Рашит Сайфутдинов
Нечисть Северного леса

Пролог

В лесу было тихо и спокойно.

Ровно до тех пор, пока какая-то неприметная для глаза тень, видимая скорее интуицией и чувством осторожности, не легла вокруг.

И стало холоднее. Заметно холоднее. Совсем не та приятная лесная прохлада, привычная для этих мест и благодатная. Скорее наоборот. Тягостный, подавляющий холодок. Неприятный до дрожи. А дрожь – не оттого, что температура понизилась. Вовсе нет. От мутящего, беспокойного, сжимающего чувства внутри, которое появилось вместе с тенью.

Василиса огляделась по сторонам, пытаясь не дрожать и взять себя в руки. Но внутри все било тревогу. Вдруг страшно захотелось бросить все и бежать отсюда. Бежать без оглядки! Необъяснимый страх, который не поддаётся контролю, корявой невидимой рукой постепенно, не торопясь сжимал горло…

Лес изменился. Нет, это уже не те, привычные и знакомые чащобы, пусть и дремучие, густые, древние. Здесь каждая тропка, каждое дерево и куст, были знакомы. Сюда Васлиса с подругами чуть ли не каждый день ходила по грибы и ягоды, собирала травы и хворост. Лес кормил и одаривал, а не пугал. Так было много лет. Как далеко ты сюда не забредаешь, а ни зверь не трогает без надобности, ни сам лес не путает. Не водилось здесь и нечисти.

На много верст долина огорожена от других земель непроходимыми лесами и горами. Все всегда идет своим чередом. Без больших событий и потрясений. Не совсем, конечно, они отрезаны от цивилизации. Там, где редел и заканчивался Южный лес, шел тракт – какой-никакой, а четкий путь, дорога, по которой можно было сюда добраться и отсюда выбраться…

Но сейчас…

Все вокруг поменялось.

Тень уже не просто пугала изнутри – она сгустилась, и это стало видно.

Бежать захотелось еще сильнее. Но ноги застыли, стали непослушные и неподвижные. Ни пальцем пошевелить. Ни подогнуть коленки и упасть.

Резко хрустнула где-то ветка. А показалось, будто гром грянул.

Это мигом сняло оцепенение.

Василиса сорвалась с места.

Бежать – подальше отсюда! И как можно быстрее. Неважно, куда. Она не различала тропинок, не выбирала, куда ступить – ноги сами несли. Ветки больно хлестали по лицу, по рукам. Еще одна коварная коряга на пути все-таки сделала свое дело – девушка запнулась и повалилась прямо в траву. Но тут же поднялась снова. Все инстинкты внутри кричали только об одном. Беги, спасайся! Не оглядывайся!

Она бросилась было бежать дальше, но то ли тень не просто сгустилась еще больше, а прямо плотной черной пеленой, осязаемым туманом разлилась вокруг, то ли в глазах меркнуть стало… Но бежать, куда глаза глядят, уже не получалось. Во мраке этом корявые, скособоченные деревья тянулись когтистыми руками-ветками, цеплялись, будто пытаясь поймать. Продираться сквозь них становилось все труднее и труднее. Но она все-таки прорвалась. Как вдруг, словно черная змея, одна из толстых веток изогнулась и резко метнулась прямо в лицо.

И вот тут уже никакие нервы не выдержали.

Василиса истошно, с невыразимым ужасом закричала во весь голос – крик отчаяния, невыносимого животного страха на грани безумия и безысходности…

Оборвался внезапно.

И повисла жуткая, потусторонняя тишина. Которая резала по нервам не хуже самого остро заточенного ножа.

А из плотной, кожей ощущаемой тьмы, вдруг неспеша, открывая веки, вспыхнули кроваво-красные, жгучие глаза. И пламя в них полыхало неистощимой, ненасытной, дьявольской злобой…

По дороге домой

Бледно-голубое, прозрачное, чистое, бездонное небо… Как описать тебя? Как не утонуть в манящей, свежей бездне, тянущей ввысь? Как точно передать ту жажду жизни, тот свежий глоток холодного утреннего осеннего воздуха, который не просто бодрит, пробуждает, а наполняет силами и просветляет?

Рана на руке уже почти не давала о себе знать, хоть и заживала непривычно долго – аж целых четыре дня. В четыре раза дольше, чем обычная. Несмотря на прихваченный для ускоренного заживления отвар, который Пахом всегда брал с собой. Нет, силушка богатырская не подводила, да и многолетние тренировки и обучение у волхвов и ведунов не прошли даром. Великим трудом обретенные способности не подвели. Все заживало как на кошке. Даже быстрее. Любая рана, резаная или колотая, любой ушиб и перелом. А тут поди ж ты – вроде так себе, ну тяпнул нелюдь очередной за предплечье, так и что? Бывало и похуже. Но рука после укуса все равно распухла, рана долго не заживала и кровоточила. Плохой кровью кровоточила. Пришлось применять отвар да обрабатывать усиленно. Глупо надеяться на естественную регенерацию.

Когда нечисть покусает – всякое бывает.

Ядовитая гадина попалась, люто ядовитая. Сама напала исподтишка. Вроде и биться долго не пришлось. Так, навалял как следует для начала. Ну негоже убивать без причины. Даже если столкнулся с чудищем, на вид препоганым, а если не вредное оно – то за что ж убивать-то? Будь тварина злая или добрая, красивая или страшная, а во всякой смысл есть. Недаром ведь ее мать-природа создала.

А потом, видя, что не хочет сдаваться гадина, злится, бесится, нападает, слюной едкой брызжет, – решил добить.

Лихо нападала тварь. Ловко и злобно. Но и Пахом не лыком шит – изловчился и порубил ее. Порубить-то порубил, а тварь все не сдыхала. Напополам разрубленная взяла да и как сиганет – прямо в лицо, ладно хоть рукой прикрыться успел. А она в руку-то и вцепилась кривыми зубищами своими. Еле отодрал. Башка чешуйчатая, безглазая, размером с собачью. Челюсти мощные: пробили броню, прокусили. А слюна разъела остатки и въелась в кожу.

Наконец, отбившись и раскромсав остатки нечисти, Пахом убедился, что не представляет она уже опасности. Хоть и шевелятся еще обрубки да ошметки, но в единое целое уже не срастутся. Вряд ли. Не бывает такого. Тем не менее, для безопасности Пахом все же раскидал останки подальше да закопал поглубже. Старался не прикасаться особо к тому, что осталось. Раз слюна разъедает, то и кровь, и остальные внутренности у твари поганые и ядовитые. Лишний раз лучше не трогать. Ни ему, ни тому, кто в те места забредет…

А зебрести может только отчаянный путник. Или заблудившийся.

Как бы то ни было, тварь уже не навредит никому.

Все, что напоминает о ней – это время от времени возникающая глухая, ноющая боль в предплечье. Опухоль сошла еще позавчера. Значит, опасность позади. Яд полностью нейтрализован. Можно не беспокоиться и позабыть.

Тем не менее, до конца это сделать не получалось. Уж больно необычный укус. Сильный яд. Откуда эта тварь тут взялась?

За годы странствий Пахом повидал много чего. И мрачного, злого. И светлого, доброго. С чем только не сталкивался! Действительно, велик и удивителен белый свет. Разнообразны и бесчисленны создания, населяющие этот мир. И тонка грань, отделяющая этот мир от параллельных, сопутствующих…

Не раз приходилось видеть то, чего в принципе не должно быть. Чудеса, одним словом. Взять хотя бы огненного человека, с которым пришлось иметь дело двенадцать лет назад, в годы уже вроде и не юные, но и не зрелые. Если точнее, это был и не человек вовсе. А крылатое, двуногое и двурукое человекообразное существо, плоть которого – сгущенный огонь. Не жидкий и не твердый, но и не обычный. Пришелец из иных миров, так и не прижившийся в этом. Обладавший разумом. Далеко не примитивным. Увы, сложилось все более чем печально для него…

Но огненный человек относительно безвреден.

А встречались и создания, с которыми приходилось биться не на жизнь, а насмерть.

Вспомнилась деревня, на которую обезумевший колдун навел вурдалаков. Ожившие мертвецы в полнолуние напали на деревню. По всем правилам, той же ночью должно было и пасть колдовство это, а мертвецы – снова стать мертвыми. Но нет. Ни свет дня не останавливал их, ни заговоры, ни обереги. Ни даже прямая оборона: жители деревни той за себя постоять умели, врага били насмерть… Но вот как убить врага, который уже мертв, и не страшны ему никакие повреждения? Хоть башку снеси, хоть на части руби. Отделенная от тела голова скалится, челюстью хлопает, перекатывается, цапнуть норовит. Располовиненное тело машет конечностями, хватает мертвыми пальцами, рвет плоть. А жертвы нечисти недолго убитыми остаются, пополняют темную армию.

Так случилось, что Пахом мимоходом в той деревне был, как раз в месте том, где колдун промышлял. И прибыл, когда все началось. Хвала высшим силам, что не один он был – с братом названным, Ильей. Где брат сейчас пропадает? Который год ни весточки от него, ни слуха, ни привета. Странствует ли, искореняя зло на свете, как заповедовали учителя, волхвы-наставники? Или нашел место тихое, осел, семьей обзавелся – женился на красавице местной да детишек завел, как и мечтал иногда, после особо лютого боя, когда из последних сил выбиваешься, но одерживаешь победу над врагом? Вот тогда-то особенно и хочется покоя. Хочется свой семейный очаг, свое гнездо завести. Ведь все зло не истребишь, а годы идут… Или сгинул в неравном бою, столкнувшись с противником не просто более сильным, а еще и везучим. Ведь будь ты хоть в десять, в сто раз сильней, – а одолеть просто так богатыря, которого обучали быть непобедимым, побеждать того, кто мощнее, выживать там, где любой другой пропадет, – это ой как непросто.

Вот и в тот раз с Ильей приняли они неравный бой. Жуткий до одури. Трое суток бились с мертвецами, с пополняемой с каждым трупом армией. И сами бы полегли, но не сдались, не ушли бы с поля боя. Все к тому и шло. Уж почти все жители деревни той, покусанные или разодранные вурдалаками, восставали иными существами, нелюдями. Да только не душегубы Пахом с Ильей, чтобы оставшихся жителей подставлять под неминуемую гибель. Закрылись, как могли, в избе одной, что покрепче была, забаррикадировались. И подземным лазом хотели уже уйти, благо, укреплена изба была хорошо, копать было чем, да и погреб имелся. А мертвецы окружили, ставни, двери ломают, по стенам стучат… Как вдруг – стихло все. И стоны нечеловеческие, жуткие. И рычание дикое. И вой адский, надрывный, тоскливо-грызущий. Все стихло.

Подождали какое-то время. Потом решился Пахом выглянуть наружу. Выглянул осторожно, украдкой, сначала сквозь разбитые ставни – и глазам своим не поверил. Лежат всюду, вповалку, друг на друге, искореженные, изломанные тела. Неподвижные. Выждали еще. Вышел на улицу сначала Пахом, потом Илья следом. И впрямь глазам не поверишь. Успокоились вурдалаки. Не нападали. Не шевелились даже. Как же так? Чары колдуна рассеялись. А потом, когда с горем пополам убрали все в деревне, трупы огню предали, разыскали того колдуна. В своем логове убитый лежал. Видать, кто-то одолел его. И хорошо…

Хотя, если подумать, хорошего тут мало. Со всей деревни только пятеро выжило. Из тех пятерых лишь двое рассудок сохранили. В деревне жить не остался никто – бросили все, да ушли кто куда. И вряд ли найдут пристанище несчастные эти люди. Пахом с Ильей хотели их с собой забрать, в родное село отвести – там народ гостеприимный, всегда отовы помочь и приюить. Но не пошли. Разбрелись своей дорогой. Печальная история.

Однако ж, как бы печальна не была, жизнь на том не заканчивается. Надо дальше жить, дело свое делать.

А дело Пахома – использовать свою силу во благо. Как бы тяжко не было.

Ерунда эта рана. Тело излечить можно всегда. А вот душевные раны тяжелее бывают. И не всегда полностью излечиваются. Так-то…

И сейчас возвращался Пахом домой, в родные края. Сердце туда уже неудержимо тянуло. Там можно и отдохнуть, и исцелиться, и сил набраться.

Засады так не устраивают

Конь верный, Бурушка, в трудностях и боях испытанный, шел спокойно, но споро. Ловко ступая по тропинке, перешагивая корни и обходя ямы.

Лес редел. Вот и тропинка заметнее и пошире стала. Совсем скоро из лесу они выберутся, и выйдут на большую дорогу. А там уже и до дома рукой подать, всего полдня пути.

Поскорей бы добраться… Чует сердце, что не все в порядке в родном селе. Смутно пока, но чует. Беда там приключилась. А потому торопиться надо. С каждой минутой это чувство все крепло. И, едва только выехав на тракт, Пахом пришпорил коня. Теперь, когда можно ехать быстрее, времени даром терять точно не стоит.

Однако, проехав едва две версты, притормозил.

Поперек дороги лежало дерево.

Нет, не сухостой это упал. Срубили дерево. Специально повалили тут так, чтобы дорогу перегородить путникам. Старый добрый прием, которым пользуются лихие люди. Предназначен для небольших обозов. Или путников, едущих на телегах. В общем, на такой случай, когда объехать преграду или обойти будет трудно. Вот остановишься, замешкаешься, а разбойнички уже тут как тут. Окружают, запугивают да грабят. Это в лучшем случае. Когда на уме только поживиться. Но бывает и иначе. Отчаявшиеся, те, кому нечего терять в этой жизни, или просто души темные, могут сначала напасть, убить, а уж потом от имущества избавить. Или просто, притаившись в засаде, меткую стрелу пустить. Тихо, без суеты, не показываясь, перебить тех, кто приблизился к поставленной ловушке.

Приходилось встречаться Пахому и с отчаявшимися, и с душегубами. Порой человек бывает более жестоким, чем зверь или нелюдь.

Но что тут поделаешь?

Чуть сбавив ход, он сосредоточился и огляделся вокруг. Внутренним зрением. Заросли возле дороги вроде бы так себе, вполне обычные.

Но вон, там, за дальним кустом, чуется, притаился некто. Небольшой, обросший. За рукоятку меча держится. Неподалеку от него еще двое. Вооружены. Намерения далеко не мирные. Четвертый чуть позади остался, готовится подкрасться незаметно. Еще один, лучник, среди листвы на дереве притаился. Стрелу готовит.

Но ближе всех – другое. Точнее, другая.

– Помогите! Кто здесь? – послышалось жалобно. Голос молодой женщины.

“Вот глупая”, – покачал головой Пахом. – “И как тебя угораздило…”

Неспеша двинулся дальше, к лежащему впереди дереву. Внутреннее зрение пусть и не позволяло видеть все детали, но не подводило. При нужном сосредоточении ума можно увидеть с его помощью не только то, что творится вокруг, но и различать намерения тех, кто рядом. Вот и сейчас Пахом видел ясно – не добрые это намерения. Нет, не грабить они тут пристроились. Убивать. И есть еще что-то у них на уме. Кроме убийства. Но что? Пока неясно.

Вот сейчас и выясним. При более близком контакте.

Почти вплотную подъехав к поваленному дереву, Пахом спешился.

И снова раздалось, еще жалобнее:

– Помоги, добрый путник! Погибаю…

“Сейчас поможем”.

Он шагнул в чащу. Краем глаза заметил движение. Одновременно позади – ловкие, неслышные шаги. Так подкрадывается матерый убийца, чтобы сделать свое черное дело. Быстро, беспощадно и погано.

Но почему-то быстрее всех оказался лучник. Стрела просвистела возле уха. А могла бы застрять в глазу, куда и целился поганец, если бы не молниеносное движение в сторону. Ловить стрелу Пахом не стал, а просто увернулся. И одновременно наотмашь двинул левой рукой назад, уходя еще больше в сторону и вниз. Непростой и необычный, но отработанный удар застал врасплох того, кто хотел напасть сзади – пришелся прямо в шею ребром ладони, четко и сильно. Уход вниз и в сторону позволил уклониться от удара ножом, который должен был настигнуть и добить. Но не настиг, не добил. Противник повалился в траву, даже не вскрикнув.

Пахом перекатился и укрылся за деревом. И вовремя. Лучник не зевал, вторая стрела вонзилась в ствол. И за каким лешим он стреляет? В этой ситуации лучник должен быть на подстраховке. Ждать непредвиденного случая. И своих прикрывать. А он стреляет почем зря, видя, что свои уже действуют по оговоренному плану. Стрела могла попасть по ним. По всем правилам надобно выждаьть. И, если у того, кто нападал сзади, сладить с Пахомом не получится – вот тогда-то и стрелу пускать. А этот… Либо дурак, либо прикидывается. Ну да ладно, до него еще доберемся.

А вот оставаться на месте нельзя. Вон, еще два злыдня повыскакивали, мечи наголо. А третий, тот, что обросший и лохматый донельзя, к коню подбирается.

Один из двоих весьма скорым оказался: в несколько прыжков уже тут как тут. Рожу скривил проивно и злобно, мечом махнул вроде как умеючи, наискось, да попытался в горло достать. Хотя умение умению рознь. Одно дело купцов да простой люд вот так рубить, совсем другое на опытного воина нападать. Ну кто ж так делает? Слишком широк размах. Открыл на краткий миг слабое место. Пахом этим и воспользовался. Уклон, шаг вперед, поднырнул под меч. Одной рукой перехватил запястье руки, оружие державшей, а другой двинул чуть ниже груди, вроде легонько, а броню промял. Парень охнул, выплюнув воздух, глаза полезли из орбит. Но сам ведь напросился. Негоже на путников нападать. Тем более, если видишь, что не просто путник перед тобой. Пахом ростом был высок, в плечах широк и могуч, и это не скрыть никак. Да еще в броню облачен. Пню безмозглому понятно, что легкой добычей он не станет. Кто ж так глупо засады-то устраивает…

Но танцевать танцы некогда. Второй с мечом оказался медленнее и предусмотрительнее, что, в общем-то, не особо ему помогло, когда на него налетело полубесчувственное тело напарника, и оба повалились на землю.

Третья стрела чуть не ужалила в плечо, но Пахом умел уходить от стрел. Ловить тоже научился, хоть и сложно это. Тем не менее, поймал. Упал, перекатился, подхватил лежавший булыжник. Да и запустил его – в густую листву, прямо туда, где сидел лучник. Неплохой стрелок, меткий. Да только после камешка вряд ли стрелять уже сможет… Увесистый камень-то. Такой, каким обычно проще по башке втетерить, а не метать по цели.

Готов лучник. С криком сверзился на землю. Судя по всему, очень неудачно. Поделом.

Пнув на ходу начавшего было подниматься остолопа с мечом, Пахом двинулся наперерез бородатому, тому, что хотел коня увести. Да не успел вовремя. Не любит чужаков Бурушка. А тех, у кого злое на уме, тем более. Развернулся и вдарил бородачу копытами в грудь – бедолага аж отлетел обратно в кусты.

Усмехнувшись про себя, Пахом пошел обратно. Туда, откуда до нападения разбойников доносились крики о помощи, но теперь смолкли. Бледная и перепуганная, девушка застыла.

– Давно с ними заодно работаешь, красавица? – спросил Пахом, стараясь не выглядеть особо мрачно.

Но ответа не получил. Присел напротив.

– Ну, чего молчишь, а?

Та как будто воды в рот набрала, никак со страхом справиться не могла.

Потом увидел Пахом, что руки у нее связаны веревкой спереди. Но не крепко.

– Давно, говорю, приманкой у душегубов работаешь? – В этот раз пришлось спрашивать более серьезно, с нажимом. Заглянул в глаза. Так, чтобы отмалчиваться не хотелось.

– Нет, – выдавила девушка наконец. – М… меня… заставили.

Пахом скептически кивнул.

– Ага. Заставили, значит…

Прислушался. Поднялся. Отступил в сторонку и резко двинул ногой в колено подкравшемуся было пареньку, тому, который поймал летящего напарника, и, видимо, как следует еще не получил. На силу не поскупился, удар получился достаточный, чтобы колено хрустнуло, а парень взвыл белугой, выронил нож из рук, рухнул пятой точкой в траву, а потом и лицом, впился зубами в землю, чтобы крик подавить.

Девица тем временем опомнилась и пустилась бежать.

Догонять ее Пахом не стал. Пусть себе бежит. Трудно сказать, по доброй воле, или нет, но роль приманки ей удалась. Если человек зовет на помощь, как не помочь? Именно на это и был расчет. Ты идешь на крик, а тут как раз поспевают недобры молодцы, да ножом сзади. Не помог нож – найдутся другие способы.

Вот только как-то не очень разумно прошло все. Лучник-дурень раньше времени стрелять начал. Остальные разбойнички силы не особо подрасчитали. Странно как-то все это, не обычно.

Ну да ладно. Разбойники обезврежены. Повязать да в город на суд отвезти бы, как положено. Но где город да суд, а где они… Да и спешить надо. Дома беда. Чувство, что случилось непоправимое, усиливалось.

Как там, дома?

Много повидал Пахом за время странствий. Много несправедливости повстречал, когда сильный и власть имущий слабого обижает. Когда измучен народ. Измучен, и не видит света надежды в этом мире. Потому что нет его. Выдывал беспросветную обреченность на лицах. Когда приходится, скрипя зубами, терпеть и мириться.

И вот сейчас то же самое увидел в родном селе.

Но самое поганое из увиденного – это страх. Коварно прокравшийся в души соотечественников и поселившийся там. Обрекающий и безысходный, тот, что появляется, когда все возможное уже сделано, чтобы напасть одолеть. Появляется. Цапает липкими, холодными щупальцами, обвивает. сжимает. И не отпускает. В жутких муках похоронена последняя надежда на избавление.

Поганый, ломающий, жуткий страх… Таким, всесильным и безысходным, всевластным и вездесущим, неизбывным и бесконечным он становится, только когда даешь власть ему и, обессиленный и потерявший всякую надежду, прекращаешь сопротивляться. Чем больше власти страх получает, тем поганее и невыносимее становится. Как чума заразная и гибельная, обрекает он на муки и погибель, поражает умы и души, доселе бывшие крепкими и здоровыми, светлыми, радостными, жизнелюбивыми…

Но стоит тот страх власти лишить, и уже отступать он начинает. Так всегда было. И сейчас так будет. Как уже сотни раз бывало. Что бы там не случилось, нет и не будет той силы, на которую другая сила не найдется.

Разберемся.

***

Дом пустовал.

Двери и ставни на окнах заколочены. Никого.

Не должно быть такого.

Отправляясь в дальние края, оставлял Пахом дома двух человек: Василису, дочку единственную и любимую, кровиночку свою. Не одна она оставалась. С тёткой Агафьей, сестрой жены. После того, как умерла Настасья при родах, Агафья частенько помогала по хозяйству. А когда пришлось уехать Пахому, и вовсе жить тут осталась. Толковая баба, хоть и одинокая. С Василисой ладила всегда. Так что не страшно было их вдвоём оставлять. Тем более, что путешествие предвиделось не особо долгое. Получилось, однако ж, далеко не по планам.

И вот сейчас в доме нет никого. На дурные мысли это наводит. Строить предположения да гадать сейчас рано. Разведать надо бы, что случилось. Порасспросить нужных людей.

– Ты Пахом… что ли? – послышался неуверенный слегка голос. Богатырь обернулся.

Позади стоял, чуть нахмурившись, парнишка лет шестнадцати от роду. Кудрявый, рыжий. На веснушчатом лице пробивалась неуверенная растительность: еще и не полноценная взрослая борода с усами, но уже и не юношеский пух, что-то среднее. Парнишка глядел исподлобья, одновременно любопытно и настороженно. Было видно, что он хочет сказать нечто важное. Вот только не знает, с какой стороны подступиться и с чего начать. Да и как полагается начинать, видать, тоже не совсем смекнул.

– Ну я… что ли, – чтобы сдвинуть дело с места, ответил Пахом. – А ты кто будешь?

Парнишка помедлил с ответом, смутился еще больше.

– Я это… – начал невпопад. Продолжил увереннее: – Иван я. Кузнецов сын.

– Иван, значит, – усмехнулся Пахом. Он вспомнил парнишку, но едва узнал. Вроде бы и времени не так много прошло, как он родные края покинул, а вон сколько всего поменялось. – Как батюшка твой, Богдан, поживает? Жив-здоров?

– Хорошо. Жив-здоров, – эхом отозвался Иван. Да, точно. Это младший сын кузнеца, рыжий нескладный Ивашка. Впрочем, нескладным он был раньше. А сейчас повзрослел. Статный, плечистый и крепкий стал, хоть и не особо высок ростом. Лицо смуглое, жаром пропитанное. Да и сам огненный, как и отец.

– Дома он сейчас? – поинтересовался Пахом.

– Дома… – ответил парнишка. – Тут… эта… – добавил, подбирая слова. Да так и не подобрал.

– Проведать бы его, – выручил от неловкого молчания Пахом. – Давненько не видались.

Иван согласно кивнул. И они пошли в дальний переулок на окраине села. Туда, где жил кузнец Богдан.

***

– Вот так и живем, старый друг.

Кузнец Богдан Силович был уже не тот, что раньше. Хотя всего три весны минуло с тех пор, как Пахом покинул родные края. Вроде и не мало это, если помнить, что все путешествие не должно было занять более полугода. И в то же время не так уж и много, чтоб полного жизни и сил человека настолько разительно поменять.

Сдал сильно, осунулся Богдан. В глазах, правда, все тот же добрый, приветливый блеск. Раньше казалось, никакое горе не затмит его. Но это только казалось.

Пахом молча разглядывал друга. В небольшой, добротной комнате, кроме них находились еще двое. Ивашка тихарился где-то в углу, вроде как ненавязчиво, но любопытно слушая разговор. Не вмешивался. Да большой темно-серый кот лесной окраски, с черными выделяющимися пятнами на короткой, но густой шерсти. Котяра невозмутимо лежал на скамье, сощурив изумрудные глаза. Тоже не вмешивался.

Встретили здесь гостя хорошо и по всем правилам. Радушно. Хоть и заметно было, что радушие это омрачает нечто нехорошее. То, о чем вот так сразу и не скажешь. Тяжко потому что. Но пора уже и к делу переходить.

– А теперь рассказывай, что произошло, пока меня не было. Что за напасть приключилась?

Кузнец тяжело вздохнул, прежде чем начать.

– Да, напасть… С обычной-то напастью мы бы и сами справились, а тут такое… Что даже рассказать сложно.

– А ты по-простому все выкладывай, как есть. Окраины пустуют. Люди все за оградой теперь живут. Почему?

– А потому, друг, что завелось тут у нас.

– Что завелось?

– Враг. Убийца. Народу, почитай, больше полсотни загубил уже.

Пахом заметно помрачнел. Малолюдно теперь в селе. И тихо. Жутко тихо.

– Человек напал? – спросил он.

– Если бы. Человек недобрый, даже если не один, а с отрядом, еще куда ни шло. От разбойников уж мы бы отбились. Но это не человек. И не зверь.

– Нечисть? – смекнул Пахом.

– На то похоже, – печально кивнул кузнец.

– Как выглядит?

– Страшно. И по-разному всегда.

– Оборотень? – предположил Пахом. – Облик меняет?

Не любил Пахом оборотней. Ох, как не любил. И было за что. Ну не попадалось ему ещё ни одного доброго оборотня. Хоть и учили волхвы, что оборотни – они, как и все живые твари, не могут быть чистым злом, которое истреблять надо без разбору. Есть, мол, среди них и те, кого убивать вовсе не обязательно, если не трогают. В мире и ладу можно с ними ужиться при желании. Но одно дело учить, передавать мудрость и знания. И совсем другое – сталкиваться с оборотнями в реальной жизни, нос к носу. И не просто так, случайно, встретились да разошлись. А в противоборстве. В обстоятельствах, когда либо ты его – либо он тебя.

– Да не оборотень, – между тем продолжал Богдан. – А мурло какое-то. Так и прозвали мы его. Мурло лесное… Страшное – жуть. И кровожадное.

Не оборотень, но облик меняет. И людей пачками губит. Точно, мурло.

– Лесное, говоришь. В Северных лесах обитает?

– Раньше да, с месяца два назад только в Северных нападало, на тех кто по дурости забредет туда. Потом за перевал, в наши леса перебралось…

Странно все это и необычно. И нехорошо. Есть повод призадуматься.

Во-первых, в Северных, запретных лесах, водилось всякое. Потому и запретны те места. И отгорожены от людей длинным, непроходимым горным перевалом – пока преодолеешь, тысячу раз передумаешь переться невест куда да невесть зачем. Да и волхвы, хранители здешних мест, выставили дополнительный заговоренный защитный барьер, через который ни одна нечисть не проберется. Если, конечно, защита не ослабнет. Или не падет. И то, и другое исключено. Крепка защита. На совесть ее ставили. Сил не жалели.

Во-вторых, хоть и полно дураков на белом свете, но таких, чтобы в запретные места по своей воле лезть, всего-то трое было. Сам Пахом по юности. Да названый брат Илья. Не опытны тогда еще были. Молодые дуболомы, только-только к серьезному обучению у волхвов допущенные. Третьим же был некий странствующий чародей, уж больно прыткий да ушлый. Все тайную силу Северного леса покорить хотел, да временами себя полубогом именовал. Вот и взялись Илья и Пахом его сопровождать, для спокойствия. Только тайком сопровождали, неявно. А вдруг накуролесит чего? Не доверяли они человеку, который на полном серьезе в полубоги метил.

И недаром не доверяли. Ибо чародей тот начал в барьере защитном дыру пробивать. Для чего? Видать, не мог просто так, как обычный человек, на ту сторону попасть. Мешала ему защита. А может, просто вредительствовал. Как бы то ни было, остановить чародея надо было: пробей дыру в барьере – начнет всякая гадость проникать да люд честной изводить. Бед не оберешься. Не успели тогда остановить, прошел чародей сквозь пробитый барьер. И Пахом с побратимом следом направились. Спустя какое-то время чародея потеряли, сами заблудились, да едва в живых остались. Вернулись уже совершенно другими людьми. Но все-таки вернулись. Чародей же вовсе сгинул без вести. Слишком далеко забрел, видимо. Да слишком на "полубожественность" свою мнмую понадеялся. Барьер потом, конечно же, заделали, залатали.

Ну, а в-третьих… Что такое могло произойти два месяца назад, что слабоумных, через барьер начавших лезть, сильно поприбавилось? Хотел Пахом вопрос этот вслух задать, но передумал. Поинтересовался:

– А теперь?

– А теперь не только в лесу. Повадилось Мурло на село нападать. Все окраины опустели, люди за ограду перебрались. Это те, кто выжил. Им повезло. А тем, кому не повезло… от них мало что осталось. Если и осталось, то смотреть тошно. Кого сожрет, кого на куски порвет, а внутренности раскидает… Мурло, одним словом.

– Значит, ради забавы нападает. – Подытожил Пахом. На душе становилось все поганее. Нечисть напала на дом родной, пока его тут не было. И не просто так. Обычная злая тварь, как бы ни страшна и нечиста не была, поселится где-нибудь в глуши, нападет пару-тройку раз, да потом успокоится, наохотившись да нажравшись. Или отомстив, как, к примеру, у оборотней. порой происходит. Но бывают и другие. Те, что без необходимости губят, потрошат, убивают и истребляют. Просто так, по прихоти. Эти гораздо опаснее и страшнее.

– Забава, не забава… А только сейчас, как опустели окраины и в лес никто не ходит, вконец обнаглело Мурло. Жертвы требует.

– Как это требует? – удивился Пахом. Но удивление было мимолетным. Если тварь убивает ради забавы, значит, имеет разум далеко не примитивный. Это ясно. Не пища ей требуется, а просто развлечение, жертва, плоть и кровь. Но вот чтобы прямо требовать жертвы… Это не просто разумная нечисть. Кое-что посерьёзнее.

– А вот так. Как-то раз собрались наши молодые балбесы идти Мурло бить. А с ними… – кузнец замолк, голос его дрогнул, задохнулся. Он отвел глаза. – Степан…

С минуту он не мог больше говорить. Уставился в пол хмуро, пытаясь взять себя в руки. В углу шевельнулся младший сын кузнеца, так и стоявший там, слушавший. Плотно сжатые губы. Глаза, полные боли и ярости.

– Старший мой… – выдавил кузнец. – Степка… Поперся с недоумками этими…

Степана Пахом помнил хорошо. Старший сын кузнеца – толковый малый, силой и умом не обиженный. Однако, пошёл на глупость несусветную. На Мурло не ватагой решительных парней идти надо, нет! А отрядом хорошо обученных и вооружённых воинов, прожженных в боях, знающих, как с нечистью бороться, желательно имевших дело с тварями потусторонними. И не одним отрядом.

Тягостное молчание повисло надолго. Торопить с рассказом не имело смысла.

– Пойти-то пошли, – возобновил рассказ кузнец, но было видно, что давалось ему это с неимоверным трудом. – Да по дороге одумались. Обратно повернули. Все, кроме Степана…

Снова надрывное, тягостное молчание. Потом кузнец продолжил опять:

– Нашли мы Степку. Израненный весь. Полуживой. Уж думали, что не в своем уме. Седой весь… Понимаешь, друг Пахом? Двадцатый год парню, а седой весь. И бред несет…

У Пахома отлегло на сердце. Живой, значит, Степка. Не потерял кузнец сына. Но где же он тогда? Ладно, это потом.

– Что он говорил? – уточнил Пахом. Сейчас это было важно. Мурло не просто разумное. Это существо на порядок выше обычной нечисти, действующей в большинстве случаев по инстинктам. Наделено развитым сознанием и волей. Давно такие не встречались, если не считать оборотней. Правда, и среди оборотней те, кто в обличие чудища разум сохраняет, редкость огромная.

– Говорит, – продолжал кузнец, – Мурло жертву требует. Степку не погубило, отпустило пока. Чтобы передал его волю другим. Раз в семь дней в полночь, в лесу на поляне, жертву ему оставлять. Человека живого… Тогда, говорит, Мурло не тронет никого на селе… Мы не поверили тогда. В бреду Степка мой был. Околесицу всякую нес. С трудом мы его поняли. Не поверили, пока Мурло в самом деле не покуролесило. Прямо в домах людей семьями убивало.

Сжал Пахом кулаки. До хруста сжал.

– Поймать-убить пробовали?

– Пробовали. Да куда там… четыре раза самые сильные и храбрые шли на Мурло. В лесу изловить пытались, ловушки ставили, охотились, в открытую бить ходили. Только полегли понапрасну… Не сдюжили. Никто не вернулся. Силен, гад.

– Кто ходил?

– Мстислав, воевода, три отряда посылал. Матерые, отборные воины. Все сгинули. С четвертым отрядом сам Мстислав пошел…

Пахом кивнул. Молча. Печально это. Нет Мстислава больше. Как и многих других хороших людей, которым бы жить да жить, если б не Мурло это… А еще, считай, всех воинов потеряли.

– Пришлые были? Наемные? – уточнил Пахом.

– Были. Случайно залетали вояки да охотники. Кто почестнее, тот, видать, в бою с Мурлом голову сложил. А кто не столько честный, сколько умный, тот наверняка деру дал. С тех пор, как последний наемник не вернулся, надеяться стало не на кого. Вот и приходится… на грех идти… Мурлу жертвы подавать… чтоб не бесчинствовало…

Снова молчание. Тяжкое, давящее.

– Волхвы что говорят? – глухо, наконец, выдавил Пахом.

– Да ничего… нету волхвов. Погибли. Или ушли…

– Ушли?! – вскинул бровь Пахом. Хотя на самом деле у него чуть челюсть не отвисла. С большим трудом сдержал себя. Чтобы волхвы, наставники и защитники, которые призваны тайным знанием, могучим и добрым словом и своим личным примером, помогать и выручать – просто взяли и ушли? Да скорее небо с землей сойдутся…

– Ушли, – махнул рукой кузнец. И все. Дальше пояснять не стал.

На скамейке с наслаждением потянулся кот, выгнув спину. Зевнул, показав большие – даже слишком большие для просто кота – клыки.

– Со Степаном что? – спросил Пахом, еле осмыслив такую несуразицу.

– Плох он. Плох, но жив.

Пахом поднялся. Сказал твердно и уверенно, вселяя надежду:

– Поправится твой Степан. И с Мурлом этим сладим. Вот увидишь, друг.

– Хотел бы верить, – горько усмехнулся кузнец, глядя Пахому в глаза. – Ты уж извини, Пахом, но столько бед принесло это Мурло поганое, что уж и не верится ни во что…

– Время покажет. Ты лучше скажи… Почему мой дом пустует? Где Василиса с Агафьей?

Молчание в этот раз продлилось еще дольше.

Место Силы

Волхвы жили в лесной чаще, ближе к Северу, за пятнадцать верст от перевала и защитного барьера. В особом поселении, отдельно ото всех.

Их было трое. Святогор – старейший, наиболее сильный и мудрый. Да еще двое, Белозар и Белогор, помоложе. Преемники и хранители древних знаний.

Пахом с названным братом долгие годы учились у самого Святогора, перенимали тайны бытия, укрепляли тело и дух. Ибо что есть просто тело, даже закаленное и тренированное с малолетства? Так, оболочка хрупкая. Рань его – и кровью истечет, жизнь выпустит. Разорви на куски – и не восстановится. Дух же может гораздо больше, чем тело. Ему доступны возможности совсем иного уровня. Дух способен сделать тело неуязвимым. Благодаря силе духа раны заживают быстрее, а при должном умении и вовсе не причиняют вреда. Бездну усердия, неимоверного терпения это умение требует. И особых многолетних тренировок. Под руководством наставника, опытного и сведущего. Только так открываются сокрытые силы, в человеке заложенные. Только так человек может научиться использовать не только силы свои, но и высшие, природные, вселенские. Мощь духа и мощь телесная неразделимы. В здоровом теле – здоровый дух.

Но не каждому дано посвятить духовному пути всю свою жизнь. И потому Пахом с побратимом, постигнув доступные им пределы и переняв все то, что могли, выбрали путь воинов и защитников. И ушли.

Преемники же Святогора остались с ним. Не всем призвание мечом махать, нечисть истреблять да врагов изгонять. Кто-то должен наследовать вековые знания и тайны мироздания. Наследовать, постигать непостижимое. И передавать другим поколениям.

А еще – хранить и защищать простых людей, коли нужда будет. Когда не просто враг и губитель приходит. А само Зло находит очередное воплощение свое в этом мире. Появляется, непрошенное. И сеет смерть вокруг, никого не щадя.

И где они сейчас, волхвы?

Пустует поселение. Безжизненно пустует.

Как выяснилось, учитель Святогор не стал избегать столкновения со Злом. Пусть это столкновение и стоило жизни. Преемники его, которых Пахом лично хорошо знал, тоже должны были стоять насмерть.

Должны были… Да один из них все-таки ушел. Покинул рубеж, покидать которого права не имел. Может, и за помощью пошел… Но куда? И зачем?Нету помощи со стороны, и быть не может, когда отступать некуда. Когда не засебя одного стоишь, дабы в живых остаться, а сотни, тысячи спасти должен. Последний бой. Решающий бой. Как мог волхв-хранитель бросить всех в труднейший, смертный час?

Где ты теперь, Учитель, Добрый наставник и верный друг, который мог понять все, дать на все ответ, направить на путь истинный, избавить от сомнений, душу грызущих? Тяжко будет без тебя. Трудно и горестно. Где же ты?

Как-то сам пришел ответ. В ином мире обитаешь… В каком? Как там? Неужели навсегда покинул, и не вернешься более? Ведь сам же говорил, что смерть лишь переход в иную жизнь, и потому сложить голову за тех, кто дорог тебе, за тех, кто в защите нуждается, не страшно. Не страшно – но и не просто. Негоже жизнь свою дешево отдавать. Вырываться из объятий смерти, выживать там, где выжить нельзя, невозможно – вот чему учил Святогор… Пахом вдруг ощутил, какая тяжесть наваливается на него. Огромная, словно скала, за облака тянущаяся. Черная. Беспросветная. Грозящая раздавить.

Ну и пусть грозит. Пусть наваливается. И не такое выдерживали…

И все равно – тяжко.

Присел на траву под березкой. Одинокая, белая, стройная, в лёгком неуверенном золоте листвы. Как ты оказалась тут, среди вековых хмурых елей в три обхвата?

Один он теперь на этом свете.

Как узнал правду о том, что приключилось с Василисой и Агафьей, так будто молнией шарахнуло. Разумеется, на людях показывать это Пахом не стал. Вот только сейчас, в полном одиночестве, среди опустевшей заветной чащи, где он когда-то постигал мудрость и силу предков, решился дать волю нахлынувшим чувствам. Потому что нет мочи уже сдерживаться. Единственный родной человек, доченька, единственная отрада в мире этом… Пропала. Мурло поганое забрало. Агафья, та, что как сестра родная, погибла. Страшно погибла. И пустует дом…

Не давало покоя странное, совсем уже неразумное чувство, что Василиса пропасть-то пропала, но – жива. А как могла выжить она? Девчонка обычная, подросток, хоть и дочь богатыря. Всех Мурло губит. Всех, с кем встречается. Жертву – тем более в живых не оставляет.

Всех, кроме старшего сына кузнеца, Степки. Но там особый случай. Послание Мурло передать захотело. Подчинить людей. Заставить жертвы приносить. Чтоб сами, по доброй воле подносили. А не приходилось по селению бегать да беспредел чинить. Ленивое, видать, Мурло. И расчетливое.

Если жива Василисушка, то где искать ее? И не хуже ли эта участь, чем просто смерть?

Тяжкие раздумья нахлынули рекой. Надо дать этой реке вылиться. Погрузиться в нее. Разобраться. Присмотреться. Принять и успокоиться. Чтобы понять, как победить. Как нести дальше навалившуюся черную скалу.

Как найти в себе еще силы.

Что делать, чтобы избавить людей от лютого неубиваемого воплощения Зла.

И как потом жить дальше…

***

Поселение волхвов – не просто глушь, а особое место. Место, где чувствуется невидимая, незыблемая связь с Мирозданием. Где пробуждаются силы. Где, при должном старании, можешь не только свои скрытые возможности призвать, но и почерпнуть из вечного Источника. Того, что питает этот мир и миры сопредельные. Что дает начало жизни. Неизмерим Источник этот. Как и мощь, в нем заключенная. Не дано человеку полностью понять ее. Лишь миллиардная, крохотная, незначительная капля может быть постингута человеком. Да и то не всяким. А только таким, кто должным образом прошел подготовку. Десятилетия положил, полностью посвятив себя делу и нужным практикам. И душой чист остался.

Пахом таким не был. Хоть и удалось ему пройти обучение у лучшего и мудрейшего. Не напрасно прошли те годы. Многому научился он. Многому, что дано простому, обычному человеку, что заключено в нем высшими силами. Многому, что находится за пределами и способностями обычного человека.

Но не для него это – посягать на Источник.

Лишь жалкая тень миллиардной доли, что доступна лучшим из лучших, избранным. Прикоснуться к ней. Приобщиться к необъятной, безначальной и бесконечной, бескрайней мощи, в ней заключенной. Ненадолго. На краткий миг. Для этого надо успокоить дух. Сосредоточить ум. Очистить мысли. Выгнать прочь все тяжкое и черное, что пришлось встретить и принять. Ибо сильный не бежит от трудностей и невзгод. Он принимает их. И одолевает. Извлекает пользу и опыт. Становится еще сильнее.

Сидя на коленях под березой, как в былые времена ученичества, Пахом сосредоточился, закрыл глаза. Собрал воедино тело и дух. Соединил сознание, подсознание и доступное теперь сверхсознание. Слился с окружающим миром. С нерушимой гармонией, что всегда царила здесь.

Вот, унесенный легким порывом ветра, сорвался золотистый лист с березки. Казавшийся невесомым, он таковым, конечно же, не был. Медленно, плавно, притягивала его к себе извечная сила земная.

Но застыл лист в воздухе.

Время потерялось.

Замедлилось.

И одновременно побежало, закружилось спиралью – вне пространства и осознания.

Здесь место Силы. Здесь место Покоя. Здесь можно отдохнуть. Исцелиться. И получить достаточно энергии, чтобы исцелять не только себя.

***

И тут произошло вовсе неожиданное. Странное и страшное.

Приобщиться к силе не удалось. Вместо этого ударила тьма.

Непроглядная. Живая. И оновременно мертвая. Ощутимая. И нереальная. Плотная. И всеобъемлющая. Именно ударила. Удар был не телесный, но болью и холодом прошибло все тело. А потом – сковало. Будто ледяным кулаком сжало. Страшно прожгло холодом каждую клетку. Каждый атом. Все существо…

Пахом еле открыл глаза, однако ничего не увидел. Вернее, увидел. Её. Тьму. Ту, что напала в духовном мире, во время сосредоточения. Теперь она была воплощена физически. В этой тьме не разглядеть цвета, даже черного – самого естественного для темноты. Эта Тьма не имела цветов. Зато имела глубину. Страшную, засасывающую, тянущую, леденящую глубину. Без дна. Без начала и конца. И еще она клубилась. Пыталась окутать, объять, поглотить. Это были смертельные объятия…

И вырваться из них было невозможно. Тело не слушалось, оно просто не двигалось. Не хотело слушаться, словно бы чужое. Даже разум постепенно умолкал, мысли исчезали, меркло сознание. Тьма поглощала – постепенно, неспеша, но верно и гибельно. Неотвратимо. Жутко. Как обезумевшая стихия. Да это и была стихия – не здешняя, из иных измерений. Как она прорвалась сюда?

Любое усилие воли блокировалось. Подавлялось безжолостно. Тьма имела свой разум. Холодный, запредельный разум. В нем не было клокочущей ярости или всепоглощающего, стирающего границы желания убить, уничтожить свою жертву. Нет. Все эти мелочи чужды ей. Все они просто тонут и растворяются в бездонном океане равнодушного чистого зла. Черного, колючего, пожирающего Зла, которое просто сметает любую волю. И это мерзко… и страшно до одури.

Да, Пахом ощутил страх.

Такой страх, что начисто лишал рассудка. Душил и выворачивал наизнанку. Настоящий страх. Тот, с которым невозможно бороться. Который ввергает в бездну отчаяния и безумия, ломает, корежит, разбивает вдребезги даже самую сильную волю к сопротивлению… Да и как такому можно сопротивляться? Бесполезно…

Ты думал, что познал страх и ужас. Думал, что умеешь бороться со злом. Думал, что ты воин. Но ты жалкое ничтожество. Поганый червь. Ты гнил в своем жалком, ничтожном мирке. И сейчас сгниешь. Исчезнешь… Навсегда.

Жгучий, прошибающий, словно шквал огня из преисподней, и одновременно противно-режущий, проникающий под кожу и рвущий изнутри, голос буквально вбивал в сознание жуткие слова. Угрожал. И уничтожал.

Это говорила Тьма.

Адским, титаническим усилием Пахом осознал, что еще как-то держится. Но это усилие снова потонуло в бездне. В жутком напоре Тьмы, которая почти раздавила и поглотила. Тело по-прежнему не слушалось. Еще одно усилие. Надо бороться! Сопротивляться и держаться. На пределе сил. А когда силы закончатся – то за пределами всех возможных сил! Но сил не было. Ни предельных, ни запредельных.

Снова нереальное, разрывающее усилие.

Нет! Я не сдамся. Убирайся прочь!

В ответ мозг и все тело резануло, долбануло и расплющило такой болью, что давление, стискивавшие и пленившее до сих пор, показалось ласковым прикосновением. Это была пытка. Пахом умел терпеть боль. Умел выдерживать пытки. Отражать ментальные атаки. Любой силы и сложности. Мог сам ответить такой же атакой. Разнести в клочья, стереть, лишить разума и воли любого противника в бою, будь то несокрушимый монстр или колдун, десятилетиями овладевавший искусством гипнобоя.

Но такую боль терпеть просто немыслимо! Лучше бы сразу убило! Забыться и раствориться. Навсегда. Лишь бы больше никогда не сталкиваться с такой изуверской пыткой.

А пытка длилась. И не думала прекращаться. Сжигала. И замораживала. Била в агонии. И заставляла застыть, окаменеть. Разрывала на части. Но не спешила. Делала это медленно, садистски, неспеша. Сколько времени это длится? Миг? Вечность? Или нисколько?

Пробиваясь сквозь чудовищную, сковывающую, истребляющую боль, Пахом снова собрался. Вобрал все остатки воли, сознания и разума в одну точку, в один момент. Сконцентрировался. И вновь дал отпор Тьме.

Ничтожество. Не сопротивляйся. Ты не смеешь. Я сильнее. То, что ты испытываешь сейчас, это еще не боль. Может быть гораздо хуже. Смотри…

И стало еще хуже. Еще нестерпимее. Еще смертельнее.

Но чем сильнее напирала тьма и разрывала боль, тем больше росло безумное, лишенное всякой логики сопротивление. Пахом знал, что силы наисходе давно. Что напавшее зло тысячекратно сильнее и могущественнее. Что ей неведомо поражение. Но не сдавался.

Если я еще держусь, значит, не так уж ты силен. И на тебя найдем управу.

И удалось собраться. Сконцентрироваться ещё больше. Превратить невыносимую, смертельную боль – в причину держаться. В источник энергии. Удалось! Постепенно, по крупицам, Пахом снова собирал разбитое сознание воедино. Собирал и сплавлял в единое, сконцентрированное огненное ядро. Ядро, способное сокрушать и уничтожать. Ядро, вмещающее в себя все скрытые резервы тела, воли и духа. Силы, дарованные тайными знаниями и практиками. Силу предков – десятков, сотен, тысяч светлых могучих воинов, ушедших в высшие миры, но не покинувших своих потомков.

И ударил.

Ударил по тьме, которая черной, осязаемой плотью окружила и почти сожрала, унесла в непомерную адскую, клокочущую бездну.

И дрогнула Тьма.

Дрогнул корежащий голос, снова попытавшийся черным лезвием взрезать мозг, проникнуть в самую суть.

Дрогнул, натолкнувшись на непреодолимую, стойкую преграду.

А Пахом снова нанес концентрированный, мощный удар. Нелегко это давалось. Жутко нелегко. Но опять дрогнула Тьма. И начала отступать – медленно, нехотя, с беснующимся скрежетом, жутким и диким, от которого кровь стынет в жилах. Новая волна неимоверной боли, которая до этого казалась нестерпимой, накрыла.

Но выдержал Пахом.

Огненное ядро сознания кипело мощью. Мощью, которую он сдерживал до сих пор. Но довольно уже сдерживаться.

Пора выпустить эту мощь на свободу. И уничтожить противника, который напал так внезапно, жутко и подло. Не столько физически, сколько в ином, более тонком, нематериальном плане.

Последний, решающий, всесокрушающий удар. Да, удар этот заберет все из организма. Все или почти все. Да, возможно, после него Пахом уже и не выживет – человеческое тело имеет свои границы возможностей. Но это будет победа. Победа над тем злобным и жутким нечто, с которым еще сталкиваться не доводилось…

Леденящий потусторонний вой-скрежет тысячами кривых лезвий впился в мозг. Резал и разрывал. Боль крутила и ломала кости.

Но это было последнее, отчаянное сопротивление Тьмы.

Потому что мощь вырвалась на свободу. И все поглотил яркий, яростный, неземной свет, выжигающий любую скверну, полностью и без остатка…

***

Пахом лежал, беспомощно распластавшись на земле.

Все тело ломило неимоверно. Тем не менее, подняв пудовые веки, он понял: все хорошо. Жив. По крайней мере, тело об этом говорит, отзываясь тянущей, бесконечной болью. Ныла каждая мышца. Но это уже не столь важно, потому что боль вполне терпимая, телесная. Далеко не та, что причиняла напавшая Тьма.

Да и вокруг снова привычный лес. Полумрак. Тишина. Привычно и безмятежно, все так же, как и десятилетия и столетия назад, стоят вековые сосны.

И, одинокая и хрупкая, по-прежнему стоит березка. Тихий ветерок чуть шевелит золотую листву, которая не спешит опадать, окутав деревце ярким убранством. Лишь один лист, невесомый и золотистый, лежит почти прямо у лица.

Захотелось обнять березку, такую родную, земную, милую. Словно девушку, прижать крепко-крепко к груди… Но сил совсем не осталось. Даже чтобы приподняться слегка.

Мрак и тяжесть ушли.

Но глаза уже сами собой закрываются.

Пахом, измученный и доведенный до предела, провалился в глубокий сон без сновидений.

***

Когда, наконец, проснулся, было светлее. Трудно сказать, сколько проспал – то ли несколько часов, то ли сутки… Но пора выбираться отсюда.

Вот так вот, оказывается, бывает – пришел в место Силы, отдохнуть, очиститься, укрепить дух и тело, набраться энергии. Ибо предстояло непростое дело. С Мурлом разобраться. Односельчан спасти. Дом родной от напасти избавить. А получилось так, что чуть сам не сгинул. В священном месте напало на него нечто потустороннее, сильное, могучее и злое. Непонятное.

Откуда оно тут взялось? Надо еще выяснить.

Неведомое существо напало сначала в духовном мире. Потом в физическом, телесном. И принялось подавлять, поглощать. Выкачивать силы жизненные. Что это было? Существо ли, сотворенное кем-то могучим и вечным? Или вовсе не творение это было? Морок злой?

А ведь сильно, сильно подавлял тот морок. Всякую веру в победу мигом отбил. Заставил бояться и отчаяться богатыря, которого не сломить так просто. Почти убил волю. Тем не менее, победить удалось.

И сейчас Пахом ощущал себя уже значительно лучше. Тело все еще болит, но уже можно двигаться. Пахом встал, прошелся туда-сюда, размял затекшие конечности. Потом полностью размялся, чтобы прочувствовать тело заново. Каким-то чудом он не просто жив, но и, похоже, здоров. Несмотря на то, что для победы над напавшей тьмой-мороком, или кто это там был, пришлось использовать крайнее средство. Иначе – полная гибель. Не просто тело было бы уничтожено. А порабощена и уничтожена внетелесная сущность, душа, та, что способна жить вечно. И делает человека – человеком.

Но этого не произошло.

Риск был велик. Однако, победа того стоила.

Но как же он остался жив? Только тут Пахом осознал смутно, что прежде, чем начать собирать и концентрировать ядро с энергией для решающего удара, он будто бы ощутил чью-то незримую помощь, поддержку. Будто барьер невидимый кто-то поставил перед Тьмой – и сопротивляться стало легче. Но тогда, на грани жизни и вечной погибели, в бушующем огненно-ледяном водовороте, было не до того, чтобы замечать это. Потому что цель была одна – победить. Любой ценой. Не дать тьме полной власти. Изгнать ее и уничтожить.

В общем, Пахом жив. Но вот насколько невредим?

Приметил для себя одну из толстенных сосен, ту, что на пригорке, с голым снизу стволом без веток, с толстыми могучими корнями, уходящими в глубь земли. Сами лапистые ветки начинались выше, там, где рослый человек руками не дотянется. Вот и славно. Разбежавшись, Пахом перемахнул через яму, взлетел на пригорок, оказался у дерева. Не останавливаясь, прямо с ходу, взбежал по стволу, оттолкнулся, ухватился за ветку покрепче, подтянулся, подпрыгнул. Взобрался на ветку ногами. Тело хоть и болит, но слушается. Постоял на ветке, проверяя равновесие. И с этим вроде все в порядке. Правда, в глазах на миг-другой потемнело, да стопу как-то странно свело. Но это быстро прошло. Усилием воли Пахом взял тело под контроль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.