневнике самоанализа.

Они знали. Они точно ждали нас. Так глупо провалиться. И где?! Я очень хотела злиться, кричать, плакать и метать от бессилия… но ничего из этого не пробилось наружу. Был только холод. Обволакивающий, сковывающий холод. Казалось, что стоит выдохнуть и изо рта пойдет пар. Я даже чуть приоткрыла рот и выдохнула, но так чтобы камера не заметила, конечно. Пара не было.


Дверь щелкнула и бесшумно открылась, в комнату заглянул высокий, подтянутый мужчина. На вид ему было около сорока, в джинсах, в светло-голубой рубашке. Бело-серые волосы зачесаны на левую сторону. Он вошел с мягкой, натренированной улыбкой, но его глаза, светлые и холодные, за долю секунды оценили комнату, камеру, позу девушки – и только потом приняли выражение участливой доброты.

– Добрый день, – мягко сказал он, сел на стул и поморщился, ощутив его холод. Ногти на руках, чистые и аккуратные, поблескивали в свете световой трубки на потолке.

– Здравствуйте, – тихо ответила девушка, будто что-то тягучее засело в её горле от его мягкого «Добрый день».

Ей пришлось откашляться. Она снова посмотрела на свой кривой силуэт в поверхности стола.

Мужчина взял её планшетку, переложил на стол перед собой и убрал руки под стол. Девушке показалось, что он засунул их под бедра, стараясь согреть. С минуту он читал записи, затем посмотрел на девушку и спросил:

– Хлоя? – голос был нейтральным, безразличным.

Она в ответ кивнула.

– Хорошо, – он посмотрел в планшетку, – Хлоя из… Кертона? – он снова посмотрел на нее, и его взгляд на мгновение задержался на ее волосах.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот взгляд был не заинтересованным, а оценивающим.

– Да.

– Странно. Обычно люди бегут из Холлнуорда. А сюда… , – он сделал паузу, – Сюда приезжают по особым причинам.

Это прозвучало так спокойно, будто он спросил о погоде. Девушка сглотнула ком в горле. Весь его вид показывал вежливое участие.

– Меня, – она замялась, – Я… сбежала, – сердце гулко ухало в груди.

– Все бегут от чего-то. Ты же прибежала к чему-то. – Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, доверительным. – От кого?

– Я не могу Вам сказать.

Он откинулся на стул, и в его глазах мелькнуло легкое раздражение, быстро погашенное. Слишком быстро.

– Путешествуешь налегке.

– Моя сумка осталась в тележке, – выдохнула она.

– Как попала на дилижанс?

Уголки ее губ дрогнули. Назвать деревянные тележки с узкими скамейками дилижансами показалось ей забавным. Девушка пожала плечами:

– Купила билет в ночлежке.

– Угу, – мужчина вытащил руки из-под стола и сцепил их в замок перед собой, – Знаешь, – он заглянул в планшетку, – Хлоя… Холлнуорд очень… суровое место. Тут не любят чужаков, – он перевел взгляд на свои сплетенные пальцы и устало вздохнул. – Мы с Кертоном сотрудничаем. И знаешь, кого мы возвращаем в первую очередь? Убийц. Их мы, впрочем, чаще казним сами. Экономим время.

Он ждал. Давил молчанием. От его взгляда девушке стало паршиво. На мгновение ему даже показалось, что сейчас она расскажет все, до последней, самой потаенной тайны, будто на исповеди.

– Что Вы хотите узнать? – бесцветно спросила она.

Мужчина отложил планшет и потер переносицу. Вздохнув, сказал:

– Простите, голова уже не варит… Знаете, вот иногда вспомнишь что-то из прошлого… – его голос на секунду стал глубже, задумчивым, – В Кертоне, на углу Ривер Стрит было одно старое кафе. Его хозяин каждую весну красил рамы. В темно-синий цвет, – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от воспоминания, – В общем, не важно. Вы, молодая, вряд ли такие задворки помните.

– Таверна Нельсона, – ответила девушка и глаза мужчины тускло загорелись, – Рамы сейчас красят в темно-зеленый цвет. И варят горькое пиво.

– Там еще осталось то нелепое круглое окно? – спросил он уже без наигранной рассеянности, его голос вновь стал собранным и точным.

– Оно разделяет два столика, но ты можешь видеть людей, будто они сидят с тобой за одним столом, – девушка едва заметно улыбнулась, будто по лицу пробежала тень приятных воспоминаний.

– Я надеялся, они заложили его и улучшили рецепт пива, – мужчина усмехнулся, – Жаль, что не все мечты сбываются. Расскажи мне настоящую причину, почему ты решила приехать именно сюда. Не в Пасквиль, не в любой другой город. А в Холлнуорд. В мой город.

Девушка посмотрела на него с вызовом и сказала:

– Меня обвиняют в убийстве, – она дернула руками в наручниках заставив их звякнуть и покачала головой.

– И конечно ты его не совершала.

Девушка цокнула, поерзала на стуле и глубоко вздохнула.

– Меня выдали замуж, – сорвалось у нее наконец. – Пять лет назад. Он – полицейский, друг отца. – Она закашлялась, пересохло горло. – Две недели назад я сбежала.

– Стандартная история для дешевого романа. Продолжай.

– Я… пошла к знакомому. Он раньше мог достать все, что на грани закона. Мы звали его «Универсальный каталог». – Она на секунду улыбнулась, вспомнив что-то, и тут же погасила улыбку.

– Очень удобно, что он как раз оказался с ненужными документами. Как будто кто-то тебя ожидал, – мягко вставил он.

– Он сказал, их пора «сливать», – продолжила она, делая вид, что не слышит колкости. – Дал контакты в Пасквилле. Я уехала на велосипеде, переночевала. А наутро этот контакт сказал, что на меня объявлена охота. За убийство. И посоветовал ехать на юг.

Она замолчала, перебирая звенья наручников. Ее пальцы слегка дрожали.

– Удобно, – резюмировал он. – И твое настоящее имя? Тот, кто тебя ищет, наверняка знает его.

– Думаете, получите награду? – слова вырвались сами, она удивилась своей дерзости.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему. Это была холодная, беззубая улыбка.

– Мне нужно только имя. Не твою душу.

– Лейла, – негромко ответила она, чуть подумав, и закусила нижнюю губу.

Он с секунду смотрел на неё, и в его глазах что-то щелкнуло, будто сложилась последняя деталь пазла.

– Лейла, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Эламское имя. Кажется, означает "ночь". Родители из общины?

– Мать. Но её родители покинули общину еще до её рождения. Подтверждающих документов у нас нет.

– Лейла в Кертоне… Непросто.

– Меня называют так только дома. Для чужих я – Лилия.

– А этот «чужой» из дилижанса? – он снова сменил тему, поймав ее на слове. – Тот, что «сопровождал». Это он был твоим «Каталогом»?

Лейла фыркнула, стараясь, чтобы это прозвучало естественно.

– Он? Нет. Я видела его один раз на ночлежке. Не знаю, зачем он вступился. Наверное, не хотел ждать следующую тележку, – она пожала плечами, изображая безразличие.

Мужчина щелкнул кнопкой ручки и что-то начал писать в планшете.

Взгляд Лейлы непроизвольно метнулся в сторону зазеркалья – попытка сбежать от пронзительного взгляда следователя хоть на секунду. Все-таки часть правды всегда надежнее сплошной лжи.

И в этот миг в проеме соседнего окна, как видение, возник юноша.

Он стоял, развернувшись к ней вполоборота, и с деланной небрежностью пожимал руку лысеющему мужчине. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой – такой он использовался для VIP-персон в Аспале. Взор его скользнул по комнате, на долю секунды зацепился за Лейлу – и ледяная маска актера мгновенно рухнула. Исчезло все: и притворство, и бравада. В его широко раскрытых глазах вспыхнула первобытная паника, а губы исказила беззвучная ярость. Не было нужды в словах – она прочла в его лице все: «Отвернись! Ты убьешь нас обоих!» Резким, отрывистым движением он откинул голову, отбрасывая со лба непослушную прядь, – жест, от которого раньше замирало сердце, но сейчас он смотрелся как жест отвращения и полного разрыва.

У Лейлы перехватило дыхание. Внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Во рту встал противный металлический привкус страха. И пока она сидела, парализованная, Рональд уже снова повернулся к своему собеседнику. За долю секунды его лицо вновь стало гладким и дружелюбным, будто ничего не произошло. Иллюзия была безупречной.

Мужчина с планшетом заметил эту перемену в ней. Он обернулся к окну неспешно, слишком поздно, чтобы увидеть что-либо, кроме спин удаляющихся мужчин. Когда его взгляд вернулся к Лейле, в глубине его светлых глаз плавала не улыбка, а нечто иное – тихое, холодное понимание.

– А говоришь, просто знакомый, – произнес он, поворачиваясь к столу, в его интонации сквозила теперь не наигранная мягкость, а легкая, язвительная насмешка.

– Я… он мне очень понравился, – выдохнула Лейла, успев заменить слова "Я ему верила" на другую, менее уродливую правду. Она перевела взгляд на свои руки и сцепила ладони.


Запись в дневнике самоанализа.

Горячая волна стыда залила лицо и шею. Не из-за признания, а из-за его ничтожности. Не «любила», не «обожала» – а «верила». Как последняя дура. Верила его улыбке, верила, что он прикроет мою спину. И этот жалкий, куцый глагол стоил мне сейчас жизни. Ладони и спина вспотели. Прав был Виктор: наш дуэт давно следовало разбить.


Мужчина молча наблюдал за ее мукой. Затем, с обдуманной медлительностью, протянул руку и накрыл своей ладонью ее сцепленные пальцы. Лейла вздрогнула, словно от удара током. Его рука была удивительно теплой и сухой.

– Он этого не стоит, – произнес он тихо, и в его голосе снова появились нотки мнимого участия, но теперь она слышала за ними стальную оправу цинизма. Его щеки чуть покраснели.

Он еще с секунду смотрел на нее, отпустил ее руку и нажал кнопку на столике. Его неуверенность испарилось, не оставив ни следа. В комнату вошли двое: один высокий и толстый в черном резиновом фартуке поверх вытертой формы песочного цвета и второй – военный, один из тех, что привели Лейлу в кабинет.

– На подселение, – мужчина в голубой рубашке встал и отдал мужчине в резиновом фартуке планшет с записями.

– Окей, босс, – ответил тот.

Военный тем временем расстегнул наручники, потянул Лейлу за локоть вверх, взял под руку и вывел в кафельный коридор. Он повел её к светлой железной двери в конце коридора с дверями и цифрами. Толстяк задержался в кабинете со следователем.


Запись в дневнике самоанализа.

Мужчины провели меня до конца коридора, за которым была комната с четырьмя черными креслами с машинками для стрижки волос возле них. Мужик из тележки, видимо был прав. Я внутренне приготовилась услышать жужжание над головой и почти почувствовала, как пряди щекочут лицо, падая вниз, а голова становится легче и свежее, но мы прошли дальше. Перед следующей дверью мужчина в военной форме отпустил мой локоть. Мы ждали, когда толстяк вперевалочку подойдет к нам. На шее у него болтался выцветший синий платок.

– Там душевая, – сказал он, указывая большим пальцем на дверь, – одежду оставишь в первой комнате, пройдешь душевые, форма будет в следующей. Я буду ждать на выходе. Если через десять минут не выйдешь – вытащу тебя оттуда силой. И мне будет плевать одета ты будешь или нет.

Я кивнула и спросила:

– А волосы?

Он на мгновение замер с пустым взглядом, будто не понимая, что я сказала. Потом дернулся.

– Указаний не было, – ответил он и открыл дверь.


Из комнаты потянуло влажным теплым воздухом и химией для бассейнов. Шум воды доносился из темного проема внутри комнаты. Лейла поморщилась, захотелось в туалет. Вдоль стены стояли узкие шкафчики без дверей и деревянные, отполированные скамейки. Стальные крючки серебрено поблескивали, залитые белым светом ламп. Свет был настолько стерильным, что теней в комнате не было. Лейлу толкнули во внутрь, дверь захлопнулась, и она прошла чуть дальше, к шуму воды. Автоматически зажегся свет, осветив туманные душевые кабины. Вода в них била струями, как в душе Шарко, превращаясь в водяную пыль.

Лейла вернулась, выбрала один шкафчик, скомкала свою поношенную куртку и штаны, и швырнула их в черный бак с надписью «Утиль». Волосы перетянула резинкой, спрятанной на запястье. Сняв с себя все, нырнула в горячее, обволакивающее облако. Вода пахла химией и приятно согревала кожу после холодного кондиционированного воздуха. Струи массировали спину, ноги, шею мелкими иголками впиваясь в кожу. Помня о предупреждении мужчины, она пошла дальше, стряхивая по дороге с себя капли горячей воды. Волосы намокали и на концах начали собираться в слабые спиральки.

В раздевалке по правую сторону стояли две стопки: одна из серых кусков вафельной ткани, не подшитой по краям, вторая – серые платья, аккуратно сложенные в квадраты. Рядом стояли две коробки. Лейла взяла один кусок ткани из стопки, быстро им обтерлась и, завернувшись в него, заглянула во внутрь одной коробки. В коробках вперемежку лежали серые хлопчатобумажные трусы, что её друзья называли «бабушкины», бюстгальтеры, состоящие из подвязки и двух треугольников ткани и носки, завернутые попарно друг в друга. На все вещи прикрепили бирку, где одинаковыми печатными буквами написали размер. Вафельный кусок ткани, которым Лейла обтерлась, отправился в пустую корзину с подписью «использовано». Порывшись в коробке, она достала и надела по три штуки трусов, носок и бюстгальтеров подходящего размера, из стопки выбрала два не сильно потрепанных платья и надела одно на другое. Пальцы сами двигались, будто выполняли заученный алгоритм запасания, а не разумный план.

В небольшой коробке, задвинутой под лавку, на дне обнаружились несколько треугольных косынок. Лейла взяла одну из них и повязала на голове так, чтобы спрятать под ней волосы, еще две повязала на руке на манер браслета. Возле двери на полке стояли семь пар поношенных черных ботинок по типу челси, без замков и шнурков. Лейла взяла одни, не сильно большие, и перевернула в поисках размера. На подошве и на стельке обозначений не оказалось. Она отогнула голенище, но там обозначений не оказалось.

Лейла натянула один ботинок на ногу. Дверь в комнату с хлопком распахнулась, заставив её подпрыгнуть. В проход ввалился мужчина в резиновом фартуке, протирая перчаткой заляпанный чем-то рукав. Он обвел комнату глазами и обнаружив Лейлу возле двери на скамейке с одним сапогом, зажатым в руке, довольно улыбнулся:

– Время вышло. Пошли.

– Я еще хотела померить…

– Время, – он постучал по месту на руке, где под перчаткой, видимо, находились его часы.

Лейла пожала плечами и вышла из комнаты вслед за мужчиной. В коридоре она засунула ногу во второй ботинок, которые оказалось чуть великоваты даже с тремя парами носок на ноге.

Коридор был темнее и уже предыдущих. Мужчина в фартуке занимал все пространство от стены до стены. Его бедра, по-женски, колыхались перед Лейлой, едва касаясь стен. Он обернулся, вскользь взглянул на ботинок на ноге Лейлы, её косынку и ухмыльнулся то ли довольно, то ли насмешливо.

Плитка на стенах стала чуть желтее, а воздух теплее. Непрерывный гул жужжал с потолка. Свет ламп сменился на желтый. Мужчина остановился, и Лейла заметила над его головой полосу серого металлического наличника двери. Он потянул затертую хромированную ручку и открыл последнюю дверь. Горячий сухой воздух ударил в лицо, заставив ее отшатнуться.

Уличный шум обрушился со всех сторон – рёв моторов, скрежет металла, приглушенные крики, пульсирующий гул непонятного механизма.

На секунду ее сознание поплыло от этого какофонического удара. Мир за дверью не просто ждал – он яростно ворвался в ее сознание.

## Глава 3

Перед Лейлой открылась широкая улица, огражденная он нее сеткой-рабицей, покрытой пылью кирпичного цвета. За сеткой – широкая асфальтовая дорога, на другой стороне которой расположились трехэтажные дома из кирпича, или глины, прилепленные друг к другу как на рисунке ребенка, присыпанные желто-красным песком. По дороге проезжали самоходные тележки, мотоциклы, большие грузовики с деревянными кузовами и потрепанные автомобили. Весь этот шумный, разношерстный поток создавал ощущение хаотичной жизни. Пешеходы проходили вдоль домов, возле сетки тротуара не было. Солнце уже поднялось над городом и раскалило асфальт до марева. Воздух над дорогой колыхался, густой и обжигающий. Над шумом машин и голосов, доносящихся с тротуара, разлетался звук забиваемых свай, ритмичный как секундная стрелка.

Мужчина в фартуке натянул на нос синий платок, что свисал у него с шеи, вышел на улицу, свернул направо. Лейла шагнула на утоптанную высохшую землю, солнечный свет резанул глаза, в носу защекотало. Первое впечатление: пыль, жара, бедность. Она обернулась на здание, из которого вышла. Двухэтажное, неровно покрытое красной штукатуркой. Мужчина тем временем прошел не больше двадцати шагов к соседнему зданию, тоже двухэтажному, и остановился напротив когда-то синей двери с запыленным окном, на котором кто-то пальцем оставил кривую чистую полоску. Лейла поспешила к нему, борясь с желание чихнуть и отчаянно щурясь.

Он тяжело поднялся на единственную ступеньку, обозначающую порог перед дверью, и вошел в дверь, не обернувшись на Лейлу. Звякнул колокольчик, пахнуло книгами и чем-то кислым.

– Что там стряслось? – тут же раздался скрипучий голос, усиленный эхом пустой комнаты, – Там, на КПП. Ну? Вильям, ты должен мне рассказать!

Что-то металлическое с глухим стуком ударилось о дерево.

– Это мальчишка, который сейчас приходит вместо Брэндона, вечно где-то пропадает! Я не могу получать свежую прессу! Никаких сплетен! Думаю, пожаловаться на него Такеру. Или кто там сейчас у них главный… Еще никогда… никогда за мной так плохо не ухаживали!

Лейла выглянула из-за мужчины в резиновом фартуке и увидела впереди сколоченный из аккуратных досок и покрашенный коричневой краской деревянный стол, больше похожий на прилавок. За ним, на единственном в комнате стуле, сидел старик, сейчас занятый тем, что поднимал со стола латунную настольную лампу с согнутой по середине ножкой. За его спиной, от стены до стены, от пола до потолка стоял окрашенный когда-то в белый, а сейчас облупившийся, стеллаж, забитый одинаковыми книгами. Верхние книги терялись в темноте под потолком. На столе перед мужчиной лежала раскрытой одна из таких конторских книг и простой карандаш, острый и узкий, как ведьминский палец.

– Заяц, – небрежно бросил Вильям, медленно приближаясь к столу.

– Ммм, – старик причмокнул и поскреб ногтями светлые коротко стриженные редкие волосы на голове.

Тусклые лучи света, пробивающиеся через прямоугольное пыльное окно и окошко в двери, выхватили пыль и перхоть, что отлетели с его головы, когда он убрал руку. Он весь шелушился, белесый, с натянутой, будто надутой изнутри кожей, с водянистыми глазами, такими светлыми, что казалось их покрывает белая пленкой. Волосы на его руке были курчавыми и бело-желтыми, подбородок ощетинился светлой щетиной. Чем ближе Лейла приближалась, прячась за Вильямом, тем устойчивее нос угадывал в воздухе запах мочи.

– Новая подружка, да? – он засмеялся отрывистым смехом, прикрывая рот узловатой, украшенной венами, рукой.

– Подселенец, Роджерс. Не тяни резину.

– Я хреново хожу, но отлично вижу, – Роджерс с наслаждением покрутил в узловатых пальцах карандаш, – Говорят, там перестрелка была. Кого-то забрали.

– Места есть? – Вильям поправил свою черную перчатку на руке, от чего та скрипнула. Он достал планшетку, но не протягивал Роджерсу, держа в руке.

– Двадцать восемь… не считая запросов на этой неделе. В Аспале все плохо, у нас все хорошо. Соблюдаем баланс, – Роджерс лизнул указательный палец руки и медленно пролистал несколько страниц, – Первые в очереди… семейство Рена. Ферма. Пятеро детей, две жены, магазинчик с продуктами… природа и свежий запах навоза. Им нужны дополнительные руки.

– Нужно что-то в городе, – прервал его Вильям и ткнул в него планшеткой.

– Хм, – Роджерс подслеповато глянул на планшетку, потом пролистал еще пару страниц, – В городе… Портер. Двое детей, ферма…, – пробормотал он и пролистал книгу, – Сандовал! Производство стеклянной посуды. Четверо детей. Нет…, – он покачал головой, – Просят мужика. На кой черт он там им сдался?! Бартон…

– Кевин? – вставил Вильям.

– Нет, – Роджерс замер, вглядываясь в записи, – Оскар… не подойдет, он на карантине до следующей недели. Ах, Браун! Разведение куропаток. Две жены, четверо детей и полоумная теща. Идеально. Лукас… Гончарная мастерская. Она умеет работать с печью? – Роджерс глянул на Лейлу и, не ожидая ответа, вернулся к книге, – Эванс. Трое детей, булочная.

– Булочная? – Вильям наклонился к столу, уперевшись в него руками. – На Пятой синей?

– Угу. На углу Пятой синей и Двенадцатой зеленой. На прошлой неделе проводили санитарную проверку, – парировал Роджерс, постучав карандашом по странице, – Все чисто!

– Я думаю, на этой неделе Джо – везунчик.

– Ты так считаешь? – Роджерс лизнул карандаш, – Что ж…, – он с неохотой сделал пометку, – Я отметил.

– Заберем её через пару часов, – Вильям бросил планшетку на стол и развернулся к двери.

– Ко мне заходил Даррен сегодня, – сказал ему в след, как бы невзначай, Роджерс, продолжая выводить аккуратные буквы, – Сказал, что хочет сходить покатать шары.

Вильям остановился, не оборачиваясь:

– Когда?

– Семь сорок.

– Я спрошу, – Вильям коротко глянул на Лейлу и вышел, хлопнув дверью.

Роджерс продолжал старательно записывать. Грифель чуть поскрипывал. Лейла сделала несколько осторожных шагов, чтобы встать ближе к стене и иметь возможность наблюдать за улицей через окно. Ботинки гулко отозвались на деревянном полу. Лейла отметила, что шум с улицы в комнату через дверь не проникал. Здесь было даже слишком тихо.

– Был бы я помоложе… – он оторвался от записей и медленно обвел ее взглядом, будто оценивая товар, – Эх. А сейчас могу только смотреть. Но знаешь, что в моем возрасте ценнее силы? – Он постучал желтым ногтем по толстой книге. – Положение. Одна моя запись может сделать твою жизнь раем. Или адом. Давай решим, куда тебя отправить… вместе.

Лейла замерла, будто её окатили холодной водой. Она почувствовала, как мышцы живота напряглись до боли. Воздух застрял в легких и болезненно сжал их. Она закрыла глаза, выдохнула, потом открыла и продолжила смотреть в окно, надеясь, что ослышалась. Слова Роджерса застряли в голове. Он продолжал писать, ждал, что она ответит. Лейла молча разглядывала улицу.

-– Но сейчас там, – продолжил он, оторвал карандаш от записей и показал двумя руками на свою промежность, – Тишина. Вот так бывает, – снова посмотрел на Лейлу, – Представляешь? Ни в какую.

Лейла продолжала смотреть в окно, ощущая будто что-то липкое пытается прикоснутся к только что вымытому телу.

– Может, ты мне с этим поможешь, – продолжал Роджерс.

Лейла поискала глазами камеру наблюдения на стене, где находились дверь и окно, стараясь не дышать, будто тогда Роджерс не будет её видеть. Камеры не оказалось.

– Я тут подумал… – его голос стал сладким, сиплым шепотом. – Зачем тебе эта булочная? Вкалывать с пяти утра за миску похлебки? У меня есть запросы из хороших домов. Чистая работа, полный желудок. Все, что нужно – это быть… благодарной. Подойди сюда, обсудим как взрослые люди, – он улыбнулся, демонстрируя свои белоснежные, ровные винировые зубы.

Лейла перевела взгляд на него и по её спине пробежали мурашки, а ладони, спрятанные в складках платья, сжались в кулаки. Стараясь не морщится, перевела, как она надеялась безразличный, взгляд на оконную раму, покрытую облезлой синей краской, сильнее ощущая едкий запах, исходящий от Роджерса.

– Есть хорошие дома, где много прислуги, – в дыхании Роджерса появился присвист, – Припишем тебя туда и не придется вкалывать целыми днями. Будешь приносить кофе хозяевам пару раз в день, да помогать накрывать на стол. Правда, нужно кое-что для меня сделать, – он поднял свою ладонь и посмотрел на нее, – Может, мой старый двигатель и не заводится…, – он ласково смотрел на свои пальцы медленно сгибая и разгибая их, – Но система зажигания в полном порядке.

Лейла через окно считала витки колючей проволоки, намотанной на сетчатый забор. «Неужели он действительно ждет, что я подойду?» —размышляла она. Казалось, что кто-то снаружи наклеил на стекло чуть матовую красноватую пленку и сейчас весь город отсвечивал красным фильтром.

– Я не позволю тебе меня так просто игнорировать! – взвизгнул Роджерс, – Я Главный Распределитель, черт возьми! – он бахнул кулаком по столу, – Иди сюда!

Лейла вздрогнула, испуганно глянула на старика, но продолжала стоять у стены, будто приросла к полу. Роджерс завозился на стуле, запыхтел, бормотал какие-то слова проклятия, вцепился в стол и медленно оторвал зад от стула. Но, подняться без посторонней помощи он не мог, поэтому бухнулся обратно на стул.

– Иди сюда! – крикнул он, – Помоги мне встать! – но видя, что Лейла перевела взгляд обратно на маленькое окно, он снова попробовал встать сам, вцепившись руками в столешницу.

Она размышляла как ей поступить, если Роджерс упадет на пол. По дороге, в окне, проехал восьмиколесный бронетранспорт, с ручным автоматом на крыше, выкрашенный с цвет пустыни и мысли Лейлы перекинулись на это зрелище. В Аспале эти машины вывели из эксплуатации семь или восемь лет назад, заменив на модернизированные, шести колесные электроброневики, с вместимостью до шесть человек. Роджерс плюхнулся на стул. От его возни в воздух поднялась пыль. Карандаш полетел в сторону Лейлы, но упал на середине пути.

– Эй, девчонка! Мне нужно в туалет! – крикнул Роджерс, – Я сейчас обмочусь и Вильяму это не понравится. Он назначит тебе десять ударов плетью! Я попрошу, чтобы добавил парочку от меня.

Образ узловатых рук, вцепившихся в столешницу, возник перед глазами Лейлы. Цепкие, сухие, сильные. «Если он сможет до меня дотянуться, мне придется вырываться», – Лейла сделала шаг, но не к Роджерсу, – «Он блефует. Не может же он действительно описаться здесь и сейчас». Она развернулась и села возле стены, опершись на окрашенную штукатурку. Пыль с деревянного пола тут же прилипла к чистой ладони левой руки. Лейла попыталась отряхнуть её другой ладонью, но сухая, невидимая присыпка осталась.

– Бедра у тебя ничего, а вот мозги как у курицы, – отдышавшись резюмировал Роджерс и начал аккуратно листать свою книгу, – Ты думаешь, я ничего не могу? – он отсчитывал страницы, – Трущобы. Вот куда я тебя направлю. Там как раз место таким тупым и упрямым девкам. Нечего тебе делать среди уважаемых людей Холлнуорда! Одна комната на пять человек. Туалет? Нет, – он покачал головой, – Семья еле сводит концы с концами. Вот где твое место. Если Райс не дурак, то будет сдавать тебя в аренду своим друзьям. Там быстро станешь покладистой. Но… я могу не записывать. Всегда можно проявить… инициативу. Последний шанс, так сказать, – он двумя руками аккуратно расправил два листа, что открылись перед ним, и задумчиво посмотрел на Лейлу.

Она, казалось, превратилась в статую, не веря своей удаче. Путаница в документах, в бюрократической машине Холлнуорда, играет ей на руку. Сердце забилось чуть быстрее. Нет, лучше места для того, чтобы исчезнуть, чем трущобы забытого всеми города. «Думаю, я смогу договориться с этим Райсом», – Лейла глубоко вдохнула, успокаивая в себе эмоции, – «Давай, старичок, помоги мне.»

Лейла медленно перевела на него взгляд, будто только сейчас заметив нечто незначительное и надоедливое. Ее глаза скользнули по Роджерсу с легкой брезгливостью и тут же уставились куда-то в пространство за его спиной, как будто он уже перестал существовать.

– Как хочешь, – резко ответил Роджерс и достал новый карандаш, громко выкатив ящик стола, – Ты сама вынуждаешь меня это делать, – грохнуло и в воздух взлетело облачко пыли, когда он с силой задвинул ящик обратно.

Он сделал пометки на открытых страницах, полистал еще раз книгу, что-то стер, снова полистал и начал писать на открытой странице. Писал он медленно, в полной тишине, прерывисто дыша. Закончив, отложил карандаш в сторону, еще раз посмотрел на Лейлу, плюнул на пол и достал из ящика стола потрепанную книгу. Пыль, летающая в воздухе, понемногу оседала на пол, стол и карандаш, валяющийся на полу.

Роджерс читал, или делал вид, что читает, не обращая больше на девушку никакого внимания. Лейла пыталась прикинуть, сколько Роджерсу лет, потом представила, как спрашивает его об этом, мило и заискивающе улыбаясь, и желудок скрутило. Она постаралась продышаться, отмечая, что сегодня тело слишком бурно реагирует на внешние раздражители.


Запись в дневнике самоанализа.

Видимо, был нарушен химический баланс. Обезвоживание. Эмоциональная перегрузка. Нужно отследить момент, выяснить, когда этот началось. Во время собеседования? Нет, состояние уже было. Меня бросало то в холод, то в жару. В тележке? Тоже было, ладони взмокли, когда мужчина взял меня за локоть. На остановке? В животе необычно екнуло, когда Рональд забрал у меня сумку, значит состояние наступило еще раньше. Возможно, это реакция на вшитую капсулу с этоногестрелом? В эту поездку мне отказали в таблетках и впервые вшили капсулу. Видимо, она выпускает слишком большие дозы гормона.

Время в распределителе Роджерса ползло очень медленно. Я рассматривала комнату, стол и Роджерса, что задремал (сначала я думала, что скончался) над своей книгой, здание не издавало ни звука. Ни скрипа половицы, ни стука дверью. И никакого движения воздуха, будто ты закрыт в пластиковой бутылке. Мне казалось, что я слышу, как стучит мое сердце и шумит в ушах кровь. Ощущение, будто она складывается в чей-то тихий, скрытый помехами голос, но я не могу забрать слов. Голос знакомый, и чужой одновременно. Возможно, еще она побочка от капсулы. Что ж, тут сухо и тепло, я особо ничего не пила, так что проблем с туалетом не будет. Пока этот окаменевший похабник храпит в своей пыли, есть время прикинуть, что делать дальше.

Райс и его семья назначались моими, как я понимаю, хозяевами. Возможно, они должны будут следить за мной. Первое – нужно им понравиться, втереться в доверие, сыграть роль безропотной беженки. Через них – узнать все о городе, его законах и, главное, о Алане. Второе – найти Рональда. Передатчик для связи с Виктором у него, по регламенту мне нужно доложить Виктору о случившемся и отменить задание. Третье – выбраться из города. Одной? Роджерс всхрапнул, заставив меня вздрогнуть.


Приближающийся гул мотора вывел Лейлу из раздумий. На против окна резко остановился открытый джип коричневого цвета, облако пыли накрыло его через секунду. Лейла тут же поднялась на ноги, поправляя платье и платок.


Запись из дневника самоанализа.

Внутри водитель и двое мужчин в военной форме. Все трое в солнечных очках, рот и нос закрыты краем платка. Двое с задних мест вылезли из машины, с отлаженной, почти ленивой синхронностью. Тот, что был дальше, на секунду замер, мне показалось, взглянул на меня сквозь затемненные стекла очков. Всем троим не больше тридцати – тридцати пяти. Легкая плотная форма в стиле хаки, в красно-желтых тонах, кепка, кожаные перчатки и высокие ботинки. На поясе с правой руки у каждого из кобуры торчит Глок, два перцовых баллончика торчат из отсеков впереди, а под левой рукой подвешена черная пыльная резиновая дубинка. У дальнего через плечо перекинута плоская сумка из протертой кожи. Они перебрасывались фразами по пути – расслабленные, почти свои в парни. Но слова застыли в воздухе в тот миг, когда ближний положил руку на дверную ручку. Мгновенное перевоплощение. Из обычных парней – в солдат системы. Интересно, они так же легко переключаются обратно?


– Добрый день, Роджерс, – проговорил вошедший в комнату военный, оттягивая вниз на ходу край платка и снимая очки.

Роджерс дернулся, поднял голову и сухо улыбнулся. Он действительно заснул.

– А, малыш Морэ́, – Роджерс проговорил это с скрипуче, с ударением на последнюю букву, и протягивая э, что звучало как: « МорЭЭЭ», – А кто это с тобой? Новый щенок?

– Джошуа Лопез. Не узнаете, Командор? – Морэ́ сунул очки в передний карман куртки, окинул взглядом Лейлу.

– Память меня не подводит, а вот глаза, – проворчал Роджерс, – Они заперли меня в этой сраной приемной лишая общества.

– Вам просто нужно чаще выходить гулять, Роджерс, – ответил Джошуа, оттянув с лица платок.

– Остряк, да? – Роджерс оскалился в улыбке, – И не «Роджерс», а «господин Распределитель». Или ты забыл, в чьей конторе очутился? У тебя, еще суставы не скрипят! А эта треклятая пыль забивается в легкие. Я выбираю сидеть в прохладе и беречь то, что осталось. Вам, орлам, виднее носиться по этой помойке.

– К кому? – спросил Морэ́, подойдя к столу Роджерса и оперся на него руками, подтягивая планшетку, что оставил Вильям и заглядывая в перевернутую книгу.

Роджерс мотнул головой, отклонился на стуле, его взгляд скользнул по Лейле с преувеличенным безразличием. Стул его надсадно скрипнул. Он вернулся на место, взглянул на записи в раскрытой книге, провел пальцем и остановился.

– Счастливчик Райс из Маленькой Пристани.

– Маленькая Пристань? – Морэ́ посмотрел на Джошуа, потом, через плечо, на Лейлу.

Густые черные брови ровными полосками росли над его зелеными глазами, уголки которых опускались вниз. Узкая переносица, резкие скулы, он с интересом и насмешкой рассматривал девушку сверху вниз.

– Да, – палец Роджерса уперся в запись в книге, рука чуть подрагивала.

– Окей, – Морэ́ сунул планшетку в плечевую сумку, достал новую, но не протянул ее, а положил на стол перед Роджерсом.

Роджерс смерил планшет взглядом, затем с преувеличенной медлительностью взял карандаш. Он подписывал документ с таким видом, будто подписывает смертный приговор. Его рука намеренно дрожала – то ли от старости, то ли от напускного унижения и начала отъезжать обратно, когда Морэ́ перевернул страницу на планшете и ткнул в него пальцем:

– Вот здесь еще.

– Что за новости?

– Бюрократия, Роджерс. Теперь, если напортачишь с документами, – он щелкнул пальцем по своей ладони, – Будешь писать левой. Подпиши тут, и тут.

-– Раньше просто отрубали палец, – рука Роджерса все еще висела в воздухе.

– Сейчас все официально.

Роджерс фыркнул, но подписал. Его хихиканье было сухим и злым.

– Все официально,– безразлично повторил Морэ́, – Как ты и любишь, Роджерс. Все по правилам.

Лопез тем временем встал напротив Лейлы, расставив ноги и закинув руки за спину и, через очки, откровенно её рассматривал.

– Джошуа, – позвал его Морэ́, засовывая планшет в сумку, и кивнул головой, когда тот повернул голову к нему.

– Пошли, – Лопес натянул на нос край платка, взял Лейлу за локоть, который неприятно заныл от того, что в него снова вцепились, и потянул к двери.

Морэ́ надел очки, платок, открыл дверь и вышел на улицу первым. Лейла и Лопес проследовали за ним.


Запись из дневника самоанализа

Внедорожник оказался без лобового стекла. Я смотрела на машину из металла и мне казалось, что крышу с машины просто срезали болгаркой.

Морэ́ ловко запрыгнул на пассажирское сидение рядом с водителем, Лопес со мной залез на задние сидения. Машина тронулась и метров через двадцать, через шлагбаум, выехала на двухполосную дорогу. Пришлось закрыть нос и рот рукой, и щурится или смотреть в пол. Мелкие, невидимые иглы пыли впивались в кожу, забивались под веки, скрипели на зубах.

На светофоре Морэ́ обернулся ко мне, закинул локоть на свое сидение, и мы ехали так до следующего светофора. Когда я поднимала голову, видела свое отражение в его очках и ощущала, как внутри нарастает беспокойство. Это была не просто нервозность, а знакомая сенсорная перегрузка. Тело взбунтовалось: зачесался нос, заныла не зажившая ссадина на колене, по коже побежали мурашки. Я не улыбалась в ответ на его ухмылку, но и не стушевалась. Лопез поднялся, наклонился, что-то ему сказал, и они рассмеялись, он шлепнулся обратно на сидение рядом со мной. Морэ́ наконец-то повернулся лицом вперед.

Информационный провал. В Кертоне о Холлнуорде не знают ровным счетом ничего. Пока мы ехали, нам не попалось ни одного растения, растущего из земли. Зелень и маленькие деревья стоят только в кадках возле домов и висят под окнами, и, видимо, чем больше богаче дом, тем больше на нем зелени. На ночь кадки с первого этажа заносят в дом, но об этом я узнала позже. Пыльные ветры, как сегодня, бывают в августе, но не смотря на них тротуары заполнены людьми. Женщин мало, все они выбриты или очень коротко стрижены, в платьях и в головных уборах, детей старше двух и младше десяти на улицах нет. Куда они их девают? В трудовые лагеря? В школы-интернаты? Дома максимум в семь этажей, построены из кирпича, блоков, глины или каких-то неизвестных мне панелей. Отделки или нет, или окрашенная штукатурка.

Рука Лопеса все еще лежала на плече, палец непроизвольно постукивал по ключице в такт вибрации мотора. Я чуть сместила вес, заставив его руку соскользнуть. Не резко, не как побег, а как неловкое движение от ухаба. Реакция была мгновенной. Его пальцы впились в плечо с новой, почти болезненной силой. Этот маленький эксперимент стоил синяка, но дал мне четкое понимание: расслабленность – иллюзия.

В районе Маленькая Пристань, куда мы приехали, возле парадных двух- или трехэтажных домиков на хлипких раскладных стульчиках сидят старики, группами по пять-шесть человек, мужчины и женщины отдельно друг от друга. Кто-то в тени, кто-то на солнце, укрывшись под дырявым зонтом или широкополой шляпой. Не думала, что в Холлнуорде так много стариков. Одежда на них потрепанная, обувь стоптана, но выглядят они опрятными и чистыми. И слишком тихими. Они переговариваются между собой, но очень вяло, большинство похожи на восковые куклы. Они не живут, они доживают. Сидят здесь, потому что им больше некуда деться. Хотя, возможно, это сказывается жара и пыль.

Отделка домов в этом районе отсутствует, только серые блоки или красно-желтый кирпич в сочетании со светло-серым асфальтом дороги и тротуара. Цветы или зелень висят только на двух- трех окнах в доме на втором этаже. Да и дома тут построены плотнее друг к другу. На первых этажах редко попадаются магазинчики с металлическими ставнями и решетками на окнах.


Машина остановилась возле трехэтажного желтого кирпичного здания с плоской крышей, с двумя обшарпанными подъездами. Морэ́ вылез из машины первым и посмотрел на третий этаж дома. Железная дверь первого подъезда протяжно скрипнула, выпустив пожилую женщину, торопливо засеменившую по тротуару, как только она заметила машину.

Рука Лопеса будто приклеилась к плечу Лейлы, вместе они вылезли из машины, вместе дошли до подъезда. Морэ́ открыл дверь в длинный узкий пустой коридор. Под потолком горели только две лампы, воздух ощущался чуть прохладнее, чем на улице.

## Глава 4

Шагая, Морэ́ отсчитывал номера на тонких, из прессованных опилок, обшарпанных дверях коридора. Он остановился у восьмого номера, на самой границе светового круга от единственной лампы. За дверью стучали посудой, слышались детские голоса. Стоило ему постучать – и за дверью звуки разом смолкли, будто их и не было. Сразу после, в конце коридора, с шумом спустили воду – и все трое, как по команде, повернули головы на этот звук. Вкрадчивые шаги оповестил о том, что к двери изнутри подошли. Мигнул глазок и дверь открылась на расстояние цепочки, навешанной изнутри.

– Энтони Райс? – бросил в проем Морэ́, оттянув свой платок вниз.

– Да, – худое лицо мужчины замаячило в проеме, – Что-то случилось?

– Подселенец.

Лицо мужчины мгновенно побелело и вытянулось, он на секунду обернулся в комнату, показав в проеме затылок с черными примятыми волосами и пробивающейся в них лысиной.

– Но… мы не подавали заявку, – голос Райса сорвался на шепот, – Мы и так еле… Мы сами со всем справляемся, да и места у нас не…

Морэ́ молча смотрел на него через темные стекла очков.

– Мне не приносят жалобы, Райс. Мне приносят приказы, – холодно отчеканил он.

– Да. Я понимаю, – обреченно ответил Райс, – Просто все это так… неожиданно.

Он закрыл дверь, раздалось шуршание цепочки и дверь снова открылась. Теплый, чуть влажный воздух с запахом вареной капусты, пота и старой пыли выплыл в коридор, обволакивая Лейлу. Он был на удивление густым, почти осязаемым. Райс отошел, давая Морэ́ возможность войти. Однако тот шагнул в сторону и остался стоять в коридоре, в комнату прошел Лопез, увлекая за собой Лейлу. Морэ́ пальцем поманил Райса в коридор.

Мокрая простынь, детские штанишки, прямоугольный кусок ткани с разлохмаченными краями, были развешаны на веревке в углу, над каркасом пустой, чуть кривой металлической кровати. Два узких, пыльных прямоугольных окна, почти под потолком, пропускали мало света, только голая лампочка в патроне на проводе освещала светло-коричневую комнату. У правой стены поставили шкаф из ДСП, оклеенный лаковой пленкой под красноватое дерево. Две двери наверху, две внизу. Лампочка размыто отражалась в дверце шкафчика, как призрак в полированной гробовой крышке. Вторая дверь чуть кривила, краска под бронзу с маленьких металлических ручек уже стерлась. Стол с клеенкой посередине комнаты, чуть ближе к входу, вокруг – шесть потертых стульев. В дальнем правом углу железная двуспальная кровать с толстым скособоченным матрасом, вдоль левой – три детских одноместных кровати и одна кривая взрослая. Сразу у входа, слева стоят электрическая плита на две конфорки и напольный шкафчик с подставкой для ножей. Справа – два узких напольных шкафчика, навесной шкафчик с тусклым зеркалом и раковина из нержавейки. На плите закрытая крышкой желтоватая алюминиевая кастрюля.

Худощавая женщина, одетая в застиранное, чистое розоватое платье, с острым подбородком, выбритой головой, светлой кожей и узким, чуть горбатым носом, сидела на двуспальной кровати. Маленький сероглазый мальчик обнимал её за ногу. Еще двое детей, девочка и мальчик, сидели за столом, разложив перед собой газетные листки. Лопес отпустил локоть Лейлы и вышел в коридор. Дверь закрылась.

Женщина настороженно смотрела на Лейлу серыми глазами, поглаживая обнимающего её мальчика по коротким коричневым волосам. Старший мальчик взял газету и принялся отрывать от нее одинаковые длинные узкие полоски, складывать их одну на другую, а у девочки расширились глаза, она повернулась к женщине с громким шепотом:

– Мама! У нее на голове длинные волосы?! Ты видишь? – девочка вскочила на ноги, отчего её бледно-зеленое платье без рукавов зашуршало, – Она же нас заразит!

Женщина на кровати тут же покрылась красными пятнами, но, увидев смущение на лице Лейлы, чуть подбоченилась и рассмеялась:

– Кэтрин, так бывает, когда в приемнике много народу. Я уверена, что её хорошо проверили и обработали, прежде чем к привести к нам. И скоро её подстригут.

– Но мама! – Кэтрин не заметила, как провела рукой по своей бритой голове тонкими пальцами, спеша получить от матери ответ.

– Так бывает, – добавила её мать, – Садись за стол.

– Дэн говорит, что в волосах у девочек заводятся жучки, – старший мальчик все так же не отрывался от своих полосок.

– Жучкам все равно, мальчик ты или девочка, – ответила Лейла, отметив сходство его взъерошенных волос с волосами Райса, – Им лишь бы грязь найти, – она заправила выбившиеся из-под косынки волосы.

– У девочек не бывает длинных волос, – сказала Кэтрин, отвернувшись от Лейлы и выбирая верхнюю из полосок, что её брат складывал в аккуратную стопку.

– Мои всего лишь до плеч, – Лейла показала рукой примерную длину своих волос.

– У Билли волосы длиннее, – сказал мальчик, выбирая на столе новый газетный лист.

Дверь открылась и в комнату вернулся Райс, сжимая в руке трубку из бумаг. Он коротко, ошалело, глянул на Лейлу, перевел взгляд на детей и быстро направился к жене.

– Дети, нам с мамой нужно поговорить. Займите Питера, – бросил он, пересекая комнату и у кровати взял маленького мальчика за руку.

Лейла моргнула. Не может быть. Взгляд сам зацепился за левую руку Райса, сжимающую бумаги. На месте указательного пальца – уродливый обрубок с тусклым пластмассовым протезом.

– Ма-а-ам, я не хочу-у-у… – запротестовал Питер.

Старший мальчик уже спрыгнул со стула и, что-то приговаривая, подошел к брату, попытался поднять его на руки. Питер замотал головой, вцепившись одной рукой в подол платья матери, второй – за руку отца. Старший крякнул от натуги и согнул колени. Питер протестующе начал стонать и всхлипывать, но подоспела Кэтрин и начала его щекотать. Питер тут же разжал руки, начал отбиваться от Кэтрин, и старший потащил его в сторону одноместных кроватей. Райс с женой с ногами влезли на свою кровать, в дальний угол, и задернули занавеску, отгородившись от комнаты. Дети расселись на одной из одинарных кроватей, затеяв визгливую возню.


Запись в дневнике самоанализа.

Что-то в кастрюле булькнуло, подкинув крышку и разбрызгивая горячие капли. Я посмотрела на плиту, подошла, чуть убавила жар электрической конфорки. Крышка успокоилась. В комнате воцарилась другая суета. Мальчик постарше достал из-под кровати коробку с разорванной крышкой, открыл и высыпал на кровать потертый разноцветный деревянный конструктор. Кубики, треугольники, арки, конусы стукались друг об друга со звуками бильярдных шаров. У меня такого никогда не было. Малыш Питер выхватил из кучи выцветшую красную арку. Дети начали стройку в проходе между кроватями, старшие иногда поглядывали на меня и перешептывались. Я наблюдала за ними и отметила про себя: все здесь ходят в открытых тапках. И это понятно – мои три пары носков в ботинках уже превратились в мокрые тряпки.

Меня проняло любопытство (одна из опасных склонностей, если судить по моему досье в Канцелярии), я открыла крышку и заглянула в кастрюлю. В кипящей воде всплывали капустная шинковка, чуть картошки, чуть морковки, белый лук. Жира от мяса на поверхности не плавало, суп был постный, овощной, и никаких запахов, кроме запаха вареной капусты, не издавал. Добавить бы в него хоть щепотку перца, тмина… что угодно. И тут, будто в насмешку, на языке возник привкус. Не соли, не перца – а ванили. Сладкий, искусственный и совершенно неуместный. Через секунду исчез, снова уступив место унылому запаху вареной капусты.

Вид у Энтони Райса был взволнованный после разговора с Морэ́. Возможно, мне и правда удастся здесь устроиться – они слишком напуганы, чтобы быть искусными надзирателями.

Назойливый зеленый свет маячил слева сверху. Я подняла голову: над дверью висели электронные часы с зеленым цифрами. 14:37.


Занавеска зашуршала и открылась. Сейчас и Райс, и его женщина выглядели взволнованными. Она спрыгнула с кровати, одергивая платье и быстрым шагом пошла к кипящему супу. Заглянула в кастрюлю, потом посмотрела на переключатель плиты.

– Этим раньше занималась моя мать, – она прижала руку к шее, с разочарованием глядя в кастрюлю, – Она умерла три недели назад. Сейчас я занимаюсь готовкой. Но получается не очень, – она будто извиняясь посмотрела на Лейлу, уголки рта ее дрогнули в попытке улыбнутся и перевела взгляд на мужа.

Райс встал с кровати и направился к Лейле:

– Я и Минни уверены, это какая-то ошибка, что Вас направили к нам. Я подам прошение, чтобы они проверили данные о распределении, – Райс несколько раз стукнул тыльной стороной ладони по бумагам, что держал в руке, но Лейле их не показал.

Щеки его чуть краснели.

– Почему Вы думаете, что произошла ошибка? – спросила Лейла.

Райс и Минни переглянулись. Райс безнадежно махнул рукой с бумагами.

– Мы слишком бедны, – просто ответил он, – Подселенец – это дополнительные руки для огорода, мастерской… а у нас ничего этого нет. Мы… мы сами еле сводим концы с концами, – он не смотрел на Лейлу, его взгляд блуждал по убогой комнате, словно ища подтверждения своим словам в потрескавшейся штукатурке и потертой клеенке, – Но за подселенца обычно назначают выплату, – взгляд его блуждал где-то между лампочкой и окнами, – И мы ведь обязаны принять подселенца по первому требованию.

– Это же хорошо, – добавила Лейла, в подтверждение его слов.

– Ты точно проверил все бумаги? – ответила Минни, вытащила черпак из выдвижного шкафчика, и с глухим стуком положила на клеенку стола.

– Вот подпись распределителя, – Райс отогнул один лист и показал его жене, – Вот распоряжение, – он отогнул еще страницу, – И этот капитан. Он выглядел убедительным, – Райс потер указательным пальцем свободной руки кончик своего чуть длинноватого носа, будто смахивая невидимый пух.

– Но, если вскроется, что это чья-то ошибка? – Минни продолжала сжимать в руке ручку черпака, – Ты знаешь, что они сделают.

– Мы сможем объяснить, что совершенно не при чем и лишь исполняли свой долг перед Холлнуордом. Тем более, где мы еще раздобудем такие деньги? А соседям скажем, что это наша троюродная племянница по сестре мужа тетки твоей матери, – Райс подошел к Минни и одной рукой обнял ее.

– А работа? – продолжала она, глядя на потертости столешницы, – Как объяснишь, почему она не работает?

– Полоумная, – тут же вставила Лейла, делая вид, что поправляет платок. Ее голос был тихим, но четким. – Из-за этого не могу устроиться на работу. И иногда я говорю с голосами в своей голове.

Воцарилась тишина. Минни замерла. Дети перестали шептаться.

– Да… именно так, – наконец выдохнул Райс, и Лейла увидела, как судорога пробежала по его щеке. – Но… не часто, надеюсь? – он выдавил улыбку, – А через полгода переедем отсюда, как и мечтали, – Райс прикоснулся губами к бритому, выпуклому затылку Минни.

– Спать она будет на бабушкиной кровати? – подал голос старший мальчик.

– Думаю, да, Дорси, – ответил повеселевший Райс и выпустил Минни из объятий, – Мы положим на кровать чистый матрас. А Вам купим новые… через пару недель.

Минни выключила суп и открыла навесной шкафчик, чтобы достать щербатые тарелки.

– Только, дети, хочу вас попросить никому об этом не говорить. Ни в школе, ни друзьям. Пока мы с папой не решим, как всем об этом объявить. Пока давайте пообедаем. Кэтрин, помоги мне с тарелками.

– Но она сказала, что… – начала Кэтрин.

– Кэтрин! Быстро! – бросила женщина.

Девочка спрыгнула с кровати, подбежала к матери, схватила со шкафчика пару тарелок и пошла к столу.


Запись в дневнике самоанализа.

Энтони и Минни Райс пришли в Холлнуорд еще когда он был еще сборищем палаток для отбросов Аспала: дезертиры, аферисты, осужденные. Все они надеялись найти здесь свободный спальный мешок и шанс начать новую жизнь. А кем был сам Алан Холлнуорд? Двадцатипятилетний капитан-дезертир, сбежавший от трибунала и сжегший за собой мосты вместе с казармой сослуживцев. Ему удалось не просто спрятаться, а построить свою собственную тюрьму для других и провозгласить себя ее богом. Да, лицемерный Алан.

Энтони пришел сюда, скрываясь от военной повинности и в надежде быстро заработать. Минни прибилась к поселению вместе со своей больной матерью, без денег к существованию.

Энтони за двенадцать лет умудрился дважды прогореть на аферах и все еще остаться в живых. «Счастливчик» Райс. Отделался пальцем и пожизненным клеймом человека второго сорта. Сейчас он работал санитаром – уборщиком в районной больнице. Минни всю жизнь работала продавщицей, сначала в палатке скорняка, потом в магазине консервов, а последние три года в овощном магазине. Готовила она действительно плохо. После рождения третьего ребенка, Питера, три года назад они получили от совета Холлнуорда эту комнату.

Дети с семи лет уже встроены в систему. Кэтрин и Дорси после школы идут на фабрику лампочек. «Трудовые навыки» – красивое название для детского труда. Питер ходит в детский сад, который обязаны были посещать все дети возрастом с трех до шести лет.

И это все Энтони Райс выложил мне за первым же обедом. Минни лишь подкидывала сухие реплики, дети молчали. Они вывалили на меня всю свою жизнь, как мешок с картошкой. Это не доверие. Это либо отчаянная попытка вызвать жалость, либо… проверка.


Лейла слушала, кивая с подобранным выражением наивного участия. Когда Райс, с горьким пафосом, упомянул о своем прогоревшем деле и пальце, Лейла опустила взгляд и вздохнула.

– Мне так жаль, – ее голос дрогнул с идеально выверенной слабостью. – Вы такой сильный. Прошли через столько… а все еще держитесь. А я… – она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе, полном запаха капусты.

– А ты что? – не удержался Райс, клюнув на приманку собственного тщеславия.

– А я сбежала от одного грубого мужа и попала в руки к системе, которая, как я понимаю, еще безжалостнее. – Она подняла на него глаза, широко раскрыв их, чтобы показать искренний, животный страх. – Вы оба такие сильные. Пройти через все это и сохранить семью… – она перенесла взгляд с Энтони на Минни, подчеркивая, что обращается к ним обоим. – У вас такой крепкий союз. Это сразу видно. Мне бы хоть каплю такой мудрости.

Райс откинулся на стуле, на его лице появилось удовлетворение.

– Мудрости здесь учат быстро, – сухо парировала Минни. – Часто – больно.

– Я верю, – тут же согласилась Лейла, снова опуская глаза, на этот раз с видением покорности. – Я даже не представляю, как вы все успеваете, – она кивнула в сторону детей и кухни. – У меня с одним-то мужем не получилось.

Минни промолчала.


Запись в дневнике самоанализа.

Она ревнует и контролирует каждый его шаг. Он же хочет признания. Двенадцать лет и все, что они заработали, – это комната и… протез? Система Холлнуорда не очень щедра к тем, кто рискует.


После короткого обеда из капустного супа и ржаного хлеба Энтони Райс начал собираться на работу, а Кэтрин и Дорси отправились на работу на завод. Они взяли с собой по зеленому яблоку, по очереди обняли мать, чмокнули Питера и, коротко взглянув на Лейлу, вышли в коридор. Энтони положил в бесформенную потертую сумку сэндвич, завернутый в вощеную бумагу, плошку с овощным салатом, коротко поцеловал в щеку Минни, стоявшую у раковины с тряпкой в одной руке и почти чистой тарелкой в другой, кивнул Лейле и вышел, завязывая на шее платок от пыли. Минни взяла в руки последнюю грязную тарелку и подставила под тонкую струю воды. Питер сидел на кровати, сосредоточенно раскладывал деревянные кубики с цветными наклейками на них.

– Может, чем-нибудь помочь? – спросила Лейла, ощущая, как пот стекает по спине, – Могу помыть полы, что-нибудь заштопать. Я это умею.

Минни, не оборачиваясь, поставила тарелку в сушку. Вода с шипением ударила о дно раковины.

– Расскажи лучше о себе, – Она вытерла руки о грязную тряпку и бросила ее в тусклую раковину из нержавейки.

Взглянув на Лейлу, она сняла с плиты горячий железный чайник, достала с полки одну потертую белую кружку, налила в нее воду:

– Зачем тебе понадобилось к нам? – Минни с лязгом вернула чайник на плиту, открыла навесной шкафчик, достала жестянку в красно-желтых ромбах и сыпанула крохотную щепотку чая в кружку.

Лейле показалось, что чай растворился в воздухе, даже не долетев до воды.

– Я из Кертона. Прожила там всю жизнь, – ответила она, как только Минни закрыла крышку банки.

– И чем занималась?

– Училась. Философия, эклектика, филология… До замужества. Потом, в основном, хозяйством.

Минни оперлась спиной на край кухонного стола и взяла в руки чашку:

– А с мужем что?

– Я сбежала от мужа. Он угрожал убить меня.

– Здесь это происходит каждый день, – пожала плечами Минни, – Мне повезло, мой муж добрый человек. Хотя рискует…

– Чем же Вы рискуете? Как я слышала, граждане Холлнуорда защищены советом…

– Если соблюдают правила! – Минни поставила чашку на стол и скрестила руки на груди, – Это правда, но иногда они слишком…, – она осеклась, какая-то мысль молнией пронеслась у нее в голове, заставив на секунду замолчать, а потом, спокойнее, продолжить:

– Это прекрасный и безопасный город, – голос Минни внезапно стал деревянным, – Здесь каждому воздается по заслугам, – она резко отвернулась от Лейлы, взяла чашку и отошла к раковине, чтобы снова включить воду.

Лейла молчала, наблюдая сначала за скованным силуэтом Минни. Она стояла, упираясь руками в край раковины, и Лейла видела, как напряжена ее спина. Это была не правда, а заученная мантра, которую она боялась нарушить. Потом внимание привлек Питер, что складывал кубики один на один, а потом взмахом руки ломал кривую башню, что-то при этом бормоча себе под нос.

– Нужно соблюдать правила, – Минни выключила воду и убедилась, что Лейла её слушает, чтобы продолжить:

– Ты видела стариков, что сидят на улице? Моя мать просидела с ними почти три недели. Не говорила нам… выходила, когда все уходили из дома. Возвращалась только чтобы сварить обед и переночевать. Старики выходят, чтобы умереть на улице. В Маленькой Пристани высокий штраф за смерть в помещении. Тело начинает портиться слишком быстро и району приходится тратить деньги на санитарную обработку. А если человек умер на улице, то семья от этого штрафа освобождается. Она знала, что мы бы не потянули.

– Она вас очень любила, – тихо сказала Лейла. Не как вопрос, а как констатацию факта. – Раз была готова на это.

– Любви здесь недостаточно, – голос Минни оставался непроницаем, – Здесь есть только долг. И цена за его невыполнение.

– Это так…, – Лейла почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Тут живут разные люди, – перебила ее Минни, – И правила – это единственный способ сохранять порядок в городе. Ведь если ты честен и соблюдаешь правила тебе нечего бояться, – она посмотрела на Питера, что стал кидать кубики на кровати, и громко сказала:

– Питер, дорогой, не нужно так делать, – Минни направилась к мальчику, что с радостью бросил свое занятие и побежал на её голос.

– Тебя тут быть не должно, – продолжила Минни, поднимая Питера на руки, – И это меня тревожит.

– Моей вины в этом нет, – ответила Лейла, вспоминая винировую улыбку Роджерса, – Вашей, думаю, тоже.

– Нашей тоже, – повторила Минни, отвлекаясь на Питера, который потянул её за подбородок, привлекая внимание, – Питер! Сколько раз я говорила так не делать!

Мальчик в ответ рассмеялся.

– Я хочу уйти из города, – Лейла скрестила руки и посмотрела на клеенку стола, – Мне здесь места нет. Может быть, вы знаете как…

– Обратной дороги нет, – строго ответила Минни.

– Но должна же быть…

– Её нет, – твердо отсекла Минни, и поставила Питера на ножки, – Питер, одевайся, а то опоздаем.

– Опоздаем? – переспросил мальчик.

– Да. Давай неси свои сандалии и чистые носки.

Питер вприпрыжку побежал к распашному шкафу. Минни вздохнула, перевела взгляд на Лейлу, и в голосе снова появилась усталая мягкость:

– Даже не думай. Если попытаешься уйти – они узнают. Всегда узнают, – Минни помотала головой, – И нас притянешь. Не верь, если кто предложит покинуть город или скажет, что это возможно. Даже в шутку. Из Холлнуорда никто не уходит, – она не закончила. Питер со словами: «Мама, пойдем» уже бежал к ней, болтая коричневой сандалией в руке.

Он взял её за руку и потянул к своей кровати. Лейла отодвинула один стул у стола и села на него. Спина, волосы под платком, ноги взмокли. Минни, надевала носок на ногу Питеру.

– Мы сейчас пойдем к доктору, – сказала Минни, обращаясь к Лейле, встала и направилась к распашному шкафу, – Тебе лучше никуда не выходить, – она взяла с верхней полки соломенную шляпу с полями и посмотрела на Лейлу, – Тем более, с твоими волосами, – она покачала головой.

– Когда Вы меня подстрижете? – Лейла оторвалась от рассматривания рисунков на клеенке.

– Ни в коем случае, – Минни надела шляпку и прошлась до двери, – Питер, надевай сандалии. Приглашение в парикмахерскую приходит раз в две недели. Если Энтони сегодня подаст заявку в жилищную инспекцию, то оно придет через пару дней, – Минни помогла потуже застегнуть сандалии Питеру, сбросила удобные тапки и начала надевать свои ботинки, такие же, как у Лейлы.

– Сколько вас не будет? – спросила та, наблюдая как нога Минни ныряет в ботинок.

– Часа два, может чуть больше. В очереди больше часа мы обычно не проводим, – Минни посмотрела на скелет кровати в углу, – Вечером положу матрас, а пока можешь лечь на кровать Кэтрин. Я тебя запру.

– Я посижу за столом, – отозвалась Лейла.

Минни кивнула и они, с Питером, вышли в коридор. Лейла подождала пять минут. Живот сводила знакомая спазма. Она подошла к двери и потянула ручку. Дверь была заперта снаружи.

Она вернулась к столу, выдвинула ящик со столовыми приборами, нашла нож с пластиковой ручкой. Она провела подушечкой пальца по тупой кромке. Вскрыть замок не составило труда. Этот маленький бунт ничего не изменил, но дал ей важные данные: ее изоляция не абсолютна, а основана на их страхе.


Запись в дневнике самоанализа.

Неделя. Семь дней тотального бездействия в компании призраков. Атмосфере тревожного оцепенения. Записывать нечего. Разве что каталогизировать собственное разложение.

Минни не дает мне никаких поручений, готовит сама и постоянно прислушивается, чего-то ожидая. Энтони пребывает в задумчивом настроении и домочадцам часто приходится повторять свои вопросы к нему, с первого раза он не отвечает.

В первый вечер Минни положила на пустую кровать в углу тонкий комковатый матрас, маленькую подушку и тонкое одеяло, упаковав все чистым, но очень потрепанным, заштопанным постельным, пахнущим мылом. Из головы не выходит мысль, что человеческая жизнь ничего не стоит по сравнению с правилами и экономией. С веревки у кровати она сняла белье и повесила заштопанную простынь, что давало возможность отгородить кровать от комнатки. Я сложила запасные вещи, что вынесла из раздевалки у душевой, под матрасом. Какое счастье было их снять, когда Минни и Питер вышли из комнаты в первый день!

За первые два дня я исследовала все шкафы и их содержимое, что были в комнате. Меня не покидала навязчивая мысль, что это подставная семья и где-то могла быть установлена камера слежки или прослушка. Но было чисто. Из интересного: в шкафу, в дальнем углу на самой верхней полке, под ворохом белья нашлась связка из шести одинаковых ключей на металлическом кольце, которые открывали дверь изнутри комнаты и три лезвия, завернутые в газету, а в круглой банке с надписью "Горох", стоящей над плитой, нашлась небольшая сумма денег. Похоже, что Райсы были настоящими. Позаимствовав одно лезвие, я, надев платок, подбрила мелкие волоски, что постоянно выбивались из-под ткани. Платок теперь стал моей второй кожей, каторжной униформой.

На третий день, когда зеленые часы показывали 14.39, под дверь просунули бумажку. Официальное приглашение на стрижку для Минни и Кэтрин Райс.

В будни распорядок дня Райсов был такой: утром семейство наспех завтракало, преимущественно хлебом, сыром и чаем, и покидало дом, оставляя меня в одиночестве, с запретом выходить на улицу. После обеда они уходили, и я была снова предоставлена сама себе до момента, когда Минни и Питер возвращалось домой. Дальше приходил Энтони и старшие дети, семья ужинала, произнеся перед приемом пищи краткую хвалебную благодарность Великому Алану и давая воздуху обещание вернуть все блага, предоставляемые Холлнуордом, своим честным трудом. При этом лица их сохраняли торжественную серьезность. Дети садились за уроки, а Райс отправлялся к кому-нибудь из своих знакомых или на вторую смену. В выходные все спали до подъема малыша Питера и проводили первую половину дня преимущественно дома. Пообедав, Райсы отправлялись на прогулку или в гости, и возвращалась уже ближе к полуночи.

Больше ничего не происходило. Райсы приходили, уходили, а я превращалась в мебель. Пока в доме не появилась она. Тощая тушка курицы.