Виктор Костевич
Двадцатый год. Книга первая

Части I–IV. Февраль – июнь 1920 г.

ДВАДЦАТЫЙ ГОД
Повесть о Басе Котвицкой

Битвы и мужа пою¹.

(Вергилий)

Часть I. ХЕРИНАЦЕУС И ФЕНДРИК

1.

Два последних кошмарных года население русских столиц пребывало в томительном ожидании.

Было время, признаем открыто, кое-кто в России дожидался немцев. Киевляне, как известно, дождались. Им, киевлянам, везло на перемены – что тому днепровскому утопленнику. Питерские, не увидев германцев, а позже не увидев эстляндцев, финляндцев, генералов Дзерожинского с Родзянко, стали надеяться на Юденича. Но и у того ничего не вышло, большевики, собравшись с силами, выперли генерала от инфантерии назад в Эстляндию.

Московские, те первоначально ждали избавления с востока, от чехословаков, уфимской Директории, от адмирала. Не дождались и они. Адмирала вытеснили за Урал – и было ясно, кончит он плачевно. Последней надеждой стал юг.

Деникин, Антон Иванович, Генерального штаба генерал-лейтенант, человек честнейший и интеллигентнейший, сын крепостного и матери польки, литератор, стойкий непредрешенец, практически, можно сказать, либерал. А с ним – Вооруженные силы Юга, самолеты, союзники, танки. И был ведь совсем уже рядом. Взял Воронеж, Орел, рвался к Туле.

Как рвался, так и сорвался. Покатился по осени вместе с силами Юга на юг и к весне докатился до моря. Еще немного, и оставит он по всеобщему согласию высокий пост и покинет на британском миноносце так и не спасенное отечество.

Более ждать станет некого. Не Врангеля же из Крыма.

* * *

Встречались порой и такие, что ждали совсем других. В том же Киеве попадались субъекты, грезившие возвращением… Петлюры. Летом девятнадцатого эту публику неимоверно удручило, что вошедшие в город добровольцы не пустили в него «украинцев». Указали визитерам на дверь. И мало, что указали, так ведь еще и наваляли. И не только наваляли, но и переманили галичан, растерявших за месяцы скитаний последние моральные ориентиры.

Перепуганные крахом затеи с Украиной самостийники начали ждать Пилсудского. «Господа, – говорили им знакомые из более приличных, – да как же вам не стыдно?» «А що?» – отвечали они. Ну а когда большевики, прогнав Деникина, вернулись, – тогда уж в сторону Варшавы обратился кое-кто из тех, кто сроду был далек от самостийщины. И тоже принялся ждать. А вдруг? Придут, спасут, дадут уехать, увезти. И черт с ними со всеми – с Мининым, Пожарским, Хмельницким, Гоголем, со всей тысячелетнею Россией.  Нет России больше – и не будет, умерла она, точка, finis.

Но может, все же Врангель из Крыма дойдет? Ведь не далекая Москва, а Киев, всего-то полтысячи верст. Вы только дойдите, барон, дойдите. Тогда мы здесь и без пилсудских обойдемся. Мы ведь, поверьте, тоже патриоты. И если бы не тягостные обстоятельства…

Шел третий год новейшей эры.

2. Судьба добродетели, или Проклятие Дидоны

Пора уже четко обозначить цели Революции и пределы, до которых мы желаем дойти; пора осознать, какие препятствия нас от них всё еще отдаляют и какие средства следует употребить, чтобы их, пределов, наконец достигнуть: мысль простая и важная, которая, кажется, никогда до сих пор не высказывалась. Да и осмелилось бы хоть одно из подлых, продажных правительств прошлого выступить с подобными мыслями? Королю или чванливому сенату, Цезарю или Кромвелю приходилось прикрывать свои намерения религиозной пеленой, вступать в сговор со всеми пороками, ублажать все и любые партии, подавляя лишь партию добрых людей, угнетать или дурачить народ, чтобы достигнуть целей своего коварного честолюбия.

По-русски голос Робеспьера звучал торжественно и твердо, но так же, как в оригинале, уныло. В стиле бессердечного борца за добродетель. Отложив деревянную ручку и согрев ладони дыханием, Бася задумалась. Быть может, стоит поменять «осознать» на «дать самим себе отчет»? Дословно, как в докладе, прочитанном перед Конвентом семнадцатого плювиоза второго года Республики. Пятого февраля семьсот девяносто четвертого по христианскому календарю – проверила Бася по своему, составленному еще в гимназии календарику.

Удивительно, но в зале фундаментальной библиотеки Бася была не одна. Прямо перед ней, а также справа, слева, под забитыми литературой полками горбилось восемь или девять фигур, укутанных от холода в платки, собачий мех и шали. Над потертыми столами громоздились книги. В упрямых читателях было трудно заподозрить студентов, даром что число последних в Московском университете, ныне именуемом Первым МГУ, со времен царизма увеличилось в три раза. Разве что, может, вон в том пареньке, с трудом различимом отсюда и ни во что, в отличие от прочих, не укутанном.

Безнадежно замерзшие окна едва пропускали свет дня. «Если не хочешь ослепнуть, бросай это дело, гражданка», – сказала себе Барбара². Да и к Лидии надо поспеть, заняться склонением существительных, забрать гонорар и объявить под конец: это занятие у них последнее, по независящим от Баси обстоятельствам. Нет, не под конец. Лучше сразу, а если что – уйти без гонорара. И домой, кормить больного Юрку.

В этот февральский день – Деникин огрызался еще под Ростовом, а адмирала допрашивали в Иркутске – Басе капитально повезло: удалось получить полбуханки, в сумрачной столовке Наркомпроса. Вдобавок поэт из Ростелеграфагентства – Бася сумела добраться и туда – подарил три почти не мерзлые картофелины, полморковки и высохшую селедку. Пресекая возражения, сказал: «Это для супруга, пусть скорее поправляется. Хватит валяться. Дел невпроворот». Но у Лидии картофель был лучше, взять же было можно хоть целых десять штук.

Бася знала: она поэту нравится, приболевший Юрий всего лишь предлог. Тем не менее было приятно, что поэт назвал его супругом – ведь Барбара с Юрием все еще не записались. («Записаться» означало оформить брак в отделе ЗАГС при районном или городском совдепе – а коль неохота тащиться туда, то хотя бы у себя в домкоме, в книге записи жильцов.) Впрочем, Бася понимала – записи не будет.

Юрий, человек искусства, находил гражданский брак и, как он говорил, «записку» лицемерной уступкой большевиков реакционным обывательским массам. На третий день знакомства живописец обронил, что всякие там загс и шмакс отомрут через полгода после церкви – христианской, магометанской и буддической. Барбара попыталась пошутить: «Кишкой последнего попа?» – но Юрий, высокий синеглазый блондин, шутки ее не понял. Вскоре он переехал в комнату Барбары на Остоженке, в Первом Обыденском переулке, выделенную ей по наркомпросовскому ордеру в доходном доме, окнами во двор.

Не оценил блондин и Басиного подарка, полного собрания Лермонтова – серо-зеленого, с золотым обрезом и пятигорскими орлами на обложке. «Буду просвещать», – оптимистически вздохнула Бася. Задача представлялась выполнимой. Занятия искусством, как известно, предполагают жажду овладеть богатствами культуры.

Следующим Басиным даром стали учебники французского и польского. Обучаясь не вполне понятно где, Юрий в международном языке не преуспел. Что же касается польского, то Барбара была уверена: Юрий как мужчина не смирится с тем, что не владеет языком избранницы. Умелые руки художника – это прекрасно, но язык, он важен не менее.

Через год, мнилось Басе, они возьмутся за Бодлера, Верлена, Норвида. Но начнут, пожалуй, с Конопницкой. Конопницкая, конечно, не Бодлер, но для начала будет в самый раз. Кое-что она Юрию прочла, в безыскусном собственном переводе: «Пусть не увижу я в моем оконце / Огня, зажженного твоей рукою…» Юрию, кажется, понравилось.

Взяться не пришлось даже за третье склонение, по русскому и латинскому счету первое: ojczyzna, родина, patria. Юрий был вечно занят в студии, Бася металась между Наркомпросом, где служила, и РОСТА, где ее ценили как редактора агитматериалов. Посвятить остававшееся время французскому не получалось. «Ничего, – мечталось ей в минуты близости, – война окончится и…»

Юрий-то и свел Барбару с ученицей. Сообщил, что Лидии, поэтессе и живописцу (он сказал: «живописке»), захотелось поучиться польскому. Обнаружились-де корни, в самое подходящее, скажем прямо, время. Но почему бы Варьке не подзаработать – всё лучше, чем торчать без дела в наркомате. Поэт из телеграфного агентства Юркину затею одобрил и даже подтвердил: Лидия, она и в самом деле поэтесса и, можно сказать, живописец, хотя и не без странностей. А кто сейчас без странностей – имажинисты, футуристы, акмеисты? Разве что Демушка Бедный. Так разве он художник? Вот Лидия… В этом месте поэт ухмыльнулся.

* * *

Первый урок был неделю назад. В просторной квартире, в Колымажном переулке. На удивление теплой, с сохранившейся мебелью, целыми зеркалами. Будущая ученица представилась Басе приветливо:

– Юлианова. Лидия Анатольевна. Лучше просто Лидия.

Живописцу и поэту было немного за тридцать. Лицо, несмотря на излишества, вероятно, нравилось мужчинам. Ростом чуть выше Баси, она выглядела несколько расслабленной, надо полагать по причине всё тех же излишеств – алкоголь, кокаин, любовь. Рукопожатие показалось Басе вялым. Мужчинам, племени не очень умному, оно мнилось, понятное дело, женственным.

– Не Ульянова, а Юлианова, – уточнила Лидия. – Вы ведь помните Юлиана Отступника? У Мережковского?

Бася Мережковского не выносила. Какая-нибудь Чарская или Арцыбашев тоже омерзительны, но эти хотя бы не лезли в умники, тогда как Мережковский…

– Да, конечно, – кивнула она, скинув заношенное пальтишко и разматывая шарф. – Флавий Клавдий Юлиан. Если вам интересно, о нем есть замечательный раздел у Аммиана Марцеллина. Профессор Кулаковский, тоже кстати Юлиан, выпустил в Киеве перевод.

– Зачем нам Кулаковский, когда есть Мережковский? Да что же вы встали, проходите.

В целом всё прошло довольно мило. Лидия – ее расслабленность исчезла – в надлежащем ритме осваивала чтение, умело воспроизводила носовые и ухитрялась произносить на варшавский лад звук «ы», чего Бася ни от кого никогда и не требовала. Сама Барбара, впервые за день не дрожа от холода, пила чай, не морковную бурду, а настоящий. Увлекшись, она даже подсунула по-детски левую голень под правое колено, как дома. «Если вам жарко, милая, вы лишнее снимите», – предложила Лидия. Бася с удовольствием стащила вязаную кофту, оставшись в старенькой, аккуратно выглаженной кофточке. Плата была щедрой: пакетик гречневой крупы, десяток картофелин и желтый, взаправдашний, невероятный лимон. «Если вы хотите, что-нибудь еще…» – заикнулась поэтесса. «Как договорились», – улыбнулась Бася.

* * *

На втором уроке добрались до среднеязычных. Басин, годами проверенный метод позволял обучить им самых бестолковых. Лидия была толковой.

– Так, значит, мягкий «че» мы произносим так, а твердый – так?

– Именно так. Но умоляю: никогда не говорите про твердый и мягкий «че»! И тем более про твердый и мягкий «же»! Тот, кто вам про это скажет, хочет вас обмануть, воздвигнув барьер на пути к пониманию наипростейших слов – чтобы растянуть обучение!

– Басенька, милая, я готова учиться у вас хоть вечность!

Возможно, так оно и было, картошки у Лидии хватало.

Хватало у Лидии и нарядов. В комнате, где они занимались – софа в углу, круглый стол посередине, медвежья шкура на полу, нежное тепло от настоящей печки, – одеждой был забит высокий, французской работы а-ля-ренессансный армуар.

– Быть может, вы что-нибудь возьмете? – предложила Лидия, бывшая на этот раз в довольно любопытном платье, напоминавшем греческий хитон или нечто в этом роде.

Бася покачала головой. Лидия переменила тему.

– Вы ведь тоже не чужды искусствам? Любите поэзию? Кто вам нравится из ныне живущих? Блок?

Имя было произнесено с такою миной, что Бася поняла: о поэтах при Лидии говорить не стоит. Равно как и о поэзии.

– Я занимаюсь историей французской революции. Перевожу из Робеспьера.

– Да-да, Володя говорил.

Лидия перешла на французский. Говорила она очень чисто, старательно растягивала долгие гласные и умело воспроизводила отличия между открытым, закрытым и полузакрытым «о». Что касается лексики, то иные слова Барбара встречала только в книжках – не самых скромных, из тех, что читаются в детстве незаметно для домочадцев. (Да, Бася тоже кое-что читала. Тягу к познанию многоликой реальности она испытывала с гимназических лет.)

– Прекрасно, что и вы обожаете Францию, – тараторила Лидия, касаясь то и дело Басиной руки. – Признайте, в этом что-то есть. Мы с вами здесь, в наполовину вымершей Москве, словно две француженки, русская и польская… Анна Ярославна, Мария Валевская… Нет, наше место положительно не здесь.

Бася, не считая себя француженкой, тем более Валевской, улыбалась.

– Кстати, вы любите эротическую поэзию? – неожиданно спросила Лидия.

«Началось», – пронеслось у Баси в голове. К эротической поэзии она, конечно, относилась с интересом – однако запахло стихами в исполнении автора. Предположить эрото-поэтический талант в поклоннице Мережковского было затруднительно.

– Разумеется, – кивнула Бася. И предприняла последнюю попытку спасти свои уши от надругательства: – Если вы хотите, я вам почитаю из Верлена. Или, может, из Бодлера?

– Еще успеем. Перед нами вечность. Послушайте покамест то, чего еще не слышал никто.

Осознав, что стала первой жертвой, Бася решила держаться.

Пытка продолжалась не менее часа. Басю спасала память – давно не детская, дисциплинированная, приученная с ходу отбрасывать ненужное, неинтересное. Не менее полезным оказалось и умение, не подавая виду, думать о своем – о Юрии, Варшаве, Робеспьере. Юлианова, как настоящая поэтка, не замечала ничего – одно лишь доброе, внимательное Басино лицо.

В восторге древнем восклицая,

Как в сердце нож,

Ты, по-античному сияя,

В меня войдешь.

Представление окончилось, за окнами стемнело. Поэтесса присела на софу, рядом с Басей.

– Ну? – прозвучало с надлежащей робостью в голосе. – Ужасно?

– Восхитительно, – почти не покраснела Бася.

В ту секунду она зареклась не только сочинять свои стихи, но и переводить чужие. Только прозу. А лучше Робеспьера. После термидора вурдалаку из Арраса уже не повредить.

– Я мечтаю… – прошептала Лидия. – Знаете о чем? О друге. И знаете каком?

– Каком? – произнесла неосторожно Бася.

– Как вы.

– Разве мы не друзья? – успокоила Бася прелестную женщину.

– Конечно, Бася. Друзья. Подруги. Вы ведь чужды буржуазной морали? У вас прогрессивные взгляды?

Социальные воззрения Барбары Карловны были безусловно прогрессивными, и она уверенно сказала «да».

* * *

Когда, покинув мерзлый наркомат, Бася спешила на занятие опять – в тепло и в приятное общество пусть и странной, но милой женщины, ей на лестнице повстречался военный – в подогнанной шинели, в зимнем шлеме, высокий, с породистым, чуть горбоносым лицом, вероятно красный военспец. Улыбнувшись, он почтительно кивнул и твердым шагом проследовал вниз. «Из какой он вышел квартиры?» – успела подумать Барбара. Было бы неплохо, если бы из Лидиной. Удачно проведенный плотский акт снизил бы поэтическую активность.

Бася не ошиблась. Лидия была усталой и мечтательной. Что не сказалось на ее способности распознавать еще не пройденные слова. Достаточно было подсказать: «Всё как по-русски, только замените звуки» – и способная ученица понимала: «część» это «часть», а «жéка» – «река».

Потом пили чай и угощались позабытыми конфетами «Нестле». На софе, опустив на мишку четыре восхитительные стройные ноги. (Ножки Лидии, в изящных шелковых чулочках, были обнажены, бесстыдно, до колена; ножками же Баси, крепкими и ловкими, в танцклассе мадам Полянской на Вильчьей восхищались когда-то все девочки.) Прожевав швейцарскую конфетку, талантливая ученица спросила, что думает наставница о радостях любви. Телесной. Так сказать, теоретически. Теоретически Бася о любви не думала, но тема представляла интерес.

– Полагаю, – спросила она, – об этом много размышляли вы. Ведь правда?

– Размышляла, – не стала отнекиваться Лидия. – Вы позволите быть с вами на «ты»?

– Пожалуйста.

– А позволите быть откровенной?

– Будьте.

– «Будь», – поправила Лидия.

– Будь, – улыбнулась Барбара.

– Я много думала, и не только думала, но регулярно поверяла мысли практикой. И пришла к потрясающим выводам.

Бася слушала, не перебивая. Слушать она, если надо, умела. Тут же предполагалась возможность узнать полезное для отношений с Юркой. Далеко не во всем, признаем, безоблачных.

– Ты ведь видела офицера на лестнице?

Слово «офицер» резануло отвыкший слух. «Красные солдаты» в газетах еще мелькали, но офицеры, те бывали исключительно белыми и царскими.

– Командира? В красноармейском шлеме?

– Да, в островерхой фаллической шапке. Мой любовник, самый лучший на сегодняшний день.

Не желая выглядеть простушкой, Барбара небрежно бросила:

– У тебя их много?

– Хватает, но дело не в этом…

Откровенно говоря, Бася ожидала вопроса: «А у тебя?» – и спешно придумывала ответ, честный, но достойный прогрессивной девушки. Например: «Пока один. Мой муж».

– Дело в том, – Лида тесно придвинулась к Басе, – что я поняла, ощутила, осознала… Любовь одних мужчин – невыносимая скука. Даже таких, как он. Понимаешь?

Басе мужчины наскучить не успели. Даже тот единственный, на Остоженке. (Ничем не завершившийся роман в Варшаве и маленькие приключения, одно в Москве, одно в Крыму, в расчет не шли.) Жар от Лидиного бедра начинал прожигать ей юбку.

– Почему ты молчишь? – не выдержала Лидия. – Ты не согласна? Подлинно поэтическая любовь, доказано наукой, бывает только между женщинами. Без грубости, при полном равенстве ролей и всепобеждающей нежности.

– Э-э… я не знаю… – растерялась Бася.

Лиду обижать не хотелось, а врать, как обычно, не получалось. Надежный друг из РОСТА подвел. Странности, странности – а о сапфических наклонностях ни словом.

Лидины пальцы коснулись Басиного предплечья, по счастью надежно прикрытого кофточкой.

– Я понимаю, тебе, с твоим систематическим мышлением, необходимо всесторонне осмыслить вопрос. У меня есть литература. Тебе одолжить?

– Посмотрю в библиотеке, – очнулась от морока Бася. Твердо зная, что больше в теплую квартиру не придет, а значит и книг брать нельзя – как их потом вернуть?

Лидия не поинтересовалась, как Бася будет спрашивать в библиотеке МГУ книжки по столь экзотической проблематике. Бася же спешно засобиралась. В прихожей пуговицы пальто постыдно заплясали под пальцами.

– Жду тебя в понедельник, – заглянула Лидия в Басины глаза. – Очень, очень. Очень.

Бася молча потрясла головой – чтобы не врать, пробормотала: «До свиданья» – и выскочила за дверь.

По дороге попыталась сочинить, как сообщить влюбленной ученице, что более у нее не появится. Ничего не сочинила и решила – до понедельника придумается само.

* * *

А в понедельник, то есть сегодня, после посещения наркомата, телеграфного агентства и библиотеки, Бася завернула к очаровательной сапфистке сама. Разумеется, чтобы сказать: занятия по причинам, не зависящим от Баси, отменяются. И порекомендовать кого-нибудь другого. Скажем, знакомого студента из Гродно. Пусть отогреется, пока куда-нибудь не мобилизовали.

В квартире поэтессы было теплее обычного. Лидины глаза сияли отчаянным блеском – как у ломбардской карбонарки, собравшейся зарезать императора. Чмокнув Басю в прохладную щечку, живописка нежно прошептала:

– Как замечательно – ты – пришла.

Значит, сомневалась, и можно было с чистой совестью не приходить. А теперь придется быть жестокой. Какая ты дура, Котвицкая.

– Лида… – промямлила Бася.

– Проходи.

Бася, позабыв скинуть ботики, прошла.

Лидия ждала ее посередине натопленной комнаты. Заранее опустившая голову Бася уткнулась глазами в упругие, стройные и совершенно не бледные ноги. Нежные розовые стопы попирали мохнатую шкуру.

– Басенька, родная, ты что-то уронила?

– Я?

– Ну да. Ты так старательно разглядываешь пол.

Бася в ужасе приподняла глаза. Нет, с точки зрения мужчин, Лидия была великолепна. Но лучше бы она прочла Барбаре стихи.

– Лида, я должна сказать…

– Ничего не говори. Ничего. Сядь покамест. Скажешь потом.

Бася неуклюже села на софу. Лидия изящно опустилась рядом и закинула ногу на ногу.

Басе хотелось исчезнуть, Лидия была обворожительна. И аромат, струящийся по полутемной комнате, – казалось, позабытый напрочь, но нет, не позабытый. «Ля Роз Жакмино», определенно «Ля Роз Жакмино».

– Я тебе не нравлюсь? Басечка…

– Что ты, Лида, ты совершеннейшая прелесть. Но мне, кажется, случилось недоразумение.

– Неужели ты против? А прогрессивные взгляды?

– Я имела в виду общественно-политические.

– Баська, милая! Какая ты прекрасная.

Лидина ладонь, горячая, накрыла Басину. Господи. Бася, пересилив себя, не отдернула. Ладонь продвинулась чуть дальше. Выше, сильнее, altius, fortius. Испуганно зажмурившись, Бася ощутила… над ключицей… прикосновение… губ. Что угодно, только не… Не это вот самое, нет.

– Баська… – Лидия задыхалась. – Я всегда… мечтала… об этом… Нет, ты не подумай, я не первый раз. Но мне хотелось с такою же, как я. С такою, как ты. Чтобы по-настоящему. Как Мариночка и Софочка. Понимаешь?

– Лидочка, не надо. Я пришла сказать тебе, что…

О боже, сейчас она положит ей руку на грудь… просунет пальцы под кофточку… как пансионерки и институтки. И тогда…

– Лида, это невозможно, потому что я… не такая, как…

Лидия обиженно встала.

– Как Софочка, – закончила Бася.

Лида бросила на Басю короткий, затравленный взгляд из-под распущенных, чуть рыжеватых волос. Бася, красная, встала следом.

– Лидочка, не сердись. Просто я не поэтесса.

Но Лидия лишила Басю милости. Перешла на «вы».

– Сколь вы тривиальны! – пробормотала она, божественно нагнувшись и поднимая купальный халат. – Вам не говорили, что вы жуткая мещанка? Словно бы не из Варшавы, а из… Бердичева. Впрочем, – Лидия всхлипнула, махнула рукой, – столица гордых полякóв тоже жуткая провинция, мне рассказывал Саша Блок. Кстати, как поэт он гораздо интереснее, чем… Жаль, исписался давно.

Бася машинально кивнула головой. Поэтесса шмыгнула носом.

– Ступайте. Я больше не хочу вас видеть. Французский ваш, кстати, весьма посредствен. Вы не различаете «о» и «о». Для переводчицы вандалов и террористов сойдет. Для поэзии – jamais³.

Бася направилась к выходу. Благодаренье богу, хоть ботики не надо надевать – накинуть пальто и выйти. Шарфик изгнанница из теплого эдема сумеет намотать и на лестнице.

– Нет, постойте, – выкрикнула вдруг поэтка. – Так расставаться нельзя. Мы же подруги. Бася!

Бася остановилась. Мужественно проговорила:

– Простите меня, Лидия. Я очень сожалею. И хочу чтобы мы остались друзьями. Поверьте. Вы мне очень нравитесь.

«Врать не стыдно?» – полюбопытствовал внутренний голос. Лидия приблизилась, с халатиком в руке.

– Тогда позвольте, я вам погадаю.

Идея Басе не понравилась, но и уходить вот так, врагиней, не хотелось. В холодный, мерзкий и небезопасный сумрак.

– Только оденьтесь, пожалуйста. Ладно? Вы очень красивы, поверьте. Если бы я была живописцем…

Лидия набросила халатик на плечи. Снова взяла Басю за руку и подвела к софе. (Тщетная предосторожность, акт второй?) Робко улыбнувшись, плеснула в бокал коньяку. Плавно, по-восточному опустилась на колени, поставила на пол бутылку. Глаза наполнились собачьей преданностью.

Басе сделалось неловко. Так обойтись – с волшебной, чудной, бесконечно одинокой женщиной. Нет, право, так нельзя. Нужно быть мягче, женственнее. Отказать, не задев, не обидев. Лидочка не виновата, что ее мужчины были лживыми и грубыми. Да, замечательный, Лида, коньяк. Быть может, еще? Пожалуй. Как же здесь тепло, хорошо. Печка, софа, коньячок. Неужели Лидии мало? Я подолью тебе? Не откажусь. В самом деле, почему бы и нет, она выпьет, вместе с Лидочкой, так и быть. А в голове… туман, дурман… трагедия, дух музыки… смешные глупости гетер и институток… и некоторых гимназисток… ей по счастью незнакомых. Лида мягко провела по Басиной ладошке – ухоженным пальчиком с перламутровым ноготком.

– Итак, линия жизни… Жизнь будет длинной, даже слишком… для поэта. Но коротковатой… для такой, как вы.

«Так вот вы, сударыня, к чему, – очнулась Бася. – Ну ладно, развлекайтесь, так и быть».

– Ваш так называемый брак… Слушаете? Распадется очень скоро.

«А у вас и вовсе никакого не будет. Будете дуть свой коньяк с кем придется».

– Потом… вагоны, поезда…

«Казенный дом не позабудьте. Только казенный дом будет, скорее, у вас, при вашем-то образе жизни. Венерологическая клиника».

– Матросня, солдаты… – Лидия не говорила, а шипела. – О, вы с ними выпьете из чаши наслаждений!

«Вас не перепью. Выискалась тут, несчастная и одинокая».

– И никогда, никогда, никогда, – шипение сменилось криком, – вы не вернетесь в проклятую свою Варшаву!

Басино терпение лопнуло.

– Сама вы проклятая! – Хотела сказать «идиотка», но сдержалась. – Прощайте.

И громко стуча каблучками по паркету, направилась в прихожую. Лидия, расхохотавшись, прокричала ей вслед – тоном Екатерины, прогоняющей графа Орлова:

– Картошка на тумбочке, не позабудьте! И знайте, ваш Юрочка ничем не лучше Блока.

Бася с сожалением взглянула на картошку. Приготовить под селедку – Юрка был бы счастлив. Муж последнюю неделю обессилел. Не хотел ничего, даже самого прекрасного.

Бася надела пальто, не торопясь застегнула все пуговицы, спокойно намотала шарф. Из комнаты тем временем неслось:

– Незаконный плод чрева твоего сгинет в корчах! В руинах прóклятой богами, обреченной на заклание столицы!

Бася хмыкнула – снова на «ты»? Ну да, стилистическое чутье, поэтесса. Что там за столица ей пригрезилась – Петроград, Москва, Берлин? Вероятнее всего, Париж. Самая подходящая для двух француженок. Хлопать дверью Барбара не стала.

Выйдя на улицу, расхохоталась. Пыталась взять в руки себя, не могла. Так и прошла полпути, притягивая взоры пешеходов, и не замечая ничего – ни кучек еще не оттаявших нечистот, ни первых луж, ни даже того, как окликнули с грузовика: «Эй, веселушка, давай-ка с нами на Деникина!»

И это дурацкое сравнение Юрия с Блоком!

3. Статуя Свободы

На Аделину Бася наткнулась возле подворотни. Та Барбару словно не заметила, резко свернула в сторону, бросилась мимо забитого парадного к Остоженке – и немедленно споткнулась о кучу, которую только что успешно обогнула Бася. Испугавшись, что девочка упадет – и куда! – Бася кинулась Але на выручку. Рискуя выронить бесценные полбуханки, полморковки, селедку и картошку.

– Алечка, осторожнее! Форменное безобразие, куда только дворники смотрят.

Аля, спасенная от низвержения в навоз, глядела на спасительницу с испугом. Быть может, ее смутила фраза о дворниках? Те давно превратились в анахронизм, а в прежние времена, как известно, сотрудничали с полицией.

– Здравствуйте! – подсказала ей Барбара.

– Здравствуйте, – пролепетала бедолажка.

– Зайдемте? Выпьем чаю, Юра будет рад.

– Что?

Рыженькую девочку из Западного края Юрий в разговорах с Басей называл «мадмазель Ривкина», за что подвергался суровым порицаниям – как злостный, почти что польский юдофоб. Но Аля ему всё же нравилась, как нравилась она и Басе. Скромная, тихая, тоненькая, робевшая перед огромным городом актрисочка из студии «Багровый Луч» трогала сердца не одних только мужчин. Тем было достаточно красивых черных глазок и девятнадцати половозрело-свежих лет, тогда как женщины, по крайней мере Бася, прозревали за нежным средиземноморским личиком тонкую, артистическую душу – и вековую скорбь всеми гонимого племени.

Перед последней октябрьской годовщиной студия «Багровый Луч», по совету поэта Мариенгофа, пригласила Юрия писать декорации к спектаклю о самом Сен-Жюсте. Бася, по совету все того же Мариенгофа – довольно, кстати, интересного мужчины – сделалась консультантом по вопросам революции. Сработанные в спешке декорации вышли не так чтобы очень, спектакль зрители и Луначарский оценили не вполне, но с Алей, сыгравшей статую Свободы на празднике Верховного Существа, Юрий и Барбара подружились. Особенно их сблизило то, что пару репетиций Бася простояла в роли статуи Мудрости – заменяя заболевшую Изабеллу Подольскую и оттеняя неумелостью зрелое мастерство совсем еще юной, но безумно талантливой Али.

– Ну, что решили? – переспросила Бася. – Зайдете?

– Я не могу. Я очень тороплюсь, – пробормотала Аля, распахнув ветхозаветные глаза, огромные, ничуть не меньше Басиных. – Вы простите, Барбара Карловна. Простите.

– Тогда потом. Мы будем ждать. Не забывайте нас! Ладно?

Бася стиснула горячую ладошку и некоторое время смотрела еще, как Аля быстрым шагом уходит по переулку к Остоженке. Сердце согрелось от мысли: есть всё же в мире здоровые люди, обычные, нормальные, талантливые, не читающие на ночь Мережковского. Лучшая статуя Свободы Советской Республики – вот вы кто, дорогой товарищ Ривкина. С этой мыслью Бася повернула в подворотню, откуда вышла Аля, и направилась к черной лестнице подъезда № 2.

* * *

– Представляешь, я только что видела Аделину, прямо здесь. Но она не захотела зайти, спешила.

– В самом деле? Жалко.

– В самом деле? – повторила Бася задумчиво.

Что-то в Юриных словах прозвучало не так. И глаза его тоже показались ей странными. Как и глаза у Али, возле подворотни, над кучей лошадиного дерьма. И Юлианова в придачу, и ни к селу ни к городу помянутый Блок.

…Странно, еще полминуты назад всё казалось простым, понятным, можно сказать незыблемым. И вдруг словно рухнул мир.

– Юра, – сказала Бася, очень негромко, так негромко, что негромкость эта испугала Юрия. – Она ведь не кричала?

– Ты о чем? – попытался не понять Кудрявцев.

– Соседи ведь. Неловко.

– Бася… – в аквамариновых глазах Кудрявцева отчетливо отобразился ужас.

– И где же вы устроились? На кровати? Правда здорово, что у нас не скрипит кровать? Иначе пришлось бы на полу.

– Бася…

– И с Лидией ты, значит, тоже. Там удобнее, можно покричать.

У Юрия передернулась щека, как от обиды.

– Эта чертова тварь тебе всё рассказала?

– О чем? О вашей связи? Нет. Ты сам сказал сейчас. Она просто… – Бася опустилась на старый венский стул. – Юрка, вот почему я такая дура? Образование, четыре языка, Робеспьер, психологию учила, а сама…

Юрий осторожно приблизился и неуверенно положил на спинку стула руки.

– Бася.

Бася помотала головой.

– Нет, я понимаю. Ты художник. Необходим разнообразный опыт, выплески творческой энергии. Но мне ведь тоже нужно, правда? Ты ведь был бы не против, да?

– Нет, – пробормотал Кудрявцев. – Не против.

– Вот видишь. А я не хотела. И не хочу. Представляешь, какая я идиотка? Но ты не думай, я наверстаю. Только уже без тебя.

– То есть как? – встревожился Юрий, растерянно оглядывая комнату.

– Вот так, – сказала Бася, сама ошеломленная стремительностью, с которой совершался переворот в ее жизни. – Надо решать. Я придерживаюсь прогрессивных взглядов, но ты должен понимать, что подобное положение… Ты имеешь полное право совать… что угодно и куда угодно, но… не в моей комнате. И не на моей кровати.

Юрий отодвинулся от стула. С безопасного расстояния проговорил:

– Мне больше негде, Аделине тоже. Это ведь наша общая жилплощадь, Бася. Ордер твой, но домком дал согласие.

Бася с любопытством посмотрела на стоявшего у окна человека, высокого, широкоплечего, с пышной шапкой светло-русых волос.

– Я не ханжа, но это оскорбительно, товарищ Кудрявцев.

Человек у окна фыркнул. И не просто фыркнул, а довольно зло.

– А это уже мещанство, товарищ Котвицкая. Воинствующее мещанство с оттенком антисемитизма.

У Баси приоткрылся рот. Он всё еще пытается шутить? Да нет, физиономия вполне серьезная, хоть в Наркомнац иди, в отдел борьбы с великорусским шовинизмом.

– Будь я антисемиткой, – выдавила она, – я бы не служила в советском учреждении.

Вот тут-то Юрий и взорвался.

– О да! Твоя толеранция не знала границ. Но едва на горизонте появилась Аделина, процентная норма оказалась превышена. Природа взяла свое!

Яростное обличение прозвучало будто заготовка. Похоже, он думал об этом не раз. Представлял себе сцену в лицах. С Басей такое бывало. Только поводы были иные.

– Это у тебя природа взяла свое. Известная ее часть.

Юрий зачем-то поглядел куда-то вниз. Бася встала и, стараясь говорить спокойно, твердо подвела последнюю черту.

– Нам необходимо расстаться, Кудрявцев.

Юрий опять пробежался глазами по комнате. Баськино сердце сжалось. Неужели всё так просто? Он же не такой, совсем. Ладно, Аделина, Лидия, пусть. Но я – неужели только из-за квадратных сажен?

– Ты права, – промямлил он. – Конечно. Однако… Не будем торопиться. Я не знаю, куда мне съехать. Ты должна понять. Аделине, ей самой приходится несладко. Предлагаю считать, что мы с тобой свободны от взаимных обязательств, но пока временно остаемся на одной жилплощади.

Кажется, он и это продумал заранее. Так, на всякий случай. Игра художественного воображения.

– Да, конечно, – смиренно кивнула Барбара. – Я понимаю. Herinaceus quidam…

Юрий приготовился обидеться. Непонятные словечки, мелькавшие в речи незаписанной супруги, воспринимались им как вопиющая бестактность. Бася и сама себя за них корила.

– Какой такой херинацеус? – спросил он, выставив подбородок и вонзившись в Басино лицо глазами не великого, но все же живописца.

– Ежик, – успокоила его Барбара. – По-латыни. Рассказ был такой в хрестоматии. Про змею и ежика.

– Не слышал, – насупился Юрий, находивший гимназии орудием угнетения и завистливо ненавидевший гимназистов. – Кто тут ежик?

– Ты.

На лице незаписанного супруга отпечаталось внутреннее «уф».

– А змея, выходит, ты? Да ладно, не преувеличивай. Ты молодец, Баська. Держишь фасон. Знаешь… Быть может, Аля могла бы некоторое время…

– Ты предлагаешь жить втроем?

– В нынешних трудных условиях… многие вынуждены тесниться на очень малой площади. Маяковский с Бриками, Есенин, Мариенгоф.

– Ну да. А что ты скажешь про любовь втроем? Аттические ночи на Остоженке?

– Почему аттические? – удивился Юрий. – Афинские.

Бася вспыхнула от злости. Поправлять еще вздумал, специалист по чувственным радостям.

– Потому что Афины в Аттике!

– Не в Греции?

Бася поняла, что сейчас разревется. Отвернулась, закусила губу. Осторожно приблизился Юрий. Ладонью провел по своим волосам цвета ржи – не хуже, чем у Сережи Есенина. Ставшими когда-то, наряду со мнимым артистизмом, убедительным аргументом pro.

– Нет, если ты… Хотела бы… то…

Слезы высохли сами собой. Бася встала и скрестила руки.

– Я не хотела бы, Юра. Представляешь, я лишь сегодня поняла, до какой же степени я мещанка.

Отошла к окну и уставилась в мутную темень. Сердце тоскливо сжалось. Кошмарный день перекатился в вечер. Пусто, мокро, ни аптеки, ни фонаря.

– Боюсь, Аделина тоже будет против, – помолчав, предположил супруг.

– Вот видишь, – не стала спорить Бася. – Местечковое воспитание, Бердичев.

– Минск, – обиженно поправил муж. – Там теперь, между прочим, ваши. Аделина тоже беженка.

Барбара повернула голову.

– Мои?

– Нет, мои, – раздраженно бросил Кудрявцев.

Стиснув зубы, Бася стала разбирать постель. Скинув платье, в теплом белье нырнула под два одеяла. Решительным жестом остановила бывшего супруга.

– Куда? Половой вопрос мной решен окончательно и бесповоротно. Пока ты здесь, будешь спать на полу.

– Бася, брось дурацкие шутки. Если я невыносим тебе, положим между нами шинель.

– На пол!

* * *

Ближе к ночи ярость Лидии утихла. Погрязшая в нелепом целомудрии полячка – католичка, что с нее возьмешь? – стала казаться по-своему оригинальной. Нет, Лидия и не подумает ей мстить. Она просто поможет глупышке вернуться домой – в Варшаву. Вопреки своим злобным пророчествам.

– Ты уверена, что барышня захочет? – спросил товарищ Збигнев, тот самый командир в «островерхой фаллической шапке», встреченный Басей на днях. – Почему ты не сказала мне сразу?

– Я думала, ей хорошо у нас в Москве. Но потом поняла – она безумно хочет в Варшаву. И вспомнила: ты ищешь таких людей.

В беседах с Лидией Барбара о своих желаниях не обмолвилась ни словом. Но и Лидия сказала честно: «я поняла».

– Отлично, – подытожил командир, разливая по бокалам принесенное в портфеле «Абрау». – И чем она тебе не подошла? Не получилось уложить на мишку?

Лидия вздохнула.

– В нее нельзя не влюбиться, Збышек. Поверь, ты бы тоже не устоял. Кстати, ты еще бываешь в Коминтерне? Можешь познакомить меня с красивым негром? Из Сенегала, Дагомеи.

– Негров не видел, если подтянутся, то к конгрессу. Уланами уже пресытилась?

– Ты улан?

– Все поляки уланы, милая.

Бася давно и покойно спала. Потрясенный Юрий ворочался на полу.

4. Incipit vita nova

Мутный рассвет за окном застал Барбару проснувшейся – от холода, сегодня более сильного, чем прежде. «Хоть какой-то прок был от херинацея», – зло подумал она и поглядела на свернувшегося на полу Кудрявцева. Глаза его были открыты.

Выбираться из-под одеял и нырять в холодный воздух не хотелось, но Бася заставила себя произнести:

– Вы проснулись, Юрий? Если да, прошу выйти в прихожую.

– Что?

– Прошу вас выйти в прихожую. Можно в клозет. Мне нужно сделать гимнастику.

– Делайте. Я тоже буду делать.

Прежде гимнастика его не привлекала, и он только подсмеивался над Басей, когда та пыталась объяснить достоинства несложных упражнений по системе Мюллера. Называл ее мюллеровкой и мюллершей. Но смотреть на ее экзерсисы любил – Басе же нравилось ощущать свою упругость, подтянутость и гибкость под внимательным, когда-то восхищенным взглядом. Особенно летом, когда тепло и можно обходиться без одежды.

– Я не занимаюсь гимнастикой при посторонних, Юрий. Никто не должен знать моих секретов.

Юрий выкарабкался из-под шинели и пальто. В чем спал – финском свитере и ватных брюках – покорно потащился к двери.

– Подождите там пятнадцать минут. Или двадцать. Я позову.

– Сколько? – остолбенел несчастный. – Не пять?

– Пять – это краткий курс. Мне пришлось перейти на него после вашего тут появления. С сегодняшнего дня я возвращаюсь к полному. Чтобы не скучать, можете взять книгу. Вторая полка, четвертая справа.

Надеясь на перемену к лучшему, наивный Юрий приблизился к этажерке. Бася застыла в садистическом предвкушении.

– Бузескул, – прочел на обложке Юрий. – Что за херинацеус?

Античное слово пришлось художнику по вкусу.

– Там название есть. Вам понравится.

– История афинской демократии. Издеваешься?

– Разумеется.

Юрий хлопнул дверью.

Выполнив все предписанные датским атлетом упражнения, Бася неторопливо облеклась в синее учительское платье, купленное летом на Сухаревке, после чего позволила Кудрявцеву вернуться. Уходя на службу, сообщила:

– Меня не будет целый день. Возможно, также вечер и ночь. Можете пригласить и потаранить Аделину, пока она не отбыла в Бердичев. Но не вздумайте лезть на кровать. На полу.

Кудрявцев выслушал молча, отрешенно глядя в раскрытого на середине Бузескула. «Не вздумай его жалеть», – сказала себе Бася, наматывая шарф.

* * *

Если бы Бася жила в Петрограде, она бы устроилась во «Всемирную литературу» к Горькому. Но она жила в Москве и служила во 2-м отделении 4-й секции 3-го подотдела в отделе по делам науки Наркомата просвещения.

Многочисленные отделения, секции и подотделы имели, разумеется, названия. Но названия менялись слишком часто и произносить их было слишком долго. В разговорах сотрудники обычно обходились номерами, нередко забывая, как точно называется место их работы. Возможно, всё необходимое, помнил глава отдела по делам науки, главный в РКП знаток социализма Гольдендах-Рязанов. Однако с учетом его загруженности – он возглавлял также несколько иных отделов и комиссий – позволительно было усомниться и в нем.

По причине коммунизма, пускай и военного, жалованья в наркомате уже год как не платили, спасибо за столовку и паек. Именно к обеду подтягивалось в кабинеты большинство сотрудников. Главным тружеником наркомата был нарком, никогда, казалось, не спавший, знавший всё на свете, посещавший в день десятки разных мест и свободно говоривший на несметном количестве языков. Что же до массы прочих служащих… Одной из задач наркомата его шеф полагал спасение от голода и принудительных работ не разбежавшейся еще интеллигенции – со всеми вытекающими отсюда последствиями, как положительными, так и не очень. Бася была положительным последствием, Басины коллеги по 2-му отделению – не очень.

Но с сегодняшнего дня всё для нее было в прошлом. И наркомат, и коллеги – Алексей Пафнутьевич, Зиночка Голицына, Ларионов, Иудушка Богоявленский. Schluss, meine Damen und Herren! Auf mich wartet die Heimat!⁴ Завтра Бася отправится в комитет помощи польским беженцам и заявит о желании поскорее вернуться на родину. Сейчас с Пилсудским почти не воюют, чем она и сумеет воспользоваться. Больше поезд без нее не уйдет. Она немало потрудилась для России, для Польши и заслужила право на отдых. Дома, в семье, в Варшаве.

Давно не доводилось ей шагать на службу в столь приподнятом настроении, как в тот предвесенний день. Давно так не радовал ее трескучий гомон птиц, высыпавших погреться под скудным февральским солнцем. Больше она не ошибется, никогда. Юрочка обошелся слишком дорого, но больше – никогда. Боже, через неделю, много через месяц она обнимет маму, папу, Маню, пройдется по Новому Свету, выпьет кофе на Краковском Предместье, вступит на Третий мост и будет смотреть на Вислу – так и не потекшую вспять. Вопреки известному поэту.

Поляки, я не вижу смысла

В безумной доблести стрелков.

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

Жаль, нельзя извиниться перед Осей Мандельштамом. В конце восемнадцатого Бася столкнулась с ним в наркомате на лестнице. И сказала со злостью, для самой себя неожиданной: «Осип Эмильевич! Позвольте спросить. Вы по-прежнему не видите смысла?» «О чем вы?» – растерялся акмеист, маленький, растрепанный, похожий на высокомерного цыпленка. «Все о том же, товарищ Мандельштам. Позвольте представиться, Барбара Котвицкая, из Варшавы». Поэт не без труда сообразил, что речь идет о давнем его стихотворении. Пожал плечами. «Я действительно так думал тогда. Теперь понимаю, что ошибался. От всей души поздравляю с обретением независимости. К слову, я тоже родился в Варшаве. Вы позволите пригласить вас в…» Бася не дослушала, что-то пробормотала и убежала плакать. Месяцем раньше пришло известие о Франеке. Но в чем был виноват растрепанный поэт – вечно ищущий чего-то глазами на потолке, но зато товарищ самого Гумилева?

Потом Басе очень хотелось попросить прощения, но в коридорах наркомата поэт ей более не попадался. Когда же Бася попыталась отыскать его сама, ей сообщили, что «Ося» уехал подкормиться в только что освобожденный от Петлюры Киев. Что с ним теперь, бедолагой, после жутких добровольческих погромов? (И все же какое имел он право высокомерно поучать поляков? Выискался патриот архирусский. «Так вы и впрямь антисемитка, барышня? – изумился внутренний голос. – Товарищ Кудрявцев прав?» Нет, не прав. Но права Осип Мандельштам не имел!)

«Перед кем я еще тут виновата?» – подумала Бася, входя в просторный вестибюль. Гольденбаха вроде бы не трогала, Луначарского тоже. Ну разве однажды – когда ей предложили высказать соображения о возможности использовать польскую орфографию при замене русской графики на латинскую. Тогда она выпалила с ходу: «Что за бред?» – не имея понятия, что русская латиница это идефикс Анатолия Васильевича. Но если наркому и рассказали о Басином невежливом отказе, он посмеялся, и всё. Коханчик? Да пошел он к черту. Все идите к черту, не до вас. Новая жизнь, товарищи, comprenez-vous, citoyens?⁵

Бася стремительно шла по коридору и весело думала, как заведет себе в Варшаве настоящего мужчину. Будет предаваться утехам. Утром после сна и вечером после театра. Понравится, так еще и замуж выйдет.

Какого угодно, лишь бы не такого, как Юрочка. Не Блока и не извращенца. «Блок-то тут при чем?» – удивился голос. Потому что не поэта, зло ответила ему Барбара. И не художника. И не ученого – горбатого, слепого, с насморком от книжной пыли. Сильного, смелого, честного, умного, красивого. Спортсмена и интеллектуала.

«И чтобы на рояле играл, как Падеревский», – хмыкнул голос. Не обязательно, сказано – любого. Не лысого, не кудрявого, не блондина. Можно подцепить офицера. Офицеры дело знают. Лишь бы против наших в Белоруссии не воевал. «В Варшаве есть такие офицеры?» Поищем. Там теперь даже американские авиаторы есть. И французские миссионеры из военной миссии.

И главное – не рохлю, как Ерошенко. Ромео с Вильчьей, мямля, фендрик. Барбара Карловна, вы позволите, я хотел бы вам сказать, вы не могли бы…

«Выбери инструктора бойскаутов» – посоветовал голос. Вот именно, warum denn nicht?

Тут она поняла, что сейчас разревется, и вбежала в кстати подвернувшуюся уборную.

* * *

– Вы уже слышали, товарищи? В Уфе башкиры у интеллигенции яйца вырезают.

Это было первое, что услышала Бася, войдя в свое второе отделение. Хриплый басок Алексея Пафнутьевича доносился из-за перегородки, где сотрудники обычно пили кипяток.

– Алексей Пафнутьевич, что за выражения, вы не в красной гвардии! – ответил фальцетик Зиночки, бывшей институтки.

– Вот-с, – гнул свое Алексей Пафнутьевич. – В Уфе-с. Куда теперь податься образованному человеку?

Прозвучал рассудительный баритон, принадлежавший товарищу Ларионову.

– Странно. Откуда у русской интеллигенции яйца? Верно, у коммунистов режут.

– Ох, скорее бы всем отрезали, – выразил надежду фальцет.

Бася чуть громче обычного прикрыла за собою дверь.

– Тс, товарищи! Гордая полячка, – четким шепотом сообщил Алексей Пафнутьевич.

Бася зашла за перегородку. Зиночка с улыбкой до ушей привстала с места.

– Джэнь добрый, пани Котвицка!

– Здравствуйте, товарищ Голицына. Вы, я вижу, взялись за польский? Приготовляетесь к эмиграции?

Зинаида обиженно сморщила кукольный носик.

Бася тихо ненавидела институтку. Понимала умом: перед ней обиженное господом создание, но всё равно. Сначала просто презирала. Ничем презрения не выказывая и коря себя за курсистское высокомерие к несчастным институтским фифам. Но едва лишь ощутила Зиночкину ненависть к себе, радостно возненавидела Зиночку в ответ. (Она тоже была человеком, Барбара Котвицкая, и ничто человеческое чуждо ей не было. Просто внутренней дисциплины было больше, собранности, ума, воспитания.)

– Невероятно, – изобразил удивление Ларионов, видный брюнет лет сорока, любимец машинисток наркомата. – Барбара Карловна приходит после нас. Мы уже обеспокоились, не простудились ли вы часом.

Алексей Пафнутьевич, румяный здоровячок и, скорее, блондин, охотно поддержал коллегу.

– Испанский грипп не шутка-с. А еще поговаривают о тифе-с.

– И дизентерии, – вставила Зиночка, – а также…

– Я с совещания, – оборвала ее Барбара, усаживаясь за национализированное бюро. – Анатолий Васильевич спрашивал, кого из нашего отдела можно командировать в Уфу. Я обещала подыскать желающих.

Коллеги дружно уткнулись в бумаги. Минуты две спустя Алексей Пафнутьевич осторожно поднял голову.

– Вас спрашивал Коханчик, Барбара Карловна.

Бася сухо кивнула и вышла. Через перегородку услышала инфантильный писк позавчерашней благородной девицы.

– Грымза польская.

Закрыла за собою дверь – и уже не слышала, как фальцету возразил баритон.

– Я бы не сказал. Фигурка – на зависть прочим. Да и мордашка. Губки, шнобелек.

– Не надейтесь, Ларионов.

– Глаза крупнейшие в Привислинском крае. Хамовники, венское. Перед такой Мариной и поунижаться не стыдно.

– Попку не забудьте, скверный вы мужчина. Имейте в виду: еще слово, и есть картошку будете один. Мечтая о гордом шнобеле товарища Котвицкой. Принцесса Греза совслужащая.

Задумчивый бас поставил вопрос о т. Котвицкой ребром.

– Интересно, кому она дает?

– Алексей Пафнутьевич, – возмутился фальцетик, – что за выражения, вы не в совдепе! Мазиле одному пролетарскому. На Остоженке.

* * *

Зайти к Коханчику Бася намеревалась сама. Ведь надо было что-то делать. Просить о переводе. Куда угодно, лишь бы убраться из Первого Обыденского.

До кабинета завподотделом, однако, добралась не сразу – в коридоре ее перехватил еще один коллега, Иудушка Богоявленский. Пятидесятилетний сутулый тип, с козлиной бороденкой и повадкой сельского дьячка, он отчего-то очень доверял Барбаре Карловне, сообщая ей всё, что услышал или передумал за день. Неистребимая вера в порядочность интеллигенции его, пожалуй, красила, одна беда – порядочностью Баси Богоявленский злоупотреблял. Вот и теперь: словно не видя, что Бася спешит, остановил на полпути и, помавая ладошками перед лицом, принялся вываливать очередные новости. Будь на Басе пиджак – непременно схватил бы за пуговицу.

– Вы еще не в курсе, Барбара Карловна? Деникин под Ростовом переходит в наступление. Японцы с чехами отбили Колчака. А ваши, не поверите, заняли Смоленск, соединились с чухонцами и тремя колоннами маршируют на Петроград.

– Мои? – второй раз за сутки опешила Барбара.

– Я про поляков. Разве поляки не ваши? – На лицо Богоявленского выползла улыбочка. Понимаем-де, сударыня: ждете, милая, ждете. Радуетесь и гордитесь славой польского оружия. Баторий под Псковом, Жолкевский в Кремле, Понятовский – где у нас тут был ваш Понятовский?

Басин голос сделался суровым.

– И что?

Богоявленский смутился, но пришел в себя довольно быстро. Забормотал:

– Освобождение. Скоро. Конец коммуне. Они же со страху расстрелы отменили, Европы испугались. Басенька…

Позволив себе вопиющую фамильярность, Богоявленский не на шутку перепугался. И окончательно ужаснулся, увидев сколь свирепым сделалось лицо товарища Котвицкой.

– А вы чему радуетесь, гражданин Богоявленский?

– Так ведь… Барбара Карловна…

– Наши таких, как вы, освобождать не станут.

– Каких таких? – Богоявленский прижался к стенке.

Бася не ответила. Приблизила лицо почти вплотную и мрачно процедила:

– Отрежут яйца, посолят и съедят. А теперь позвольте пройти. И уберите свои руки, они у вас потные и липкие.

И хотя Барбара отродясь к рукам гражданина Богоявленского не прикасалась, суждение о потности их и липкости было высказано столь убежденно, что бедный гражданин, удалившись в уборную, долго обмывал там длинные бледные кисти. Примечательно, однако, что устрашен он не был. Мысль о доносе в чрезвычайную комиссию по борьбе с ему подобными – мысль, посещавшая в аналогичных случаях многих, – такая мысль ему и никому другому после разговоров с Басей в голову не приходила.

* * *

Бася приоткрыла дверь в кабинет заведующего подотделом.

– Вы позволите, товарищ Коханчик?

Обосновавшийся за солидным бюро одутловатый человек с вислыми à la гетман Хмельницкий усами, в вышитой сорочке под английским пиджаком, был сегодня необыкновенно радушен.

– Проходите, товарищ Котвицкая! Вы прям-буквально вся легкая на помине.

Ощутив в молчании Баси вопрос, обладатель вышитой сорочки пояснил:

– Тут человек до вас пришел. Соотечественник.

– До меня?

Только сейчас Барбара заметила сидевшего в углу, возле года три не мытого окна мужчину. Тоже с усами, но аккуратно, по-военному подстриженными, в песочного цвета британском френче и добротных, с «козырьками» кавалерийских сапогах. Когда он встал, то оказался довольно строен и поклонился Басе весьма учтиво. Казалось, он охотно бы поцеловал Барбаре руку. Однако Бася руки не протянула, ограничилась вежливым кивком. Коханчик сообщил, с загадочной улыбкой:

– А я пока пойду, работа. Товарищ Котвицкая в вашем полном распоряжении, товарищ Збигнев.

Бася поглядела на завподотделом с удивлением.

– Что вы хотите сказать, Афанасий Гордеевич?

Коханчик, один из пришедших в наркомат в девятнадцатом, на столовку и паек, раздражал ее с момента появления в завподотдельском кабинете. Виновной в карьерном успехе Коханчика Барбара отчасти считала себя, поскольку не приняла предложения наркома самой сесть в начальственное кресло. Но Бася не предполагала, что ее отказом воспользуется дикий и невежественный болван, единственное достоинство которого – надежное происхождение. Теперь страдали все, даже идиотка Зина.

Военный, чуть смущенный глупостью Коханчика и сталью в голосе Барбары, постарался погасить конфликт.

– Я думаю, товарищ Котфицка, что товарищ Коханчик хотел сказать только то, что мы можем говорить с товарищем о определенных вещах, которые могут быть товарищу интересные, а товарищу Коханчику нет. Я правильно объяснил ваши слова, Афанасий Гордеевич?

Носитель вышитой сорочки, так и не сообразив, чем вновь разгневал гордую полячку, буркнул обиженно: «Разумеется», – и удалился. Бася, не дожидаясь приглашения (от кого?), села на стоявший перед бюро завподотдела стул. Военный, лицо которого ей показалось знакомым, перебрался в завподотдельское кресло. Продолжая разговор, он старательно и, можно сказать, немилосердно акал.

– Афанасий Гордеевич, пожалуй, имеет хлопоты с русским языком. – Уверенно исключив Украину, родину Коханчика, из национальной русской общности, странный военный убедительно подтвердил свое польское происхождение. – Но не только он. Я также не всегда уверенный, что умею правильно выражать мысли. Если товарищ позволит, я буду говорить на отчем языке. Он у меня и у товарища тот самый.

– Тот самый, – миролюбиво согласилась Бася. – Bardzo proszę.

Товарищ Збигнев улыбнулся.

– И сразу стало легче. Я не так давно в России, с пятнадцатого года. Меньше, чем вы. Признаюсь честно, в свое время русского почти не учил – сами помните, как мы в Королевстве к кацапам относились. Теперь жалею. Местные сразу видят во мне иностранца, особенно интеллигенция. И немедленно за свое: поляки, латыши, евреи, китайцы кромсают матушку Россию. А вы…

– Практически второй родной. Отец позаботился в раннем детстве. Что вовсе не означает, что он был соглашателем и сотрудничал с царскими властями.

Военный вскинул протестующе широкие и сильные руки.

– Мне и в голову не приходило, товарищ Барбара. О вашем отце и о вашем семействе мы располагаем наилучшими сведениями.

Барбара насторожилась. Так, так, так… Товарищ Збигнев вынул портсигар. Предложил папиросу и ей. Барбара отказалась. «Не курю».

– Вот ваша анкета, – показал он ей бумагу, заполненную аккуратным Басиным почерком в августе прошлого года. Голос усмехнулся: «Всего-то».

– Скажу честно, особенное впечатление на меня произвела ваша самоотверженная работа по спасению наших, то есть польских культурных ценностей.

«Вот оно признание!» – насмешливо резюмировал голос.

В наркомат просвещения Барбара попала в феврале восемнадцатого, еще до переезда его в Москву, вскоре после издания Совнаркомом декрета с потрясающим названием – «Об охране предметов старины и искусства, принадлежащих польскому народу». Хотя речь шла о северо-западных и западных губерниях, Басин профессор справедливо рассудил, что польских предметов хватает и в Москве. Обратился с запиской к наркому просвещения и немедленно получил добро. Бася вошла в специальную комиссию и несколько месяцев обшаривала вместе с коллегами музеи, архивы, библиотеки, усадьбы. Описи сдавала в польский комиссариат Наркомнаца. С окончанием инвентаризации Басе предложили перебраться в Наркомнац, и тут-то она спохватилась, поскольку… Словом, лучше было оставаться в наркомате просвещения. Общество в Наркомпросе и сам его глава были гораздо приятнее, работа же – исключительно культурной.

– Я слышал, ваш дедушка Игнаций – герой шестьдесят третьего. Сибиряк?

Бася кивнула, отметив про себя, что о дедушке в анкете не писала, поскромничала. Откуда тогда… Военный меж тем продолжал:

– Революционные и патриотические традиции вашей семьи, ваши собственные социалистические симпатии позволяют считать…

Вступление затянулось, даже сильно, и Барбара не очень вежливо перебила.

– Товарищ Збигнев, вы откуда? Из комиссариата по польским делам?

Военный повертел головой. Ему нравилась и Басина сообразительность, и отсутствие в ее голосе страха, ставшего до обидного привычным в последние суровые годы.

– Вот мои бумаги. Только не подумайте, ради бога, что я намерен привлекать вас к работе в нашем ведомстве. Речь совершенно о другом.

– О чем же? – спросила Бася, разглядывая наклеенную на картонную корочку бумажку. О-ля-ля.

«СНК РСФСР. Предъявитель сего… комиссии по борьбе с контр-революцией… преступлениями по должности… оказывать содействие…» Слева – фотографическая карточка, с офицерскими усами и умным взглядом крупных глаз. «Личность и подпись тов. – далее от руки – удостоверяем».

Бася небрежным движением вернула документ хозяину. Держим спинку, девочка, посоветовал внутренний голос, видали и не таких. Главное – молчать. Пусть скажет сам, чего ему угодно.

– О чем? Если честно… – Тут военный в британском френче, личность которого была удостоверена не в транспортной ЧК, не в особом отделе, не уездчрезвычкоме, не в губчека, не в Московской ЧК – а в самой что ни на есть Всероссийской чрезвычайной комиссии, почему-то смущенно замялся.

Бася упорно молчала, и военный наконец договорил:

– Если честно, я хочу вам помочь возвратиться домой.

Басин голос все-таки дрогнул.

– В Первый Обыденский? Я прекрасно дойду пешком. Тут всего пятнадцать минут.

– Я не это имел в виду, – чуть ли не испуганно воскликнул соотечественник. – Я хочу вам помочь вернуться в Варшаву. К родителям. К сестре.

К коту, подумала Барбара. Так, так, так. Анализируем, соображаем… Упомянул сестру, но не сказал о брате. Значит в курсе, что случилось с Франеком, и знает об отъезде наших из Ростова. Осведомленность невероятная и, надо признать, излишняя. Откуда? Впрочем, пусть говорит себе, пусть.

Слова военного, то есть вэчекиста, звучали всё более участливо. Каждое произносимое слово было правдой.

– Сейчас военные действия на Западе почти прекращены. Полуперемирие, как выражаются некоторые. Но это, как вы понимаете, не навсегда, пан Пилсудский не угомонится. В январе подергался, задергается вновь. Нужно успеть. Проскочить.

Боже, до чего же странно. Вэчекист говорил о том, о чем мечтала Бася. О том, что вчера казалось невозможным по причине полубрака с Юрием. И о чем в первую очередь подумалось теперь, когда военные действия, тьфу, отношения с Юрием, прекращены – и совершенно точно навсегда. Сердце забилось сильнее обычного. Они в своей ЧК читают мысли? Быть может, и историю с Аделиной подстроили? Через Коханчика? Зачем?

Баха, не сходи с ума, приказала себя Барбара. Жизнь состоит из случайностей и совпадений, каковые, сливаясь, образуют диалектические закономерности – и сейчас эта закономерность сидит перед тобой в лице неглупого субъекта в британском хаки и усах, готового осуществить твою мечту. И если ты не последняя дура…

– Помочь? Почему именно мне? – спросила Бася. – И именно вы?

– Я ведь говорил о революционных и патриотических традициях вашей семьи. О ваших социалистических симпатиях. К тому же мы… соотечественники.

Ссылка на соотечественников прозвучала неубедительно. Экая невидаль, в России, с миллионами ее поляков – беженцев, коммунистов, австро-германских военнопленных, русских солдат, мазуриков, буржуазных специалистов. Социалистические симпатии – это, пожалуй, теплее.

– Мы поможем вам с документами и переездом через линию фронта. Каналы есть. Вам поможет человек в Варшаве, наш.

Бася привстала, чтобы возразить. Вэчекист остановил ее жестом.

– Пани Барбара…

«Ба, – восхитился голос, – товарищ Котвицкая сделалась вдруг госпожой».

– Я понимаю ваши чувства, пани Барбара. Поверьте, я бы тоже возмутился, предложи мне кто-нибудь что-нибудь вроде того, о чем вы сейчас подумали.

– Ни о чем я не подумала, – ответила Барбара со злостью и обидой.

– Подумали. Не могли не подумать. И все-таки речь не об этом. Нам не нужна разведка военных секретов. То есть нужна, но где вы ее возьмете? Нам требуется понимание происходящего, чтобы сделать правильные выводы и ускорить заключение мира. Вы же хотите мира между Польшей и Россией?

Бася молчала.

– Хотите, мечтаете о нем. И мы хотим. Все поляки Российской Республики. Не могущие вернуться на родину по причине нелепой войны. Если время от времени мы будем получать от вас отчеты, не только от вас, имейте в виду, это поможет сотням тысяч наших земляков.

У Баси сжались кулачки. Еще сильнее сжалось сердце. Сейчас она произнесет всего несколько слов, и всё. Опять. Как когда-то. Надолго. Если не навсегда.

– Повторяю, – мягко говорил товарищ Збигнев. – Обзоры, сугубый анализ, информация. Почти то же самое, что в газетах, но чуточку детальнее, с прибавлением того, что говорят в салонах, семьях. Общественные настроения. – Он приостановился. – Я закончил. Очередь за вами.

Бася вздохнула и виновато улыбнулась. В пыльном окне за спиной вэчекиста искрилось в разводах робкое февральское солнце. По юлианскому календарю – январское.

– Товарищ Збигнев, понимаете… Я не хочу в Варшаву.

– В самом деле?

– Что мне делать в буржуазной Польше? Тогда как здесь, у нас непочатый край работы. По поручению Анатолия Васильевича мной набросана программа переводов современной польской литературы. Я вам расскажу. Вы ведь любите Жеромского?

5. Синеасты

Планы рухнули в один момент. Третий раз за два года, по разным причинам, но уже в третий раз. Никогда не проехать ей тысячу верст от русской столицы до польской.

– Я сегодня не вернусь, – объявила Барбара коллегам.

– А обед? – удивился Ларионов.

– У меня дела в телеграфном агентстве. Там накормят. До завтра, граждане.

Она понятия не имела, где и какие у нее дела, надо было просто что-нибудь сказать. Только не оставаться в наркомате. Выбежать наружу и брести куда угодно.

Выйдя на крыльцо, Бася резко выдохнула, словно выпустила что-то из себя. Втянула прохладный воздух, спустилась на ступеньку вниз. При виде пригожей девушки лицо симпатичного, тосковавшего на посту стрелка немедленно посветлело.

– Здравствуйте, товарищ Барбара! – нарушил он устав караульной службы.

– Лабди́ен, би́едри стрéлниекс!⁶

Бася вовсе не знала по-латышски, но будучи интеллигентной столичной совслужащей, усвоила десяток слов из языка обосновавшихся в Москве высоких вежливых парней. Улыбка вышла настоящей. Незачем отягощать других своими горестями, у латышей и собственных хватает. Солдаты-скитальцы. Как и она, который год без родины.

Ступив на панель, Барбара задумалась – не свернуть ли ей налево, к Никольскому мосту. Но привычка оказалась сильнее, и она пошла направо. Обогнув наркомат, в раздумье дошла, по Остоженке, до конца примыкавшего к зданию сада и внезапно услышала:

– Здравствуйте, Барбара Карловна.

Голос был знакомым. Одновременно чуть насмешливым и чуточку смущенным. Затаив дыхание, будто не желая спугнуть – чего? – Бася повернулась. Так и есть, знакомая солдатская шинель. Безучастная физиономия, а в серых глазах – с трудом скрываемое волнение. Стоял за углом садовой ограды, вот она и не заметила, прошла.

– Здравствуйте, Костя. Не ожидала.

Врать было не стыдно. Да и какое вранье, всего лишь вежливая формальность.

– Надеялся случайно вас увидеть, – с обыкновенной своей серьезностью объяснил Ерошенко, – но не предполагал, что увижу так скоро. Даже замерзнуть не успел. Вы домой?

– В Милютинский, в РОСТА. А вы?

В серых глазах обозначилась решимость.

– Невероятное совпадение. У меня там срочное дело. Если не возражаете…

Бася не возражала. В Милютинский можно идти хоть полтора часа, а коль захочется, и целый день. Подставила локоть, как тогда, на Мокотовской.

– Pieszo, panie podkapitanie?

– Sądzę, że tak, bo tramwajów nie widziałem chyba od listopada. Mam nadzieję, że nie jest pani zdania, że panią prześladuję?⁷

«Дождешься от вас», – хихикнул вредный голос.

* * *

Удивительные дни, бросает в жар и холод. Лидия, Аделина, Збигнев. Чудесные планы. Бездна отчаяния. И после всего – Ерошенко. Чертов фендрик, откуда узнал? Или почувствовал? Но он не из чувствительных. Рационалист, ограниченный сводом правил, не менее глупых и строгих, чем у нее. Такой не стал бы торчать под окнами, выведывать, выспрашивать. Даже в наркомат заходить бы не стал, не желая привлекать к себе и к ней внимания. А если бы она пошла налево, к реке… Нет, в самом деле, откуда? Неужто успел проболтаться Кудрявцев? Если так, то слава болтунам.

По дороге, совершенно против воли вспомнился май пятнадцатого, тот жуткий день, после погрома. Даже улицы, которыми шли теперь она и Костя, были те же. Волхонка. Храм Спасителя. Моховая. Охотный ряд. (Если бы тогда с нею рядом был Костя!) И как тогда, после погрома, почти никто не попадался навстречу. Безумно уставший город, словно колоссальным вакуумным cleaner’ом, был высосан бесконечной войной, коммунизмом, отчаяньем, голодом. Одинокий милицейский, редкие прохожие, красноармейский пост. Лишь однажды обогнал их грузовик да пронесся пару раз мотор с ответработником.

– Представляете, – весело рассказывал ей Ерошенко, – третьего дня я угодил в облаву на Сухаревке. Хотел толкнуть Бальмонта и купить два пирожка, а тут нагрянули преторианцы. Отвязался, но остался без пирожков. Лучше бы вам Бальмонта подарил.

Преторианцами штабс-капитан назвал несчастных латышей. Следовало признать, что и Костя, широкий, просвещенный, образованный, подобно многим соотечественникам криво смотрел на примкнувших к социальной революции немцев, мадьяр и китайцев. Но Костю можно было простить. Он безумно устал за бесконечные пять лет, и Бася его понимала. Но война почти окончена, скоро опять всё наладится. Латыши перестанут гонять торговок пирожками, боши с хунхузами разъедутся по домам. Вновь загремят трамваи, поезда пойдут по расписанию, раскроют двери магазины. Исчезнут воззвания, агитплакаты, жуткие косынки, сапоги, наглые рожи, испуганные лица. Бульвары наполнятся мужчинами – в галстуках и шляпах, с тросточками. И женщинами – в изящных платьях, с купленными на Петровке ombrelles⁸. Как когда-то в Париже, после революции и террористического помешательства. Но там элегантность избранных сочеталась с нищетою масс, тогда как в новой России красота и тонкий вкус сделаются общим достоянием.

«Тонно же будет смотреться с омбрелью вон та мордатая баба из Выхина», – хмыкнул язвительный голос. «А почему бы, собственно, нет?» – честно возмутилась Бася. Если не она, ее дочь. Внучка, в конце концов. Пóтом и кровью, в жестокой борьбе республика обрела свое право. Кто знает, может через год и она, Барбара Котвицкая, будет выходить из чистого, отремонтированного подъезда – туфельки, шляпка, шелковые чулки – и на извозчике, нет, таксомоторе, проноситься по солнечным улицам Москвы. Ласточкой взлетать по мраморной лестнице и входить – воплощенным зовом пола – в теплый светлый зал фундаментальной библиотеки. На радость профессуре и студентам – и на зависть крыскам, вообразившим себя учеными дамами.

– Не был дома с декабря восемнадцатого. Представляете, кузена хотели мобилизовать петлюровцы.

– Господи! И что?

– Он не из тех, кого удастся мобилизовать.

Косте подошла бы серая пиджачная тройка. Чистейшей английской шерсти. Галстук она бы купила ему как у Мариенгофа, на прошлом вечере в «Стойле Пегаса». На секунду прикрыв глаза, попыталась представить Ерошенко в костюме. Не смогла. Маринегоф с Есениным, те и теперь разгуливают франтами, а Костя всё таскает солдатскую шинель и фуражку со следом от кокарды. В июле четырнадцатого – студенческая тужурка, в сентябре – гимнастерка с непонятными погонами, вот и всё, в чем видела его Барбара.

– Знаете, где я решила, что стану переводить из Неподкупного? – спросила она, проходя под бурой китайгородской стеной по бывшей Воскресенской, ныне Революции, площади.

Ход ее мыслей Ерошенко понял сразу. Как обычно.

– В Александровском саду?

– Тепло. Но не там. Вот здесь.

Бася показала на памятник Жоржу Дантону, черневший на фоне Большого театра. Ровно год назад, на открытии удивительного монстра – голова на пьедестале, словно после гильотины – Бася сказала профессору, что возьмется за Робеспьера.

Переводить холоднокровного монтаньяра профессор предложил ей тремя месяцами ранее, после казуса с монументом Неподкупного в Александровском саду. Открытый третьего ноября, к годовщине переворота, он рассыпался за сутки до празднества, в ночь с шестого ноября на седьмое. Заговорили о взрыве, но моментально угомонились, слишком очевидной была причина – погода и скверный бетон. На следующий день, встретив Басю на кафедре, профессор, хитро улыбнувшись, объявил: вы, Барбара Карловна, возведете Неподкупному нерукотворный памятник. Несмотря на отвращение к жесточайшему из адвокатов, Басе идея пришлась по вкусу. Перевести, беспристрастно откомментировать – почитайте, товарищи, усладитесь. Но одиннадцатого числа германцы подписали перемирие с Антантой и немедленно возникла Польша. Профессор только развел руками: теперь-то вы, Барбара Карловна, на родину. Когда же стало ясно, что опять идет война, Бася решила – переводить. Решила здесь, на открытии памятника еще одному адвокату, Дантону, под речь Анатолия Васильевича. Между площадью Революции и Театральной – ставшей, после смерти председателя ВЦИКа, площадью Свердлова, бывшего фармацевта.

(Адвокаты Франции спровадили на гильотину короля, но русский аптекарь от них не отстал. Трудно, впрочем, разобрать, что и как там было в действительности. В июле восемнадцатого профессор, Бася, все вокруг до дыр зачитывали «Правду», «Известия», пытаясь высмотреть детали между строк. Но видели одну лишь растерянность. «Всероссийский ЦИК, в лице своего Президиума, признает решение Уральского Областного Совета правильным». Это как? Хитрый намек на собственную непричастность или оправдание самоуправства на местах?

В остальном же – густейший туман, нанизывание пошлых, надоевших всем до чертиков словес. Как двести, четыреста, как тысячу лет назад. «В предсмертной тоске цеплялся кровавый режим за смазанные сапоги шарлатана Распутина, устремляя пьяные глазки к небу, плакал, молился, развратничал и снова душил, громил, терзал русский народ. Все трещало. Все рушилось. Крах был неизбежен, и суд истории пришел. Мартовская революция убила самодержавие политически. Но когда его хотели воскресить, в бозе был расстрелян физически носитель этого подлого „порядка”».

«Как-то не по большевистски», – недовольно бурчал профессор, коммунистов не любивший, но уважавший – за прямоту и смелость.

«По-человечески», – говорила себе Барбара. И всё ж опасалась, как бы ночью не приснились ей они, пьяные глазки кровавого режима. И физически расстрелянный в бозе носитель подлого в кавычках порядка.)

– А вы вот, Костя, науку забросили, – строго заметила Бася, шагая по Театральному проезду мимо бывшего «Метрополя», ныне Второго Дома Советов (прямой проход между гостиницей и крепостной стеной по-прежнему был перекрыт). – Неужели навсегда?

– Надеюсь, нет. Вы хотели бы видеть меня ученым?

– Разумеется. Чтобы вы вернулись к римским грамматикам. Где сейчас Евфимий Федорович?

– По слухам, в Петрограде. Но у него с рабочей властью трудности, идейные расхождения. И не только у него. Я пока нашел себе применение в искусстве: записался в Госкиношколу. Безумно интересно. Вам, Бася, как больше нравится: киносъемщик или кинематографический оператор?

Театральный проезд, ни во что пока не переименованный, поблескивал кляксами замерзших за ночь луж. У Никольских ворот Бася неожиданно спросила:

– Костя, если честно, вам не бывает за нас неловко?

– За нас?

– За людей искусства. Художников. Писателей, поэтов. – Не будучи человеком искусства, Бася сказала «за нас» исключительно из деликатности. – Строчим стишки, малюем плакатики, поднимаем дух, призываем вступать в ряды. А сами торчим в тылу, когда тысячи рабочих и крестьян…

Ляпнула и пожалела – зачем? Но Ерошенко ответил ей сразу, словно только что думал об этом. Удивительно, но в редких их беседах так получалось почти всегда.

– Бывает, Бася. В свое оправдание могу сказать, что лично я ни к чему не призываю. Изучаю кинематографическую технику и от участия в братоубийственной войне уклоняюсь вполне сознательно. Полагаю, вы не считаете меня дезертиром?

Бася покраснела. Она ведь имела в виду не его. Быть может, Кудрявцева, Моора, Демьяна Бедного, Вольпина. Возможно, Маяковского – хотя нет, Владимира конечно же нет. Правда, Гумилев в германскую пошел добровольцем на фронт. Мариенгоф служил, пускай и не на линии. Даже Блок – в какой-то инженерной части. А Маяковский… огромный и сильный… странно.

– Нет, что вы, Костя. Вы офицер. Командир. Тогда, в четырнадцатом… Помните?

Ерошенко помнил. Но темы не переменил.

– Вот именно, – сказал он с горечью. – Бывший штабс-капитан Ерошенко. Благодаря причастности к передовым искусствам счастливо избежавший всех мобилизаций. Вам я врать не буду. Стыдно. Скоро поеду на юг. Ближе к фронту.

Бася вздрогнула, разумеется внутренне. (Который раз за эти дни?) Вот теперь ей сделалось страшно, по-настоящему. Значит, Костя тоже надумал перебежать? К Врангелю, к Пилсудскому? Не к Петлюре, конечно, это абсолютно невозможно. Но – перебежать. Обмануть. Тех, кто знает тебя и верит.

Она выдавила, с трудом:

– Значит, всё же примете участие?

Ерошенко заметил ее испуг. Причины, однако, не понял. Остановился, встав спиной к Лубянской площади.

– Нет, Варя, не приму. Убивать соотечественников не стану. Просто буду рядом. Так сказать, делить… Отправляюсь в киноэкспедицию. Кинобригада Юго-Западного фронта. С мандатом и пайком. Свидетельствовать миру о русской революции. Фронт подходящий, наших по другую сторону нет, петлюровщина и поляки. Извините, Бася. Я не хотел.

– Ничего страшного. Наши это кто?

– Русские. Я имел в виду лишь это.

– Петлюровцы не русские?

Ерошенко скривился.

– Бывшие.

– А поляки? Чужие?

– Бася!

– И я, стало быть, чужая, – беспощадно завершила она.

На этот раз перепугался Ерошенко. В расширившихся глазах Бася отчетливо прочла: «Ты самая родная, Баська. Столько лет. Ты же прекрасно это знаешь».

«Так и скажи мне это, – захотелось крикнуть ей на всю Лубянку. – Вслух, прямо сейчас. Сегодня. Когда мне нужнее всего».

Ерошенко осторожно взял ее за руку. Словно бы говоря: «Я понимаю, что позволяю себе слишком многое, но характер нашего разговора…»

Бася благодарно стиснула пальцы. Чуть помедлив, мягко освободила ладонь. Деловито спросила о том, о чем минутой прежде не думала:

– Как вы полагаете, Константин, я могла бы научиться киноделу? Или это слишком трудно для женщины?

Ерошенко не повел и бровью. Лишь что-то, на миг, промелькнуло в глазах. Деловито, как и Бася, разъяснил:

– Пол тут не играет ни малейшей роли. С вашим блестящим систематическим умом. Я познакомлю вас с кинематографистами. Настоящими синеастами, мне не чета. Прямо сегодня, меня пригласили. Хотите?

– Хочу.

Ерошенко в нерешительности помолчал. Наконец осторожно, будто ступая на нетвердый лед, осведомился:

– Ваш муж, надеюсь, не будет возражать?

Выходит, у фендрика оставались сомнения. Маленькие, но оставались. Что же, надо идти до конца. Жалко, не услышат Кудрявцев и Аделина.

– Мужа, Костя, у меня больше нет. Мы с Юрием вчера расстались.

– Понятно, – сказал Ерошенко. Как обычно, без малейшего удивления.

* * *

Дел в телеграфном агентстве ни у Баси, ни у Константина не было. Но он забрел на огонек к знакомому телеграфисту, а Бася – к большому поэту, как раз оказавшемуся в Милютинском, на четвертом этаже, где размещался художественно-изобразительный отдел. У поэта был морковный чай и два кусочка сахарина.

– Отчего вы не сказали сразу про склонность Юлиановой сами знаете к чему? – напрямую спросила Барбара.

Глыбой нависший над Басей мужчина смущенно пророкотал:

– Не обижайтесь, Варя. Хотелось ее проучить.

– За что? Женщина не поддалась вашим чарам? А если бы она меня соблазнила?

Поэт расхохотался.

– Вас?

– А что? Я настолько ординарна? Бердичев? – прикинулась обиженной Барбара и на всякий случай добавила, во избежание политических бестактностей: – Тамбов? Сарапул? Муром?

– Вовсе нет, – с готовностью зарокотал поэт. – В вас именно это и заставляет влюбиться – неординарность в сочетании с абсолютной нормальностью, каким-то крепким, здоровым, ядреным началом. Если бы я мог надеяться на ваше расположение…

– Вы ведь знаете, что это невозможно, – сказала Бася грустно.

– Но вы же расстались с Кудрявцевым.

Бася, будто обессилив, опустилась на венский стул. Так-то, дамы и господа. Не столица Коминтерна, а вёска под Радзымином. Великий живописец успел обежать пол-Москвы? Не терпелось похвалиться успехом в личной жизни?

– Еще болит? – спросил поэт участливо.

– Нисколечко. Стало быть, вы знали о шалостях с актрисами?

Поэт развел руками.

– Разве я мог вам об этом сказать?

– Нет.

– Так что же помехой теперь? Очередь поклонников? Я в самом ее конце?

– Посередине, – утешила поэта Бася.

– А в щечку? По-братски?

– По-братски да. Не более. Ежели увидят, я сгорю со стыда. Лучше чаю мне налейте. И можете отдать свой сахарин, коль скоро так меня любите.

– Сладкое, Варя, я тоже люблю. Лучше синица в руках.

– Что и требовалось доказать. И вообще, я для вас слишком мягкая и добрая. Вам требуется другая, пожестче. Чтобы не баловала.

Поэт вздохнул.

– Пожестче у меня уже есть.

* * *

Идти к синеастам было недалеко. Штаб-квартира в виде комнаты режиссера Генералова размещалась за Маросейкой, в Космодамианском переулке, подле лютеранского собора, в доме общества купеческих приказчиков. Переулок все еще сохранял реакционное название, в соборе со шпилем совершались по-прежнему службы, но в расположенном рядом доходном доме поменялся контингент жильцов. Большинство приказчиков, обезработев, испарилось. Вместо них появилось несколько коммун, в их числе – режиссер Генералов с коллегами. Одним из коллег был съемщик Ерошенко, не рискнувший признаться Барбаре, что ведет ее если не прямо к себе, то по крайней мере в свой дом.

Собравшиеся в просторной комнате режиссера особенного внимания на вошедшую Басю не обратили. Были слишком увлечены дискуссией. Бася и Ерошенко скромно сели на табуретки в углу.

Толстоватый мужчина в бордовой блузе, стоявший посередине комнаты, небрежно кивнул им обоим и яростно продолжил спор.

– Ваш Кулеш – сопляк! Что он может понимать в искусстве? Чистой воды ханжонковщина, хоть сегодня в белый Крым. На месте Луначарского я бы гнал его к чертям, а не давал заказы на агиткартины.

Нападки на неведомого Кулеша были приняты не всеми.

– Не кипятись, Геннадий.

– В самом деле. Лева дело делает.

Толстый человек кипятился по-прежнему.

– Кому не нравлюсь я, пускай отчаливает к Левчику. Только как бы потом не пожалеть.

– Никто не собирается отчаливать, – спокойно заметил мужчина лет, быть может, сорока. – У Кулеша своя бригада, а у нас своя.

– То-то, – проворчал, остывая, толстяк. – У меня своя. Привет, Ерошенко. Кого привел?

– Привет, Генералов. Своих.

Бася заметила – Костин ответ Генералову понравился не очень, чем осталась, скорее, довольна, поскольку Генералов не очень-то понравился ей. Ерошенко представил свою спутницу обществу, и Бася любезно улыбнулась всем находившимся в комнате – трем женщинам (не конкуренткам), и четырем мужчинам (двое вполне ничего).

Генералов цепким режиссерским взглядом впился в ладную фигурку историка Франции, переводчицы и спортсменки.

– Интересуетесь кинематографом, товарищ Котвицкая? Или больше киносъемщиками?

Одна из дам, лет двадцати пяти, хихикнула. Другая, совсем еще девчонка, взглянув на Басю, непроизвольно подправила осанку. Самая старшая, за тридцать, насмешливо качнула головой. Бася решила не врать.

– Пока что больше съемщиками, товарищ Генералов. Но при известных обстоятельствах кинематограф тоже может быть мне интересен.

Трое мужчин и женщина постарше поглядели на Басю с любопытством. Интерес Генералова, напротив, угас, к удовлетворению обеих младших дам. Режиссер присел, закинул ногу на ногу и предложил вернуться к повестке заседания. «С этим вашим Кулешом мы только зря теряем время».

Повестка насчитывала два пункта. Организация хроникальной киносъемки в освобожденном от деникинских полчищ Киеве, съемка бойцов и командиров Юго-Западного фронта и, самое главное, постановка агитационной кинодрамы там же. Что-нибудь про борьбу с наймитами Антанты. Сюжет предлагалось придумать самим, в новейшем американском стиле, с фронтовыми эпизодами и драками. Выезжать предстояло через неделю, до Киева ехать на новом агитпоезде им. Карла Либкнехта, после Киева – чем придется.

– Драму сочинять в Москве не станем. Смастрячим по дороге, а лучше на фронте, исходя из местных технических возможностей. Главное – пленка. Будет пленка, будет продукт. Зенькович, Ерошенко – усекли? А у меня в этом месте, – Генералов постучал по гривастой башке, – наберется на десяток ленточек. Заткнем всех ваших кулешей за пояс – такой параллельный монтаж вальнем, что вашим гриффитам не снилось. Пленка решает всё.

На этом, к Басиному удивлению, деловая часть закончилась. На столе появилась селедка, две бутылки спирта, кипяток, сухари, вареная картошка. Основательно проголодавшись с утра, Бася не отказала себе в удовольствии. Спирт, разумеется, проигнорировала, что не ускользнуло от внимания режиссера.

– Ерошенко, твоя товарка тоже сладкое не уважает? Быть может, товарищ Котвицкая не уважает и синематограф?

Странный логический переход озадачил Барбару не сильно. С причудами творческих личностей она уже была знакома. Как и с их баснословным хамством – пускай не у всех, но у многих, как правило наименее выдающихся.

– Почему не уважаю? Очень.

– Как-то неуверенно отвечаете. Тоже не считаете кино искусством?

Еще один дивный логический переход, однако также в пределах нормы. Мысли творцов скачут с пятого на десятое.

Восемь пар глаз в ожидании воззрились на Барбару. Она порозовела – безо всякого алкоголя. Что ж, товарищ Генералов дал подсказку и теперь он получит за всё. За «твою товарку», за «привет, Ерошенко» и даже за какого-то Кулеша. Сделать глаза равнодушными, тон бесцветным… Но сначала дожевать кусок картошки с замечательно вкусной селедкой.

– Разумеется, не считаю, – пожала она плечами.

Жуткую бестактность Бася допустила не без удовольствия, но душою не покривила. Она действительно думала так; веди себя Генералов приличнее, она просто бы промолчала. Ерошенко насупился. Средняя дамочка взглянула вопросительно. Молоденькая привстала. Даже усатый, похоже, удивился.

– Филология ведь тоже не искусство, – вежливо объяснила Барбара, ласково взглянув на Ерошенко. – И медицина не искусство. Почему же кино должен обязательно называться искусством? Или вот, скажем, из другой области. Шахматы тоже игра, состязание, как теннис, как футбол… Но никто же в здравом уме не вообразит, будто шахматы это спорт. Обидятся все – и шахматисты, и футболисты.

Дамочки помоложе посмотрели на Барбару как на конченого человека. Мужчины выглядели смущенными. Ерошенко более прочих.

– Я сказала что-то ужасное?

Генералов пожевал сухарь. Немолодой с усами протянул Барбаре руку помощи.

– Возможно, мы с вами по-разному понимаем термины?

Решив, что с Генералова хватит, Бася помощи не отвергла.

– Возможно. Говорим же мы о медицинском искусстве, об искусстве инженера, ученого. В широком смысле современный кино, разумеется, тоже искусство. И даже шахматы, пожалуй, в чем-то спорт, хотя…

Она покосилась на Ерошенко. Увы, Басино покаяние ему достаточным не показалось. Но ведь должен был кто-то отомстить бочковатому наглецу. У Генералова сузились глазки.

– И чего недостает кинематографу, чтобы именоваться искусством в смысле искусства?

– Разве в этом есть необходимость? – удивилась Бася. – Поймите меня, – всплеснула она руками, как заправская актерка из театра, – я не враг кино, хроника – это потрясающе. История, живая, навсегда. Но остальное… Вы меня простите… – Она не сдержала улыбки. – У меня не поворачивается язык назвать кинематографических актеров актерами, а режиссеров…

Ерошенко из бледного стал красным.

Немолодой мужчина расхохотался. Вслед за ним – дама постарше. Не удержавшись, захихикали другие. Молоденькая девушка вышла из комнаты, средняя уткнулась глазами в стол, кажется беззвучно смеясь. Генералов, опрокинув стопку и позабыв закусить, так и остался с разинутым ртом.

– Простите, – вмешался еще один мужчина, из тех двоих, что приглянулись Басе, – а театр вы тоже не любите? Живопись? Литературу?

– Люблю, конечно. Именно поэтому…

Генералов мрачно наполнил стопку. Среднего возраста девушка погладила его по рукаву.

– Тогда зайдем с другого бока, – предложил мужчина. – Вам не нравится кино, но чем он⁹ хуже театра?

Бася не ответила: сравненье представлялось невозможным. Ерошенко обиженно молчал, и это волновало больше.

– Так вот, товарищ Котвицкая, я обещаю… – Мужчина торжественно встал. – Скоро мы будем не хуже театра. Актеры начнут играть. Режиссеры – режиссировать. Появятся звук, цвет.

Третий мужчина, до сих пор молчавший, авторитетно подтвердил:

– Технически вполне осуществимо.

Бася попробовала защищаться. Сознавая, что уже городит чушь.

– Но тогда это будет не кино.

– А зачем вам кино, который вам не нравится? – заговорил усатый. – Это будет другой кино, специально для вас, Барбары Котвицкой. Мы соединим в нем лучшее от театра и кинематографа, от живописи, музыки. Позвольте представиться, Аркадий Зенькович, оператор.

– Очень приятно, – слегка привстала Бася. Усатый был довольно милым и, если приглядеться, не таким уж немолодым. – Однако судя по нынешним лентам, на это уйдет лет двести.

– Максимум десять, – буркнул Ерошенко. Наконец-то. Очнулся.

Бася незаметно взяла его за руку. Безумно захотелось сказать хоть что-нибудь хорошее, безусловно приятное для всех.

– Товарищи синеасты, а можно мне быть честной до конца?

– Будьте, – мрачно разрешил Генералов.

– Так вот… – Бася с удовольствием отметила, что молоденькая, вернувшись, буравит ее ненавидящим взором. – Когда я бываю в кинематографе, я просто смотреть не могу на эти движущиеся картинки. При смене кадров – я правильно говорю? – экран почему-то дергается. У меня болят глаза и всё в мозгах переворачивается

Генералов гневно зыркнул на Ерошенко, словно не Бася позволила себе ересь, а он, Ерошенко, начинающий помощник киносъемщика.

– Барышне хочется, чтобы всё было гладенько и плавненько.

Бася улыбнулась.

– И понятненько. И интересненько. Не только содержательно, но и по форме. Без формы, товарищ режиссер, искусства не бывает.

Последние слова она произнесла весьма авторитетно, словно явилась в Космодамианский представителем Наркомпроса, лично уполномоченным Анатолием Васильевичем истолковать кинематографистам назначение и принципы искусств.

* * *

– Отчего он так зол на этого Кулеша? – спросила Бася, когда они с Ерошенко выходили из парадного в темный и пустынный переулок.

– Кулешова, – поправил Ерошенко. – Леве двадцать, он известен, постоянно экспериментирует, имеет учеников. А Генералову тридцать три.

– Я не знаю ни того, ни другого. Хотя нет. Генералова уже знаю. Он не передумает взять меня в экспедицию?

– Что вы, Бася, люди необходимы. Я провожу вас, и поговорю с ним еще. Где вы теперь живете?

– Дома, в Первом Обыденском. Если это существенно, Юрий спит на полу.

– Бася! – взмолился Ерошенко.

Бася ловко оступилась и нечаянно прижалась к твердому плечу.

6. Брянский вокзал

Проснувшись, Бася сочувственно взглянула на пол. Херинацеус, в своем финском свитере, сидел, прислонившись спиною к стене, и изучал Бузескула.

– Интересно?

– Не очень. Мне выйти?

– Ладно уж. Отвернись.

– Интересно, чего я там не видел?

– Больше не увидите ничего. Выучили, где Аттика?

– Там где Афины, в каком-то углу. Рядом, – он поискал названия, – с Беотией и Пелопоннесом.

– Вы меня радуете.

– Могу порадовать сильнее. Скоро съеду. Сможешь приводить кого угодно. Уезжаю с агитпоездом на юг.

Бася выкарабкалась из-под одеял. Поежилась от холода.

– Каким?

– Имени этого… Которого немцы год назад кокнули вместе с этой… Короче, ты знаешь.

– Карла Либкнехта?

– Точно. Как ты их всех запоминаешь?

Ошеломленная новостью Бася присела на кровать. Что же ей так не везет?

– Папу моего зовут Карлом, забыли? Освободите, пожалуйста, место.

Херинацеус перебрался к окну и, отвернувшись, уткнулся в Бузескула. Бася, превозмогая искушение нырнуть под одеяла, встала в центре комнаты и приступила ко вращениям корпусом. Сколько в этом агитпоезде вагонов – не придется ли им ехать до Киева в одном? Так или иначе, после Киева они наконец-то разъедутся.

– Алюня отправится с вами?

– Разумеется. Ты нам позволишь?

Бася не ответила, переходя ко второму упражнению, махам выпрямленной ногой. Шапка волос цвета ржи снова склонилась над книжкой.

* * *

Первые дни после появления в отделе Афанасия Коханчика второе отделение развлекалось сочинением новых прозвищ, в дополнение к обретенному бедолагой при рождении. (Обретенному в полном соответствии с наблюдением классика: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург».)

Неловко признаться, но в глумление над столоначальником внесла свою лепту и товарищ Котвицкая. В оправдание Баси можно сказать, что она проявила наименьшую изощренность, ограничившись вольным переложением фамилии Коханчик на немецкий и французский: Гросс-Либхабер и Гранд-Аман. То, что придумал Ларионов, приводить не стоит, Зиночка Голицына была возмущена. Оригинальнее прочих проявил себя Алексей Пафнутьевич. Знавшийся в Мурманске с британцами, он назвал Коханчика Факиром, заявив: то же самое, но по-английски. Бася, скверно знавшая английский, честно заглянула в три английских словаря, однако слово «fakir» переводилось в каждом как «факир». Других похожих слов, в том числе с буквой «ю» вместо «эй», отыскать не удалось. То ли Алексей Пафнутьевич напутал, то ли вокабула была очень редкой. Ни в «Мартине Идэне», ни «Шерлоке Гольмсе» Басе ничего подобного не попадалось.

Со временем бесславные изыски позабылись, однако на третий день после разрыва с Юрием, когда разрешился вопрос об отъезде на Юго-Западный фронт с кинобригадой товарища Генералова, Басе припомнились придуманные ею и Ларионовым клички. Явившись в наркомат – в бодрейшем настроении, выполнив с утра полный курс гимнастики, – Бася застала в отделении чрезвычайно опечаленную Зину. До обеда оставалась бездна времени, мужчин поблизости не наблюдалось, и столь раннее появление Зинаиды показалось Барбаре странным. Еще более странным оказалось ее обращение с заведующей – обходительное и предупредительное.

– Что случилось, Зина? – не выдержала Бася.

Зина молча наливала кипяток.

– Зина, хей!

Зина подняла глаза, красные, будто заплаканные. Без причины Зина притворяться бы не стала.

– Коханчик… – выдавила она.

– Домогается? – пошутила Бася, вынимая из портфеля припасенную для чая корку хлеба и предполагая что угодно, кроме положительного ответа.

– Да.

Новость была сногсшибательной. Несмотря на звучное призвыще, Коханчик менее всего походил на Дон Гуана. Предположить, что усатое чучело тоже чего-то хочет, было выше Басиных сил. Ей пришлось приложить усилие, чтобы не рассмеяться.

– Знаете, Зинаида, лучше так, чем наоборот. Представьте, сколько женщин страдает от мужского невнимания.

По Зининой щечке скатилась слеза, практически – слезинка ребенка. Бася отыскала в портфеле свежевыстиранный платок.

– Неужели так трудно отказать?

– Трудно, – шмыгнула носом мадемуазель Голицына.

– Чинопочитание? На третий год советской власти?

– Он намекает… Что выставит меня на улицу, без пайка. Если я…

– Ну что ж, на то он и Коханчик. – Бася передала Зинаиде платок. – Wer weiß, vielleicht ist er wirklich ein großer Liebhaber. Sie können es prüfen¹⁰. Отличный шанс, вам можно позавидовать.

– Зачем вы так? Вы не такая.

– А какая? Не грымза? Не гордая полячка? Не Марина? Заметьте, ко мне Коханчик кохаться не лезет. Странно, правда?

– Он вас боится.

– Я такая страшная? – Бася посмотрелась в зеркало на облупленной стене. Машинально поправила непослушную каштановую прядку.

– Я не это имела в виду. Вы близки с наркомом.

Бася развернулась.

– Что-о?

Еще одно, очередное потрясение. Анатолий Васильевич, несомненно, мужчина видный, сорок четыре, эрудит, полиглот, эспаньолка. Если бы не Кудрявцев, не Ерошенко да не супруга… Но право слово… За кого ее тут принимают?

– Я хотела сказать, вы с ним знакомы, – пояснила Зина. – Он знает вас и ценит.

Бася выдохнула. Вот ведь кретинка, сформулировала. Институтка, она и в Наркомпросе институтка.

– Словом, вы хотите, чтобы я пожаловалась наркому? Тогда вам следует представить вещественные доказательства недостойного поведения товарища Коханчика. Следы, скажем…

Зина потупилась.

– Я знаю, вы не станете жаловаться.

– Не стану. Другие идеи у вас имеются?

– Имеются. Я хотела бы уехать из Москвы. Вы ведь тоже уезжаете на каком-то агитпоезде. Возьмите меня с собой.

Перспектива видеть рядом Зиночку Голицыну восторга у Барбары не вызвала. Хотя… Синеасты поедут на «Либкнехте» только до Киева, а Зиночка может ехать дальше, к морю, добивать Деникина. Кудрявцев накануне проболтался, что штат не вполне укомплектован, главный художник нуждается в помощниках. Смазливая девчонка наверняка придется главхуду по душе. Превосходный дуплет – сразу по Коханчику и Але. «Тебе не стыдно, милая?» – мягко пожурил Барбару голос. «Я спасаю женскую честь Зинаиды Голицыной»,– заверила его она.

Басино предложение потолковать о Зине с бывшим мужем вызвало у институтки прилив энтузиазма. Бася честно предупредила:

– Учтите, мой Кудрявцев он тоже, знаете ли, коханчик.

– Сравнили. Он у вас такой милый. И не толстый совсем, нисколечко.

Бася развела руками.

– Tu l’as voulu, Georges Dandin. Я хотела сказать, vous l’avez voulu¹¹.

– Да, Барбара Карловна. Я бы очень хотела, чтобы вы говорили мне «ты».

Странно, но в этот момент Зинаида показалась Басе симпатичной. Несчастье красит женщину? Или потому, что она похвалила Басиного херинацея?

– Хорошо, – не стала спорить Бася. – Вы тоже. Я узна́ю и завтра скажу тебе, как и что. Держись!

Осчастливленная Зина кинулась Басе на шею. Бася, проклиная институтское обыкновение по любому поводу лизаться, стойко выдержала натиск. Губы сумела уберечь.

– Как ты думаешь, Бася, я могла бы стать у них актрисой? Ведь не театр, а агитпоезд, там Комиссаржевской быть не надо.

– Если я правильно понимаю в искусстве, это решают не художники, а режиссеры.

– А кто будет режиссером, не знаешь?

* * *

Выезд откладывали, вновь и вновь, за разом раз. И всё же торжественный день наступил. Утром Бася сдала в домкобед ключи от комнаты. Председателя заверила, что непременно возвратится. Херинацеус давно был на вокзале. Последнюю неделю, забрав свои пожитки, он ночевал в вагоне, в светлое время занимаясь оформлением поезда. Бася неоднократно виделась в Милютинском и Космодамианском с Ерошенко, но напроситься к ней в гости фендрик не догадался. Можно было не сомневаться: сообщи ему Бася об уходе Юрия, он бы всё равно не напросился.

Почти каждый день холодного бесснежного февраля приносил победные известия с фронтов. В Восточной Сибири иркутский ВРК расстрелял Колчака и Пепеляева. Во Владивостоке появилось советское правительство. Четырнадцатая армия заняла Одессу. Конармия Буденного пробилась на Кавказ. Деникин отбил было Ростов, но сразу же его оставил. (Счастье, что родители и Маня смогли покинуть бедный город годом ранее. За победами в гражданских войнах лучше наблюдать издалека. Желательно не зная подробностей.)

На новом Брянском вокзале, слегка уже пошарпанном, но грандиозном, построенном в самый разгар войны, стоял под стеклянным перронным навесом нарядный агитпоезд имени Карла Либкнехта, без малого две недели украшавшийся главхудом Кудрявцевым и бригадой его помощников и помощниц.

К изящному, с полуколоннами и башней, строению товарищи Голицына и Котвицкая подъехали на автомобиле наркома, вместе с его хозяином. Прямо из наркомата, куда зашли попрощаться с коллегами – Ларионовым, Алексеем Пафнутьевичем и Иудушкой Богоявленским. По дороге Анатолий Васильевич похвастался последним своим достижением: по его ходатайству Малый Совнарком присвоил Ермоловой звание народной артистки.

– И еще одна новость, – сообщил он, помогая Басе выбраться из кузова. – Новым комендантом поезда назначен Афанасий Гордеевич Коханчик. Его предшественник внезапно заболел, пришлось выкручиваться. Вы не рады, Барбара Карловна?

Бася в смятении посмотрела на Зину. Однако страха на ее лице не обнаружила. Двухнедельное общение с главхудом и актерами преисполнило девчонку оптимизмом; на фоне потрясающих мужчин зловещий образ Гросс-Либхабера поблёк. Нарком же явно был доволен, что избавился от никудышного сотрудника.

«Ну и славно», – подумала Бася, успевая на ходу полюбоваться колоннами и потолком вокзальной залы. Завести бы рабочее платье такого вот зеленого оттенка – с белым воротничком получится неплохо. Косте понравится, да и Юрий бы одобрил.

– А вот и Афанасий Гордеевич, – указал нарком эспаньолкой, когда, пройдя через залу, они ступили на уникальный дебаркадер. Руки Анатолия Васильевича были заняты саквояжами сотрудниц. Тяжеленный Басин кофр с переводами и книгами волок прикомандированный к наркому латыш.

Действительно, первым, что бросалось в глаза на многолюдном сегодня перроне, было грузное тело Коханчика. Перед ним торчала другая хорошо известная Басе фигура, а именно херинацеус, иными словами – главхуд. Нервно сжимая крепкие и ловкие пальцы, он выслушивал упреки нового начальника, не вполне довольного проделанной работой.

– Где, я спрашиваю вас, польский пан? – терзал Коханчик всклокоченного Кудрявцева. – Изобразите пана, и чтоб наглядно. Толстого. В кафтане. С красным кушаком. В шапке специальной, квадратная такая, с пером. Губы красные, рачьи буркалы. С сабли – кровища рекой. И угнетенных у вас пока мало. Добавьте негра и китайца.

Юрий отбивался из последних сил.

– Товарищ Коханчик, откуда в Польше негры?

– Мы жеж не только польских трудящихся спасаем, а угнетенных целого света.

– Польский пан, он что, целый свет угнетает?

– Не он один, английские лорды способствуют, американские империалисты, Пуанкаре. Но они не влезут, места нет. А негра с китаёзой вон в тот угол можно присобачить.

Заметив подошедшего наркома, Кудрявцев бросил молящий о спасении взгляд. Бася бездушно подняла глаза к стеклянному навесу. Коханчик обернулся.

– Товарищ нарком! Анатолий Васильевич!

– Слышал, слышал, – пожал тот руки спорщикам. – Полагаю, Афанасий Гордеевич, вам следует смягчить свою концепцию польского пана. Все же поляки, они…

– Тоже люди, – подсказала Бася, отвлекшись на секунду от ажурных перекрытий.

Коханчик предпочел ее и Зину не заметить.

– Простите, товарищ нарком, – сказал он твердо, – только так. Нам украинцам про польских панов виднее.

Замечание про украинцев нарком пропустил мимо ушей. (Бася подозревала, что бывшему гимназисту из Киева послебрестский жаргон давался труднее, чем иным товарищам по партии, готовым обозвать пол-России марсианами, лишь бы шло на пользу революции.)

– Ну а негр вам зачем? – поинтересовался нарком. – Он ведь нарушит композицию.

Кудрявцев закивал. Коханчик не сдавался.

– Негр нам совершенно необходим. Для трудящихся масс Украины. Чтобы знали – не их одних гнобят. Притесняют то есть.

Нарком заметил, с некоторым уже раздражением:

– Товарищ Коханчик, можно без перевода. Я родом из Полтавы.

Коханчик осклабился. Злой на наркома из-за внезапной командировки, он мстил ему как мог.

– Колы ж це було, товарышу наркоме? Та й не з народу вы, з панив.

Зина бросила на Басю ошалелый взгляд. Нарком, равнодушно проглотив очередную глупость, повернулся лицом к Кудрявцеву.

– Так и быть, присобачьте товарищу Коханчику негра. Посимпатичнее, вроде Пушкина. Но никакой кровавой шляхты и прочей чепухи. Такой рекламы и без нас хватает. Афанасий Гордеевич, показывайте, чем вы еще намерены осчастливить трудящиеся массы Украины.

Обескураженный Коханчик, что-то бормоча, повел наркома за собой. Следом двинулись латыш и Зинаида. Бася, приотстав, спросила херинацея:

– Юрий, вам принести фотокарточку Пушкина?

Кудрявцев, измученный Коханчиком, обидного предложения не услышал. Спросил:

– Не передумала ехать?

Бася повела плечом.

– В каком вагоне кинобригада?

– В третьем. Учти, они все пьяницы.

– И развратники. Мне не привыкать.

Метрах в двадцати, среди снующих туда-сюда людей она заметила Анатолия Васильевича. По-прежнему с Басиным саквояжем, он беседовал с режиссером Генераловым. Зиночки рядом не было. Мелькнула грязно-серая шинель. Ерошенко, нет? Юрий никак не отпускал.

– Слушай, Баська, почему ты тогда назвала меня ежиком?

Пересказывать басню о доверчивой змее было бы чудовищно несправедливо. Юрий, в отличие от наглого ежа, жилище гадюки покинул. Снова пришлось выкручиваться.

– Я же сто раз говорила: Юрий по-польски Ежий. Забыли? Вы никогда меня не слушали, Кудрявцев. Когда я буду на Юго-Западном фронте, я могла бы заехать в Бердичев.

– Аделина из Минска! – вскипел Кудрявцев, но быстрей обычного сообразил, что Бася шутит. – Все же змея ты, Котвицкая.

– Идите уж, генерал Казановский.

И сама удивилась сказанному. Почему генерал? Почему Казановский? Ах да, режиссер Генералов, человек искусства, напоминает ей другого человека искусства, Кудрявцева, а люди искусства, в том числе Кудрявцев, подражают, с большими или меньшим успехом Казанове. Цепь ассоциаций, однако.

Порыскав глазами по перрону, Бася вновь увидела наркома. Рядом строился в шеренгу небольшой, из пяти музыкантов оркестр. Намечался короткий митинг. Нужно было освободить от саквояжа и кофра наркома и латыша – где он, кстати? вот! – и устроить багаж в вагон с кинобригадой. Потом отыскать Ерошенко.

– Бася, – прозвучало робко сзади.

Только ее Барбаре и недоставало – пучеглазой статуи Свободы. И ведь не отмолчишься теперь обиженно. В одной и той же лодке, до самого города Киева. Не день, не два, не три.

– Здравствуйте, Аделина. Очень рада.

Вот скажите, где их учат делать глазки? Можно подумать, перед Басей не малолетняя блудница из Бердичева, то есть Минска, а рафаэлевская святая, обиженная злою супругой нежно любимого ангела. И к чему непременно хвататься за руку?

– Басенька, милая, хорошая…

Не поддаваться, Баха, знакомые приемчики. На Мокотовской ими славился знаменитый кот Свидригайлов. Тоже был мастер, напакостив, беззащитно свалиться на пол и жалобно заглядывать в глаза.

– Простите меня! Я не знала…

Чего ты не знала, солнышко? Что нельзя использовать мужей прямо на жилплощади их жен? Чем тебя он взял – и как тебя он брал? Где – известно. На Басиной кровати.

– Юрий сказал мне, что у вас принципиально свободные отношения. И в данный текущий момент вы в объятиях любовника. То есть любовницы. Лидии Юлиановой. Лижущей Пантеры.

Оркестрик грянул «Варшавянку». Не старую, о кровавом дне славы, а новую, «смело поднимем знамя мы наше…» Нарком, уже без Басиного саквояжа, поднимался на подножку салон-вагона. Появлялись всё новые лица. Приехала начальница внешкольного отдела Крупская, супруга предсовнаркома Республики.

– Аделина, – очень строго сказала Бася, – запомните: у меня нет, не было и никогда не будет любовницы.

Лицо потрясенной Аделины вытянулось. На смущенном челе обозначилась мысль. Бася доверительно шепнула:

– Знаете почему? – Аля растерянно крутнула головой. – Мне больше нравится… – Остальные слова она проговорила Але в ухо, нежно-розовое, идеальной формы, ничуть не менее красивое, чем Басино.

Бедняжка густо покраснела. Возможно, как ни разу за свои девятнадцать лет. Бася, удовлетворившись, ласково кивнула девочке и отправилась на поиски латыша.

Анатолию Васильевичу внимали столпившиеся у салон-вагона артисты, художники, синеасты, красноармейцы и оркестранты. Рядом с латышом стояла Крупская, тут же был охранник, приехавший с нею, кажется тоже латыш. Тот, что был при Басиных вещах, с удовольствием передал их хозяйке. В отдалении мелькнула фуражка Ерошенко, и Бася стала протискиваться туда – между занимавшим противоположный путь эшелоном и внимавшей наркому толпой. «Особенно хочу предостеречь вас, товарищи, в особенности артистов, от псевдореволюционной халтуры. Глубокое заблуждение считать, что рабочие и крестьяне не в состоянии оценить качество исполнения. Опыт последних двух лет показывает…»

– Варя, добрый день. Вам не тяжело? – пророкотало сверху густейшее basso profondo.

Барбара вскинула глаза. Надо же, и он сюда приехал. Выдался свободный день или не посетило вдохновение?

– Здравствуйте, Володя. Если хотите, можете помочь.

Вместе с бывшим футуристом они выбрались к головному вагону. Фуражка Ерошенко осталась позади.

– Кого вы там высматриваете? – спросил поэт ревниво.

– Несущественно. Пришли послушать Анатолия Васильевича?

– Вы ведь понимаете зачем. Проводить. Вас. Преподнести подарок.

– Подарок?

– Да. Пожалуйста. Прошу вас, возьмите.

В приоткрытой конфетной коробке чернел миниатюрный браунинг с вензелем на рукоятке, буквы F и N.

Бася улыбнулась.

– Чтобы было из чего застрелиться?

– С вашим несокрушимым душевным здоровьем? Пригодится как пугач. У нас тут по Москве ходить опасно, а вы почти на фронт. Инструкция прилагается. Кто он, счастливый избранник? Покажете?

– Тайна, – сказала Барбара. – Не сердитесь.

Фуражка Ерошенко упорно пробивалась сквозь аудиторию наркома. «Еще одна наша задача – способствовать излечению общества, психика которого искалечена двумя жесточайшими войнами. Сейте семена гуманизма и человеколюбия, учите прощать оступившихся, помогайте изжить готтентотскую мораль. Пусть залогом гражданского мира…»

– Умный хоть? – спросил поэт Барбару.

– Надежда науки. Древнеримская словесность, славянское языкознание.

Ерошенко выбрался из толпы и, встав в пяти шагах, у платформы военного эшелона, рассматривал с улыбкой Барбару и великана. Великан посетовал:

– Не зря я ненавидел в гимназии всё древнее, церковное и славянское. Он случаем не поп?

– Черное духовенство. Монах. Католический.

– Иезуит? – неизвестно чему обрадовался поэт.

– Доминиканец, – призналась Бася. – Изгнан из обители за совращение юной паулинки.

Нарком закончил выступление и, сойдя с подножки, говорил о чем-то с Крупской. На перроне сделалось свободнее, публика рассеялась вдоль поезда. Оркестрик заиграл «Czerwony sztandar»¹². Снова польское, будто кто-то попросил, специально для Барбары. Нарком, между прочим, мог. Торжественное прощание с одной из лучших сотрудниц. Трудолюбивой и безмерно скромной. Отказавшейся, после ухода в морской генштаб Лары Рейснер, занять секретарское место.

– Тогда другое дело, – одобрил поэт совращение доминиканцем паулинки. – Не боитесь?

– Меня и Лидия не устрашила.

– Пантера?

– Что за оскорбительная кличка? Слышу второй уже раз.

– Из книжки одной дурацкой. Не бойтесь, я не читал. Ба, а вот и лупа из фабулы…

Он повел глазами в сторону. По перрону, лавируя меж кучками людей, бодро шла в сопровождении товарища Збигнева поэтесса и живописка. Бася вопросительно взглянула на поэта.

– Вся Москва отправляется в Киев?

– Верно, захотелось подкормиться и погреться. Год назад тоже многие поехали.

– Все же вам следовало быть с нею добрее.

Пантера поднялась в салон-вагон. Товарищ Збигнев остался у подножки. С ним беседовал нарком и Крупская. Барбара ощутила беспокойство.

– Басенька, будь всё так просто… – В словах поэта послышалось: «Будь с вами всё так просто». – Ну да ладно, принцесса Греза, долгие проводы лишние слезы. Вернетесь в Москву, заходите. Вместе с коварным доминиканским соблазнителем. Буду ждать.

Великан осторожно подержал ее руку в своей и двинулся к вокзалу, рассекая толпу агитаторов и пропагандистов, как «Титаник» волны Атлантики. Бася сделала шаг к стоявшему в пяти шагах штабс-капитану.

– Барбара Карловна! – позвал ее нарком.

Ерошенко хихикнул. Бася повернулась к Анатолию Васильевичу. Улыбнулась товарищу Збигневу, сухим кивком обменялась с Крупской.

– У меня для вас новость, – сообщил нарком. – Будем переносить Дантона.

– Куда? – машинально спросила Бася.

– Пока не знаем. На площади Свердлова планируем Карла Маркса. Вы продолжаете работу над Робеспьером?

– Конечно. Вот. – Бася показала на кофр.

– Вам бы и самой пора начать писать. Сделайте нам брошюрку о женщинах французской революции. О Шарлотте Корде, мадам Ролан, Теруани де Мерикур…

– Теруани? – скривилась Бася. – Лучше о Люсили Демулен.

– Хорошо, напишите о мадам Демулен.

Теперь скривилась Крупская.

– И о мадам Ламбаль не позабудьте вкупе с прочими жертвами террора. Товарищу Котвицкой, прежде чем писать, следует преодолеть буржуазный идеализм.

Бася ухмыльнулась. Идеализм… С первых дней недолгого пребывания во внешкольном отделе она бесила комиссаршу иным – цветущим возрастом и древнеримским профилем. Возможно, еще и независимостью. Но независимостью в революцию не удивишь. Зато каштановыми волосами… Подошедший с кинокамерой Зенькович отсалютовал Ерошенко и стал подыскивать место для аппарата.

Крупская строго поглядела на наркома.

– Да и вам, Анатолий Васильевич, нужно кое-что пересмотреть. О какой готтентотской морали вы сегодня толковали? О той, когда благом является зло, причиненное нами врагу? Простите, но подобная мораль на войне необходима.

Нарком вздохнул, по обыкновению – печально.

– Надежда Константиновна, не спорю. Но прошу обратить внимание: гражданская война почти окончена, мы на пороге гражданского мира.

– Все же обдумайте свои формулировки. И кстати, почему коллективу, едущему работать в украинской среде, вы не сказали о борьбе с великорусским шовинизмом?

Нарком подавил раздражение, по обыкновению – привычно.

– В следующий раз непременно. – И обратился к своей бывшей сотруднице. – Барбара Карловна, печальная информация по польским культурным ценностям. Касается Бернардо Беллотто.

– Каналетто?

– Именно. Получил на днях письмо от Бенуа. В гатчинском музее поселился штаб армейской части. Нарушен температурный режим, страдают картины с видами Варшавы. Бенуа заявляет, что если штаб не уберут, то пусть его освободят от должности.

Крупская нахмурилась.

– Напишите сегодня же Владимиру Ильичу, – посоветовала она, и в одночасье перестала быть для Баси безнадежной старой стервой. Все-таки прав был папа – следует оценивать людей по хорошим их делам, а не цепляться к неизбежным недостаткам. Да, некрасивая, фанатичная, но если вдуматься, героическая женщина, взвалившая на плечи непосильный тяжкий груз.

– Анатолий Васильевич, – напомнил о себе товарищ Збигнев. – Вы знакомы с составленной Барбарой Карловной программой польских переводов?

– Разумеется! – обрадовался нарком. – Теперь, когда война с Пилсудским почти завершена, данная программа до крайности важна. Пора заживлять нанесенные друг другу раны. Надеюсь, Барбара Карловна, вы что-нибудь переведете сами. «Le Fleuve fidèle»¹³ Жеромского – это буквально для вас, внучки январского повстанца. Мы обязаны развивать культурные связи между новой Польшей и свободной Россией.

В сощурившихся глазах Надежды Константиновны Бася прочла общеизвестное: «Анатолий Блаженный», – и сказала, назло всему внешкольному отделу:

– Конечно, Анатолий Васильевич! Сегодня же начну. У меня при себе экземпляр.

– И обратите внимание на новинки. Над чем работает Жеромский сейчас? Товарищи кинематографисты, берегите Барбару Котвицкую, она наш самый ценный кадр.

– Бесценный, – твердо поправил наркома Ерошенко.

Нарком блеснул стекляшками очков.

– Вам виднее, товарищ…

– Ерошенко.

Услышав звонкую фамилия на «ко», воспрянула духом и Крупская.

– Вот и отлично. Украинский элемент в кинобригаде налицо. Товарищ Ерошенко, вы отвечаете за борьбу с великорусским шовинизмом ваших товарищей.

«Только бы Котька ничего не ляпнул в ответ», – опасливо подумала Барбара.

В десяти шагах застрекотала камера – Зенькович, расставив треногу аппарата, начал съемку. Возле наркома стала копиться толпа желающих остаться в истории. Надежда Константиновна поправила шапочку.

– Барбара Карловна, – шепнул нарком. – Джон Рид привел французских и британских корреспондентов. Давайте-ка грянем «L’Internacionale». Начинайте, у вас прекрасный голос.

Насчет голоса нарком преувеличил. Голос был красив, но для исполнения гимнов на вокзалах слабоват. Но ведь за нею подхватят другие. Бедный Костя, реакционер и шовинист, придется ему потерпеть.

Потерпишь?

Неуверенно улыбнувшись окружающим, Бася, как в детстве, прикрыла глаза. И резко распахнула.

Debout, les damnés de la terre !

Без сигнала, сразу же вступил оркестр. Зазвучали голоса наркома, Крупской, товарища Збигнева.

Debout, les forçats de la faim !

La raison tonne en son cratère,

C’est l’éruption de la fin¹⁴.

С третьего стиха песня памяти парижских коммунаров и новый гимн России громыхала под сводами десятками голосов. Пели концертная, театральная, библиотечная и цирковая бригады, кинопроекционная лаборатория, Зина Голицына, Лидия Юлианова. Безмолвно раскрывали рты Коханчик, Генералов, херинацеус. Зенькович был занят киносъемкой, но его молчание компенсировали вставшие рядом писатель Джон Рид и девочка-бельгийка из Коминтерна. Четверо приведенных Ридом иностранцев молчали, но пятый все-таки не удержался и запел, следом за загадочными русскими. Бася толкнула локтем Ерошенко. Дождавшись конца строфы, Костя вежливо вывел рефрен.

C’est la lutte finale;

Groupons-nous, et demain,

L’Internationale

Sera le genre humain¹⁵.

7. Интервью
Вильно, Свентоерская, 4
24 февраля 1920 года

– Вы в самом деле не верите в дьявола? – удивленно спросил небольшой человек со впалыми и бледными щеками. – Быть может, в Антихриста тоже не верите? Вы христианин?

– Разумеется, – пробормотал редактор, седовласый и почтенный доктор. – Но… Мы живем в двадцатом веке. Видите ли…

– Вижу, – тряхнул человечек темной, чуть рыжеватой, аккуратно подстриженной бородкой. – Я вижу многое. Мы только что выбрались из России. И видели такое…

Спутник говорившего, несколько более внушительный, хотя и безбородый, утвердительно и сумрачно кивнул. В беседу с русскими гостями включился товарищ редактора.

– Мы нисколько не сомневаемся в трагичности происходящего на вашей родине, – заговорил он быстро, – и в той угрозе, что несет большевизм цивилизации. Но все же полагаю, вы выразились фигурально?

Маленький мужчина посмотрел на польских собеседников с почти нескрываемой жалостью. Товарищ редактора своею повадкой напомнил ему полячков Достоевского – совершенно не тот героический тип, что взлелеял небольшой мужчина в своей истерзанной большевистским безумием душе.

– Фигурально выражаются другие, – произнес он холодно. – Если я и выражался фигурально, то в иных обстоятельствах. Теперь нам русским не до фигур. Вы поляки, наслаждаясь обретенною свободой, пребываете в эйфории. Тогда как мы в России, утратив даже видимость свободы, о былом прекраснодушии забыли. Когда становится нечем дышать, когда ваше достоинство каждодневно попирается, а физическое существование под угрозой…

– Но признайте, это слишком сильно, – покачал головою редактор, – называть десятки, быть может сотни тысяч соотечественников сынами дьявола. Даже если они погрязли в злодействах, даже если пошли за Лениным и Троцким, даже если…

К бледным щекам небольшого мужчины внезапно прихлынула кровь.

– Вам известно, что такое китайское мясо?

Поляки – в кабинете их было трое, редактор, его товарищ и третий, стоявший у окна, высокий, подтянутый, тщательно выбритый, русоволосый – молча дали понять, что о китайском мясе еще не слышали. Оба русских зловеще переглянулись. Маленький мужчина провел ладонью по бороде.

– В Петрограде бабы на базаре торгуют мясом неизвестного происхождения. В условиях организованного большевиками голода и… массовых расстрелов. Когда давно уже съедено всё. Вы понимаете?

– Не совсем, – признался редактор, покосившись на стоявшего у окна русоволосого. Тот, судя по кривой усмешке, догадался.

– Съедено всё, – прищурил глаза русский гость. – Если не съедено, разграблено китайскими и латышскими продовольственными бандами. Всё, подчистую. Тысячи русских людей голодают, убиты за неповиновение, сожжены в своих домах. И вдруг… появляются пирожки. С мясом. В то самое время, когда чекисты, в их числе китайцы, расстреливают… Невинных… Тысячами.

Стоявший у окна посмотрел на бородатого мужчину с некоторым… не то что презрением, но не вполне уважительно. Спутник бородатого ответил тяжким взглядом исподлобья.

Зловещую паузу прервал товарищ редактора.

– То есть китайским мясом называют… – начал он. И сразу же испуганно замолк.

Молчание нарушил стоявший у окна. Ему положительно недоставало такта. Недостаточно почтенный возраст? Житейская неопытность?

– Германцы сожрали бельгийских детей еще в четырнадцатом. Французы теперь подъедают немецких. Особенно стараются колониальные войска. Кстати, позавчера они растлили последнюю рейнско-мозельскую девственницу.

Спутник маленького человека резко встал.

– Милостивый государь, что вы намерены сказать?

Редактор обеспокоился.

– Дмитрий Владимирович… Господин Высоцкий…

– Я могу уйти, – равнодушно предложил русоволосый, названный Высоцким. – Беседа с эмигрантами в мои сегодняшние планы не входила.

От последних, безучастно произнесенных слов у русского, названного Дмитрием Владимировичем, перекосилось породистое лицо. Редактор с товарищем синхронно опустили глаза, сожалея, что пригласили сюда Высоцкого. Думали переубедить осточертевшего им варшавского скептика, дать ему услышать живой русский голос, только что оттуда – и чей…

– Это излишне, – тихо проговорил маленький мужчина, устремив глаза куда-то вдаль. – В свободной стране каждый волен высказывать собственное мнение. Мы не на большевицкой территории, господа. Если бы господин Высоцкий побывал в России…

– Я русский офицер. Пятый Сибирский корпус.

– Дмитрий Сергеевич имел в виду советскую Россию, – снисходительно пояснил спутник маленького мужчины, Дмитрий Владимирович.

* * *

В Вильно маленький мужчина приехал из Минска. С женою и верным многолетним другом.

Им не хотелось признаваться, но Минском они были сражены наповал. Потрясены, раздавлены. Горшая изнанка русской натуры вновь явила смертоносный и самоубийственный, бесчеловечный и губительный оскал. Искуситель проник и сюда, приготовляя окончательное свое пришествие.

В Бобруйске будущее казалось очевидным. Перебравшись через польско-большевицкий фронт, они, глазам не веря, смотрели на витрины магазинов, настоящих, подлинных, истинных магазинов, в которых можно было – покупать. Их потрясало и радовало всё – белые булки, колбасы, шоколад, чулки, надежная уверенная власть, твердой рукой умиротворенное население – после хамского кошмара зиновьевского Петрограда, непрестанных унижений, ежечасного липкого страха и невозможности повлиять на происходящее – невыносимой в первую очередь для него, ранее всех всё прозревшего и единственного, кто знал, что надо делать. Не ради белых булок бежал он из Петрограда.

Выправить бумаги для чтения лекций (sic) бойцам и командирам (sic) красной армии (sic) удалось сравнительно легко. Хамская власть, отвергнутая честными людьми России, цеплялась за любую видимость своего с ними сотрудничества, раздувая малейший фактик их лояльности. Превозносила несчастного, оступившегося Блока, обезумевшего от жажды оваций Шаляпина, всеми позабытую Ермолову, бездарного Брюсова – не говоря о негодяях вроде Горького. Каких таких лекций для красноармейцев дети Люцифера ожидали от него? О революционной борьбе ранних христиан с антинародным рабовладельческим режимом? О товарище Спартаке? Ах, да о декабристах. Душителям свободы отчего-то любы декабристы, вышедшие ради свободы на площадь. Идиоты, кровавые китайские болваны, умственные извращенцы. Однако большевицкий идиотизм сыграл ему и Зинаиде Николаевне на руку. Сатана еще раз просчитался. С ним и Зинаидой Николаевной у Сатаны не получалось ничего.

Но сначала были четыре дня в поезде. С мешочниками, красноармейцами, мужиками и прочим сбродом. Потом корчма еврея Янкеля, ловко освобождавшего бегущих от имущества в уплату за гнуснейшее жилье. Затем путь с контрабандистами через снежную пустыню под Жлобином. И наконец – первый пост, первые люди, первая людская речь из-под шапок с квадратным верхом. «Кто вы есть? Вер зайд ир?» – «Беженцы, руссише флюхтлинге». «Сконд? Вохер?» – «Аус Петроград». «Доконд? Вохин?» – «До Варшавы, нах Лондон, нах Парис». Милые мальчики из Großherzogtum Posen¹⁶, немецкая культура, славянская душевность. Последняя надежда утратившей человеческий облик земли, прозванной бесноватыми РСФСР.

А потом – минский позор. Не его позор, но их – минчан. Минской, так сказать, интеллигенции. Провинциальной, тупой, ограниченной. Шовинистической, злобной, не готовой поступиться ничем. Способной ложно понятым патриотизмом окончательно сгубить Россию, Европу, христианство, культуру.

Неспособные на благодарность, ничего не понимающие – и это сейчас, когда, треща по швам, на глазах исчезали фронты.

Красные орды вломились в Одессу. Советы допущены во Владивосток. Степи за Манычем устланы казачьими трупами. Испарилась Северо-Западная, так и не дошедшая до Петрограда армия. В Прикаспии уничтожена Уральская. Пал Архангельск. В два месяца, какие-то два месяца, на пяти, на шести направлениях, разделенных тысячами верст, рухнуло практически всё, что сопротивлялось дьяволу на протяжении двух лет. Тоже дело человеческих рук? Но нет, не слышат, предпочитая остаться глухими.

И так всегда. Он раз за разом указывал на дьявола – а люди над ним потешались. Когда же предреченное сбывалось, о нем никто не вспоминал. Но ведь он, именно он, не Борис, не Александр Федорович, не другие революционеры, прозрел Антихриста в Ульянове, коренастеньком субъекте с мефистофельской бородкой, прозрел еще в апреле, едва тот появился в Петрограде. И увы, оказался прав.

И перед войною был прав. Он говорил им, кричал, убеждал, но они – черносотенцы, националисты, либералы – не пожелали поступиться ничем. Ввязались в преступную, бессмысленную войну. С культурным народом Европы, многократно превосходящим русский в материальном и духовном плане. Забыв Христа, твердили об отечестве, вражеской агрессии, угрозе германизма. Словно после нападения Вильгельма на Россию нельзя было договориться, поступиться малым – чтобы спасти большое.

Годами он им указывал на опасность. Теперь он укажет им путь ко спасению. Собственно, уже указал его, в Минске. Но не был услышан, опять. Невероятно, но местная интеллигенция, освобожденная поляками от большевизма, их, поляков, своих освободителей, ненавидела. Всеми фибрами провинциальных душонок. Жаловалась, что ее – смешно сказать – лишили языка. (Спору нет, низшие польские чиновники действительно вели себя бестактно, не делая различий между русскими и евреями, но ведь и русские проявляли чудовищную неблагодарность по отношении к спасителям.) И почему бы русским, после десятилетий русификации Царства Польского, самим не выучиться по-польски? Вопрос исторической справедливости, воздаяния, искупления. Лично он готов. Особенно сегодня, когда Польша является единственной страной, ведущей войну с ленинистами.

Он честно пытался исправить положение. Объяснить, просветить, выступить с публичными лекциями – не для красноармейцев, а для образованного минского общества. И что же? Полные залы слушателей, представители польских властей, полицейские кордоны на улицах – а наутро слухи о его предательском полонофильстве и всеобщее осуждение – за что? Дошло до того, что местная библиотека имени Пушкина отказалась дать место для лекции о Мицкевиче. «Не удивляйтесь, – объяснял приятнейший генерал Желиговский, – нам, полякам, в этом городе не с кем поговорить, вы первый разумный русский, встреченный мною в последние годы». С Желиговским сошлись на том, что новое русское правительство следует сформировать в Варшаве – такое, какое Польша захочет увидеть у власти по свержении большевиков.

Поезда в Варшаву из Минска не ходили. Поэтому он, Зинаида Николаевна и Дмитрий Владимирович отправились в Вильно, годом ранее отбитое у советов. Снег в Вильне не вполне еще сошел, улицы тонули в грязи, гостиница была прескверной, но основное – офицеры, полицейские – внушало твердую уверенность. Почти не попадались на глаза оборванцы и евреи, помнившие здесь о подобающем им месте. Но евреи что-то замышляли, им тоже не нравилось его полонофильство. Следовало быть начеку.

* * *

– В настоящее время Польша – единственный заслон цивилизации от большевизма, – неторопливо, словно размышляя, формулировал маленький мужчина. Редактор и коллега делали заметки. – Все разговоры о смягчении режима в Совдепии имеют целью лишь одно – облегчить инфильтрацию большевизма в Европу. Гибельное заблуждение считать, что большевизм есть революция. Большевизм – это реакция, уничтожение культуры и новое порабощение человека. Он являет собою гораздо более жестокую форму царского деспотизма. Орудие Ленина и Троцкого – обман непросвещенных неграмотных масс. Польский солдат, идущий в Россию, должен знать: он идет не завоевывать, но освобождать. Русский народ на русской земле встретит его с распростертыми объятиями.

Замолчав, мужчина подлил себе воды. Высоцкий вновь не удержался от замечания.

– Признаться, я не заметил распростертых объятий. Ни в Минске, ни в Бобруйске, ни в Витебске. Возможно, потому, что не ношу военной формы.

– Возможно, – со злостью буркнул спутник бородатого, Дмитрий Владимирович.

Редактор бросил на Высоцкого укоризненный взгляд. Маленький мужчина подумал о своем: снова Минск, сатанинский русский Минск.

– Господин Мережковский, – обратился к мужчине коллега редактора. – В чем, по-вашему, заключалась главная ошибка предводителей белых армий?

– В их контрреволюционности, – убежденно ответил писатель. – В их стремлении возродить бывшее государство, с которым русские массы распростились навсегда. А также в их отношении к новым государственным образованиям. Юденич не желал признать независимости Финляндии. Деникин не высказался определенно по польскому вопросу.

– Несмотря на польское происхождение, – посетовал седовласый редактор на поведение сына польской матери.

Высоцкий счел необходимым уточнить.

– Польскую независимость Антон Иванович под сомнение не ставил.

– Но определенно не высказался, – повторил товарищ редактора вслед за русским автором. – Какую границу ваш Деникин был готов нам гарантировать?

– Видите ли, господин Крукович, – улыбнулся Высоцкий одними глазами, – если требовать границу семьсот семьдесят второго года, то вам ее не гарантирует никто. С тем же основанием можно предложить на русский трон королевича Владислава. Жаль, у господина Пилсудского нет сына.

– Господин Высоцкий! – не выдержал редактор.

– Прошу прощения, господин Сумóрок. Будучи историком, я позволяю себе порой исторические параллели. Не спорю, данная была неуместна.

Немного придя в себя, редактор продолжил беседу с русскими.

– Господа, позвольте спросить. Каково ваше отношение к Польше?

Ответить вызвался спутник писателя. Сам писатель уже устал.

– Мы с господином Мережковским стоим на почве безусловных прав Польши на границы 1772 года. Такое решение является единственно справедливым, и только после признания данных прав могут выстраиваться русско-польские отношения. Это исходный пункт.

Высоцкий, ошарашенный щедростью русской души, краем глаза взглянул на редактора. Тот, признаться, тоже выглядел изумленным, равно как и его коллега, однако изумленным приятно. Тем не менее господин Суморок спросил, во избежание будущих территориальных недоразумений:

– По польскую сторону должны остаться… – Он представил себе географическую карту. – Минск, Витебск, Гомель, Могилев, Луцк, Ровно, Житомир, Винница, Черкассы?

– Именно так, – безразлично ответил господин Мережковский. – Умань, Бердичев, Бобруйск, Мозырь, Барановичи, Пинск. Мы с господином Философовым выступаем за полный отказ от царских захватов. В нем путь к моральному очищению русского народа и возрождению порабощенной большевизмом России.

– Именно так, – повторил вслед за другом господин Философов. – Пока что нам трудно судить о деталях, но необходимость совместной борьбы с большевизмом неизбежно сделает отношения Польши и возрожденной России дружественными.

– Стало быть, вы за дружбу? – поинтересовался от окна Высоцкий.

Господин Философов улыбнулся.

– Вы сомневались?

* * *

Выпив чаю, оба русских откланялись. Следом собрался и Высоцкий. Вечерним поездом он отбывал в Варшаву с репортажем для газеты. Легко догадаться – не самой правой и не самой пропилсудовской. Прощаясь, редактор не удержался от шпильки.

– Господин Высоцкий, позвольте вопрос. Почему вы не в армии? Вы опытный офицер. Я правильно запомнил: пятый Сибирский корпус?

Ответ варшавянина прозвучал довольно странно.

– Дело в том, господа, что я штабс-капитан.

– И что? – не понял коллега редактора.

Улыбнувшись полячку Достоевского, ни в одной армии не служившему, Высоцкий пояснил:

– В нашем польском войске такого звания нет. Капитана мне, понятно, не присвоят. Добровольно же возвращаться в поручики – увольте.

Полячок Достоевского непонятно для чего заметил:

– Вы, я слышал, сражались с красными на Дону.

– На Кубани. К сожалению. Признаюсь честно, последние пять лет люто ненавижу войну. Тем более – с бывшими товарищами и подчиненными. Довольно гадостно бить по своим из пулемета.

– По своим? – спросили виленские журналисты.

– По своим, – ответил, надевая пальто, варшавский.

Когда он вышел, коллега редактора дал волю накопившемуся гневу.

– Напрасно я его привел. Вы уж простите, пан Юлиуш. Сомнительный тип. Такому место в штрафном подразделении.

Господин Суморок развел руками.

– Увы, вы правы, пан Ксаверий. Наш, с позволения сказать, соотечественник показал себя не лучшим образом. Сегодня мне больше понравились русские.

– Мне тоже, – согласился пан Ксаверий. – Особенно господин Мережковский. Не знаю, какой он писатель, но человек исключительно приятный.

– О да, – согласился редактор. – Если бы Россия состояла из Мережковских… Представляете, вместо медвежьей России Суворовых, Кутузовых, Пушкиных, Гоголей – Россия Дмитрия Мережковского?

– С трудом, – признался пан Ксаверий. – Но такую Россию я бы, возможно, признал. Интервью дадим в завтрашний номер?

– Разумеется. Как вы думаете, господин Высоцкий в курсе, что мы сотрудничаем со вторым отделом?

– Похоже, нет. Уж больно он наглый.

1914
МЕНЕ ТЕКЕЛ ФАРЕС

В день убийства террористами эрцгерцога Басе исполнилось девятнадцать. Праздник отметили в узком кругу, отгородившись от внешнего мира. Бася только что вернулась из Москвы, выдержав на курсах годовые испытания. «Москва-а-а, – ворчал сибирский дедушка. – Хотя бы Киев. Захваченная, но Польша». Киевлянин Старовольский делал вид, что дедушки не слышит.

А утром двадцать девятого, за завтраком, заглянув во вчерашний «Варшавский курьер», вернее в экстренное приложение, пани Малгожата всплеснула руками и испуганно посмотрела на мужа.

– Господи! За что их, Кароль?

– За аннексию Боснии, – безрадостно пробурчал экстраординарный профессор, прогоняя «Русским словом» лезущего на колени кота. – В отличие от нашего, боснийским кордианам гамлетизм не очень свойствен.

В тот черный для Европы понедельник семья Котвицких пробудилась поздно. Накануне основательно повеселились, и сегодня профессор был бы мрачен даже в том случае, если бы микадо извинился за Цусиму. Узнав, однако, о сараевской драме, пан Кароль сделался много мрачнее. Это заметил даже кот Свидригайлов и более попыток взобраться на него не повторял.

На полминуты воцарилось молчание. Бася, успевшая одеться для выхода, нервно листала кадетскую «Речь», Марыся с Франеком жевали бутерброды. Пани Малгожата взялась за новый, уже сегодняшний «Курьер». Свидригайлов вытянулся на диване, голова – на «Киевской мысли», задние лапы – на «Berliner Tageblatt». Шестьдесят восемь страниц вчерашнего берлинского выпуска, не содержавшие ни слова о сараевском убийстве, автоматически устарели – подобно вчерашней «Речи» и обеим «Мыслям», киевской и всероссийской. (Тучи над Европой ничуть не волновали невиданного прежде в Царстве Польском зверя, рысьей статью пошедшего в мать, уроженку американской Новой Англии. Сибирского происхождения отец лишь немного подправил породу – по выражению профессора, подверг ее умеренной русификации.)

– И что теперь? – дожевала канапку Марыня.

Папа с мамой не ответили. Умная Бася авторитетно насупилась.

– Gar nichts Gutes, meine Kleine¹⁷. Представляешь, что творится в Берлине? А в Петербурге?

Мама добралась до третьей страницы «Курьера». Глаза запрыгали по белому листу, от заголовка к заголовку.

– Император Вильгельм… потрясен известием… Кровь эрцгерцога… супруги… свидетельствует о политических настроениях… возбуждающих далеко идущие опасения, с одной стороны, надежды – с другой… Сараевское покушение – мене текел фарес Австрии. Was schreiben diese Idioten!¹⁸

– Будет война? – оживился соименник убитого Франек. – Со швабами?

– Franz! – в отчаянье воскликнула мать.

– Не переживай, Малгося, обойдется, – неуверенно пообещал экстраординарный профессор. – Современные средства уничтожения сделали войну в Европе невозможной. Самураев еще можно гнать на пулеметы – но немцев, французов, бриттов? Сознательных рабочих, интеллигенцию? Социалистов, буржуа?

Франек, прежде к балканским делам интереса не проявлявший – что за дело просвещенным европейцам до сербской и болгарской дичи? – притащил гимназический атлас и, прогнав с канапе Свидригайлова, отыскал на карте Воеводину, Боснию и Сербию. Экстраординарный профессор задумчиво глядел в окно, на полупустынную в этот час Мокотовскую. Мама, отложив газеты, позвала из кухни Зосю и занялась домашними делами.

– А вот и Константин Ерошенко, – проговорил ни с того ни с сего пан Кароль. – Чрезвычайно медленно подвигается от Ротонды¹⁹ по направлению к Вильчьей.

Позабыв про злополучного Габсбурга, Бася старательно зевнула.

– Какой еще Константин, папá?

– Лучший мой студент. Я тебе его представлял. Вижу его здесь третий день подряд. С чего бы это, Гося?

– В самом деле, – Бася уткнулась в газетную статью о сараевском аттентате. Маня переглянулась украдкою с мамой. Франек на секунду оторвался от Балкан.

– Москалик втрескался в Баху?

– Was für ein Wörtchen, Франтишек! – возмутилась пани Малгожата, не уточнив, какое именно словечко имеется в виду: «москалик», «втрескался», «Баха»?

Версия Мани была прозаичнее.

– Быть может, русек надеется увидеть папá и подлизаться к пану профессору?

Пан Кароль покинул позицию у подоконника – куда немедленно, с невыразимой грацией перескочил со спинки кресла Свидригайлов. Возвратившись за стол, объяснил младшей дочери:

– В этом Костя Ерошенко не нуждается. Карский одобрил мое предложение оставить его при университете для подготовки к профессорскому званию. У Ефима Федоровича на таланты нюх. Перед нами будущее светило.

Марыня ухмыльнулась.

– Мокотовской улицы? Будет здесь светиться вместо фонаря?

– Русской классической филологии, – серьезно ответил профессор. – Я привлек его к составлению древнегреческого пособия. На мой взгляд…

– Вот и учился бы в своей России, если шибко умный, – внезапно разозлился Франек. – В императорский Варшавский едут сплошные посредственности.

– Или нищие, – добавила Маня. – На казенный кошт в дешевую провинцию.

Врожденное чувство справедливости не позволило Барбаре промолчать.

– И еще неблагонадежные. «Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам».

Экстраординарный профессор одобрительно взглянул на старшую, даром что не предполагал в студенте Ерошенко народнических, социал-демократических и даже либеральных наклонностей. Между тем шовинизм и чванство младших вызвали негодование матери.

– Вам не стыдно, Kinder?

– Мамочка, поверь, это не чувство классового превосходства, но обычный социальный анализ, – попыталась оправдаться Маня.

– Вкупе с национальным, – добавил Франек, измеряя пальцами расстояния между Веной, Будапештом и Белградом. – Между прочим, Маня в Баськину Москву не хочет. Только в Сорбонну, как Мария Склодовская.

Пани Малгожата погладила кота.

– Манечка – с пробирками? Увы, не представляю. Шведской премии ей точно не дадут.

Маня хмыкнула.

– Так бы и сказали: на Париж не хватит франков. Режим не слишком поощряет верных слуг.

– Но-но, дитя! – сдвинул брови экстраординарный профессор. Шутки шутками, но меру Марье следовало знать. Тринадцать лет – весьма почтенный возраст.

Бася поднялась со стула и вздохнула. Тихо и неприметно, как подобает столичной жительнице, уставшей от провинциальных склок.

– So ein schönes Wetter heute²⁰. Я погуляю, мама?

– В сторону Вильчьей? – не удержалась Маня.

– Нет, Манечка, в сторону Маршалковской.

Басе показалось, что даже Свидригайлов посмотрел на нее скептически. Но вероятно, только показалось. Франек вновь оторвался от атласа.

– Папа, если что, лучше куда – в артиллерию или пехоту?

* * *

На залитую предполуденным солнцем Мокотовскую Бася выскочила в самом решительном настроении. Давно пришла пора положить предел безграничному нахальству Ерошенко. Сегодня дошло до явного компрометажа, и что обидно, совершенно незаслуженного. Бася ни разу не перекинулась с житомирским нахалом ни словом, максимум два или три, которые, понятно, не в счет. (Что студентик родом из Житомира выведала Ася Высоцкая; зная Басиного дедушку, со значением подчеркнула: «Захваченная, но Польша».)

Долго идти не пришлось. Субъект в студенческой тужурке, покинув пространство, просматриваемое из квартиры Котвицких, застрял перед витриной магазина дамских шляп. Странный для студента интерес к парижским модам привлек внимание городового Пепшика, застывшего неподалеку, саженях в десяти, от Ерошенко и теребившего задумчиво красный шнурок револьвера. Пепшика, знала Бася, крепко помяли то ли в пятом, то ли в шестом неподалеку от Политехникума, и с тех пор в каждом третьем студенте он охотно видел возможного бомбиста. Служебное рвение в сочетании с природной нелюбовью к москалям – под белым царским мундиром билось сердце истинного Пепшика – могло иметь опасные последствия.

Бася твердым шагом направилась к витрине. Положить предел она еще успеет, тогда как сейчас следует светило спасать. В конце концов, они друг другу братья. Студент курсистке non lupus est, а курсистка студенту тем более.

– Здравствуйте, Константин Михайлович!

При виде Баси Ерошенко учтиво поклонился, сняв старенькую, вылинявшую фуражку. И при этом, с присущим ему нахальством, даже не попытался изобразить удивления. Можно было вообразить, будто по Мокотовской сновали десятки очаровательнейших девушек, в элегантнейших платьях из «Revue de la mode», соломенных шляпках с Петровки, зонтиками с Кузнецкого – и каждая говорила: «Здравствуйте, Константин Михайлович!» Между тем в данный момент поблизости не было никого, кроме Баси, Пепшика и еще одной, далеко не юной девы, профессионально оценивавшей потенциал «пана студэнта». Немногочисленных прохожих в расчет принимать не стоило, равно как и шарманщика, «катарына» которого тягуче выводила грустный вальс про маньчжурские сопки.

– Здравствуйте, Барбара Карловна. To znaczy dzień dobry pannie Kotwickiej. Bardzo się cieszę, że znowu pannę widzę²¹.

Польскую фразу Константин Михайлович произнес чуть медленнее, чем русскую, но с носовыми и среднеязычными у нахала всё было в порядке. Не «джэнь» и не «ще чешен». Впрочем, его ведь сам Карский заметил. И папочка благословил. Ну а что москалик переборщил немного с «панной»… Кстати, с артикуляцией огубленных «о» и «у» Бася бы могла ему помочь.

С появлением хорошенькой паненки, столичной курсистки и дочери профессора, владельца знаменитого кота, Пепшик утратил к студентику интерес и, придерживая шашку, чинно направился в направлении Кошикóвой. Вещи в его мире встали на места, витринам и порядку ничто не угрожало. Профессионалка, удостоверившись, что этот клиент не ее, продолжила путь к Аллеям, в более оживленные и перспективные места.

– Вы уже в курсе? – озабоченно спросил Барбару Костя.

Юные боснийцы подарили европейцам великолепнейшую тему для бесед. Неделю, если не более, можно будет обходиться без погоды.

– Сущий кошмар. – Бася честно попыталась сосредоточиться на сербах и несчастной австрийской чете. – Мой младший брат готовится к войне. Намерен устроить тевтонам Грюнвальд, если немцы на нас полезут. А вы?

– Я пока нет. Думаю, обойдется. При чем тут, в конце концов, Россия?

– Папа тоже так думает. Константин Михайлович, вы тут, верно, дожидаетесь кого? Не буду мешать. Я вышла прогуляться. По Уяздовским и в Лазенки.

Ерошенко расплылся в бесхитростнейшей улыбке.

– Если честно, я надеялся случайно встретить вас. Узнал, что вы вернулись из Москвы и вот…

«Наглец!» – пропело у Баси внутри.

– Но вовсе не думал, что вы непременно появитесь. Тем не менее…

И все-таки смутился. Замялся, замолчал. Что бы подумал, увидев его, декан истфила Карский? У игрушки кончился завод?

– Прекрасная погода, – подсказала Барбара, моментально позабывши про сербов. Ерошенко радостно кивнул. – Быть может, вы пройдетесь со мною? Одной неловко, а пройтись ужасно хочется. Сто лет не видела Варшавы.

– Невероятно, но именно это…

– Тогда идемте, – перебила Бася житомирского мямлю. И пребывая в непреклонной решимости положить предел его нахальству, спросила: – Вы можете взять меня под руку?

* * *

Вернувшись из Лазенок, Бася застала в квартире инженера Старовольского, киевского родственника мамы. Устроившись в кресле у книжного шкапа и поглаживая влезшего на колени Свидригайлова, инженер вел мужскую беседу с экстраординарным профессором и Франеком. Последний, перелистав десяток книг из папиного кабинета, за четыре часа Басиного отсутствия сделался экспертом по балканской ситуации. Сыпал именами Обреновичей и Карагеоргиевичей, уверенно сравнивал численность сербской, болгарской, греческой, турецкой и императорско-королевской армий. Вопреки мнению экстраординарного профессора, выказывал убежденность, что Вена этого так не оставит – при том что аннексия Боснии, равно как предшествовавшая ей австрийская оккупация этой исконно сербохорватской земли, несомненно, является возмутительным актом антиславянского произвола немцев, присвоивших себе плоды побед России над османами.

– Еще немного, и Франтишек станет славянофилом, – озабоченно сказал инженер пану Каролю.

– Ну уж нет, – не согласился пан Кароль. – Филии и фобии не по нашей части.

Франек счел необходимым объясниться.

– Дело не в славянофильстве, Павел Андреевич, а в справедливости. Сербы хотят национального единства. Немцы с мадьярами им не позволяют. Поляки тоже хотят…

– Национального единства, – продолжил Старовольский. – Тевтоны же им мешают.

– Вот именно!

– Но ведь не только тевтоны. Что тогда?

– Это вопрос личных пристрастий, – хмыкнул пан профессор. – Наше семейство отличается… – Он задумался.

– Известной терпимостью к московским захватчикам. – Старовольский встал и поклонился вошедшей в гостиную Барбаре. – Таким, как я. Что скажете, Барбара Карловна?

– Конечно.

Бася совершенно позабыла сказать: «Ну что вы говорите, Павел Андреевич! Какой же вы захватчик!»

Пан профессор повернулся к сыну.

– Вся беда в том, Франтишек, что сейчас кто-нибудь в Кракове, да и у нас в Варшаве, хотя бы твой приятель Павлик, тоже поет о свободе и национальном единстве. Но видит главное препятствие не в немцах. И если что начнется, полякам придется воевать против поляков. Не говоря о прочих малоприятных вещах.

– Не говоря, – согласился инженер.

Оба десять лет назад побывали в Маньчжурии и представляли, о чем идет речь, много лучше прочих европейцев.

Бася, продолжая думать о своем, присела на диван. Свидригайлов, покинув Старовольского, перебрался поближе к хозяйке, на карту Балкан. Пани Малгожата, желая отвлечь супруга от маньчжурских воспоминаний, полюбопытствовала:

– Ну и как на Маршалковской, Бася?

– Замечательно, мама.

– Где побывала?

– В Амфитеатре, в Оранжерее, на Агриколе.

– Где? – спросили хором мать, отец и сын.

Вошедшая следом за матерью Маня посетовала:

– Жалко, я не заключила с Франтиком пари.

* * *

Костиных опасений Анджей Высоцкий не разделял

– Пустое! Франц Прогулкин не рискнет, да и Вилли не позволит. За Сербией мы, за нами – Entente Cordiale.

– Но если? – сочла своим долгом поддержать Константина Ася, младшая сестра Высоцкого, Басина товарка по гимназии, выражаясь по-местному – колежанка.

Понедельник понедельником, но лето оставалось летом, и к вечеру Саксонская площадь и одноименный сад наполнились праздными толпами. Чистая публика, военная и статская, растекалась по кафе и ресторанам – как здесь, на Саксонской площади, так и на лежавшем рядом Краковском Предместье. По панелям, даря городовых улыбками, плыли ласковые панны, сделавшие пол своей профессией. Юные газетчики радостно выкрикивали заголовки, специально для господ офицеров по-русски: «Арцикнязя и евону малжонку забито в Сераеве! Новины из Берлина и Ведня!»

Двое студентов по-мужски угощались пильзенским от Габербуша и Шиле, Ася по-девичьи тянула через соломинку оранжад. Из парка, сквозь гомон толпы, прорывались «Амурские волны» – в исполнении оркестра лейб-гвардии Уланского Его Величества полка.

– Если что, устроим тевтонам Грюнвальд, – пообещал Иоанне Костя. – Пойдем с Андрюхой в вольнопёры.

Анджей выдвинул указательный палец.

– Обрати внимание, Ася, господин Ерошенко упорно уходит от главного, прячась за спины сербских националистов. Что у нас сегодня главное, сестра? Кроме Франца-Фердинанда и княгини Гогенберг?

– Бася Котвицкая, полагаю.

– Вот именно. Вас видели в Лазенках. Вместе. Польская общественность столичного города Варшавы требует отчета.

Ерошенко, отпив немного пильзнера, с готовностью кивнул. Отчет так отчет.

– Видишь ли, Анджей, – начал он приближаться к теме, – славянские идеи мне не близки. Не по причине симпатий или антипатий, но в силу их исторической и политической необоснованности. Я уже три года в Королевстве, этого более чем достаточно, чтобы оценить химеричность панславистских бредней. Да что Польша? Сколько русской крови было пролито за Болгарию. И чем Болгария стала? Немецкой полуколонией?

Ася, выпустив соломинку из красиво подведенных губ, попыталась развернуть беседу в нужном направлении.

– Костя, славян мы уже обсудили. Польская общественность требует вернуться к Басе.

– Вернуться? Разумеется. Возвращаясь к нашему разговору… Тебе не кажется, что фабулы Сенкевича довольно однообразны? Постоянно выступает мотив похищенной невесты. Богун захватывает Елену, Богуслав похищает Оленьку.

– Кто бы похитил меня.

– Не перебивай. Ротгер похищает Данусю, Азья губит Крысю и…

Внезапно Ерошенко смолк и приложился к пильзнеру. Тщетно, ибо Ася с воодушевлением продолжила:

– И пытается – похитить – Басю. Итак, вернемся к главной теме. Общественность…

Высоцкий отмахнулся.

– Ничего не выйдет, Аська. Придется вызнавать у панны Котвицкой. Если это так важно.

– Совершенно неважно, – заверил Ерошенко. Однако, помолчав, решился. – Вероятно, это глупо выглядит – ухаживать за дочкою профессора. Мне показалось, она трактует всё именно так и просто надо мной смеется. К тому же следует признать, она какая-то слишком серьезная. Ее больше волнуют Минье и Тьер. Мне, конечно, тоже интересна французская революция, но в Лазенках я бы избрал другую тему.

На сей раз он, похоже, был искренен. Ася сочувственно вздохнула и пообещала:

– Так быть, попытаюсь ее понять. Правда, Баська не из тех, кто говорит о личном. Как и вы, Константин Михайлович.

Музыканты в парке, закончивши русские «Волны», заиграли «Осенний сон», британский. Высоцкий поставил бокал с габербушевским пильзнером на стол.

– Костя, а о чем с ней беседовал ты? О Мавре Сервии или Аммиане Марцеллине?

– За кого ты меня принимаешь? – почти обиделся Ерошенко. – Если хотите, я вспомню. Мы стояли с Басей у Оранжереи, потом сидели с Басей в Амфитеатре, потом мы с Басей… О сербских поселениях в Новороссии. Басе было очень интересно.

* * *

В ночь на тридцатое по григорианскому Маня долго не давала Барбаре уснуть.

– Баська, он тебе нравится?

– Марыся, прекрати. Что тебе за дело?

– Как что? Ты моя сестра. Родная и любимая. Речь о твоей будущности. Вот уедешь в свой Житомир…

– В чем-то нравится, в чем-то… Я его не понимаю. Он такой серьезный. Вот что ты знаешь о Славяносербии?

– Ты опять про Франца-Фердинанда? Жалко, да. И его, и княгиню.

– Нет, Марыся, я про Костю.

– Тогда при чем тут сербы? Вот ведь денек. Сараево, Гаврила. Представляешь, он тоже гимназист, как я. Его повесят?

– Не знаю.

– Жалко. Храбрый. Но дурак, свирепый дурак. Зачем было стрелять – в лицо, в голову, в женщину? Они там дикие, да?

– Такие же как мы.

Произнеся последнюю фразу, Барбара задумалась: а что, собственно, она имела в виду? Ответ бы непременно отыскался, но заскочивший на кровать Свидригайлов решительно переключил ее внимание на свою мохнатую и серую особу. «Мр-р-р» – настойчиво пел он, тычась мордой в Басино плечо. «Котька, друг мой серый», – погладила Барбара доброе американское животное. И незаметно для себя уснула.

Часть II. КОРОТКАЯ ПОВЕСТЬ О СЧАСТЬЕ

1. Вальс ля минор

В недавние, почти что сказочные годы в южную столицу добирались на курьерском за сутки. Теперь, возможно, удалось бы уложиться в неделю. Но агитпоезд, в котором ехала Барбара, в город Киев не спешил – разворачивая по дороге пропаганду, демонстрируя кино и устраивая концерты для сознательных граждан Республики.

Признаться, Бася и сама не торопилась. Фендрик был с нею, всего через два купе, что же касается херинацея и Али, то на второй день пути, в уютном и теплом вагоне первого-второго класса Бася осознала: эти двое ничуть ей не мешают.

Не представляла угрозы и Лидия. Однажды, подойдя к стоявшим у окошка Ерошенко и Басе, сапфистка попросила: «Бася, позвольте побыть возле вас. Не бойтесь, я сегодня безопасна». Бася невольно сжала поручень, Ерошенко нахмурился. «Я сумею защитить Барбару Карловну от кого угодно. Даже от вас, Лидия Ивановна». «А она вас от меня сумеет защитить?» Бася с опаской поглядела на Ерошенко, но тот лишь улыбнулся.

Не желая быть бесполезной, Бася принимала участие в концертах – с песнями польского пролетариата. Всё с тем же «Знаменем», теми же «Вихрями», получая законную долю аплодисментов. Несопоставимых, конечно, с овацией, которой награждались настоящие артисты, скажем Аделина Ривкина. Сшитая когда-то по Басиному эскизу хламида статуи Свободы позволяла минчанке демонстрировать волнующий бюст, и если судить по реакции публики, Аля агитировала за народную власть успешнее, чем режиссер Генералов, повсеместно призывавший дать слово товарищу Маузеру. «Вот если бы в исполнении автора…» – пыталась убедить себя Барбара. Оставалось, однако, очевидным: до достижения всеобщей грамотности с Алиным контуром не тягаться и самым отчаянным футуристам.

Неудачи в киноконцертной деятельности случались редко. Сильнее всех не посчастливилось Барбаре. Однажды в госпитале красноармейцы, заслышав пение на польском, принялись свистеть и выкрикивать ругательства. Особенно неистовствовал один – на костылях, иссохший, позеленевший, с западным выговором. «Что ж такое деется, дорогие товарыши? Мало нас паны на фронтах прымучывают, так от них и тут покою няма?» Положение спасли Ривкина и Генералов. Аля выскочила на площадку в сногсшибательном своем костюме, режиссер последовал за ней – не с Маузером, а с Сережей Есениным. Баська, прибежав в вагон, разревелась от жгучей обиды. В итоге вышло хорошо: Костя отважился погладить ее по волосам и деликатно подержал за плечи. Имей Барбара где уединиться, она бы сумела сделать фендрика решительнее. Но увы – в шикарном двухместном купе она ехала не одна.

* * *

Разбуженная шумом с улицы Барбара открыла глаза. Который час? Уже? Страшно не хотелось выбираться из-под одеяла. Выспаться, впервые за несколько недель, в гостинице, в кровати… Под одеялом было так тепло. Но одной – не так уж интересно.

Словом, ignavia corpus hebetat, labor firmat²², как завещал великий Цельс. Или Гален? Да хоть бы Мюллер. Собравшись с духом, Бася откинула одеяло в сторону.

На холодный паркетный пол опустилась первая ножка Царства Польского. За нею последовала вторая. Подбежав к зеркалу, настоящему, большому, в рост гостиничному зеркалу, Бася решительно стащила сорочку. В кои веки можно не стесняться и в деталях разглядеть себя всю. В полноте красоты и грации.

Вопреки ожиданиям увиденное в зеркале – чудом не разбитом за три года разнопартийными жильцами – не обрадовало. В самом деле, какую девушку обрадует вид собственных, выпирающих из-под прозрачной кожу ребер? Скажем прямо – скелета. Не говоря о том, что первая и вторая ножка Царства Польского остались в прошлом – вместе со злосчастной Конгресувкой и династией Романовых²³. С чем она вернется в возрожденную Польшу? С двумя тонюсенькими спичками? И это сейчас, когда парижанки совершенно обнажились – почти до самых до колен. Ясно, отчего фендрик не торопится проникнуть в ее пристанище. Он, конечно, ничего пока не видел, но догадывается. Мужчины глупы во многом, но кое в чем, к сожалению, разбираются. Но к сожалению – это для других, не для нее. Образованная женщина выйдет достойно из любой ситуации.

Зябко приплясывая перед мутноватым стеклом, Бася мысленно выписала себе диэту. Галушки, пампушки, сало для общего вида. Для ножек, как водится, танцы. Вместе с Костей. «По случаю демократии спляшите русскую народную», – подсказал ядовитый голос. Прыснула, представив, как будущий кандидат филологии в широких, как Черное море, шароварах наяривает с нею гопака. Нет уж, товарищи. Только вальс и, быть может, фокстрот. И еще выучить с Котькой аргентинское танго. Говорят, оно теперь в Париже très en vogue. Неутоленная креольская страсть, te quiero, corazón, caramba.

И все ж чертовски хороша, анфас и в профиль. Особенно вот так, неодетая, со всеми, никем почти не виданными прелестями. Ерошенко – олух.

Баська еще раз взглянула на часики и сняла со спинки стула тщательно заштопанные вечером чулки.

* * *

Первое, что увидели Ерошенко и Барбара, выйдя из гостиницы, был одноногий солдат с тальянкой. Неловко растягивая меха, он извлекал унылые, не самые мелодичные звуки. Девочка лет семи гнусавенько, ко всему безразличная, выводила: «Разлука ты, разлука, чужая сторона…» Спешившие мимо, к вокзалу и обратно, прохожие не обращали на музыкантов внимания. Единственным слушателем был низкорослый ходя, в нечистой гимнастерке, с японским карабином и семечками в кульке.

Ерошенко бы тоже не обратил на капеллу внимания, но когда поют в трех шагах от тебя, трудно делать вид, что ничего не видишь. Рука проскользнула в карман и в лежавшую на тротуаре фуражку легли две истертые керенки. Бася, со всегдашним чувством вины, быстро проделала то же самое, правда положила не керенки, а совзнаки – что нашла. Солдат безучастно кивнул головой, девочка, не прекращая пения, пересчитала валюту глазами.

Ерошенко спросил:

– К Старовольским?

Они пошли прочь, вверх по улице, туда, где высился памятник графу Бобринскому, до сих пор удивительным образом не снесенный. Бася подставила Косте локоть, и он с удовольствием взял ее под руку.

Все пташки, канарейки

так жалобно поют,

и нас с тобою милый

разлуке предают.

Старовольские жили на Большой Васильковской, неподалеку от католической церкви, которую, как принято в России, называли на польский лад – костелом. Барбаре в Киеве довелось побывать лишь однажды, в пятнадцатом, когда тут, проездом в Ростов, оказались родители с Маней. Ерошенко, напротив, бывал здесь многократно, но если и заходил на Большую Васильковскую, то лишь со стороны Крещатика. Между тем проще было дойти, сразу же свернув направо и обойдя университет.

Сориентироваться было нетрудно, однако Бася настояла, чтобы Костя уточнил дорогу у прохожих – мало ли что могло измениться при немцах, гетмане, Петлюре и Деникине. Стоило к тому же пообщаться с киевлянами, ощутить, чем дышит город. Перед встречей со Старовольскими это представлялось нелишним.

Поискав глазами и выбрав из прохожих одетую по-городскому женщину, Костя набрался смелости.

– Добрый день, гражданка. Вы не могли бы объяснить, как пройти на Большую Васильковскую?

Похоже, женщина приняла Ерошенко за москвича или петербуржца, каковых в последние три года перебывало на юге великое множество. Во всяком случае, откликнулась на просьбу с удовольствием.

– Очень просто, молодой товарищ. Вы и ваша барышня стоите на улице Коминтерна, которая в режим была Безаковская…

Бася моментально пожалела, что не послушалась Кости. О южной разговорчивости она знала не понаслышке.

– Я не спрошу вас, кто такой Безак, он свое давно утратил, но вы мне можете назвать, кто есть товарищ Коминтерн?

Теперь известное не понаслышке подтверждалось. Что же, рассудила Бася, можно потерпеть. Станут понятнее настроения масс.

– Это сокращение, – покорно объяснил Ерошенко. – Коммунистический Интернационал.

Настроения масс проявились моментально.

– Какая жалость, я-то думала, еще один еврей. – Шутка явно повторялась дамой не впервые. – Так вот, вы и ваша барышня пойдете отсюда вон туда. Только умоляю, не сворачивайте в улицу Жилянскую, ни направо, ни налево. Если вам нужна синагога, тогда налево.

– Сегодня не нужна, – признался Костя.

– А еврейский базар не нужен? Так тот, он там тоже будет налево.

Бася взглянула на небо. День обещал быть солнечным. За спиной прошелестела пролетка, было бы проще доехать на ней. И проще, и приятнее.

– Евбаз нам не нужен, – обозначил Костя знакомство с местной топонимикой.

Женщина наконец осознала: перед нею не петербуржец. Возможно, даже не москвич. Процесса это, впрочем, не ускорило.

– Тогда я вам под строжайшим секретом скажу. Сегодня на Евбазе моя знакомая, она сидит там с Пинкертоном, говорила: Петлюра снюхался с поляками и через месяц обратно будет в Киеве.

Бася неслышно хихикнула. Повсюду одно и то же. Неумолимые башкиры. Марширующие тремя колоннами легионеры. Чухонцы и японцы. Русские люди по-прежнему жили ожиданием перемен, с надеждой, опаскою, страхом. Не веря советским газетам – и веря в самую несусветную чушь.

– Можете не беспокоиться, – пообещал Ерошенко, – это решительно невозможно. Петлюра и Пилсудский, не спорю, негодяи, но снюхаться им не удастся. У них непримиримые противоречия. В Галиции, в Подолии, на Волыни.

– Я не знаю, молодой товарищ, – игриво ухмыльнулась киевлянка, – про что там говорят у вас в Галиции. Но моя знакомая с Евбаза мне сказала: будут погромы и надо приготовиться заранее. Можете купить у меня Пинкертона или, если хочете, Путилина. Гения русского сыска, – пояснила она, заподозрив Ерошенко в невежестве.

Бася, заскучав, принялась рассматривать фасады. Страшновато было предположить, к чему там собирались готовиться пифия с Евбаза и собеседница Кости. Участь жертвы погрома даме явно не угрожала.

Ерошенко понемногу начинал терять терпение.

– Что дальше, товарищ женщина?

– Дальше будет то, что если вы не свернете в Жилянскую, то дойдете до Мариинско-Благовещенской, только теперь она Пятакова. Вы не скажете, это тоже сокращение?

Костя стиснул зубы.

– Это большевик, его убили. Два года назад, в Киеве. Саблей высверлили сердце. При Центральной Раде.

– Какая жалость. Мне тая ихняя Рада с самого начала не понравилась. А тот другой Пятаков, он ему не родственник?

– Брат… Дальше?

– Дальше вы пойдете вправо по Мариинско-Благовещенской имени Пятакова и, если не свернете на Караваевскую, Тарасовскую, Владимирскую и Кузнечную-нынче-Пролетарскую, то враз дойдете до Большой Васильковской. Вам куда там с барышней хочется?

– В сторону костела.

– Так вы поляки? То-то, я гляжу, нерусские. Тогда направо. Я жеж говорю, Петлюра скоро будет в Киеве.

* * *

Парадный подъезд дома на Большой Васильковской, как водится, был заколочен. Добрый человек в белом фартуке, сидевший на табурете под вывеской «Парiхмахерська», со свойственной южанам отзывчивостью растолковал обоим нерусским, по которой из черных лестниц они смогут подняться в нужную им квартиру. Костя учтиво поблагодарил за полезную информацию и, к Басиной радости, не спросил о загадочном языке на вывеске.

Войдя на прямоугольный, некогда зеленый двор – ныне от деревьев не осталось и пеньков, – Бася внезапно остановилась. На секунду прикрыла глаза.

– Ты слышишь?

Показала на одно из окон третьего этажа, точно зная – там квартира Старовольских. Ерошенко кивнул. В самом деле, невероятно. Здесь словно бы чувствовали, что сегодня, в этот апрельский день сюда придет Барбара Котвицкая. И устроили ей сюрприз.

– Знаешь, что это? – прошептала Бася.

– Шопен.

Спроси его кто-нибудь другой, Ерошенко был бы задет. Но когда с тобою рядом Баськино счастливое лицо… К тому же и она осознала свою бестактность.

– Я имела в виду, что именно.

Ерошенко прислушался к плывущим сверху звукам. Похоже на вальс, не обычный, конечно, под который танцуют, а шопеновский. Который слушают, закрыв глаза. Ответил апофатически:

– Не Marche Funèbre, не Революционный этюд и не полонез as-dur – ля чего-то там. И вообще, не полонез и не мазурка.

Басе захотелось немедленно его расцеловать. Без причины, просто захотелось.

– Вальс a-moll, ля минор. Замечательно, правда? Никогда не думала, что Вацек так научится играть. У меня, сколько мама не мучила, ничего не выходило. Не самая сложная вещь, но я бездарь, больше любила читать. Подождешь меня здесь?

– Пожалуй.

Идти вдвоем в чужую квартиру и нервировать незнакомых людей не стоило. Не прежние времена. Впрочем, Ерошенко постеснялся бы и в прежние.

Тем не менее на полутемную лестницу они ступили вместе. Дойдя до нужной площадки, посмотрев на искомую дверь – за нею звучала музыка – и бесшумно поднявшись, на всякий случай, на следующий пролет, Костя кивнул и, успокоенный, медленно направился по лестнице вниз. Пианист на третьем этаже заканчивал вальс a-moll.

* * *

– Это которых вам Старовольских понадобилось? Тех, которые беглые и до Крыму не добежавшие? – переспросил Барбару незнакомый седовласый старец, с бородой достойной Маркса и библейских патриархов. За его спиной, приглушенный дверью комнаты, опять зазвучал Шопен, правда что именно Бася в этот раз не знала. А если бы и знала, то уже бы не вспомнила.

– Маргариту Казимировну и Павла Андреевича, – пояснила она дрогнувшим голосом. – Инженера.

Троюродную сестру Басиной мамы тоже звали Маргаритой. Истоки фамильной традиции тонули во мгле веков, но в различных семействах разветвленного литовского рода это имя обязательно носила если не мать, то дочка, обычно старшая, – так что не зовись старшая пани Котвицкая Малгожатой, Малгожатой бы стала Бася – и Франек дразнил бы ее тогда не Бахой, а Гохой. (Строго говоря, Барбару нарекли и Малгожатой, но лишь в качестве третьего имени, которым Барбара не пользовалась.)

Две семьи, из которых вышли пани Котвицкая и госпожа Старовольская, друг друга почти не знали. Предки Малгожаты Котвицкой, беря в жены – задолго до рождения автора «Будрысов» – исключительно вэсолютких як котэчки и бельших од млека ляшек²⁴, давным-давно превратились в поляков, сохранив лишь русскую фамилию на «евич». В отличие от них, предки Маргариты Старовольской, несмотря на все унии, политические и религиозные, как были, так и остались русскими. При известном сочувствии к обиженным Екатериной польским родственникам они приняли возвращение края в Россию как нечто законное и глубоко закономерное, в польских возмущениях не участвовали и уже в восемьсот двенадцатом защищали обретенную родину в отечественной войне – сражаясь против прадедов Кароля и Малгожаты, шедших на Москву в корпусе князя Юзефа.

Прочная связь между киевской и варшавской семьями возникла благодаря японскому коварству: занесенные мобилизацией в Красноярск будущий профессор и инженер однажды, копаясь в генеалогии, выяснили, что благодаря обеим Маргаритам пребывают между собою в свойстве. Обстоятельство обоим чрезвычайно понравилось, еще более укрепив возникшую на Енисее дружбу.

И вот теперь, на шестнадцатом-семнадцатом году этой дружбы, на лестничной черной площадке, Барбара ничего не понимала.

– Точно, Хавочка, – бросил седовласый в темноту за спиной, – ей нужно тех самых. – После чего вперил в Басю насмешливый взгляд. – Вам, мадам, возможно, будет грустно слышать, но теперь заместо их на данной площади проживает рабоче-крестьянская беднота. Я, Хава Лейбовна, Терентий Прокофьич, Оксана Петривна, наши с ихними дети и мой племянник Додик с Могилева.

Оставшись доволен застывшим Басиным лицом, седовласый добродушно пояснил:

– Только не подумайте, мадам, с не того Могилева, какой есть на Днепре. Додик с того, какой есть на Днестре, если ир, мадам, трошки фарштейт географию. Кошмарно одаренный мальчик, он еще даст себя услышать и заткнет всех ваших к себе за пояс. Что до пана Старовольского, то ими тремя уплотнили мадам Гриценко.

– Тую, – любезно подтвердила вынырнувшая из-за спины седовласого темноволосая худая женщина, – у какой муж французский профессор и прогрессивный русский черносотенец.

Несмотря на внезапную слабость, Бася заметила: правая рука у женщины выглядит странно, словно бы искалеченной.

– Скоро будет немало год как бывший, Хавочка, – с удовлетворением напомнил женщине седовласый, – потому что даже французские профессоры и прогрессивные черносотенцы при народной свободе всегда бывают бывшие. В каждом буквальном смысле данного слова.

– Спасибо, – выдавила Бася, ощущая как ладошка покрывается противным трусливым потом. «Что случилось, почему тремя? Их же пятеро».

– Вы, мадам, имеете теперь пойти наверх, где там их всех найдете. Сегодня вниз только ихний малолетний хулиган опускался.

Ничего не ответив, Бася стала подниматься по запущенной лестнице. Мужчина, громко, заглушив Шопена, крикнул:

– И считайте, вам, мадам, кошмарно повезло. Не знаю, где имеют они сильную ладонь, но черезвычайная комиссия до них пока не добралась. Сами-то вы, панночка, тоже из недобежавших?

Бася мысленно заткнула уши. Пройдя пролет и оказавшись вне пределов видимости, судорожно ухватилась за стену.

* * *

Вернувшись во двор, Ерошенко устроился на парковой скамейке. Строго говоря, скамейкой данное сооружение было в прошлом – после трех революционных зим сохранился лишь чугунный остов. Но кто-то, по случаю прихода весны, возложил на него свежеструганную доску – проделав то же самое и с другою бывшей скамьей, стоявшей в отдалении от первой. «Даже лавочки у нас теперь ci-devant²⁵», – равнодушно, скорее по привычке, ухмыльнулся Ерошенко. Прикинул пути отхода – тоже по привычке, ведь Баську он тут не оставит, – и развернул прихваченные из гостиницы «Известия ВЦИК». Редкостная в этих местах газета прибыла в столицу Юга курьерским поездом, оказалась в кинокомитете и была, по привычке всё тырить, уведена оттуда режиссером Генераловым – к бесчестной радости обоих киносъемщиков.

Шрифт был мелок до рези в глазах, бумага мерзкой. Девочке с солдатом следовало бы петь: «Разруха, ты, разруха». Люди бы оценили.

Внимание сразу же привлек заголовок передовицы. Небезызвестный негодяй Стеклов – Ерошенко не помнил, как звали мерзавца в действительности, – риторически вопрошал: «Кто и как будет драться?» О чем это? – не сразу понял Костя. Оказалось про войну с белополяками. Как следовало из статьи, материальный и моральный перевес Красной армии настолько несомненен, что бояться Республике нечего. Несмотря на наличие внутренней оппозиции.

«И пусть польские паны не обольщают себя на этот счет никакими иллюзиями! Против их неслыханных притязаний Советскую власть поддержат даже такие элементы, которые сами по себе отнюдь не являются ни революционными, ни советскими, ни демократическими. И белые поляки рискуют вызвать против себя не только единый революционный, но и единый национальный фронт».

Ерошенко невольно фыркнул. Что за реакционный вокабулярий – единый национальный фронт? И какие такие имеет в виду т. Стеклов элементы? Уж не его ли, штабс-капитана Ерошенко, без пяти минут кандидата Императорского Варшавского, а ныне липового студента Первого МГУ? Того еще элемента. Ни революционного, ни советского, ни демократического. В лице которого белые поляки рискуют нарваться. Хорошо еще, Баська не белая и, прямо скажем, не очень-то красная.

Как же звали при рождении этого неонационалиста Стеклова? Цедербаум, Нахимсон, Розенфельд? Розенфельдом был, кажется, Зиновьев или Каменев, а Цедербаум – анархистом или эсером. Ладно, хватить язвить. Подпишись под подобным опусом бывший русский дворянин Чичерин, было бы не менее смешно. Даром что тоже си-деван, вроде тебя. Хотя с чего это «вроде тебя»? У Ерошенок, в отличие от Чичериных, имений не водилось и матушка его остзейской баронессой не была. «Завидуешь, плебей?»

«Таким образом, результаты войны, если ей суждено вспыхнуть, можно считать заранее предрешенными, – завершал свое рассуждение Стеклов. – Польские паны не только ничего не выиграют, но они потеряют, – быть может, часть, а быть может, всё. И если бы в России сейчас у власти было какое-нибудь буржуазное правительство, то, в виду явных выгод для него войны с Польшей, оно бы прямо ее провоцировало. Но Советская Россия не хочет этого. Она не хочет войны. Она за мир».

И на том спасибо, утешился Ерошенко. Хоть в чем-то мы с товарищем Стекловым-Нахимсоном сходимся. Правда, поляки в Минске, Ровно, Луцке. Но нам после Бреста не привыкать, прожили под бошами, проживем под ляхами, тоже, такскать, культурный народец. Ведь правда, мосье Чичерин?

Ощутив на себе чей-то взгляд, Ерошенко оторвался от газеты. Неподалеку, на второй скамейке устроился мальчик лет восьми-девяти, в потертой, но аккуратно выглаженной курточке, с книжкой в руке, по виду – совсем не социалистический и отнюдь не демократический элемент. (Вспомнил! Негодяя Стеклова звали Нахамкес!) Увидев, что Ерошенко его заметил, мальчик привстал и учтиво кивнул. Ерошенко, не менее учтиво, хоть и не вставая, кивнул ему в ответ. Каждый вновь углубился в чтение.

В Москве продолжалось мероприятие под диковинным названием «Банная Неделя» «Товарищи и граждане! – сообщалось на второй странице. – Спешите скорее, перед Пасхой еще, использовать предоставленное вам МЧСК право бесплатно постричься, побриться и помыться». Начало следующего предложения разобрать не удалось, но окончание звучало завлекательно: «…к тому же бесплатно кусок мыла». Не дал ли он с Барбарой маху, покинувши Москву еще до Пасхи?

Кстати, что такое МЧСК? «М», понятно, «московская», а «ч»? Ну да, разумеется, чрезвычайная. После февральского переворота тоже ведь существовала ЧСК – чрезвычайная следственная комиссия, там подвизались Ольденбург, Тарле, Щеголев и чуть ли не Александр Блок. Тут же, надо полагать, комиссия не следственная, но санитарная. Несчастная Россия, даже для помывки немытых граждан пришлось создать очередную чека. Что скажут на Западе, если узнают? Ведь для них ЧК теперь навечно одна, та где трудятся не покладая рук петерсы, лацисы и прочие дзержинские.

Ерошенко бросил взгляд на мальчика. Любопытно, что читает он. Что-нибудь приличное или Ната Пинкертона? Для приличного, пожалуй, маловат. Хотя сам Ерошенко в его годы читал вполне приличные вещи – про д’Артаньяна, про Тараса Бульбу. Приличные? «Дорогая Кэт, я люблю одну тебя, а овладеть твоей хозяйкой хочу исключительно ради мести…» «Невозможно, чтоб моя жена была жива, – я так хорошо ее повесил…» «Не уважали казаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц… зажигал их Тарас с алтарями… казаки, поднимая копьями младенцев, кидали к ним в пламя». Да, сомнительные были у него примеры для подражания. Надо полагать, при коммунизме дети прочитают правильные книги. Про смерть Марата, страсти Овода, коммунаров на кладбище Пер-Лашез. А вот Пушкина с «Полтавой» и «Клеветниками» Стеклов и Крупская отправят на свалку, не говоря о Гоголе, Лескове, Достоевском. Впрочем, кто их знает. Большевики, они ведь диалектики. Заманивают граждан в баню, напоминая им о Пасхе. Разве не тонко?

* * *

Инженер Старовольский был заметно смущен.

– Барбара? Вы в Киеве?

– Да, – пробормотала Бася, – в Киеве. Со вчерашнего дня. Проездом в Житомир.

Павел Андреевич с понимающим видом кивнул. Было видно – поможет во всем. Если надо – рискуя жизнью. Барбара поспешила расставить все точки.

– Я в командировке. Через месяц обратно в Москву.

В глазах Старовольского Бася прочла: «Как же тебя угораздило, девочка?» – и ответила на невысказанный вопрос.

– Я в Наркомпросе, Павел Андреевич. Наркомате просвещения РСФСР.

– Вот оно как. Ну что же, безмерно рады.

Стараясь не шуметь, Старовольский провел ее в гостиную. По углам прихожей громоздились связки книг.

– Только, ради Бога, не спрашивайте Маргариту о Юре и о Славе. Я сам всё объясню. Дело в том…

* * *

Заслышав детские голоса, Ерошенко вновь приподнял голову. Еще один мальчик, с мальчиком – девочка. Мальчик – ровесник тому, что на лавке, белобрысый, с синяком под левым глазом, в старом, не по росту, с чужого плеча пальто, подпоясанном солдатским ремнем. Посмотрел на сверстника с демонстративной и недетской злостью. Девочка лет пяти, темненькая как турчанка, потянула мальчишку в сторону. «Генка, брось его, поиграем лучше!» Другой рукой она держала куклу, давно утратившую лоск, но прежде дорогую. Ерошенко вернулся к «Известиям».

«Интернационал детей. Стокгольмская рабочая коммуна обратилась к Наркому просвещения т. Луначарскому с предложением прислать на летние каникулы 300 детей русских рабочих». Что же, спасибо, товарищи шведы. Дети рабочих, в конце концов, не виноваты, даже белобрысый ненавистник читающих мальчиков. «Тов. Луначарский предложил отправить из Москвы и из Питера по 150 детей».

А вот это уже занятнее. «Польша. Крестьянское восстание. 4 апреля. Товарищ, бежавший из Польши, сообщает о массовых восстаниях во всей Минской губернии. Восставшие крестьяне с панами не церемонятся. Польские помещики продают свои имения, расположенные вблизи фронта, не доверяя защиты своей собственности разложившейся армии польских легионеров. (РОСТА)».

Ерошенко перечитал заметку дважды, не понимая одного: где, собственно, Польша, коль скоро речь о Минской губернии? Предположение о грядущем новом Бресте подтверждалось в мелочах. Такою вот терминологической небрежностью. Весьма характерной для советских изданий, но ведь и здесь должна быть какая-то мера. С другой стороны, т. Нахамкес в приступе патриотизма писал, на предыдущей странице, о немыслимых притязаниях белых панов. Диалектика или идейная плюралистичность?

Устав разбирать мелкий шрифт, Ерошенко оторвался от газеты. Белобрысый и темная девочка были чем-то заняты в пятнадцати шагах, непонятно, однако, чем. Парижские гамены в пору комитетов играли в гильотину. Во что играют нынешние русские? В чрезвычайку, контрразведку, атаманов?

Белобрысый, покинув девочку, по-хозяйски подошел к скамейке.

– Ты чего тут сидишь? Кто такой?

За последние три года Ерошенко привык, казалось бы, ко всему. Но выяснилось, что нет. Да, эти русские дети читать уже не будут.

– А вы кто такой, гражданин? – спросил он мальчика очень вежливо. Полагая, что обращением на «вы» поможет тому понять, как нужно обращаться к незнакомым.

– Я-то Генка Горобец, тут живу, спроси в домкоме. А тебя не знаю. Кого дожидаешься?

Ерошенко выругал себя за наивную веру в разум.

– Кого я дожидаюсь, юноша, прямо скажем, не ваше дело. Что же касается меня… Мне предъявить документы?

– Докýмент не надо, – буркнул хлопчик, произнося на польский лад, «докýмент», – я грамоте не умею. – Ты военный?

В шинели и фуражке отрицать было глупо.

– Можно сказать и так.

– Покажешь ревóльвер? – оживился мальчик. Темненькая девочка повернула головку. Мальчик с книжкой оторвался от страницы.

– Не покажу, – вздохнул Ерошенко. – Ревóльвер я оставил в пóртфеле, а пóртфель в гóтеле.

– Жалко, – посетовал Геннадий Горобец и возвратился к девочке.

* * *

При виде Барбары Маргарита Казимировна всплеснула руками. Можно было подумать, радостно, но глаза остались невеселыми, почти равнодушными. После рассказа Старовольского Бася понимала почему.

– Вот Басенька. Сумела нас найти, – сообщил Павел Андреевич. – Не представляю как.

Не дожидаясь приглашения, Бася присела на стоявший в углу венский стул. Что-то следовало сказать. Но что – после такого ужаса?

– Мне сообщили. Добрые люди, – выдавила она.

– Должно быть, товарищ Лускин? Милый сердечный человек. Поздравляю с приятным знакомством.

– Ева Львовна, – неуверенно вступила в разговор Маргарита Казимировна, – несчастная женщина. Ей перебили руку прошлой осенью, и та очень плохо срослась.

Старовольский сел у круглого стола, рядом с супругой.

– Их Додик замечательно играет на нашем «Бехштейне».

– Гораздо лучше, чем я, – признала очевидное Старовольская. – Возможно, лучше, чем…

Она замолчала. Бася показалось, что сейчас она расплачется. Старовольский встал.

– Словом, налицо торжество справедливости. Каждому по способностям.

Бася заставила себя не опустить головы. В коридоре послышались шаркающие шаги. Хозяйка, поняла Барбара, Елена Павловна Гриценко, супруга ординарного профессора университета святого Владимира. Бывшего в каждом буквальном смысле. Господи, что это значит?

Маргарита Казимировна, пренебрегая хорошим тоном, что-то шепнула мужу и стремительно вышла из комнаты.

* * *

– Поиграем, дядя, в ножички, а? – предложил, вторично подойдя, белобрысый мальчик. – Твой ножик где?

– Ножик? У меня нет, – признался Ерошенко.

Мальчик смерил Костю недоверчивым взглядом. Мало того что без ревóльвера… Девочка, оторвавшись от куклы, блеснула любопытными глазенками.

– Мой батя без ножика не ходил, – сообщил мальчик с гордостью. – Он еще песню пел. Знаешь? Нам товарищ вострый нож, сабля лиходейка.

«Пропадем мы не за грош…» – вспомнил Костя продолжение.

– У меня другие товарищи, – объяснил он мальчику, – не такие вострые. Ваш папа, он кто, кавалерист?

– Пехотный. Его на деникинском фронте убили. Беляки, под Луганским городом.

Ерошенко кивнул. Перевидавший множество смертей, он так и не научился говорить о них с близкими погибших – и понятия не имел, как говорить о смерти с детьми. Девчушка подошла к скамейке, доверчиво присела рядом.

– А у Розки мамку офицеры покалечили, – продолжил мальчик. – Руку впополам перебили.

Речь шла, должно быть, об осенних погромах. В советской прессе подробно о них писали и, судя по всему, врали не очень сильно. Ими, Ерошенко знал точно, яростно возмущался Антон Иванович – но как обычно, никого не казнил. Лавр Георгиевич, тот бы действовал решительнее, если судить по Юго-Западному, в том позорном и страшном июле. Впрочем, одно дело угрозы, а другое практический вопрос – с кем вместе воевать?

– Им за это комнату дали в буржуйской фатере. Нам тоже, – сообщил т. Горобец с законной гордостью. И продолжил, с очевидным вызовом. – Как пострадавшим за революцию.

Ерошенко промолчал. Не дождавшись его ответа, девочка покинула скамейку.

– А с тем мальчиком ты не играй, – посоветовал белобрысый, показывая пальцем на ровесника с книжкой. – Он малолетний хулиган и черносотенец.

– Какой же он черносотенец? Просто мальчик, такой же как ты.

– Нет, не такой. Он буржуй. А я не мальчик, а…

– Нет никаких буржуев, – начал раздражаться Ерошенко. – Да и черносотенцев нет. – Прозвучало не очень уверенно. Ерошенко знал точно – буржуи и черносотенцы есть.

– А Розкину мамку кто покалечил? – возмутился малолетний Горобец.

– Подлецы и мерзавцы, – еще сильнее разозлился Ерошенко. – Негодяи. Скоты.

– Беляки?

– Ну, эти негодяи, надо полагать, считали себя белыми. Разные бывают негодяи. – Свирепо сжал газетку со статейкой Нахамкеса.

Услышав, что вновь заговорили о ней, девочка вернулась.

– Тате говорит, надо расстрелять и утопить всех офицеров, кáдетов, дворян. Чтобы меня, когда я вырасту, никто не обижал.

– Что? – Ерошенко показалось, что он ослышался. Даром что нового ничего не услышал. Но одно дело Нахамкес, и другое – пятилетний ребенок.

* * *

Старовольские о чем-то совещались в коридоре. Вдова расстрелянного год назад, по обвинению в великорусском шовинизме, профессора романской филологии сидела перед Басей, за круглым столом. Вежливо задавала вопросы.

– Так чем вы занимаетесь в Москве? Не забросили науку? Робеспьером? О да, весьма своевременно. Быть может, возьмете что-нибудь из книг? Василий Дмитриевич живо интересовался революцией.

Василий Дмитриевич действительно интересовался революцией. Пять лет назад, когда Барбара приезжала в Киев встретиться с родителями, подарил ей два ветхих, восемьсот семнадцатого года, томика из обширного труда «Победы, завоевания, катастрофы, перевороты и гражданские войны французов, 1792–1815». Он же посоветовал Барбаре обратить особое внимание на мало кому известную деятельность комитета всеобщей безопасности – идея, горячо одобренная Басиным профессором. Комитет, комиссия… за что?

«В порядке проведения в жизнь красного террора» – так значилось в пожелтевшей газете, которую Басе успел показать Старовольский перед приходом вдовы, во избежание лишних расспросов. «Читатель увидит, что в работе Чрезвычайки есть известная планомерность (как оно и должно быть при красном терроре). В первую голову пошли господа из стана русских националистов. Выбор сделан очень удачно и вот почему…»  Профессора убили за подстрекательство царского правительства к империалистической войне. За разжигание конфликта с императорской Австро-Венгрией – с целью выжать соки из крестьян Галиции. За кулацкие мятежи, за Григорьева, Зеленого, Антанту, Колчака, Деникина, Ллойд-Джорджа, Клемансо. Амальгама, чистейший Фукье-Тенвиль.

В шовинизме профессора – Басе было известно доподлинно, – как и в нем самом, не было ничего великорусского. Шовинизма и империализма тоже никакого не было, был просто, весьма отличный от польского, общерусский взгляд на вещи. В западных губерниях, по понятным причинам, более нервный, чем в Москве или Симбирске – достаточно взглянуть на истерзанного Костю. Невероятно: пережить с подобными воззрениями три пришествия Петлюры, немцев, гетмана – и погибнуть от тех, для кого эти споры были архаической нелепостью. Казалось, убивая его и других, киевская ЧК бросала кость затаившимся желто-синим. Подавитесь и не смейте верещать, что советской власти не дорога ваша українська справа.

«Баська, что ты несешь, не смей так думать».

– Василий Дмитриевич хотел вам передать в Москву кое-что. Но когда началась перевороты… Если вы не против, я схожу и посмотрю.

Вдова поднялась и вышла. «Баська, не вздумай разреветься, ты же сильная, мюллеровка. Погляди на Старовольских. Трехлетний Юрочка умер в отступлении, в Александровске. Старший Вацек, Вячеслав сгинул где-то под Одессой. Но ведь держатся. И еще с тобой… инородкой наркоматской, цацкаются».

Возвратился Старовольский. Молча сел напротив.

– Бася… Извините, не сказал вам сразу. Вы ведь понимаете, что такое в наше время оказия. Словом… Вот, пожалуйста. Письмо от вашей мамы.

* * *

– Что? – переспросил малютку Костя. – Что?

– Тате говорит, надо расстрелять и утопить всех офицеров, кáдетов, дворян. Чтобы меня, когда я вырасту, никто не обижал, – повторила старательно девочка.

Ерошенко растерянно взглянул на Горобца.

– Еще казаков надо всех перестрелять, с попами и интеллигенцией, – лишил тот Костю последней возможности проскочить сквозь железное сито истории.

– И казаков с попами и интеллигенцией, – согласилась с предложением девочка, доверчиво вперив глаза-оливки в Ерошенко.

– Ага, – кивнул им Костя, – и наступит всеобщее счастье.

Он невольно взглянул на мальчика с книжкой. Тот, в свою очередь, скосил глаза в их сторону. Словно бы переглянулись двое обреченных.

Белобрысый чутким ухом уловил в словах незнакомца неискренность.

– Знаешь, дядя, ты какой? Подозрительный.

– Mais oui, un suspect²⁶, – поразился Ерошенко историческому чутью гражданина Горобца. Как сказал в Террор один француз: «Вы подозреваетесь в том, что подозрительны». Нет, лучше свернуть на другую тему. – А кто там музицирует, не знаете?

Горобца опередила девчушка.

– Дядя Додик из Могилева. На Днестре. В каком есть на Днепре, там одни бесталанты и литовские шлимазлы. Тебе нравится?

– Очень. – Ерошенко был рад, что хоть в чем-то может быть сегодня честным. – Сколько дяде лет?

– Четырнадцать.

– Передай ему, Розочка, что у него с талантом все в порядке.

– Я знаю. Тате говорит, он кошмарно одаренный и заткнет всех кацапов к себе за пояс.

Костя содрогнулся. Вот опять. И тут. Откуда она берется, эта неизбывная мерзость? Но малышка ведь не виновата, она повторяет глупости взрослых. Не кончавших классических гимназий и кадетских корпусов – не кончавших даже коммерческих училищ. А эти ничего не кончавшие взрослые и есть тот самый народ, по коему лили слезы три поколения русской интеллигенции. Так-с.

– Зачем же затыкать, Рейзеле? – сказал Ерошенко как можно ласковее. – Музыку играют не для того, чтобы затыкать. Музыку играют, чтобы радовать людей.

– Ты умный, дядя, – похвалила Костю девочка.

Геннадий вернул меломанов на землю.

– У Алешки, вон того, батя офицером был.

«Я тоже, мальчик, был офицером», – сообщил бы Костя при других обстоятельствах. Но промолчал, чтобы не оказать сомнительной услуги несчастному отцу несчастного Алеши.

– Почему его не набилизовали? – поставил Геннадий вопрос ребром. – Офицерóв когда не кокают, набилизуют. – Не дождавшись ответа, проявил великодушие. – Хочешь моим поиграем? – И протянул Ерошенко красивый золингенский нож с перламутровой рукоятью.

Костя повертел дорогую вещицу в руке.

– Ну что же, юноша, давайте.

* * *

Что с тобой, солнышко? Опять глаза на мокром месте? Возьми себя в руки, читай. Это же счастье, Баха. Мама.

Датировано прошлым октябрем. Киев тогда занимали добровольцы, что и позволило доставить письмо по назначению. Да что ж такое, где платок? Забыла в гостинице, черт.

«…Нашим странствиям пришел конец. Мы уже несколько месяцев в Варшаве, и если бы не нынешние трудности, давно бы вам сообщили. Живем теперь на новом месте, на Мокотове, в дедушкином доме. Прежнюю квартиру не потянуть.

Мы, то есть я, Кароль и Маня, покинули Ростов в феврале, не дожидаясь прихода тех, которые, впрочем, так и не пришли. Из Таганрога переправились к бывшим союзникам в Керчь, из Феодосии – в Констанцу. Из Румынии поездом, через обрезанную Венгрию и новорожденную Чехословакию добрались до возрожденной Польши. Теперь, когда бывшие союзники эвакуировали Крым и Новороссию, а красные заняли и снова оставили юг России, нельзя не признать, что мы проскочили весьма удачно и не увидели множества новых ужасов. Главным нашим страхом остается судьба нашей Баськи. О ней мы располагаем лишь отрывочными известиями. Она остается на прежнем месте и, как многие, служит в каком-то учреждении».

Бася невольно улыбнулась. Мама писала максимально корректно и осторожно. Избегая точных определений и никак не выражая отношения к происходящему. Чтобы не задеть адресата и в случае чего не подвести. «Не дожидаясь прихода тех, которые так и не пришли» – это, понятно, о прошлогоднем наступлении красной армии на Ростов. Союзники по Антанте названы на всякий случай бывшими. Бася «остается на прежнем месте» – Старовольские поймут, что в Москве, но «в каком-то учреждении» – тут уже не догадается никто. Дошло ли до мамы с папой отрывочное известие о Басином недобраке? Хорошо, если нет. «Прежнюю квартиру не потянуть… на Мокотове, в дедушкином доме». Может быть, так и лучше. Старого не вернуть.

А вот и про Марыську. Кто бы мог подумать, при последней встрече была совсем дитятей. «Замечательный молодой человек, только что кончил гимназию, но пошел не в университет. Судьба злосчастного поколения русских мальчиков. Мы боялись, она захочет остаться в этом кошмаре, но готовы были смириться. Манечка была так счастлива. Вышло много хуже – мальчик погиб».

Вот и у Мани теперь есть свое. Более горькое, чем у сестренки из наркомата.

Возвратила письмо Старовольскому. Крепясь, поблагодарила. «Вы останетесь?» «Очень хочу, но сегодня не получится. Я обязательно приду еще. Когда вернусь из Житомира. Если вы не против, конечно». «Бася, что вы…» «Вы только не думайте…» «Бася!»

Все же она сильная, не разревелась, обошлась без платка и девичьих соплей. Но инженер, похоже, понял. Был до крайности предупредителен.

* * *

Юный Горобец проявил неосторожность. Крайне самоуверенный, предложил Ерошенко фору – начинай, дядя, ты. Хлопчик не знал, что в шестнадцатом, после ранения, Ерошенко, по совету хирурга, разрабатывал кисть и предплечье метаньем ножа.

Теперь Константин развлекался. То швырял не глядя, то с различными хитрыми вывертами, не прекращая при этом разговора. И каждый раз золингенская сталь впивалась в один из пятнадцати нарисованных Геннадием секторов, лишая мальчика очередной «земли». Можно было бы и промахнуться, дать ребенку шанс, но Ерошенко вдруг тоже захотелось заткнуть кого-нибудь за пояс. После седьмого попадания на лице Геннадия отобразился легкий страх – он заподозрил в подозрительном дяде опасную личность, еврейского налетчика или кавказского маузериста. Роза, не допущенная по малолетству к игре, тоже взирала с почтением. Лишь книжный мальчик хранил равнодушие. Но упрямо не уходил.

– Ты, дядя, с ним не играй, – вторично посоветовал Геннадий. – Он малолетний хулиган.

– Хулиган? Почему? – Небрежно брошенный нож красиво вошел в песок, лишая Горобца восьмого сектора.

– Дерется. Мы с Ванькой и Сенькой книжку у него отнимали, так он, падла, еще брыкался. Вот, – показал Геннадий на свой подбитый глаз, – его работа. Тварь буржуйская.

– Но победили, конечно же, вы?

Нож яростно впился в девятый квадрат.

– Слаба у них кишка против народа.

Глазки у девочки радостно блеснули. Трое борцов за социальную справедливость не казались ей трусливой шпаной. Впрочем, Костя в ее возрасте тоже симпатизировал робин гудам и кармалюкам; интеллигентный Шерлок Гольмс пришел им на смену позже.

– Зачем же вам, Геннадий, книжка, когда вы грамоте не знаете? – не удержавшись, съехидничал он, всаживая нож в десятую по счету «землю».

– Выучусь. Знаешь, сколько у них книжек в нашей новой фатере национализировали? Целых три шафы пустые стояли. А у них всё равно осталось, заховали у Гриценки, у какой мужа-контрика шлепнули. Вон глянь, снова сидит, читает. Каждый день выходит и читает, сволочь. Но я выучусь, буду умнее их всех.

Девочка закивала, тоже вполне уверенная, что будет умнее всех.

– Na ja, – растерянно проговорил Ерошенко, – лернт же, киндерлах, дем алеф-бейс²⁷. – И немедленно себя обругал. Нашел перед кем куражиться, дезертир контрреволюции. Перед глупыми, несчастными, обмороченными детьми.

Мальчик не понял, девочка расцвела. Странный дядя положительно ей нравился.

– Костя, – раздался позади самый чудесный в мире голос. – Мы можем идти.

Ерошенко обернулся. Господи, какая же она прекрасная. Показал на нож в своей руке.

– Видите, Барбара Карловна, не теряю понапрасну времени. Занимаюсь с молодыми санкюлотами полезным для революции делом. Помните у Кондрата Рылеева? Уж как шел кузнец да из кузницы, слава, нес да кузнец три ножика… Бася, я пошутил!

Бася, вздрогнув, отвернулась и направилась к воротам на Большую Васильковскую. Ерошенко, извинившись перед Розой и Геннадием, бросился следом.

– Хороший дядя, правда, Генка? – спросила маленькая Рейзе старшего товарища. Геннадий Горобец поморщился.

– Беляк, не видишь, что ли? У тебя, Розка, глаза как пятаки, а пользоваться не могешь.

– Додика хвалил. И мамеле жалел.

– Прикидывался, черносотенец. Да ничё, далеко не уйдет. А гаденыш всё читает. Давай Ваньку с Сенькой позовем.

– Давай. Они его поколотят?

* * *

– Столичная барышня ушла? – Встав за шторой, вдова Гриценко смотрела во двор, на стоящего там мужчину, на Рейзе и Геннадия Горобца, на сидящего на скамейке Старовольского-сына. – Мне показалось, она плакала. Странно. Что ей за дело до нас?

– Она приняла всё очень близко к сердцу, – вступилась за Барбару Маргарита Старовольская.

– У них есть сердце?

– У нее, Александра Николаевна. У нее, безусловно, есть.

На дворе появилась Бася. Что-то сказала человеку в фуражке. Резко развернулась и направилась к воротам. Человек в фуражке кинулся за ней.

– Как вы думаете, Павел Андреевич, кто этот мужчина в воинском платье? – повернулась вдова к Старовольскому.

– Не знаю, Александра Николаевна, вижу его впервые. Видимо, Басин знакомый.

– Чекист?

– Не все вокруг чекисты, Александра Николаевна.

– Иногда мне кажется, все кроме нас. Да, любопытно. Варшавская полячка из русского министерства в Москве. Почему их вдруг стало так много? Неужели все беженцы? Дзержинские, менжинские, мархлевские, коны, раковские.

– Раковский болгарин, – поправил деликатно Старовольский.

* * *

Большая Васильковская, широкая и вовсе не безлюдная, показалась Барбаре вымершей. Зеленевшие травой трамвайные пути. Обшарпанные стены, запущенные панели, разбитая мостовая. Пустая, никому не нужная «парiхмахерська». Немытые стекла, под ногами подсолнечная шелуха. Здесь, и по всей России.

Ерошенко осторожно взял Басю за руку. Та ответила робкой улыбкой: не сердись. Он предложил:

– Зайдем?

Неподалеку в прозрачное русское небо вонзались башни польской церкви. Две, как у Баси дома, на Ротонде, у храма Пресвятого Спасителя. Правда, на Ротонде был неоренессанс, тогда как тут, на Большой Васильковской, неоготика. Неоренессанса Бася больше не увидит.

– Костя, за что? И кто виновен – мы?

Ерошенко мог только догадываться, о чем она узнала у Старовольских. Но то, что она хотела сказать, Костя понял прекрасно, хватило беседы с детьми. Да, нечто сходное происходило и в Москве и в Питере, но Басю, занятую работой и не имевшую там родственников, как-то обходило стороной. Тут же страшное коснулось близких ей людей. «Гриценко, у какой мужа-контрика шлепнули».

– Бася, прости. – Косте нестерпимо захотелось ее поцеловать. – Я не развязывал гражданской войны. Ты тоже переворотов не устраивала.

Бася стиснула его ладонь.

– Знаешь, я в дороге читала книжку. Столетней давности, про революционные войны. Мне подарил ее… – В Басиных глаза предательски блеснула влага. – Там много было про Вандею, адские колонны, нантские утопления, взаимное истребление, про всё, о чем мы знаем с детства. Но в невыносимой концентрации и написано по горячим следам. Я словно бы готовилась к этому ужасу.

Ерошенко, приостановившись, подал ей платок. Дело обстояло хуже, чем он думал. Остроконечные башни высились уже почти напротив, по другую сторону улицы.

– Ничего удивительного, Бася. Мы ведь все хотели как во Франции. – Бася, всхлипнув, оценила деликатное Костино «мы». – Вот Францию и получили. Только нам воображалось, мы получим Францию нынешнюю, не нынешнюю даже, а с открытки, ресторанчик на Монмартре с видом на Тур-Эффель. А получили девяносто третий год. Теперь придется пройти французский путь. Весь.

– Весь-весь? – ужаснулась Бася.

– Боюсь, что так. Только знаешь, давай о Франции потом.

Бася промокнула платочком глаза, аккуратно вытерла щеки.

– Почему о Франции потом? Тебе не интересно? Четыре революции, мятежи тридцать второго, переворот пятидесятого. Директория, консульство, две империи, коммуна…

– Bo kocham cię, – перебил ее Костя, – i tylko ciebie kochałem. I ty kochałaś zawsze tylko mnie. Mimo wszystko.

– Pan podkapitan pozbawia mnie prawa głosu? – прошептала, забыв о горестях, Бася.

– Nie na zawsze, Baśko. I tylko jeśli tego chcesz.

– Chcę²⁸.

Уткнулась головой ему в грудь, в шершавое серое сукно. Ощутила – наконец-то – объятие. Осторожный поцелуй в волосы. Еще один, еще. Отчаянный Котька Ерошенко, целует ее в макушку, на Большой Васильковской, перед божьим храмом. Может, еще и руки попросит, прямо сейчас, пока здесь? С него станется, керенки в кармане, будет чем отблагодарить священника; если что, так у нее и пара царских имеется. Только не надо, зачем, куда спешить? Так хорошо стоять, уткнувшись в солдатскую шинель, и никого, ничего, ничего вокруг не видеть, ни французской революции, ни русской, ничего. Котька… Что такое, отчего он вздрогнул? Ах, музыка, сегодня же у нас день музыки. Сначала «Разлука», потом Шопен, теперь вот русский марш, называется «Прощание». Или «Славянка»? Что-то в этом роде. Умеренно славянофильское, в миноре, русском миноре, родном, почти что польском. В Варшаве, в августе, там тоже был минор, «Тоска по родине».

Костя судорожно сглотнул. «Вот и всё, моя глупая дурочка. Столько потерянных лет. Не отпущу тебя больше, никогда. С нас хватит, с тебя и меня». Он сжал ее еще сильнее. Bo kocham tylko ciebie.

Две роты красноармейцев, стройной колонной по четыре, в сопровождении оркестра, маршировали от Троицкой площади. Видимо, инструкторская школа – уж больно ладно шли. Единообразно обмундированные, с новыми подсумками, со взятыми на плечо винтовками. И лишь эмалевые звезды на фуражках и отсутствие погон декларировали, недвусмысленно и ясно: мы не прежняя русская армия. Несмотря на грозный плач славянки и тому подобные красивые пережитки.

Военспец, ровесник Ерошенко, в ремнях, с планшеткой на боку, моментально распознал в обнимавшем барышню субъекте своего, такого же бывшего прапора. Вскинул руку в воинском приветствии, и колонна, будто вздрогнув, четко сделала равнение направо. Бессознательно отдавая Косте честь, а вместе с ним ничего не видевшей, прижавшейся к Косте Барбаре.

Чуть замешкавшись, Ерошенко отсалютовал в ответ. Исключительно из вежливости, по привычке. Когда мелодия угасла за поворотом, устыдился внезапного чувства. Воистину, при виде исправной амуниции…

– Так что, зайдем? Посмотрим? – показал он Басе на церковь.

Баська, с просохшими глазами, помотала головой.

– Лучше в гостиницу, Котька. Я так по тебе соскучилась.

2. Жерминаль

Если продуемся, в карты играя,

Поедем на Волынь для обрусения края.

(Козьма Прутков)

Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности.

(Пушкин)

«Свершилось!» – подумала Шарлотта Корде, вонзая сталь в трепещущую плоть Марата. Или не подумала, ни о чем? И самое главное – была ли к тому времени Шарлотта с кем-нибудь, хотя бы раз? Юность героини революции, судя по датам, давно уже прошла: на эшафот она ступила почти в двадцать пять, ровесницей Барбары – и всего лишь на год младше депутата Барбарý, с которым увиделась в Кане накануне бессмертного подвига. По сохранившимся свидетельствам, девушка не стремилась к браку, предпочитая мужскому обществу революционные газеты. Неужели так и умерла, не изведав телесной любви, в те-то легкие по части нравов времена? Не нашлось ни одного Вальмона или хотя бы толкового берейтора? Но может, Барбарý, на той единственной их встрече? Красавец-депутат, недавно из Парижа, не избавил ли он канскую затворницу от тягостного бремени невинности? Увы, лишь краткое официальное свидание. Но если пофантазировать… Стремительное соитие… взметнувшиеся юбки, впившиеся в спинку стула пальцы… распахнутые навстречу неведомому уста. Мученики свободы, обоим уготована плаха.

«Киевским любовникам не терпится на гильотину?» – поинтересовался голос. Да чтобы тебя черти взяли с твоими комментариями!

– Ты что-то сказала, Бася? – пробормотал Ерошенко. Сонно, но по-прежнему нежно.

– Ничего. Просто люблю тебя. Повторяю всю ночь как дура. Тебе смешно?

– Нет. Я тоже тебя люблю. Не ощутила?

– О-о.

– Хочешь поцелую моцно?

– Моцно – хочу.

* * *

Однако ты изголодалась, Котвицкая. Двухмесячный пост не шутка, проблема пола встала в полный рост. Лидия, та бы сейчас непременно занялась компаративистикой. У этого лучше то, у этого это, сей искусен в одном, оный бездарен в третьем. Зубы, ноги, плечи, негры. Ты же… Главное любовь, а прочее не имеет значения? Чепуха, пустые излияния переспелых барышень из Калиша и Костромы.

Сердце тревожно сжалось: а Костя – он сравнивает? То есть нет, такое невозможно, но вдруг? Мужчины ведь всегда… И если да, то с кем? С костлявой поэтессой из «Пегаса» – или с крепкой биомеханичкой с петроградских сценических курсов? Может быть… с Лидией? Они знакомы – а Лидия не из тех, что пройдут мимо булочки, не надкусив. Даже если запретят родители. В особенности если запретят. Сравнится ли с ней Бася in amoris arte да и чисто физически? С поэткой из «Пегаса» – ерунда, а вот с Лидией… За сапфисткой культурный пласт, культурная эпоха, декаданс.

– О чем ты думаешь, Котька?

Так он тебе и скажет, хмыкнул голос.

– Ни о чем. – Ерошенко придвинулся. – А ты? Где сходим в церковь – здесь или в Житомире? У нас замечательный костел святой Софии, прямо на центральной площади. И еще есть костел бернардинов.

– Тебе неймется скрепить нашу связь публичным актом? – Ткнулась носом ему в плечо, думая о Лидии, поэтессе и биомеханичке с питерских курсов. – Если хочешь, можем ограничиться заявлением в НКВД. Но лично я обойдусь и без marriage civil²⁹. Такая я бесстыдная особа.

– Я тоже. – Осторожно сжал ее плечи, ткнулся губами в волосы.

– Да уж наслышана.

Не удержалась от провокации. И замерла. Проговорится?

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Пошутила. – Отступательный маневр, перегруппировка. – Тут Лидочка вечером забегала, когда ты ушел к себе. Кстати, – в этом месте равнодушно зевнуть, – она тебе нравится?

– Говорят, она мила.

– И кое в чем весьма искусна.

– Да?

* * *

Волынская губерния, куда направилась из Киева бригада Генералова, входила в число областей, долее прочих пребывавших под iugum Polonorum³⁰, как горделиво называли владычество над Русью давние польские писатели. Освобождение из–под ярма произошло, как известно, при величайшей из Екатерин, в ходе ощипывания архаической Речи Посполитой более передовыми европейскими монархиями. Не повторяя справедливых суждений, что Россия, в отличие от немцев, не присоединила чисто польских областей, и не забывая, что «ура, Варшава наша» воскликнул славный генерал-аншеф Суворов, подчеркнем немаловажное обстоятельство. Бóльшая часть екатерининских трофеев не просто присоединялась к России, но с нею воссоединялась. Последнее очевидно для всякого, кто не забыл: Россия – это то же, что и Русь, но по-гречески; кто же того не ведает, пусть возвращается в школу.

Житомир, где вырос Ерошенко, и вся восточная Волынь влились в общерусское государство при втором разборе одряхлевшей польской мачехи, за столетие до Костиного рождения. Западная часть вернулась в матушкино лоно лишь в третий, последний по счету раздел. Тот самый, что ровно за столетие перед явлением на свет Барбары уничтожил одряхлевшую республику, став началом стодвадцатитрехлетней польской niewoli.

Накануне германской войны население губернии приблизилось к трем с половиной миллионам. Семьдесят три процента составляли русские, преимущественно малороссияне. За русскими следовали евреи – более тринадцати процентов (в городах половина жителей). За евреями шустро ковыляли поляки (более шести процентов). Проживали здесь также немецкие и даже богемские колонисты – не влезая в местные свары и преуспевая в земледелии.

К началу века пресловутое обрусение, то есть возвращение Западного края его основной народности, принесло известные плоды – несмотря на выходки неистовых обрусителей, противопольским своим зилотством более вредивших, нежели способствовавших делу. Школы, потребительские лавки и прочие полезные учреждения позволили русскому большинству ощутить себя законным хозяином края – с вытекавшими отсюда последствиями, как отрадными, так и не вполне. После встряски девятьсот пятого местный мужик повалил в союзы русского народа и архангела. (Костин папа доктор Ерошенко предпочел бы видеть земледельца в стане конституционалистов. Увы, пропагаторы почтенных организаций уступали в силе убеждения почаевским инокам – те же отчетливо выражали народное чаяние, связанное неразрывно с польским паном и евреем.) Часть поляков, в свою очередь, сумела примириться с тем, что этот польский край не совсем такой уж польский, допускала, что тутошние хамы, возможно, не совсем уж хамы, и даже готова была признать, пускай и с оговорками, что Россия простирается не только на восток, но и несколько на запад от Волги.

Полувеком ранее, в мятеж шестьдесят третьего, ставший ответом польского дворянства на либеральные реформы царя-освободителя, польское чувство на Волыни выражалось не в пример сильнее. В городах, где польская стихия в ту пору еще господствовала, вполне открыто сочувствовали юношам, уходившим в повстанческие партии, как говорили – do lasu³¹. Но мужики, те самые мужики, что, по понятиям польских романтиков и самого великого Костюшки, непременно должны были схватиться за косы, прогнать москаля за Днепр и склониться перед возрожденною польской республикой, – чертовы мужики романтиков подвели. Нет, за косы-то они взялись, но единственно ради того, чтобы вместе с казаками преследовать в лесах несчастных юношей. Непредвиденный оборот и блеск чудовищного оружия производили на юношей неблагоприятное впечатление. Партии рассеивались, бежали, спешили сдаться регулярным войскам. Лишь бы только… Случалось, польских «партизан» закапывали заживо – по народному обыкновению полагая: нет человека, не будет и мороки. Казаки кое-кого успели откопать.

Даже самые отъявленные проклинатели муравьевых, катковых, достоевских, самые сладкозвучные воспеватели кастусей калиновских и национальных жандармов-вешателей, даже они не посмели бы отрицать: в трагический для двух народов год польский элемент, демонстративно ливший слезы по увозимым в Сибирь юным шляхтичам, ощущал себя в физической безопасности. Жертвой ярости аграрного демоса становились исключительно «партизаны»; городам и даже имениям русские хлопы и хамы не угрожали. Лишенная фантазии царская администрация не проявила изобретательности и не учинила того, чем некогда прославились австрийская: когда в восемьсот сорок шестом польских помещиков увлеченно резали польские же мужики – перебившие сотни и тысячи поляков и полек, десятки католических священников и не тронувшие, честь и слава немецкой организации, ни одного еврея или немца. В политически и духовно отсталой России мысль о повторении колиивщины – с ее набитыми телами колодцами – привела бы любого чиновника, военного и статского, в уныние. Невозможность подобных кошмаров оставалась очевидной и для польских манифестантов. Иначе бы они манифестировали дома, запершись и отпустив прислугу.

Как бы то ни было, к моменту рождения Кости страсти поулеглись. Польские жандармы-вешатели, бесшабашные обрусители и перевод из унии в православие стали делом минувших дней. После шляхетского мятежа край прожил в мире полвека – с небольшим перерывом на революцию, не обошедшимся, понятно, без погромов. В пятнадцатом, после эвакуации Царства Польского и завоеванной было Галиции, западные уезды стали театром военных действий. С той поры война тут не кончалась.

Приблизительно таким был взгляд на малую родину у Константина Ерошенко, его родных, друзей и однокашников. Варшавский взгляд Барбары долженствовал быть иным. «Захваченная, но Польша». «Братские народы Речи Посполитой». «В Азию прочь, потомок Чингисхана». «Король, у тебя отобрали Смоленск, но ты же не кричишь». Однако иным он не был. Бася бывала порою наивной, но никогда не бывала слепой.

* * *

Из последнего вовсе не следовало, что Бася всегда и во всем соглашалась с Ерошенко. Смешное столкновение произошло еще до приезда в Киев, на почве украинского языка. (Бася не знала, что этот лингвистический феномен словно бы нарочно придуман был для столкновений, и отнюдь не всегда смешных.)

Едва агитпоезд имени Карла Либкнехта, покинув пределы Орловской губернии, пересек былую границу бесславно сгинувшей УНР и гетманской державы, в купе к Ерошенко и Зеньковичу заявился Коханчик с экземпляром выпущенной в Петрограде брошюрки. Невзрачное издание содержало краткий курс «современного украинского языка».

– Коли будемо в Києвi, – объяснил Гросс-Либхабер, – треба, щоб усi розумiли державну мову. Товариш Крупська особисто мене просила, щоб я доглянув.

Бася и Зенькович в тревоге опустили глаза. Только бы пронесло…

– Не рановато? – буркнул Костя. – До вашей… – показалось, он проглотил одно слово, прилагательное, – державы еще пилить и пилить. Или вы не в курсе, что север Черниговской губернии и Гомель возвращены в РСФСР? Почекайте трошкi, добродiю. Чи вже не можеться?

Он был так зол, что даже дикое сочетание «возвращены в РСФСР» умудрился произнести без запинки. Коханчик смутился – то ли действительно забыл о последних территориальных вариациях, то ли сознательно их игнорировал. Все же, собравшись с духом, разъяснил:

– Якщо довго чекати, товаришу, то часу не вистачить. Бо це справжня мова, а не як там хтось собi думає… Треба вчити. Особенно теперь, – повернулся он к Басе, – когда Россия и Украина обрели наконец независимость. Вы, Барбара Карловна, даже не представляете, до чего украинский трудящийся при царизме ненавидел так называемых великорусов, тобто кацапiв або москалiв. А вам, товарищ Ерошенко, – в голосе Факира тренькнула обида, – вам бы не палки в колеса вставлять, а помогать. Искупить грехи перед брошенным народом. Который на вас горбатился, пока вы в гимназиях окацапливались.

– Was?

Бася слева, Зенькович справа успели вцепиться Косте в рукава, и Гранд-Аман, довольный ярким неологизмом, «окацапливаться», убрался в коридор неповрежденным.

– Ерошенко, прошу, – взмолился Зенькович, – не надо сбрасывать товарища Коханчика с поезда. Мы доедем до Киева и больше эту морду никогда не увидим.

Константин остыл и устыдился. Однако преисполнился решимости вышвырнуть в окно несчастную брошюрку.

– Во-первых, государственный язык как таковой отменили год назад, а во-вторых…

Он так и не сумел подобрать аргумента «во-вторых». Как и выбрать подходящий момент, чтобы избавиться от бедной книжки. Опыт бросания мусора в окно отсутствовал у фендрика начисто. В конце концов Барбара отняла бесившую его брошюру и присела с ней на край дивана.

– Приятного чтения, – пожелал ей Ерошенко и удалился в коридор. Зенькович на всякий случай направился следом – вдруг Коханчик еще в вагоне. Бася, вздохнув, заглянула в предисловие.

Само собой, предисловие было чудовищным – как половина всего, что печаталось вокруг, по всякую сторону фронта. Уже в первом абзаце неведомый автор провозглашал: знание языка есть первый шаг к полной украинизации сознания (благодаренье богу, не увидел Костя). Затем три страницы кряду он бичевал Романовых, запрещавших украинский язык, поносил южнорусское (в кавычках) дворянство, не защищавшее украинский язык, клеймил южнорусскую (в кавычках) интеллигенцию, пренебрегавшую украинским языком – за исключением редких светочей, истинных и подлинных украинцев. После лапидарного прославления революции, отворившей национальной идее путь к трудовому народу, и беглого, скороговоркой, осуждения националистов, заведших идею в тупик, следовал уверенный прогноз: в ближайшие десять лет всё украинство от Карпат и до Кавказа, а также в Сибири и на Тихом океане заговорит на родном, наконец-то выученном языке. Попутно читателю объяснялось, что следует произносить не «укрáинский», а «украи́нский». (Барбара, кстати, так и говорила – как любой поляк. Что же до Кости… Хм, от него она подобных слов не слышала.)

Бася вздохнула и нырнула в грамматику. Та оказалась интереснее. Еще в предисловии автор обещал, что украинский язык почти не знает исключений; при беглом просмотре это подтверждалось.

– В мове доктора Эсперанто тоже не бывает исключений, – ухмыльнулся вернувшийся из коридора Костя. – Знаешь, почему?

– Знаю, – насупилась Барбара.

Зенькович, полистав брошюрку, заметил:

– По сравнению с тем, что объявляют белорусским языком, вполне пристойно. Знаете, Бася, субъект, придумавший белорусское правописание, был крайне низкого мнения об умственных способностях жителей Северо-Западного края.

– А когда поляки были о русских высокого мнения? – опрометчиво заметил Ерошенко и тут же схлопотал брошюркой по голове.

Словом, у Баси появилось развлечение: склонения, спряжения и вирши. На следующий день смягчившийся Ерошенко пару разу поправил ей произношение, а на третий даже спел балладу про гетмана Сагайдачного. «Менi с жiнкой не возиться, менi с жiнкой не возиться а тютюн та люлька козаку в дорозi знадобиться».

Вот оно как, развеселился Баськин голос, пану Ерошенко с жинкою возиться не хочется. Смотри, Котвицкая, как бы в Киеве маху не дать.

* * *

Житомир Барбаре понравился сразу. На родине родного человека многое сразу же делается родным. Так и тут. Бася немедленно ощутила: всё, что вокруг, – ее. Неспокойно бегущий в днепровскую сторону Тетерев. Заросшие ивами скалистые берега. Ранняя зелень садов. Каменный центр, двухэтажный и трехэтажный, полусельские с виду окраины. Купола, шатры и шпили храмов. Синагога, каланча, городская дума.

И самое главное – монументальная мужская гимназия, занятая учительским институтом. «Цена прогресса, – философически прокомментировал Костя. – Пусть хлопцы лучше получают ущербное образование, чем бегают с обрезом по лесам».

Скромный памятник Пушкину на бульваре – кучерявый бюст на а-ля-рюсском, красноватого гранита цоколе. «Костя, а что это рядом? Смотри, написано: могила уничтожена петлюровцами. Ты знаешь этого Василия Боженко?» «Какой-то червоный батька. Меня здесь уже не было, по сча…»

Электрический трамвай, бездействующий более двух лет. «Пущен одновременно с московским. Гораздо раньше питерского и варшавского».

А вот и былые книжные лавки, где гимназистики в синих шинелках покупали книжки про буров и индейцев.

Синематографы «Люкс» и «Рим». Барбара улыбалась: «Ты был обречен стать классиком, Костя».

И местная речь… Общерусский язык образованных обывателей мешался на площади с певучим говором хуторян – Барбара не пожалела, что прочла брошюрку Гросс-Либхабера. Рокотал, удивленно и протяжно, старонемецкий жаргон евреев – такой, что кажется, вот-вот поймешь, но как и дома, в Варшаве, ничего не понимаешь. И наконец, диковинный польско-русский волапюк, щедро приправленный крестьянскими словечками. Вполне вразумительный, но с непривычки хотелось улыбнуться. «Наш польский язык, – объяснял смущенно житомирский патриот. – Если хочешь прикинуться местной жительницей, по-польски не говори, как у наших всё равно не получится. Лучше по-русски». «Хорошо, – обещала Барбара. – А если не захочу?» «Тогда чеши по-польски. Десять тысяч поляков полопаются от зависти».

Бася даже пожалела о старом правописании. Прежде Житомир писался необычно, через i десятеричное: «Житомiръ». Так же как слово «мiръ», если речь не об отсутствии войны, а о вселенной. С другой же стороны, после орфографической реформы название его наполнилось сразу всеми смыслами – разве плохо? Леопольд Сулержицкий, знавший Толстого, рассказывал папе, как измучился Лев Николаевич, меняя в названии романа «миръ» на «мiръ» и «мiръ» на «миръ». Приходилось выбирать – тогда как он, со своим сверхчеловеческим масштабом, подразумевал сразу всё. Ему бы нынешняя орфография пришлась по вкусу, хотя бы в этом конкретном пункте.

(В отличие от Кости, недавно опять бурчавшего: «Я понимаю отмену ера – экономия. Но кому мешали ять и фита?» «Ять и фита как раз больше всего и мешали», – смеялся в ответ Зенькович. «Социалистам?» «Троечникам, мечтавшим о четверке. Ерошенко, уймись, тебе такого не понять». «Но как можно жить без фиты? Как вы будете писать греческие имена? Через „эф”, через „тэ”?»)

Нет, в самом деле, чудесное название. В котором слышатся важнейшие, исполненные смысла слова: «жито», «мир», «жить». И еще «мера» – ведь по-польски Житомир именуется Żytomierz. Быть может, он и по-русски раньше был Житомером? «Именно так, – подтвердил Константин. – Через ять. Возьми любую летопись. А что, пан Кароль знался с Сулержицким? Он, между прочим, тоже из Житомира».

Подумать только – прямо центр мира, мироздания, космоса. И Костя в затасканной шинели в этом центре не последний человек. Чертовски лестно было видеть, сколь почтительно кивали им прохожие из прежней чистой публики – нынче сильно выцветшей, но всё же… Иные не скрывали удивления, можно сказать изумления. Тоже, вероятно, силились понять, кто она такая, неведомая девушка в стареньком сером пальтишке, столь чудно оттенявшем ее нездешнее очарование и прелесть.

* * *

Впрочем, с городом Бася познакомилась не сразу. По приезде, уладив формальности и разместившись на выделенной квартире, Костя повел ее, как он выразился, к своим. В тот первый день он выглядел немного напряженным – и когда собирался в путь, и когда шел с Басей к домику с садом на Малой Бердичевской улице. (Ох, не зря тогда Лидия помянула Бердичев. В воду глядела, чертова сапфистка.)

С родителями Кости всё сразу же сложилось замечательно. Отец, Михаил Константинович, почтенный хирург городской больницы, добродушно прощупал Басю многоопытными глазами и, судя по лицу, осмотром остался доволен. Мама, Надежда Владимировна, родом из Луцка, и вовсе выглядела счастливой: сыночек вернулся из Первопрестольной, да не один, а с невообразимой красоты варшавянкой. Хотя «счастливой» – не самое подходящее слово. Скорее – потрясенной. Даже чуточку испуганной, как и отец, что и вовсе показалось странным. Барбара испугать их не могла. Что же тогда испугало? «Тебе показалось», – сказал, смутившись, Константин, когда они с Басей возвращались к себе.

Басин статус при Костиной особе пока не оглашался. Костя, тот с порога был намерен объявить, что Барбара Котвицкая его невеста, и еще по дороге с вокзала рвался показать ей замечательный собор святой Софии. (Как многим русским, ему были свойственны преувеличенные представления об интересе полек к объектам католического культа. Хорошо еще, не предлагал сплясать мазурку, не щелкал каблуками и не целовал по всякому поводу рук.) От объявления невестой Басе удалось его отговорить. Нелегко сказать зачем, так ей хотелось. Но ведь действительно было бы неловко. Словно бы прийти и заявить с порога: «Вы меня впервые в жизни видите, а я скоро стану супругой вашего сыночка, как поживаете, мамочка и батюшка?» За кого ее примут? За польскую авантюристку вроде Марины Мнишек? А вот без лишних слов они всё поняли как надо, сомневаться не приходится. Хорошая скромная девочка, высокообразованная, умная, состоит с их дитятком в прозрачных отношениях и ни на что пока не претендует. Но ежели дитятко руки ее попросит, не откажет. И совсем другое отношение. Восхищенное, искреннее, свободное.

Кому Барбара не пришлась по вкусу, так это Костиному кузену Даниилу, фактически приемному ребенку, росшему в семье с пятилетнего возраста. «Пришлась, пришлась, – успокоил Костя Басю, когда та ночью поделилась опасением. – Он завидует мне, вот и всё».

– А вы знаете, Барбара, – сказал за ужином Костин отец, – почему сей мечтательный юноша отправился именно в Варшаву?

Бывший штабс-капитан смутился. Кузен ухмыльнулся в тарелку. Мать опустила глаза.

– До сих пор теряюсь в догадках.

Вопрос занимал Барбару давно, но спросить у Кости она стеснялась. Между тем если представить себе тогдашнюю ситуацию… Восстановленный, но уже в качестве русского, Варшавский университет в Королевстве популярен не был. Варшавяне со средствами откровенно его бойкотировали, уезжая учиться в Австрию – в Краков или во Львов. Русские преподаватели в нем не задерживались, используя Варшаву лишь как ступеньку в карьере. В девятьсот пятом бойкот университета сделался тотальным, взбудораженные революцией польские студенты en masse повернулись к университету задом, да так что занятия пришлось на пару лет прервать – некого стало учить. Бася помнила: папа стиснув зубы, остался на службе, чем заслужил репутацию ренегата и соглашателя, каждодневно предающего отечество. Готовясь к возобновлению занятий, ректорат еще активнее, чем прежде, стал заманивать студентов из России. Брали не только бывших гимназистов, брали реалистов и выпускников коммерческих училищ. Половина из прибывших вскоре разбегалась, не вынеся местной патриотической злобы. И вдруг появляется Костя, талантливейший латинист, ко всему – уроженец соседней с Королевством губернии, ergo отлично знающий о непростой варшавской атмосфере – в отличие от сверстников из Пензы или Тамбова.

– Всё дело в том, – объяснил Костин папа, – что этот оболтус…

Костя порозовел. Надежда Владимировна вздохнула. Кузен, по счастью, был занят борщом.

– Этот оболтус, но несомненно самый талантливый ученик Житомирской гимназии со времен Владимира Галактионовича…

Бася взглянула на Костю. Владимир Галактионович – это кто?

– Папа, – заметил Костя, – Короленко учился в Ровно.

– Начинал у нас, – отмахнулся Михаил Константинович. – Бася, вы ведь помните, Житомир – родина Короленко.

Бася уверенно кивнула, решив безотлагательно ознакомиться с биографией писателя и с его творчеством. До сих пор она прочла только повесть о похождениях селянина в Америке, интересную, но небольшую.

– И что же вы думаете, Барбара? – Доктор Ерошенко таинственно понизил голос. – Эта будущая гордость русской науки…

– Папа!

– Это будущее светило классической филологии…

– Миша!

– Фактически провалил экзамены на аттестат зрелости.

Надежда Владимировна вспыхнула.

– Миша, не рассказывай сказок. Не верьте, Барбара. Костя просто получил три четверки, вот и всё.

– И не получил медали! – резюмировал доктор Ерошенко.

– Вот именно, – оторвался кузен от борща.

– Вот почему я не мог отпустить его ни в Киев, ни в Москву, ни в Петербург, ни в Одессу, ни в Харьков, ни даже в Казань.

– Почему? – не поняла Барбара. Она тоже окончила гимназию без медали.

– Потому что везде служили мои однокашники! – Доктор Ерошенко, кажется, до сих пор переживал неслыханный сыновний позор. – Вы можете себе представить подобное? Лучший ученик…

– Со времен Короленко, – вставил Костя.

Михаил Владимирович сокрушенно вздохнул. Никто не желал разделить его чувств, кроме Даниила.

– Ешь-ка борщик, милый друг, – посоветовала мужу мама Кости. – Нашел о чем печалиться. Десять лет спустя. После всего.

– Я просто хотел рассказать Барбаре. Я думал вам, Барбара, будет интересно.

– Конечно, интересно. И что же дальше?

– Я сказал ему: Варшава или Томск. Разумеется, он выбрал Варшаву.

– Разумеется, – пробормотала Бася.

Боже, неужели Костя мог уехать в Томск? За Урал, в глубины Азии? Там тоже чему-то учат? Учат, конечно, но…

– Уж очень далеко, – повернулся Костя к Басе. – К тому же в Томске не было истфила, только юридический.

– А Варшава рядом и почти, можно сказать, заграница, – добавил доктор.

Кузен доел свой борщ и поднял голову.

– Учиться за границей на русском языке… Мечта всех отстающих.

– Разумеется, Даня. Нынче мне осталось только доучиться. Кстати, папа, я снова студент. Московского университета. Ты уж прости.

Доктор кивнул.

– Если бы не кайзер, ты был бы уже магистром римской словесности. Теперь не станешь даже кандидатом. Степени и звания, – объяснил он Басе, – отменены декретом.

– Ты, Миша, еще об утраченном дворянстве поплачь, – погладила ему руку Надежда Владимировна.

– Черт с ним, дворянством, не наша заслуга. А вот степеней и званий… Словом, – доктор возвратился к прежней теме, – я хотел вам похвалиться, пани Барбара, что появление Костика в Варшаве является моей заслугой.

Бася растрогалась. Вслух поблагодарить Костиного папу возможным ей не представлялось, но сделать ему приятное было проще простого. Она выступит добрым вестником. Не худшее начало родственных отношений.

– Анатолий Васильевич мне говорил, – произнесла она как нечто малозначащее, – что степени и звания скоро восстановят, это временная глупость. Одна из многих.

Доктор Ерошенко озадаченно взглянул на сына. Анатолий Васильевич – это…

– Бася имеет в виду Луначарского. Наркома просвещения.

Надежда Владимировна непритворно обрадовалась.

– Вот видишь. Я тысячу раз говорила, безумие не может быть вечным. Доедайте борщ, друзья, я принесу второе. Вы, Барбара, не против жареной картошечки с лучком? С цибулькой? Я вчера достала настоящего подсолнечного масла. To znaczy oleju.

– Обожаю жареную картошку, – призналась Бася. – Особенно на подсолнечном масле и с луком. – Сказать по-русски «цибуля» не рискнула. Какая там «цибуля» – в детстве она боялась, говоря по-русски, назвать собаку псом, казалось, будет чересчур по-польски. Но псы носились в русских книжках стаями, а вот цибуля в этих книжках не произрастала. Разве у Гоголя? Стоит перечесть. Можно биться об заклад – для Ерошенок Николай Васильевич священен. Wieszcz narodowy, национальный пророк.

Доктор, однако, выглядел озадаченным.

– Так вы, Барбара, знакомы с этим… хм… товарищем?

Бася растерялась. Знакомство с наркомом – хорошо оно или плохо?

– Я тоже служу в наркомпросе, папа, – решительно приврал Константин и предъявил семье удостоверение засъемщика, солидное, с наркомпросовской печатью. Кузен с преувеличенной деликатностью отвернулся.

– Что же, – проявил великодушие доктор, – теперь и я советский служащий. Не столь высокого полета, но… И Надежда Владимировна служит. Прэнси́пам верен только Даня.

Даниил пробурчал себе что-то под нос.

«Не вздумай обижаться, Баха», – мягко посоветовал голос. «И не подумаю. Михаил Константинович – чудесный человек. Таким я его себе и представляла».

* * *

– Вы только, Бася, не подумайте, мой Миша вовсе не тиран. Если бы Костик заупрямился, он отпустил бы его хоть в Киев, хоть в Одессу. Просто ляпнул тогда сгоряча. Но это же Костя. Пожал плечами, собрал чемоданчик, сел на поезд, и в Варшаву. На первые каникулы вернулся в восторге. Сказал – это судьба.

«Что за судьба такая? – развеселился голос. – Барбару Карловну Котвицкую он в ту пору еще не встретил».

– Теперь, Бася, трудно поверить, но я и в самом деле испугалась, как бы он не укатил в этот ужасный Томск. Из вредности мог, вполне.

– Мог стать юристом? – содрогнулась Бася.

Надежда Владимировна задумалась.

– Нет, юристом, пожалуй, нет. Словом, хорошо, что в Томске не было истфила. Костю могло потянуть на экзотику. Вы же понимаете: Обь, Енисей, Амур. Остров Сахалин. Места весьма и не столь отдаленные.

Они проговорили больше часа, в старой Костиной комнате. (Костя с Михаилом Константиновичем обсуждали что-то в кабинете.) По словам Надежды Владимировны, всё оставалось тут прежним. Карта на стене, исчерченный карандашами глобус. И самое интересное в чужом жилище – книги.

– Вы позволите взглянуть?

– Конечно, Бася. – Полнейшее понимание.

Сенкевич, Стивенсон, Дюма, капитан Майн Рид, Диккенс, Конан-Дойль – традиционный набор. Но рядом томики римских и греческих классиков и сотни две изданий по истории, филологии, географии – чуть потрепанные, с закладками. Есть и старые знакомцы: Зелинский, Гиббон, Моммзен, Ламартин, Луи Блан – совсем как дома. (Интересно, где он спрятал Мопассана? Бася своего держала за теми книгами, которые, знала точно, никому никогда не понадобятся.) Учебники древнегреческого, старославянского, французского, немецкого. Надо же – испанского. Снова всеобщее – Чехов, Толстой, Мережковский, Шевченко. Приложения к «Ниве», «Киевская старина», «Вестник Европы», «Летопись войны с Японией». Ибсен, Стриндберг, Гамсун, Ростан, Гюго, Марк Твен, Джек Лондон, де Амичис. Практически всё читала, будет о чем говорить по ночам. А тут? Фу, атлас сражений XIX века, нашелся милитарист. А вот и Костин предшественник в житомирской гимназии – Короленко. Рядом некто Коцюбинский, тоже надо бы прочесть. I nareszcie polszczyzna³². Львовское издание Мицкевича, краковские – Словацкого и Норвида. Варшавские Прус и Жеромский. Ночей потребуется много.

Бася ощутила себя Татьяной в доме Онегина. Только у них с Ерошенко иначе. И Бася не сельская дурочка, и Котька не пошлый петербургский денди, и всё у них уже было. И будет, много-много раз.

Надежда Владимировна, изредка вздыхая, показывала фотографические альбомы. Украдкой – детские Костины рисунки. Как и следовало ожидать: греки, римляне, американские конфедераты и унионисты. Вот некто напоминающий Цезаря. Некто похожий на Пугачева, а рядом… Гринев? Маши, правда, нет. И вообще ни одной девушки, сплошные воители и кони. Очередное подтверждение известной истины: мальчики в чем-то развиваются медленнее. Зато потом кричите «SOS».

– В четырнадцатом мне казалось, я умру от слез. Но привыкла. Оказалось, можно привыкнуть и к этому.

Басе очень хотелось услышать, как ее Костя жил после революции. Увы, Надежда Владимировна старательно обходила последние три года, словно Костя просил ее молчать. Лишь раз проскользнуло что-то.

– Когда год назад, после жуткой киевской истории…

Она осеклась, будто бы сболтнула лишнее.

– Киевской истории? – переспросила Бася.

– Это прошлое, Басенька. Поверьте, лучше забыть.

Прошлое? Забыть? Костя что-то от нее скрывает? Ну да, понятно, у него была в Киеве женщина. Почему бы и нет? Совершенно естественно. Если была в Москве, почти на Басиных глазах, то почему бы не быть и в Киеве? Голубоглазая блондинка, черноокая брюнетка, сероглазая кто-то еще? Или такая как Бася?

* * *

Во Всеукраинском кинокомитете, в ведение которого поступила в Киеве московская кинобригада, задачи последней были сформулированы в пяти нижеследующих пунктах.

п. 1. Заснять репортаж с коммунистического пасхального субботника (пасхальника) в г. Киеве. Отв. тт. Зенькович и Ерошенко под общим руководством т. Генералова.

п. 2. Заснять военную подготовку и парад житомирского всевобуча (сроки по договоренности с военным комиссариатом). Отв. тт. Зенькович и Ерошенко под общим руководством т. Генералова.

п. 3. Прочесть лекцию о развитии мирового кино-искусства и его перспективах в революционной борьбе масс Европы и Америки. Отв. т. Зенькович под контролем т. Генералова.

п. 4. Начать и закончить засъемку артистической кино-картины о героических буднях рабоче-крестьянской красной армии в ее победном противоборстве с белопольскими интервентами, деникинскими белогвардейцами, буржуазными националистами или анархическими бандами батьки Махна (враг по выбору режиссера и бригады). Общими силами кино-бригады под артистическим руководством т. Генералова. Отв. за написание пьесы т. Генералов и т. Котвицкая.

п. 5. Прочесть лекцию «Социально-политическая практика II года Республики», об уроках французской буржуазной революции 1789–1794 г. Во исполнение циркуляра т. Луначарского. Отв. т. Котвицкая, консультация и помощь в подготовке материалов т. Ерошенко.

В помощи и консультации Барбара не нуждалась, просто ей хотелось, чтобы имена ее и Кости встали рядом, и когда уполномоченный кинокомитета т. Хмара диктовал белокурой, из польских беженок, машинистке Зосе важный документ, Бася предложила внести в последний пункт т. Ерошенко. Ученое название лекции – «Социально-политическая практика II года Республики» – придумал тоже не т. Хмара.

С первым пунктом, киевским, справились легко и быстро. Выбрали три участка для засъемки неподалеку от вокзала, договорились с комсомольцами, красноармейцами и железнодорожниками. В пасхальнике приняли участие все без исключения члены кинобригады, расчищая привокзальную площадь от мусора. Улизнуть пытался только Генералов. По-режиссерски расставив товарищей по местам, он хотел делегировать полномочия засъемщикам и возвратиться в гостиничный номер. Свое решение он объяснял срочной необходимостью заниматься четвертым пунктом, а именно написанием сценария героической кинодрамы, для чего был должен творчески уединиться с юной Кристиной Агапкиной и в спокойной обстановке нанести решающий удар по теме борьбы с контрреволюцией. «Уединиться вы успеете, – твердо сказал Зенькович. – Бригада вас хоть на неделю уединит. Но пренебречь коммунистическим пасхальником для советского режиссера немыслимо». Опытная Соня Гнедых, испепеляя Крысю взором, поддержала Зеньковича. «Вы нас неправильно поняли! – оправдывался режиссер. – Я не думал пренебрегать. Наоборот, я хотел внести максимальный вклад в коммунистическое строительство. На участке, где я сильнее всего». Бася вечером выразила Косте недоумение – почему Генералов собирался писать кинопьесу без нее, без Барбары, ведь в документе четко указано: ответственной сценарщицей является т. Котвицкая. «Ты бы хотела внести максимальный вклад в строительство? На участке, где Генералов сильнее всего?» Бася сочла необходимым обидеться и целых две минуты дулась.

Поработали, между прочим, неплохо. Под ярким солнцем, прозрачным небом, на теплом воздухе, под бодрую музыку. Коммунистический секстет им. т. Шаумяна увлеченно наигрывал любимую комсомольцами песню «На баррикады». Польского, как водится, происхождения, однако с пушкинскими рифмами.

Тяжкий млат,

куй булат!

Твой удар

в сердцах родит пожар!

Мужчины таскали крупный мусор, Бася с Агнией Карпенко собирала в ведра мелочь – проржавевшие стреляные гильзы, заскорузлые бинты и малопонятные тряпки. Юная Агапкина и опытная Гнедых в компании комсомолок сметали метлами в кучи подсолнечную шелуху, нескуренные дезертирами, петлюровцами и белогвардейцами обрывки декретов и воззваний.

Спекулянтки и привокзальные шпанята с любопытством взирали на диковинное действо. Не вполне было ясно, к чему в большей степени их любопытство относится – к бегающим с камерой засъемщикам или чокнутым советским энтузиастам. «Вот ведь понаехали», – как-то услышала Барбара за спиной.

Ерошенко, работая с камерой, встретил знакомцев с Большой Васильковской: Геннадия Горобца и Рейзе Лускину, тоже пришедших поглазеть на придурковатых. Рейзе сразу же включилась в процесс свободного труда, таская щепки и ловко попадая в кадр. Горобец, тот больше интересовался аппаратом.

– Это французский, «Пате»? – спросил он, забыв поздороваться с подозрительным налетчиком-маузеристом.

– Французский, но не «Пате», а «Дебри». – На сей раз Ерошенко с нахалом не церемонился. – Что без толку стоишь? Помоги повернуть. Ногу, ногу придерживай, мелкий. Вот так.

Мимо с мусорным ведром проходила Бася. Потрясающе красивая, невероятно трогательная. Вопреки опасениям вовсе не испорченная повязанной по распоряжению режиссера косынкой.

* * *

Пятый пункт программы кинокомитета Ерошенко понял буквально. На второй день пребывания в Житомире сходил в свою бывшую гимназию, нынешний учительский институт, и, предъявив мандат, разжился наглядными пособиями: картами и картинками. Жалко, не было модели гильотины, он приволок бы и ее. Циркуляр Луначарского догнал бригаду в Киеве; нарком, как и тогда на Брянском вокзале, но теперь вполне официально рекомендовал читать публичные лекции с целью смягчения нравов после ужасов гражданской войны. Смягчать нравы Бася согласилась с радостью.

Набрасывать лекцию она решила за городом, вместе с Костей. Генералов с Агапкиной плотно занялись сценарием, Зенькович с Агнией отправился в военный комиссариат, Соня Гнедых обсуждала с Лидией однообразные мужские достоинства.

Кстати о Лидии. В Киеве эта порочная особа внезапно объявила о желании ехать с кинобригадой в Житомир. В пайке как таковом сапфистка не нуждалась, но хотела быть вместе со всеми. Генералов и мужчины не возражали. В выделенном бригаде домике ее назначили помощницей коменданта, так в итоге и не избранного. Лидия никому не мешала, скорее наоборот – внушала надежды мужчинам (не Косте) и развлекала женщин (не Басю). Последнее, чем она под секретом поделилась с товарками, был захватывающий рассказ о сбывшейся в Киеве мечте – любовнике цвета эбенового дерева, сенегальце из прошлогоднего французского десанта. По словам сапфистки, он сознательно перешел на сторону революции, по мнению Агнии – застрял в одесском бардаке и не успел убраться на корабль. Барбара слушать про сенегальца не стала. К чему ей чужие негры, когда рядом родной человек?

Поискав подходящее место, Бася с Костей устроились над Тетеревом. Под теплым солнцем, медленными облаками. Лекцию придумывать не хотелось, в голову лезло чёрт-те что. Если бы уединиться в той вон рощице… «Котвицкая, тебе не совестно – чем ты лучше несчастной Лидии?» «Но я ведь не о неграх». «Так ты еще и расистка?» «Отстань». «Вот Костя, он думает о другом». «Конечно. О киевлянке своей синеокой».

– Котька, о чем ты думаешь?

– Ни о чем. А ты?

– И я. Правда, хорошо?

– Правда.

Ни о чем не думать Костя не умел. Говорят, так умеют индийские йоги, но какой из русского интеллигента индийский йог?

…Они шли здесь. Каких-то триста лет назад. Свирепые запорожские курени – творя те кошмары и ужасы, что воспел в своей волшебной повести длинноносый меланхолик из Нежина. А позже, в шестьсот сорок восьмом, в гадяцкой сотне полтавского полка шагал на ляха пращур, Курило Ерошенко. Свирепый и немилосердный, как и храбрые его товарищи. А навстречу выезжала свирепая и немилосердная шляхта, маршировали искусные в убийствах жолнеры, мечом принуждавшие хамов к повиновению. Палили, вешали, вбивали на кол. А среди шляхты, подкручивая ус, восседали в седлах свирепые паны Котвицкие. Дымилась в поле русская, польская кровь. Одинаково густая, одинаково багровая. Два враждебных от века, ненавидящих друг друга племени…

– Ты ведь думаешь, Костик, думаешь. О чем?

– Да ни о чем, Баська. Честное слово.

– Не врешь?

– Не вру.

…Свирепый Наливайко, свирепый Остряница, свирепый Богдан, свирепый Железняк, свирепый Гонта, горы трупов на выжженных улицах Умани.

«Чом ви ляха не ріжете?..»

«Будем різать, тату!»

«Не будете! не будете!

Будь проклята мати,

Та проклята католичка,

Що вас породила!

Чом вона вас до схід сонця

Була не втопила?

Менше б гріха: ви б умерли

Не католиками;

А сьогодні, сини мої,

Горе мені з вами!

Поцілуйте мене, діти,

Бо не я вбиваю,

А присяга». Махнув ножем –

І дітей немає!

Попадали зарізані.

«Тату! – белькотали, –

Тату, тату… ми не ляхи!

Ми…» – та й замовчали.

Чуть южнее Житомира, в Кодне, коронный обозный Юзеф Стемпковский, по прозванию Страшный Иосиф, полтора столетия назад переказнил, усмиряя мятеж, сотни и сотни обезумевших мужиков. Перебивших перед этим, люто и немилосердно, тысячи людей – за свои действительные муки, но в тех муках чаще неповинных. Усiх, за все, щоб ураз i назавжди… Кого жалеть? Екатерина Великая, та мужиков, объявивших себя царским войском, не пожалела, помогла польской шляхте задавить, затоптать русский бунт. А ты, по ком бы плакал ты?

Не подозревая, о чем размышляет Костя, Барбара думала о том же самом. Вот она перед нею, воспетая Гощинским, Мальчевским, Словацким, щедро политая кровью земля. Жуткий князь Иеремия, беспощадный и хитрый Хмельницкий…

– Wiesz co, Koćko?³³

– Co, głupia?³⁴ – повернулся он. «Тату, тату… ми не ляхи! Ми…»

Бася, сияя, откинулась на пальтишко на прохладной еще земле.

– Bar wzięty! – Призывно распахнула руки. – Straszny Bohun porwał mnie na zawsze³⁵.

Странным для многих словам Костя не удивился. Только хмыкнул в такт недавним мыслям:

Lecz Skrzetuski w Równem siedzi

i szabelkę ostrzy³⁶.

Басе живо представились благонравный до смертной тоски Скшетуский, жирный пьяница Заглоба, отупевший от целомудрия Подбипента, омерзительный ловчила Жендзян – jam nie chłop…³⁷ Только их тут не хватало, в ее и Костика Житомире.

– Пусть Скшетуский засунет свою саблю себе… знаешь куда?

– Бася…

Скажите, пожалуйста, сколько укора в голосе. Неужто из-за Сенкевича? Да если бы не патриотические фантазии хваленого ноблисты³⁸ и российского псевдоакадемика, сколько бы польских ребят не полегло в Полесье, в Белоруссии. И здесь на Волыни, по другую сторону фронта. Сейчас – и тогда, в империалистическую, в австрийских, будь они прокляты, легионах. За воспетую Сенкевичем мифическую Польшу – до Днепра и до Черного моря.

– А зачем ты так говоришь? – вскинулась с обидой.

– Прости.

Ну вот, смутился окончательно. Растерялся, расстроился. Баха, тебе не стыдно? Ведешь себя как баба.

– Ладно, Костик, я сама виновата. Не сердись. Просто я тебе завидую безумно. Ты дома. Мне тоже хочется. К папе, маме, Мане.

Улыбнулся, слава богу. Уф.

– К знаменитому коту?

– Про кота-то я ничего и не знаю. Мама про кота не написала.

3. Акт третий, польский

Знаменитый кот – Тени Сараева – Аттентат на Мокотовской – Великое преломление зонтиков

Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука.

(Слово о полку Игореве)

Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге.

(Л. Толстой)

То обстоятельство, что в письме пани Малгожаты ничего не говорилось о коте, отнюдь не означало, что о Свидригайлове нечего было сказать. Если Котвицким пришлось пережить эвакуацию и частично русскую гражданскую войну, то на долю знаменитого кота выпала оккупация Варшавы немцами. Разумеется, та первая оккупация не шла ни в какое сравнение со второй, но и она оставалась оккупацией. Можно сказать иначе: именно первая оккупация оккупацией в тогдашнем смысле слова и была. Вторая станет чем-то другим, запредельным, для чего не нашлось бы в ту пору подходящих определений.

В первую очередь следует ответить на беспокоящий читателей вопрос. У кого остался кот в покинутой христолюбивым воинством столице Царства Польского? Ответ совершенно ясен. У дедушки, в доме на Мокотове, неподалеку от тянувшейся с севера на юг Новоалександрийской улицы, ставшей в шестнадцатом году Пулавской. Допуская, что не все разбираются в топографии Варшавы, поясним: Мокотов это южная ее часть, долгое время городом не считавшаяся. Незадолго до войны власти, еще русские, разобрали устаревшие форты и поделили Мокотов на участки. Чем и воспользовался экстраординарный профессор, не пожалевший скромных сбережений и обеспечивший семью недвижимостью. Место было не совсем глухое, по будущей Пулавской пустили электрический трамвай.

Нетрудно угадать и последующий вопрос. Почему остался дедушка в Варшаве? Ответ очевиден и здесь. Спасаться у москалей – подобного варианта герой Января не рассматривал. Уговаривать его не пытались. В конце концов, несмотря на инциденты в Калише, немцы были европейским народом. Для пана Кароля – таким же европейским, как русские, для дедушки – европейским в отличие от кацапов. Последние, как и прежде, оставались для старца монголами, присвоившими себе европейское обличье, укравшими сходственное с польским наречие и усвоившими начатки французского – подобно неграм в Дагомее, что лишний раз подчеркивало рабскую их сущность.

За три года пребывания немцев в Варшаве во взглядах дедушки произошел серьезный сдвиг. Осень восемнадцатого он встретил в убеждении, что пруссаки немногим лучше русских. Трудно сказать, до чего бы он дозрел лет через десять независимости – через год после l’Armistice дедушку свезли на кладбище в Служеве. Сдал он как-то очень быстро. Возвращения своих дождался бодрым – и немедленно начал болеть. Часто заговаривал о Франеке, о своей вине, даром что никому, ни пану Каролю ни пани Малгожате, и в голову не приходило в чем-то инсургента обвинять.

Вернейшим другом деда оставался Свидригайлов. Полурусский американец стал идолом всех местных огородов и мечтою всех окрестных кошек, для большинства несбыточной – разорваться на части знаменитый кот не мог. На вольном воздухе полудачного Мокотова он сделался еще огромнее, чем прежде.

Жители Пулавской, Дольной и Бельведерской долгие месяцы вспоминали потом, как в восемнадцатом величественный зверь сопровождал колонну ошарашенных, ничего не понимающих ландштурмистов – с победительно поднятым, распущенным подобно знамени хвостом. У непосвященных в тайны Польской военной организации могло бы сложиться впечатление, что немцев конвоировали не обвешанные ружьями парнишки, а грозный хищник, присланный на Вислу самим Вудро Вильсоном во исполнение главного пункта программы всеобщего мира – создания an independent Polish state… which should include the territories inhabited by indisputably Polish populations³⁹. Дедушка, во всяком случае, неоднократно подчеркивал: в освобождение Варшавы от швабов его усатый друг внес более весомый вклад, чем подозрительный усатый тип, привезенный пруссаками из Магдебурга. Дедушка понимал, что он несправедлив к Начальнику, но антипатия была сильнее.

* * *

Под утро, ближе к девяти Мане привиделся сон. Берег теплого моря, Средиземного, Черного. Зеленые волны, галька, песок, водоросли, запах йода. Музыка в отдалении – в Севастополе, Ялте, Керчи. Идти бы, радоваться, ан нет – постоянно впивается что-то в ноги, ракушки царапают ступни. Всё сильнее, сильнее, словно бы живые… Да что же такое, холера…

– Это ты, чертов кот?

– Мау.

– И что тебе надо, скотина?

Нисколько не обидевшись, животное прошествовало по полу от конца кровати к изголовью. Приподнялось на задних лапах и поставило морду аккурат возле Маниного плеча. Чуть раскосые рысьи глаза излучали благоволение.

– Хочешь поговорить? – зевнула Котвицкая junior. – Скучно? И это повод меня будить?

– Мау.

– Ты негодяй. – Кот не смутился, вытянул лапу, словно хотел погладить Мане руку. – Который час уже? Ого. И о чем мы будем говорить сегодня? Обо мне мы беседовали вчера, о Пилсудском и Дмовском в воскресенье, о Фоше и Черчилле третьего дня. О большевиках не стоит, зачем тебя пугать. Не боишься? Тогда давай о Баське. Гут?

Зверь шевельнул мохнатой головою. Будто бы кивнул. Маня не удивилась. Еще на Мокотовской было замечено, что Свидригайлов различает интонации и считает необходимым реагировать на вопросительную.

– Только не лезь на кровать, мама этого не терпит. Так что у нас Бася? Помнишь ее?

Словно бы задумавшись, кот прищурил левый глаз. Что он мог помнить, почти шесть лет спустя? Но когда Котвицкие вернулись, он их, им показалось, признал. Папа объяснил данный факт прозаически: «Видит доброе отношение и отвечает взаимностью». Мама предпочла, однако, верить в фантастическую память зверя.

– Ждешь хозяюшку? – Глаз приоткрылся. Мррр. – Все мы ждем ее, кошатина. Только вот не дождемся никак. В Москве наша Баха, столице Интернационалки. Знаешь, что такое Интернационалка? Хорошо тебе, звереныш. Ни китайцев ты не видел, ни латышей, ни мадьяр, ни… – Правильное воспитание не позволило Мане сказать, каких еще русских ужасов не видел варшавский кот. – Только немцев раз проконвоировал. А Баська живет среди них, как заложница. Но ты не думай, добрый кот, не всё так плохо. Она на службе. И живет, говорят, не одна, а с министром. По-большевицки – наркомом. То ли с этим вот, с бородкой, – Маня вынула из тумбочки и предъявила коту афишку с фотопортретами народных комиссаров, – то ли с этим, усатым, в военном кителе. Тебе какой больше нравится? – Кот, прищурившись, что-то промурчал. – Никакой? Мне тоже. А какой не нравится меньше? С козлиной бородкой, он в Совдепии главный интеллектуалист, просвещением заведует. Староват? И я так думаю. А усатый, он у них… Фигаро здесь, Фигаро там, но числится по делам национальностей. Что такое по делам национальностей? Черт его знает. Зато молодой, экзотичный. Ты не смотри, котяра, что фамилия москальская. У большевиков псевдонимы, они ведь тоже из подполья повылазили, как наши пэпээсовцы и пэовисты⁴⁰. На деле он какой-нибудь Сталинян или Сталинидзе. Глянь, какой веселый, глазки щурит, щерится. Только он да Ленин улыбаются, другие все серьезные как крабы. Красавчик… горный орел… сволочь.

Кот, могло показаться, снова кивнул. Мрукнув, положил на лапы голову и распушил усы – поимпозантнее, чем у польских и большевистских подпольщиков. Вытянул шею, чтобы Маня смогла почесать у него за макушкой.

– Представляешь, котька, Анджей Высоцкий был к Баське неравнодушен. Но отошел, как говорится, в сторону. Ради Кости Ерошенко, надежды русской филологии. И теперь вот Сталинян. Павлик в Ростове на кладбище, у Костика бедного и могилки нету, а у горца кабинет в Кремле и министерство. Ахмет, киргизский хан, дел польских департамент. Но Баська от горца убежит, ты не думай. Да и чепуха всё это, зачем ей старики и горцы. И не смотри так на меня, плакать не буду, отплакала. Давай шуруй, встаю.

Марыся положила афишку на тумбочку, рядом с купленной недавно книжкой «Большевики и большевизм в России». Потянулась, отбросила одеяло. Прогнала кота за дверь и занялась гимнастикой.

* * *

На вернувшегося в Варшаву экстраординарного профессора в университете посмотрели с недоумением. Не потому, что профессор покинул Россию – оттуда бежали и русские, кишмя кишевшие в те годы в бывших вислинских губерниях. И не потому, что вернулся на родину – кому он нужен в Берлине, Париже или Вене? Новой университетской администрации не вполне было ясно, что именно ростовскому беженцу, бывшему русскому профессору понадобилось в польском Варшавском университете.

«Вы, должно быть, рассчитываете на благодарность за вывезенные в Россию материальные ценности?» – любезно, с характерным львовским выговором осведомились в деканате философского факультета. (Структура университета поменялась радикально, истфила более не было.) Пан Кароль не ответил и вышел, не попрощавшись. Получилось не очень вежливо, но он и зашел туда для очистки совести, так сказать для отчета – и уж точно не ради того, чтобы сносить изысканное хамство сползшихся в Варшаву габсбургских верноподданных. На кафедру классической филологии он заходить не собирался: ею заведовал один из множества австрийских пришлецов, ко всему – состоявший до войны в краковских стрелковых организациях. Дома тема стрелков было табу, встречаться с ними, негодяями, говорить – такое представлялось невозможным. Как потом расскажешь Госе?

Этим приключения пана Кароля в хмурое октябрьское утро девятнадцатого года (Деникин еще наступал на Москву) не ограничились. Выйдя на Краковское Предместье, он столкнулся с прежним коллегой, доцентом бывшего истфила. Тот до войны исследовал опаснейший предмет, историю Польши восемнадцатого столетия, и славился умением ходить по склизким камешкам без наималейших ушибов – навык, недоступный пану Каролю, ушибавшемуся даже на почве классической филологии и не представлявшему, что могло быть иначе. Ценное для патриота искусство помогло доценту в пятнадцатом. В конце июня, перед самой эвакуацией, он в меру демонстративно подал в отставку – и в октябре преподавал уже в новом, свободном и польском университете, возрожденном генерал-губернатором освобожденной Варшавы генерал-полковником Гансом Гартвигом фон Безелером. (Искренним другом польского народа, государственности и культуры, как справедливо отметил доцент в пространной статье и в адресе, подписанном вкупе с иными Kulturaktivisten.)

«Господин Котвицкий! – закудахтал он теперь, неестественно громко, по-русски, смущая прохожих обилием словоерсов. – Не верю глазам-с. Загостились у москаля, загостились. Тем не менее искренне рад-с. Намерены восстановиться? Нет-с? Оно и верно-с. Ваш университет остался в Ростове-с, у генерала Деникина-с, на Юге России-с. А что же дочка ваша старшая? Говорят, в Москве-с, на службе-с, только вот беда, запамятовал какой. Не в ЧК ли часом подвизается?»

Пану Каролю захотелось влепить историку Польши пощечину – по довольной жизнью, сияющей патриотизмом физиономии. Не влепил. Краковское Предместье-с, неловко-с. Храм науки рядом. Ставший чужим, но родной. Да и ему не двадцать лет, хоть бывший уже, а профессор. Спокойный и уравновешенный, natura et positione⁴¹.

Прощаться с негодяем не стал. Презрительно ухмыльнулся – отныне презрение стало оружием, – по-военному развернулся и, твердо ступая, направился в сторону Замковой площади. Сжимая пальцы в кармане пальто и беззвучно урча под нос, для успокоения нервов, мелодию старого вальса. Твари, подлые твари. Убийцы.

В минуту irae профессору было трудно судить sine studio. В скором времени он убедился – порядочные люди в университете не перевелись. Их было больше, чем непорядочных, но они, как то бывает, менее бросались в глаза. Через знакомых ему предложили место в недавно открывшейся мужской гимназии, преподавателем древней истории и словесности. На другом конце миллионного города, всего лишь с одной пересадкой в трамвае. «Кароль, только не поцапайся с директором», – просила пани Малгожата, провожая мужа на встречу с администрацией. Опасения были напрасны. «Чем вы занимались до пятнадцатого года?» – этого у профессора не спросили, что же касается квалификации, то о ней знал всякий варшавянин, небезразличный к наукам о древности. «Наши мальчики еще не представляют, до чего им повезло», – заявил взволнованно директор.

Любопытная деталь. Вскоре профессору стало известно, что в истории с гимназией принял участие кое-кто из мэтров новой кафедры – то ли заведующий из краковских стрелков, то ли сам Тадеуш Зелинский, временно отпущенный большевиками из Петрограда в Варшаву. Последний вариант был чрезвычайно лестен, тогда как первый примирял с действительностью, возрождая, хотя бы отчасти, веру в интеллигенцию.

* * *

Позавтракав, пани Малгожата удалилась в кабинет и застучала по клавишам «Ундервуда». Работа у нее была надомной, а потому почти всегдашней, позволявшей отвлечься, забыться. Пан Кароль по четвергам, как правило, бывал свободен. Маня тоже – насколько может быть свободной девушка, вынужденная приготовляться к дополнительному экзамену, необходимому для записи в университет.

Именно так. В новый варшавский университет принимали и женщин. Пока их было мало – недостаточный уровень подготовки, девическое безразличие к наукам, – но они уже были, начиная с осени пятнадцатого. Профессору новшество пришлось по вкусу. Если бы женщин принимали в тринадцатом, то может и Барбара сейчас была бы рядом. Мане нововведение нравилось меньше. «Если бы Склодовская училась в Варшаве, – убеждала она мать, – она бы не вышла за Пьера Кюри и не стала бы ноблисткой». В самом деле, записаться на курс, чтобы уехать в Париж, это да. Но учиться, оставаясь дома? Профессор был неумолим. «Ты еще скажешь нам спасибо, детка. Перед тобой откроется столько…»

Пока же перед Маней открывалась лишь латинская грамматика – в женской гимназии латыни не было и для записи на филологию нужно было сдать недостающий экзамен. А поскольку по четвергам профессор был свободен… Отгородившись от отца газетой, Марыся тщилась оттянуть свидание с Цицероном.

– Манечка, а что у нас в театре и кино? – неожиданно поинтересовался профессор.

Вопрос вселял надежду. Маня пробежалась по анонсам.

– В «Колизее» всё еще Вера Холодная, «Отчего на сердце грусть».

Профессор хмыкнул. В самом деле – отчего? Вопрос сугубо риторический. Мане же подумалось иное: вот она, жизнь после смерти. Актриса год как умерла, в скованной холодом и страхом Одессе, а ею, живой и прекрасной, по-прежнему любуются в Варшаве, и будут любоваться еще десятки лет. Положительно не стоит доживать до старости. Жаждете вечной молодости? Вам поможет испанский доктор Грипе.

– Сегодня последний день, папа. Есть еще одна премьера, в «Стильном», у Саксонского сада. «Сараевская трагедия 1914 года. Убийство эрцгерцогской четы».

– Только не это, Марыня. И тема, и имя…

– Я тоже так думаю. Начало в пять. Может, я схожу с Анджеем и Асей?

– Вряд ли Анджею будет интересно.

– В Пти-Трианон «Трагическая мельница», восьмой эпизод сериала «Judex».

– Терпеть не могу сериалов, – признался профессор. – Есть что нового в Верхней Силезии?

– Всё то же. – Перемена тематики разочаровала, но все же не Цицерон. – Зовут спасать.

– Значит, ничего хорошего.

– Аська страшно переживает за Богуся, скоро третье мая, будут манифестации. Вот, послушай, интересное. Прыжок с третьего этажа. Душевнобольная Сара Нохумсон, жительница Вильно, привезенная в Варшаву для помещения в лечебницу. Умерла на месте. Мда. – Маня поискала глазами более приятной информации. – Добровольческий женский легион…

– Хочешь записаться?

– Как-нибудь на днях. Мазуры, плебисцит. Столько плебисцитов, папа. Мазуры, Верхняя Силезия, Спиш. Разве можно выиграть на всех?

– Теоретически да. Но если продолжать войну в России…

От русского вопроса Маня уклонилась. Опять заглянула в анонсы, на сей раз в театральные.

– В Большом дают «Аиду», а завтра «Цирюльника». Во «Всячине» – «Богему». В Польском «Много шума», в субботу «Пигмалион». Давайте сходим на «Пигмалиона». Все вместе, с мамой. Анджея, позовем, Асю. Сбор пожертвований на тешинский плебисцит. Мы сдавали?

– Сдавали, Маня. И на Мазуры, и на Катовицы, и на помощь Спишу и Ораве. Что еще?

Маня перевернула страницу. Тьфу, опять Россия. Ну да ладно, авось обойдется.

– На подольском участке фронта артиллерийские бои. Вражеский летчик сбросил бомбы, безрезультатно. В северной части волынского участка разведочные действия. Вылазка неприятеля через Случь захлебнулась под огнем пулеметов. Наши самолеты атаковали Чуднов. Где это?

– Насколько знаю, рядом с Житомиром, родиной бедного Кости Ерошенко.

– Ясно. Успешно обстрелян железнодорожный вокзал, движущийся обоз и подразделение конницы. Большевицкие атаки в Полесье. Папа, когда же будет перемирие, сколько можно? Почему большевики не согласятся вести переговоры в Борисове? Какая им разница?

– Потому что не идиоты. Им предлагают перемирие лишь на борисовском участке, тогда как на других…

– А по мне, так хуже идиотов.

– Утописты, но не идиоты.

Ну вот, не обошлось. Маня ощутила, как накатывает злость. Только б не сорваться. Бросила, глядя в сторону:

– Я знаю, ты почти за них.

– Маня!

– Все в порядке, папа. Ты рассуждаешь высшими категориями – всеобщего блага, права наций, социальной справедливости. А я как баба, которой хочется, чтобы красные были подальше от дома. И чтобы…

– Маня, прекрати. Хочешь, чтобы мама услышала? Мало нам горя. Ничего нет про Мережковского?

– Нет. Про аресты поляков есть. Из Минска передают: в Москве арестован польский комитет по делам беженцев, помещение на Лубянке номер 17 опечатано. В кафе «Варшавское» хватают всех, кто обращается к прислуге по-польски. Что ты так смотришь? Красные провокаторы на улице заговаривают с прохожими на польском языке. Удостоверившись, что перед ними поляки, арестовывают. Куда исчезают люди неизвестно, информации чрезвычайка не предоставляет. Тебе мало?

Пан Кароль встал и отошел к окну. В Риге, верно, пишут, что арестованы все латыши, а в Тбилиси – что все грузины. Но если что-нибудь случится с Баськой…

– Они уже здесь! – выпалила Маня. – Вот: на углу Нововейской и площади Спасителя схвачен большевицкий агитатор. Бронислав Вольский, он же Миллер, сорок четыре года, столяр. Убеждал солдат не воевать за безнадежное дело. Арестован прохожими. Окружным судом приговорен к году и трем месяцам тюрьмы.

Пан Кароль вернулся. Сел рядом.

– С нашими прохожими Польша не погибнет. По чем теперь слово в свободной и независимой? Год и три месяца?

Маня разозлилась окончательно.

– В Совдепии такого столяра матросы шлепнули бы на месте. Одному тебе всё безразлично. Тебе и пану Высоцкому. – Зло передразнила: – Бедный Костя… Конечно. А кто с ним это сделал?

Скомкав газету, убежала плакать. Предварительно пришлось прогнать залезшего на ложе Свидригайлова.

Папа деликатно постучался через час. Сообщил, что по-соседски заглянули Анджей с Асей, предлагают наведаться в кино. Лично он предпочитает, не ставя в известность маму, посмотреть «Сараевскую трагедию». Любопытно всё же, как синеасты ее изобразили.

Выбор между Францем-Фердинандом и Цицероном для Мани трудности не представлял – даром что смерть оратора была много ужаснее смерти эрцгерцога. Мертвому Фердинанду не втыкали в язык булавок, не выставляли головы и рук на сараевском форуме. Блажен кто посетил сей мир… Папа этим себя утешает?

* * *

Просмотрев историческую драму о начале европейской войны и «нравах при дворе императора Франца-Иосифа» – так значилось в анонсе, – вчетвером доехали трамваем до Ротонды. Бывший экстраординарный повез Марысю дальше, на свидание с Цицероном, а Высоцкий с Асей вышли, решив поужинать на Мокотовской, в ресторанчике с немецкой, польской и французской кухней. Заведение располагалось неподалеку от редакции, Высоцкий забредал туда порой на чашку кофе, случалось – и на что-нибудь покрепче, и последнее начинало беспокоить родителей. «Но сегодня он будет не один, – трезво рассудила Ася, сворачивая с круглой площади на улицу, помнившую знаменитого кота. – По бокальчику сухого, и всё».

Свободных столиков в зале не оказалось. Метрдотель показал: вон там, господин репортер, сидит господин Мацкевич. И действительно, возле окна в одиночестве, вернее в компании трех откупоренных бутылок, скучал приятель Высоцкого, известный журналист и стихотворец, бывший футурист, после пребывания в революционном Киеве к футуризму сильно охладевший. Заметив Анджея, Мацкевич оживился. Увидев рядом Асю, расцвел.

– Пани Гринфельд, как увижу ваши серые глаза…

Язык его почти не заплетался и на ногах он держался твердо. Деликатно коснулся Асиной руки губами и присовокупил еще несколько не вполне разборчивых строк, совершенно не футуристично срифмовав в финале «тополя» с «полями».

Синеверсия сараевской трагедии была довольно долгой: венские нравы, сербский заговор, австрийское бесчувствие, берлинские козни. Ася капитально проголодалась и теперь, не вслушиваясь в болтовню Мацкевича, повела решительное наступление на принесенный венский шницель. Приятнейшая сухость «Пино Нуар» из Рейнской области великолепно подчеркнула вкус искуснейше прожаренной телятины. Все же родители преувеличивали угрозу. Лишить Анджея невинного удовольствия – после всего, что он пережил? У него даже девушки нет до сих пор. К кому он ходит, бедненький?

Лишь разделавшись со шницелем на четверть, Ася уловила обрывки разговора.

– Говорят, Леонардо с трудом нашел натурщика для своего Иуды – а тут их сразу пятеро, – говорил ее брат стихотворцу.

– Три дивизии – не желаешь? – отвечал стихотворец брату.

– Не все столь колоритны. Толпы заурядных русских мужиков, по мобилизации, что с них взять.

Заинтересовавшись предметом беседы, Ася вгляделась в зал. Предмет обнаружился чуть поодаль – пять персон в незнакомых, новеньких, зеленовато-коричневых френчах с огромными нагрудными карманами и широченными петлицами на высоченных, королевско-имперского фасона воротниках. Was ist das, mein Gott? Очередная военная миссия, очередная униформа польских сил? На познанцев вроде бы не походили, галлеровцы, те и вовсе щеголяли в голубом. Коварные чехи? Или пострадавшие от чешской агрессии мадьяры? Но при чем тогда русские мужики? Венгры с чехами мобилизуют русских? Наконец она сообразила: да это же знаменитые «украинцы» головного отамана Петлюры, о которых вдруг заговорили все газеты. Одни с негодованием, другие – с непонятным публике восторгом. Новые братья поляков. Получившие от польского брата сначала в ухо, следом в рыло, потом под дых и в пах, а теперь умолявшие бойкого родственника: не бросай, подлец!

– Господа, что за шутки, – строго заметила Иоанна. – Если я правильно понимаю политику, это наши будущие союзники в кровавой борьбе с большевизмом.

– Союзники-подгузники, – срифмовал по-русски Анджей. И по-русски же добавил, в сторону от Аси: – Если обделаемся, будем валить на них. Они-де нас позвали, а мы не справились с позывом.

Мацкевич, не сдержавшись, прыснул. Ася прикинулась, что отродясь не знала русского. Анджей отпил «Пино» и снова сделался серьезным.

– Жалко, в жизни будет не смешно. Платить придется кровью.

Мацкевич бесшабашно встряхнул головой – уже начинавшей седеть, но пока что скорей импозантной.

– Не грусти, – сказала Ася брату. – Какой еще союз? После Львова?

Мацкевич согласился.

– Верно. – Помедлив, он с видимой неохотой поднялся. – Страшно не хочется вас покидать, но увы… Нужен срочный материал о польско-украинском союзе. Анджей, не беспокойся: я буду гипер-, супер- и архикритичен. Нашему усатому не поздоровится.

– Не переусердствуй. А то не поздоровится редакции.

Распрощавшись – особенно широкая улыбка досталась пани Гринфельд, – Мацкевич удалился. Ася потыкала ножиком в шницель. Укоризненно заметила:

– Вы оба играете с огнем. Ведете себя, как при царском режиме. Вот обвинят вас в большевизме, будете знать.

– Меня? После двух кубанских походов? Единственная польза от всей этой гнусности – я навеки получил индульгенцию. Чист аки агнец. Герой борьбы с большевиками. За ценности и ценные бумаги.

Ася, далеко не впервые, ощутила непонятную многим гордость. За него. Столько всего хлебнуть и не озлобиться. Другие словно озверели, а он…

– Анджей, давай еще по бокальчику? Между прочим, мама боится, что ты передумаешь возвращаться на курс.

– С чего бы? Осенью вернусь. Буду студентом вместе с Маней. Вечная юность – плохо?

– Великолепно. Вечная юность вечного оптимиста. Знаешь…

В этом месте Асю прервал на полуслове сипловатый, не очень приятный голос – такие бывают у незадачливых посетителей мест, о которых хорошим девушкам думать и знать не положено.

– Шановные пан и пани, вы позволите?

Сказано было по-русски, с претензией на польскость. От неожиданности Ася вздрогнула. Вгляделась. Рядом со столиком возвышалась фигура в хаки. Ася не сразу, но всё же сообразила – одного из тех пяти субъектов в невиданных, нездешних мундирах. Нечто чернявое с невоенными, вислыми, словно приклеенными усами. Анджей, оторопев, поставил на столик бокал.

– Не узнаете, штабс-капитан? – снова пророкотало по-русски, на сей раз без претензий. – Мир тесен, ваша Варшава тоже.

Анджей мучительно припоминал. И наконец ответил. Медленно, непривычным Асе голосом, словно выталкивая из горла застревавшие в нем слова.

– Отчего же? Прапорщик Шкляров.

«Рад вас видеть», «какая встреча», «присаживайтесь» – этого прапорщик Шкляров не дождался. Чуть помедлив, он без приглашения опустился на освободившийся после Мацкевича стул. Улыбнувшись Асе, сообщил:

– Ныне сотник. Сотник Шкляров, шановная пани.

Анджей не улыбнулся.

– Сотник – это поручик?

Бывший прапорщик, ныне сотник покачал указательным пальцем.

– Это при московском царе псевдоказачьи сотники были поручиками. Украинские сотники – капитаны. По-польски – майоры.

Ася поморщилась. Что за жаргон? «При московском царе». Стало быть, это не выдумки газетчиков, будто «украинцы» Петлюры играют в куклы времен Мазепы и Августа Сильного?

– Растете, – резюмировал Анджей.

На секунду, всего лишь на одну, голос сотника сделался ледяным.

– Кое-кого перерос, господин штабс-капитан.

Анджей не отреагировал. Ну и славно, подумала Ася, ощущая всё большее беспокойство.

Сотник не уходил. Что-то говорил, о чем-то спрашивал. Анджей отвечал по большей части односложно: «да», «нет», «хм». Тем не менее Ася поняла: в большую войну они служили рядом, на Юго-Западном фронте, в сибирском корпусе, в одном и том же батальоне.

Несмотря на тусклый свет, было видно – Анджей бледен. Ладони Аси сделались противно влажными – такое с ней случалось в Татрах, когда казалось, что стоящий рядом человек может по неосторожности сверзиться в пропасть. Ох, поскорее бы непрошенный гость убрался. Неужели не видит – он здесь посторонний. Впрочем, подобные типы будут посторонними везде. Куда им деться, если отовсюду уходить? Но черт, не совсем же он тупой. Ну вот, наконец-то…

– Ладно, господин штабс-капитан, – хмыкнул сотник Шкляров, – вижу, мне тут не рады. Ни вы, ни ваша дама. Гордые, высококультурные варшавяне. Эуропа. Удаляюсь.

Enfin. Понял главное, хотя Европу приплел напрасно. Ну давай же, скорее, вставай, не тяни. Официанты уже смотрят вопросительно, не поднести ли чего и ему. Снова заговорил.

– Только вот сперва помянем штабс-капитана Ерошенко…

Костю? Ася невольно зажмурилась. Ничего не понимая, но предчувствуя.

Анджей посерел. Хрипло выдавил, из глубочайших, ненавидящих душевных недр:

– Не вам говорить о Ерошенко.

Повисла короткая, невыносимо долгая пауза.

– А что? – удивился сотник, действительно или притворно. – Это всё они, московская голота, босота сибирская. Увольте, я тут точно ни при чем. И что за тон, штабс-капитан? Вы меня провоцируете?

Анджей резко встал. Пожалуй, слишком резко. Официант и метрдотель насторожились. Дама за соседним столиком – она давно прислушивалась к неприятной русской речи – вздрогнула. «Пино Нуар», всего лишь три бокальчика.

– Это вы меня провоцируете, прапорщик.

Теперь взвился Шкляров, с побагровевшим от злости лицом. Выпалил в три приема:

– Сотник! Майор! По-вашему!

Бедная дамочка за соседним столиком… Не успела освободиться от русских варваров, а они тут как тут, в военной форме. Устраивают дебош в приличном заведении с немецкой, польской и французской кухней. И зазвал их в Варшаву сам глава независимого государства.

– Прошу прощения, мосье… – произнес Анджей громче прежнего. – Мне плевать на вашу фиктивную державу и на ее фиктивные чины.

Спутники дамы на всякий случай приподнялись. Сотниковы товарищи недоуменно переглянулись. Сам сотник, только что багровый, побледнел.

– Я этого не оставлю, штабс-капитан.

Развернулся. Так стремительно, что чуть было не упал. Зацепился рукою за стул, выпрямился. Под недовольными взглядами публики медленно добрался до своих. К Анджею приблизился официант, спросил. Анджей повертел головой. Заказал вина, бутылку.

– Анджей, зачем? Я же только по бокальчику хотела.

– Не хочешь, не пей. Но учти, у тебя еще больше полшницеля. И у меня. Прости меня, Аська, я больше не буду.

* * *

Развязка наступила на улице. Пятеро «украинцев», вышедших получасом ранее, терпеливо дожидались в тени, подальше от фонаря. Анджей с Асей не сделали и нескольких шагов, как в их сторону качнулись темные фигуры. Трое приближались спереди, двое заходили с фланга. Высоцкий с любопытством ждал. На «украинцах» были занятные фуражки, вроде бы русские, а вроде бы… черт их знает. За последние три года штабс-капитан перевидал так много мундирных нововведений, что полностью утратил интерес.

Ощущая спокойствие брата, оставалась спокойной и Ася. Завтра она расскажет обо всем Марысе. Приключение обещало быть потрясающим. «Зловещие тени вынырнули из мрака на Мокотовской. Неровное дыхание, сиплые голоса, возбужденная, с сельским акцентом речь».

Голос Шклярова, хотя и возбужденный, начисто лишен был акцента. Подойдя вплотную к Высоцкому, бывший прапорщик процедил:

– Милостивый государь, вы позволили себе быть со мною невежливым. Между тем я не частное лицо, а представитель союзной державы.

Две фигуры встали сзади, чем весьма рассмешили Асю. «Хотят отсечь нас от дверей? Вот ведь идиоты. Мы дома – в отличие от них».

– Не частное? – переспросил Высоцкий. – Представитель?

– Представитель, – проговорил представитель.

– И мне следует с вами говорить как с представителем? То есть не как с особою приватною?

– Вот именно, господин бывший штабс-капитан. Не как с особою приватною. Советую извиниться. Из уважения к международному праву.

Давно Асе не было так весело. Представитель державы в гневе начисто забыл о схожем месте из «Потопа». Если, конечно, читал. Получался смешной перевертыш.

– Стало быть, представитель, – подытожил брат. – Ну что же… Именно как представителю этой вашей бывшей державы мне, господин бывший прапорщик, и хочется заехать в ваше подлое пьяное рыло. То есть не вам, а тебе. В эпоху Иуды на «вы» еще не обращались.

Ася отчетливо поняла, что братец ее не шутит и что «Пино Нуар» не только греет, но и горячит. Успела выкрикнуть: «Анджей!» Поздно – представитель державы, вопреки законам международного права, потрясенно ойкнув, отлетел к стене строения.

На Высоцкого кинулись четверо. «Тримай його, Кравчук! Вломи ему, Гындало! Родченко, бей! Гусев!»

…В сердце вскипела ярость. Как тогда, в семнадцатом, в захваченном вагоне, в потерявшей человеческий облик несчастной, обманутой серошинельной толпе – когда, сжимая в левой руке револьвер, он правой прокладывал путь к тамбуру – а потом уходил под пулями в черневший за полосой отчуждения лес.

Высоцкий сбил Гусева с ног, смазал по скуле Родченко. Пропустил удар от Кравчука, и сразу же что-то обрушилось сзади. Ноги подкосились, в уши вонзился отчаянный вопль. Взметнулся кверху, ударив в лицо, тротуар. Непонятный хруст… крик боли… мрак.

* * *

– Почему вы не в армии, господин Высоцкий? Нет, не нужно повторять старых шуточек на тему штабс-капитанства. – Трудно сказать, чего было больше в голосе комиссара Савицкого, укоризны или насмешки. – А вы, сударыня? Вашими бы ручками на рояле играть. Вы же ими…

Высоцкий с опаской поглядел на руки Аси. Сестра опустила голову. Комиссар вернулся к делу.

– Составляем протокол. – Обратился к сидевшему за бюро плотному, немолодому уже полицейскому мастеру⁴². – Давайте, пан Пепшик, у вас хороший почерк. Только ради бога без ошибок.

С улицы в окно пробивался фонарный свет. Голова гудела. Лицо и фамилия полицейского мастера показались Анджею знакомыми. Не много ли гостей из прошлого в один день, вернее вечер и ночь? Пепшик, Пепшик – неужели тот самый Алоизий Пепшик, про которого со смехом рассказывала Бася? Местная достопримечательность наряду со знаменитым котом. Он по-прежнему служит на Мокотовской? И все еще младший унтер?

Комиссар, монотонно диктуя, добрался наконец до интересного, того чего Высоцкий помнить не мог.

– В этот момент госпожа Иоанна Гринфельд… В документах следует писать «Гринфельдóва», мастер.

Наученная опытом Ася, вытянув шею, заглянула Пепшику через плечо.

– Через «у умляут», пожалуйста. «У» с точечками.

Пепшик, что-то промычав, исправил i на ü. Комиссар продолжил.

– Гражданка Иоанна Гринфельдова, урожденная Высоцкая, увидев, что гражданину Высоцкому угрожает серьезная опасность, пустила в действие зонтик, каковой переломила о голову напавшего на ее брата… Он напал со спины, пани Гринфельд, не помните?

Ася молча пожала плечами. Все происходило так стремительно…

– Напавшего на ее брата со спины хорунжего армии бывшей Украинской… Черт. Мастер, зачеркните «бывшей», все равно перебеливать. Хорунжего армии Украинской Народной Республики Гындало, после чего была сбита хорунжим Гындало с ног. Зонтик прилагается.

Комиссар указал на безнадежно сломанный зонтик. Гражданка Гринфельд странно всхлипнула.

– Мой любимый. Мама подарила на день рождения, в четырнадцатом.

– Добротная вещь. Благодарите бога, что хорунжему Гындало не угрожает сотрясение мозга, иначе б так легко замять не удалось. Оцените формулировку: «увидев, что гражданину Высоцкому угрожает серьезная опасность». И скажите спасибо студентам, а то бы пан Гындало действительно сбил вас с ног.

Ася кивнула. Не вполне пришедший в себя Анджей силился понять, к чему тут какие-то студенты. Мастер озабоченно приподнял голову.

– А если хорунжий Гындало покажет, что он пани Гринфельдову с ног не сбивал?

– Он долго теперь ничего никому не покажет, – успокоил его Савицкий. – Берите еще один лист, будем выгораживать студентов. Сколько их было, девять?

Пепшик подтвердил. Девять оболтусов, сидят в соседнем помещении, пьяные вдрызг. На фронт бы таких боевитых, в ряды.

– А кто в итоге будет виновным? – осведомился Анджей. Любовь к истине понемногу брала в нем верх. Прапорщик Шкляров, безусловно, подлец, но драку затеял не прапорщик, а напившийся штабс-капитан.

– Виновных не будет, – заверил Савицкий. – Только пострадавшие. Двое с нашей стороны, пятеро со стороны УНР.

Мастер неуверенно предположил:

– Может, большевики? Я это, про виновных.

– Где я вам возьму большевиков на Мокотовской в десять вечера? Рок, фатум, судьба. Главное, наша взяла. Всё, пан Высоцкий и пани Гринфельд, finis. Постарайтесь больше уличных побоищ не устраивать.

Смущенные Высоцкие уехали на вызванном извозчике. Комиссар поглядел на часы. За полночь, а он все еще здесь. Если бы не задержался из-за пары старых дел, не пришлось бы тратить время на дурацкую историю, заставлять Паулинку и златокудрую Моню ждать. Но в целом получилось хорошо. Доверять деликатную миссию держимордам вроде Пепшика не стоило. Повезло всем – Высоцкому, Гринфельдше, студентам-патриотам, избитым патриотами союзным офицерам. Если брать выше, повезло Республике. Но ведь истории могло и не случиться. Высоцкий, Высоцкий…

– Да, мастер, не хватает нам культуры. Чуть что не так – сразу в морду. Из приличного семейства, обер-лейтенант. – Прибывший из Галиции Савицкий в сомнительных случаях прибегал к привычной немецкой терминологии. – Замужняя дама. Студенты.

– Молодежь, – поддакнул Пепшик.

– Я их понимаю, мастер, у меня у самого после Львова руки чешутся. Но интеллигентнее надо, деликатнее, мягче. Все же Варшава. Не Ровно, не Минск.

– Точно. Вон как год назад большевичков из русского Красного Креста оприходовали. Вывезли в лесок, чики-пуки, воздух чист.

Комиссар затосковал.

– Мастер, что вы несете? Это совсем другое. И вообще всё было не так. Этого просто не было. А хорунжий Гындало и сотник Шкляров, они… так сказать… наши союзники.

– Ага. – Пепшик вытер стальное перо. – Пан Гринфельд тоже молодчина, не прогадал.

– Что?

– Я к тому, говорю, что не прогадал жидяра. Жидки ж они, известно, любят светленьких.

– Что-о?

– Ну, чтобы жиденята ихние побелели чуток. Не черные были бы совсем, а хотя бы рыжие.

Комиссар ужаснулся, который уже раз. Почему в полиции служит столько остолопов? Что на уме, то и на языке, а на уме всё та же антиобщественная муть. И это в стране, не знавшей костров инквизиции, принявшей в год Варфоломеевкой ночи акт о веротерпимости, с ее древнейшими синагогами, с братством населявших ее народов. Не потому ли, что Пепшик из русских городовых? О, не столь уж сизифов был труд по русификации Королевства. Не лишив его польского языка, царизм отравил в нем воздух. В новой Польше полицейские будут иными. Блюдущими государственный интерес и не допускающими дискредитации высокого звания.

– Заметьте, мастер, не все поляки Пепшики, – сказал Савицкий как можно спокойнее. – И не всякий обладатель немецкой фамилии еврей. Господин Гринфельд поляк евангелического исповедания. Борется за польскую Силезию, готовит в Катовицах плебисцит. Вы газеты-то читаете? Слыхали про Войтеха Корфантия, Константия Вольного, Мечислава Гринфельда?

Пепшик пожевал губами. Его непредсказуемые мысли моментально приняли иное направление.

– То-то она по ресторациям с братцем психическим шляется. Муженек в Силезии орудует, а женщине тоска. Завела бы хахаля, зонтики б целее были.

Комиссар схватился за голову, мысленно. Спровадить бы его куда-нибудь – на Волю, Прагу, Жолибож, в Радзымин, Воломин. Припомнилось: жлоб обитает где-то на Мокотове. Если постараться перевести его туда, наверняка окажется доволен – а здесь на Мокотовской, в центре города станет чуть легче дышать. Заняться этим, завтра же.

Всё же Савицкий счел необходимым поставить бывшего городового на место.

– Много себе позволяете, мастер. В стране война. Вам доводилось бывать на фронте? А то вы так ненавидите большевиков…

Комиссар всего лишь пошутил, но Пепшик сразу ощутил нытье в желудке. Такое случалось – чаще прочего с пятого по седьмой и с четырнадцатого по восемнадцатый. Подскочив со стула, вытянулся в струнку. Могучий живот сам собою исчез, из пересохшего горло вырвалось:

– Виноват-с!

Комиссар помрачнел еще сильнее. Царизм не просизифил и с языком.

4. Смягчение нравов

Граф Толстой – Революции Франции и Брабанта – Проклятые вопросы современности – Реомюр и Цельсий

Больше месяца они были вместе, а наговориться всё не получалось. Можно было иногда и помолчать, но что-то опять находилось, и они говорили, говорили, говорили. Гуляя по улицам, сидя над Тетеревом, оставаясь наедине в своей маленькой уютной комнате.

Порой разговоры бывали горячими. Слишком много накопилось на душе. Басю поразило, как сильно Костя раздражен против Толстого – которого часто вольно или невольно цитировал, а значит знал и, вероятно, любил.

– Спору нет, в «Войне и мире» он нащупал некую идею, бесспорно мудрую, ценную, если угодно великую, но постепенно довел до абсурда. И чем более абсурдные вещи проповедовал, тем убедительнее выходило. Напоминает развитие идей социализма.

– О чем ты? – не поняла она.

– О «Воскресении», конечно. Хотя такие мысли у него рассеяны повсюду.

– Ты против социальной критики? – не впервые погрустнела Бася. Костя, погрязший в римских классиках, оставался неисправим.

– Я против разрушения, прости за выражение, основ современной цивилизации. В частности, такой как государство. «Воскресение» же представляет собой пространный и крайне убедительный в деталях, для простецов конечно, призыв к такому разрушению – то есть к тому, что мы видим сегодня вокруг.

Это был перехлест. Признаться, Бася прочитала историю Катюши Масловой едва до середины, не успела, утонула в море специальной литературы. Тем не менее… И что еще за простецы? Можно подумать, Толстого читают необразованные люди.

– Он ведь не мог предвидеть, что получится.

– Следовательно, не такой он мудрый. Он что, не знал европейской истории? Древнегреческой, римской? Не понимал причин и следствий? Можно и нужно критиковать несовершенства институтов, если угодно – обличать. Но желать их уничтожения – это желать уничтожения России и Европы в целом. Толстой не желал. Но фактически призывал. Для человека его уровня, его авторитета – вопиющая безответственность. Все же не Ульянов, не Ленин, не Свердлов.

«Да вы государственник, господин Ерошенко. Римское право, Вергилий, Августин», – приуныла Бася.

Отчаявшись защитить величайшего из великих, она перевела разговор на современных сочинителей. Суждения о Мережковском у них совпали – занудство, история для институток, если не считать пары пьес, про Петра и про Павла. При имени Арцыбашева оба синхронно поморщились, от Андреева отмахнулась, вспомнив Куприна, поделились впечатлениями. Горького Барбара благоразумно обошла. На подводные камни напоролись в заливе поэзии, после того как в согласии пробежались по символистам.

– А Николай Гумилев?

Бася была уверена, что Костя разделит восторги.

– Стихотворения милы, – промямлил Ерошенко. – Даже о конкистадóре, которого он называет конквистáдором. Однако записки кавалериста…

Бася сникла – из-за нелепейшей придирки. Известно, классики ужасные зануды, но надобно и меру знать. Конквистáдор – вполне латинское ударение, ничуть не режет слух. Русской публике теперь еще испанский надо изучать?

– Чем же плохи записки кавалериста? Мне казалось, тебе как военному…

– Именно как военному. Странно читать человека, для которого война приключение. Я, конечно, не кадровый и не кавалерист, чего-то могу не улавливать.

Бася смутилась. Поэт был тоже не из кадровых. Как и Костя, военного времени.

– Вероятно, у него другой тип личности. Зато какая пластика, какие яркие детали. Мне говорили, очень верные.

– Верные, верные. И про тип личности верно. И любимое слово у автора «весело». Я ведь запомнил, почти наизусть. «Мы подожгли деревню, а потом весело отступали. Поджигали деревни, стога и мосты. В благословенной кавалерийской службе даже отход бывает веселым».

– Ну… – опять растерялась Барбара.

– Вот именно – ну. Баська, даже если это в самом деле необходимо, что тут может быть веселого? Разорять собственную страну. Да и чужую. Обрекать людей на холод, голод, нищету. – Разгорячившись, Костя начал запинаться. – Наш полк не спалил ни одной убогой вёски, ни хутора, ни фольварка, а ведь тоже получали идиотские приказы. Мы отступали по Королевству и слышали от крестьян, от польских: «Только возвращайтесь поскорее». Уверен, твоему Гумилеву так не сказали бы и в нашей Гродненской губернии. Или где он там весело жег?

Бася мягко взяла его за руку.

– Ты, Костя, жуткий ригорист. Так нельзя ведь, трудно очень.

– Найди другого.

– А если я другого не хочу?

– Тогда терпи. – Помолчав, добавил примирительно. – Возможно, у Гумилева, там где про веселье, это ирония злая, сарказм, скрытое эзоповское недовольство. Просто мы в пехоте… мм… не очень понятливые.

Однако чаще беседы бывали забавными. Поучительными. Нередко с приятным исходом. Для понимающих – весьма.

– Стало быть, товарищ Ерошенко, Интернационал это не ваше? Что же остается? Особый путь?

– Начет пути отвечу словами отца, в верности которых неоднократно убедился. Если кто талдычит про особый русский путь, а также про немецкий, про испанский или даже про польский – денег в долг ни в коем разе не давать.

– Неординарный ход мысли. Теперь понимаю, от кого в вас суровость, бескомпромиссность и, excusez-moi, известная приземленность. А что же загадочная русская душа?

– Души не по нашей ерошенковской части. Если угодно, считайте меня бездушным.

– Бездушный не ждал бы на Остоженке. В тот день.

– Когда вы грозились оскопить Архангельского?

– Не было такого никогда. Кстати, в Польше талдычат про другое. Про бастион христианской Европы, государство без костров, оплот свободы и толерантности.

– С древнейшими синагогами и первой в Европе конституцией. Знаешь ты, Баха, кто? Мой оплот свободы и толерантности. С самой подходящей для меня конституцией.

– Тогда предлагаю воспользоваться нашей и вашей свободой и проявить взаимную толерантность. В рамках конституции.

– Третьего мая?

– Прямо сейчас!

(Бася успела еще подумать о Гумилеве. Быть может, это сознательное сгущение красок? Вызов, брошенный ресторанной, войны не нюхавшей публике? Дескать, а что вы скажете на это? Вроде желтой кофты у… Ой, как же она его любит… в такие мину… ты… ты… ты… Да не Гумилева, не Гумилева… Ерошенко!)

* * *

Но Барбаре не к лицу жить одними лишь утехами, даже с любимым человеком. Порой необходимо потрудиться. И пока Зенькович с Ерошенко заняты приготовлениями к съемке, ей пора бы сесть за перевод из Робеспьера. Но до чего же ей прискучил мерзопакостный аррасский адвокатишка. Мнил себя Демосфеном, а сам был бездарнейшим демагогом. Как они его слушали несколько лет? Теперь бы, при нынешних вкусах публики, тихопомешанного Макса переорали бы полугодом ранее – с последующим отсечением напудренной бараньей головы.

Я убежден, есть люди, что смотрят друг на друга как на заговорщиков и контрреволюционеров; эту мысль они позаимствовали у окружающих их мошенников и теперь пытаются посеять между нами недоверие. Это иностранцы, ввергающие неосмотрительных патриотов в пучину бедствий и толкающие их к самым противоположным крайностям. Именно в них – источник всех этих поспешных обвинений, этих необдуманных петиций, этих жалоб, звучащих наподобие угроз. Пользуясь таким орудием, иностранные державы желают заставить Европу поверить, будто национальное представительство не пользуется уважением, что ни один патриот не защищен и что все они подвергаются тем же опасностям, что и контрреволюционеры.

Для будущей лекции, пожалуй, пригодится. Но до чего же много слов ради одного фантастически несправедливого упрощения. И ведь неподкупный импотент клеймил злокозненных иностранцев не только шестого нивоза II года, сиречь 26 декабря девяносто третьего, но и множество раз впоследствии, попутно отправляя на гильотину как врагов, так и бывших своих друзей, вполне себе франко-галлов.

Решив отдохнуть от занудства французского попугая, Бася, выполняя обещание наркому, принялась за Стефана Жеромского. Томик «Верной реки» давно стоял на этажерке, доставшейся им из имущества, выделенного кинобригаде отделом по культуре житомирского совдепа.

Белый лист бумаги начал заполняться строчками, помарками и исправлениями.

«Вновь пробудился, прожигая внутренности, холод – жестокое страдание, словно топором, раз за разом разрубало голову. Боль разрывала правое бедро, будто из него тянули и никак не могли извлечь крючок железной снасти. Вновь и вновь непонятный огонь, здоровому телу неведомый, пробегал по спине, и пестревшая искрами тьма жестоко слепила глаза. Раненый съежился и завернулся в полушубок, который еще днем стащил с солдата, убитого в кустах на берегу. Обнаженные, окровавленные ноги он как можно глубже всунул в груду трупов, пытаясь отыскать те два тела, что теплом кровоточащих ран согревали его на протяжении ночи, а вытьем и стоном пробуждали от смертного сна к…»

Переводить художественный текст было куда трудней, чем адвоката. Но несравненно увлекательнее. Как лучше передать «do łaski życia»? Любовь к жизни? «Прогоняли смертный сон и пробуждали в нем любовь к жизни»? Неритмично, слишком много слов, покамест лучше пропустить. «Но эти двое стихли…» Или затихли? «…И стали столь же омерзительными…» Или «страшными»? «Отвратительными», «мерзкими», «жуткими»? Попыталась представить себя среди трупов. Ужас испытала, но не помогло. «…Как покрытое кровавой стернею поле». Текст был тяжелым в каждом смысле. То есть не в каждом, во всех. Можно бы, конечно, посоветоваться с Костей. Но вряд ли тому захочется предаваться воспоминаниям о трупах. «Руки и ноги, ищущие тепла еще живых, постоянно наталкивались на мокрые осклизлые останки». Не приведи Господь. Котька, Высоцкий, Зенькович, что же вы там пережили, пока мы в классах и аудиториях сидели?

На Косте там и сям chwalebne blizny⁴³, те что облагораживают увечье. Виноватая улыбка: «Задело шрапнелью… Оцарапало осколком… Повезло, не сильно…» И еще два шрама на боку, немного сзади, выше поясницы, словно от огромных граненых шильев. На немой вопрос рассеянно брякнул: «Штыком». «Немецкие штыки такие, да? Какая жуть». Смутился, насупился, растерянно замолк. Нет, нельзя с ними об этом, надо позабыть. Навсегда. Чем скорее, тем лучше.

– Куй-булат удалой… – прозвучал за окном бодрый голос кандидата Зеньковича. Съемщик так был потрясен задорной песней, услышанной на киевском пасхальнике, что поминал «куй булат» почти всегда, когда поблизости не наблюдалось женщин.

Увидев за окном склоненную над Жеромским Барбару, осекся. Любезно поклонившись, невольно ускорил шаг и скрылся из поля зрения. Но дело сделал: Бася осознала, что с переводом ей возиться надоело. Захотелось выйти и погреться на солнце, подальше от мерзлых трупов и покрытых кровавой стернею полей.

Исполком разместил бригаду в двух домах, довольно далеко друг от друга. Один находился на Гоголевской, ближе к вокзалу и Киевскому шоссе, другой на Лермонтовской, ближе к Тетереву и впадавшей в него речушке Каменке. Когда решали, кто из бригады где поселится, Бася выбрала Лермонтовскую. Не по причине нелюбви к «Тарасу Бульбе», как заявила с хихиканьем Лидия, а из-за близости к реке и парку. Хозяева обоих домов, натерпевшиеся от разных постояльцев, были более чем довольны – публика интеллигентная, столичная, не пьющая (почти), да еще и вперед заплатившая. За домиком, куда вселились Бася с Костей, раскинулся садик. Зенькович с аппаратурой обосновался по соседству, в удобной полухозяйственно-полужилой постройке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. С. Ошерова.

Вернуться

2

В книге имя Барбара произносится с ударением на предпоследнем слоге, как и русский его эквивалент Варвара. Будьте внимательны: Барбáра, не Бáрбара! Произнесите десять раз, чтобы привыкнуть, и читайте дальше.

Вернуться

3

Никогда (франц.).

Вернуться

4

Кончено, дамы и господа! Меня ожидает родина! (нем.)

Вернуться

5

Понимаете, граждане? (франц.)

Вернуться

6

Добрый день, товарищ стрелок! (латыш.)

Вернуться

7

Пешком, господин штабс-капитан? – Думаю, да, трамваев я не видел, верно, уже с ноября. Надеюсь, вы не думаете, что я вас преследую? (пол.)

Вернуться

8

Зонтиками (солнечными) (франц.).

Вернуться

9

Это не опечатка, а факт языка того времени.

Вернуться

10

Кто знает, возможно он действительно великий любовник. Вы можете проверить (нем.).

Вернуться

11

Ты этого хотел, Жорж Данден. (…) Вы этого хотели (франц.).

Вернуться

12

«Красное знамя» (польск.).

Вернуться

13

«Верная река» (франц.).

Вернуться

14

Восстаньте, прóклятые мира! Восстаньте, невольники голода! Разгневанный разум гудит в своем кратере, это будет последнее извержение (франц.).

Вернуться

15

Это последняя битва; сплотимся же – и завтра интернациональным станет человеческий род (франц.).

Вернуться

16

Великого герцогства Познанского (нем.).

Вернуться

17

Да уж ничего хорошего, малышка (нем.).

Вернуться

18

Что пишут эти умники! (нем.)

Вернуться

19

Нынешней площади Спасителя. – Прим. ред.

Вернуться

20

Такая чудная погода (нем.).

Вернуться

21

То есть добрый день, мадемуазель Котвицкая. Очень рад видеть вас вновь (пол.).

Вернуться

22

Вялость ослабляет тело, труд укрепляет (лат.).

Вернуться

23

Конгресувка – пренебрежительное обозначение Царства (Королевства) Польского, созданного по решению Венского конгресса из части польских земель. Романовы – польские цари (короли) с 1815 г.

Вернуться

24

Веселых как котятки, молока белее полек.

Вернуться

25

Бывшие (франц.).

Вернуться

26

Ну да, подозрительный (франц.).

Вернуться

27

Ну да, учитесь, детки, азбуке (нем., идиш).

Вернуться

28

Потому что я тебя люблю и только тебя любил. И ты любила только меня. Несмотря ни на что. – Господин штабс-капитан, вы лишаете меня права голоса? – Не навсегда, Баська. И только если ты хочешь. – Хочу (пол.).

Вернуться

29

Гражданского брака (франц.).

Вернуться

30

Польское иго (лат.).

Вернуться

31

В лес (пол.).

Вернуться

32

И наконец польский язык (пол.).

Вернуться

33

Знаешь что, Котька? (пол.).

Вернуться

34

Что, дурашка? (пол.).

Вернуться

35

Бар взят! Страшный Богун похитил меня навсегда (пол.).

Вернуться

36

Но Скшетуский сидит в Ровно, точит свою саблю (пол.).

Вернуться

37

Я не мужик, [я дворянин] (пол.).

Вернуться

38

Нобелевского лауреата (пол.).

Вернуться

39

Независимого польского государства… которое будет включать в себя все территории с бесспорно польским населением (англ.).

Вернуться

40

Пэпээсовец – член Польской социалистической партии (Polska Partia Socjalistyczna). Пэовист (пол. peowiak) – член Польской военной организации (Polska Organizacja Wojskowa).

Вернуться

41

По природе и по положению (лат.).

Вернуться

42

Унтер-офицерский чин в полиции (по-польски – przodownik). Ср. нем. Polizeimeister.

Вернуться

43

Почетные шрамы (пол.).

Вернуться