Владимир Желтов
Удивительные – рядом!

Удивительные люди, они – рядом!

Автор

фото на обложке © Владимир Желтов, 2022

фото на обложке В. А. Гречухина© Вячеслав Желтов, 2022

фото на обложке Б. В. Тимофеева-Голицына из архива Владимира Желтова

От автора

Книги свои я не пишу, а собираю – в основном из написанного и опубликованного ранее (часто в сокращенном виде) в газетах и журналах, из ранее по той или иной причине неопубликованного. Что-то, конечно, пишется и специально для книги, когда она уже в работе.

Так годами собирались и даже после издания продолжают мною собираться «Узелки блокадной памяти», так собирается и книга, которую вы, надеюсь, прочли с интересом.

Считаю возможным признаться: давний замысел – собрать под одной обложкой рассказы об удивительных людях, с которыми меня сводила жизнь, – со временем изменился кардинально. Изначально задумывалась книга «Чудаки города Питера». Сын насторожил:

– Папа, ты не боишься, что твои герои на тебя обидятся?

– За чудаков?

– Да. И эпиграфы не спасут.

Эпиграфов было три, два из книги Михаила Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы». Привожу один – в сокращении:

«Чудачество нельзя признать существенной чертой русского человека, однако оно свойственно его натуре». А еще я приводил четверостишие поэта Михаила Дудина:

«Чудак – от слова «чудо», —
Но, смерти вопреки,
Земле цвести, покуда
Есть в мире чудаки».

Вскоре я и сам понял, что далеко не всех моих героев можно записать в чудаки, украшающие мир (определение Максима Горького). Тогда-то и вспомнилась телепрограмма «Удивительное – рядом!» и подумалось: да простится мне невольный почти что плагиат, ибо более точного по сути названия для этой моей книги мне не найти.

На сегодняшний день я готов и мне есть что рассказать более чем о полусотне удивительных людей, каждый из которых может у читателя, независимо от его пола, возраста, социального положения, вызвать, если не восторг, то уважение, послужить примером молодому человеку, решающему «сделать жизнь с кого».

Евгений Линд
Точным быть по сути

Познакомил нас Виктор Богданов. В начале 80-х Виктор Семенович работал директором профессионально-технического училища № 105, я – его заместителем по учебно-воспитательной работе. Наши дружеские отношения с Виктором Семеновичем продолжились и после моего увольнения, сохраняются они и по сей день. Первое время мы часто перезванивались, встречались, потом, как водится, все реже и реже.

В середине 80-х не было телефонного разговора, чтобы Богданов, человек эмоциональный, импульсивный, не восторгался человеком по фамилии Линд. Помнится, я вначале даже переспрашивал: Линт? Линдт? «Линд!» Виктор Семенович не мог, прочитав в прессе о Линде, о созданном им музее «А музы не молчали…», не познакомиться с Евгением Алексеевичем, а познакомившись, мог о нем говорить только с упоением, в превосходной степени.

Музей «А музы не молчали…» Евгений Линд создал в ленинградской школе № 235. (В названии музея нет восклицательного знака – есть многоточие. Мое глубокое убеждение: восклицательный знак должен быть.) О музее, разумеется, знал (читал в газетах) и я, но в нем ни разу не был; школа № 235 находится в Коломне, на Пряжке – далеко не в самом доступном районе Ленинграда (теперь Петербурга), к тому же, в моем представлении это был один из множества в то время существовавших школьных музеев. Ах, как я ошибался!

Читал я, как выяснилось, и о Евгении Линде, о его трагедии, о возвращении с того света, о его мужестве и жизнестойкости, да как-то фамилия не отложилась в памяти.

Не знаю, когда о Линде узнал Виктор Богданов, не спрашивал. Во всяком случае, во времена нашей совместной работы в ПТУ№ 105, о Линде я от него не слышал.

В 1987-м Виктор Семенович вновь позвал меня в свои замы, но уже в другое, в 69-е профтехучилище. Однажды я решил, «используя служебное положение», наконец-то познакомиться с экспозицией музея «А музы не молчали…» и увидеть его создателя, человека, к тому времени уже легендарного и для меня.

Виктор Семенович в моем присутствии позвонил Линду и после нескольких приветственных фраз передал мне трубку. Я представился, сказал, что хочу привести в музей группу учащихся.

– Я вас жду… (пауза) …послезавтра в шесть вечера. Меньше ста пятидесяти человек не приводите!

Я растерялся:

– Евгений Алексеевич, это нереально! Это же пять групп! Автобусы надо заказывать, мы не успеем.

– Это – ваши проблемы! Не меньше ста пятидесяти! – Линд повесил трубку.

Мне удалось организовать три группы. С мастерами и преподавателями набиралось человек сто.

Звоню Линду:

– Евгений Алексеевич, такое дело…

После паузы:

– Ладно, на первый раз пусть будет сто!

Нам не предоставили возможности осмотреть экспозицию – сразу ввели в некое подобие актового зала. Линд уже сидел за столом. Наши воспитанники, рассаживаясь, вели себя весело и шумно. Педагоги пытались вразумлять. Бесполезно! Евгений Алексеевич заговорил, не дожидаясь тишины:

– Первая, самая суровая блокадная зима, Театр музыкальной комедии: ужасающий холод на улице, ужасающий холод в зале и на сцене. Грим замерзал, его приходилось подолгу отогревать за пазухой. Балерины под балетное трико надевали шерстяные рейтузы – одновременно это позволяло скрыть страшную худобу. На сцене актрисы обмахивались веерами и обменивались героическими репликами: «Ах, жарко!» Во время одного спектакля кто-то сочувственно крикнул: «Да укройте ее чем-нибудь, ведь замерзнет человек!..»

Я даже не заметил, как в зале установилась тишина, которую принято называть мертвой.

Далее последовала экскурсия, которую Линд провел, не поднимаясь с места:

– Венский стул с отпиленными ножками – ими растапливала свою буржуйку Гликерия Васильевна Богданова-Чеснокова, полено – его не смогли перерубить три здоровяка – Всеволод Вишневский, Всеволод Азаров и Александр Крон, когда писали героическую комедию «Раскинулось море широко…»

Количество экспонатов и документов школьного музея не могло не потрясти – свыше двадцати пяти тысячи!

(Позже я узнаю: первым экспонатом стала похоронка на отца Евгения Алексеевича – Алексея Павловича Линда, директора ленинградского ТЮЗа, ушедшего добровольцем на фронт и погибшего под Ленинградом.)

Выступление Линда продолжалось часа два. Если бы он говорил еще столько же, никто из слушателей не покинул бы зал даже по нужде.

Честно говоря, я думал, этой экскурсией наше знакомство с Линдом и ограничится. Видел легендарного человека? Видел. Слышал? Слышал. Чего, собственно, еще желать. Я ничего не предпринимал для того, чтобы приблизиться к Линду – он притягивал к себе как магнит.

В каких-то случаях, чаще всего, общаться с ним было очень просто, в каких-то – чрезвычайно сложно: эгоцентризм зашкаливал. Но с Линдом всегда было крайне интересно!

Однажды (я еще работал в ПТУ) звонит Линд:

– Значится так: я создаю музей Ахматовой на родине ее матери в селе Слободка-Шелеховская. Нужны музейные тапки и полевой телефонный провод.

– Евгений Алексеевич, где я вам возьму?!..

– Не перебивай! Я все уже достал. Пиотровский (Борис Пиотровский, директор Эрмитажа. ВЖ.) передает в Шелеховскую двести пар тапок (боюсь ошибиться – количество тапок могло быть большее). Московский телефонный узел дает «полевку». Твоя задача привези все это завтра ко мне.

Бухта провода, «полевки», на которую указал мне сотрудник Московского телефонного узла, оказалась неподъемной. Злой, я позвонил Линду:

– Евгений Алексеевич, извините, но я вам не Жаботинский!

– Ты откуда звонишь? Из чьего кабинета? Имя-отчество хозяина кабинета – быстренько! У меня совершенно нет времени.

(У него никогда не было времени!)

Я тут же узнал «имя-отчество» хозяина кабинета и сообщил Линду.

– Передай ему трубочку.

У меня до сих пор большие сомнения, слышал ли сотрудник (может, начальник или его заместитель?) Московского районного телефонного узла, которому я передал «трубочку», прежде не только фамилию Линд, но и о музее «А музы не молчали…», но буквально через минуту он заявил:

– Евгений Алексеевич, не волнуйтесь, все сделаем!

И в считанные минуты появились грузчики и автомобиль-пикап.

Для меня так и останется загадкой, как документально оформлялась передача имущества, того же телефонного провода или тапочек, которые мы (я и двое учащихся) доставили из Эрмитажа Линду домой, а оттуда они уже были увезены в Слободку-Шелеховскую.

Линд обладал необыкновенным умением (даром?) «поднять народ» и договориться с кем бы то ни было о чем бы то ни было.

При всем его эгоцентризме, Евгений Алексеевич постоянно просил в публикациях отметить, что в музейных делах один ничего бы не добился – далее всегда шло перечисление имен сподвижников: учащихся и педагогов школы № 235, ветеранов, многочисленных добровольных помощников.

– Я понимаю, что газета не «телефонная книга», и все же…

Я не собирался переквалифицироваться из дипломированных историков в профессиональные журналисты. Журналистом стал благодаря Владимиру Высоцкому и Евгению Линду. Собирая материал для монографии «Москвич Высоцкий в Ленинграде» и публикуя в прессе самодостаточные ее главки, я, как теперь говорят, «задружился» с артистом Театра комедии имени Н.П. Акимова Геннадием Воропаевым. Однажды Геннадий Иванович возмутился:

– Что ты все о Высоцком да о Высоцком! Написал бы о Сережке – какой был замечательный артист, а о нем и не вспоминают!

Я написал о «Сережке» – Сергее Филиппове. В редакции молодежной газеты «Сорока» спросили: кто следующий?

Я назвал фамилию: Линд. Объяснять кто это, не потребовалось.

Одна из первых моих публикаций о музее «А музы не молчали…» и его создателе была мной названа – «Узелки блокадной памяти».

Ну а потом пошло-поехало!

Звонит Евгений Алексеевич:

– Приезжай, я расскажу тебе потрясающую историю!.. Я познакомлю тебя с удивительным человеком!.. Надвигается такая-то круглая дата, нельзя пропустить!..

В те первые годы нашего сотрудничества (еще не дружеских отношений) с Линдом я имел неосторожность, написать, что он приложил руку к созданию двадцати восьми музеев. Число мне казалась просто фантастическим. Но на «руку приложил» Евгений Алексеевич, неожиданно для меня, обиделся.

– Я специально посчитал, – сказал он при встрече, – за сотню перевалило! Тех музеев, к которым я руку приложил. Если быть точным – сто семь. А двадцать восемь я создал! Не один, конечно. – И следовало перечисление музеев: Анны Ахматовой в Слободке-Шелеховской, комплекс Марины Цветаевой в Иваново, музей Дмитрия Шостаковича в Калининграде… Музей Анны Ахматовой на Украине, Дмитрия Шостаковича в Калининграде, Цветаевский комплекс в Иванове, музей Владимира Даля, Леси Украинки… Так, Чайковского – не в Клину, в Удмуртии, Музей русско-немецкой культуры в Кенигсберге. Кусковский музей в Тотьме, это тот самый Иван Кусков – основатель русского форта Росс на Аляске. Белоруссия, Минск – музей «Искусство во время Отечественной войны». Сибирь, Ангарск – музей «Музыка в Великую Отечественную»… Не все из задуманного осуществилось. – И вновь шло перечисление: – С Надеждой Локтевой мы мечтали когда-то о Музее декабристов в нашем городе – не получилось, пока. В Петербурге нет музея Лермонтова. Ну как не создать его на Садовой, 61, где было написано стихотворение «На смерть поэта»! Есть задумки в отношении мемориальных музеев Дмитрия Дмитриевича Шостаковича на Подольской улице и Василия Павловича Соловьева-Седого на Фонтанке. Ахматовской «будки» в Комарово – так Анна Андреевна называла литфондовскую дачу. Музей Сопротивления в Вильнюсе рано или поздно будет! Если бы не кавказские войны, – я уверен! – уже были бы музеи композиторов Туника Оганесяна в Карабахе и Заура Гаглоева в Осетии, «осетинокого Глинки», как его называют.

Позже Кирилл Лавров, народный артист Советского Союза в нашей с ним беседе удивлялся:

– Для меня Женя всегда был загадкой! Откуда у человека столько мужества, столько энергии, такая преданность делу!.. За один только музей «А музы не молчали…» Линду надо ставить памятник!

Было время, когда уникальная коллекция находилась на грани гибели. У школы, по инициативе Линда носящей имя Дмитрия Шостаковича, можно было снимать кино о блокаде. То одна, то другая городская власть обещала Евгению Алексеевичу особняки и астрономические суммы. Но особняки оказывались в руках нуворишей, а от обещанных денег до музея доходили сущие копейки. Линд добился-таки строительства школьного комплекса, где под музей отводилось отдельное, монументальное, четырехэтажное здание, однако открывали экспозицию уже без него. Евгения Линда не стало 18 декабря 2005 года…

Музей – официально он называется: народный музей культуры и искусства блокадного Ленинграда «А музы не молчали…» – в надежных руках. Им долгие годы руководит Ольга Герасимовна Прутт.

Не знаю, надо ли ставить памятник Евгению Линду, но не сомневаюсь книги о нем писать надо. И, по крайней мере, одна должна выйти из-под моего пера. Пока же ограничусь кратеньким изложением его непростой судьбы…

Евгений Алексеевич, конечно, был потрясающий рассказчик. Виктор Семенович Богданов говорил мне: устные рассказы Линда нужно записывать на видео – не хуже, чем у Андроникова будет! Не на видео, на диктофон многократно записывал я его, и, готовя материалы к печати, очень скоро понял: Линд не Андроников. Ираклий Луарсабович рассказывал – как с листа читал. Нить повествования Линда, часто на время ускользающая от самого рассказчика, в удивительных узелках, каждый из которых почти что законченная историческая миниатюра, достоверная и – невероятная, но это, скорее, спешная черновая «запись» возможных шедевров.

Рассказывал Линд всегда эмоционально, скороговоркой, сбивчиво, недоговаривая, перескакивая с одного на другое, в монологах его была масса неточностей, ошибок. Какие-то он исправлял при вычитке текста, а какие-то… так и останутся на нашей с ним совести. В редких случаях Линд говорил не по памяти, обкладывался исписанными листами, цитировал кого-то или что-то дословно. Я спрашивал: откуда это? Линд называл монографии, сборники, журналы, газеты. Он знал, что готовя текст с «его слов, записанный верно», то есть на диктофон, я, если мне что-то непонятно или потребуется уточнить, побегу в Публичную библиотеку им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (С 1992 года – Российская национальная библиотека. ВЖ.). Бежал и заказывал необходимую мне литературу. Времена-то были «доинтернетные». В большинстве своем, информация подтверждалась. В каких-то случаях обнаруживались неточности, аберрация, путаница. Случалось, что не удавалось найти первоисточник. На какие-то публикации я натыкался случайно.

Для Евгения Линда, как и для меня, было важно быть точным по сути. (Формулировка одного из его друзей – актера Игоря Ефимова.)

Евгений Линд по окончании Ленинградского института физической культуры имени П.Ф. Лесгафта тренировал команду Пушкинского военно-технического училища, которая, по его словам, ни на одних соревнованиях ниже третьего места никогда не опускалась. Но ему всегда хотелось работать с детьми, и он стал преподавателем физкультуры в школе № 235. Слово «физкультура» Линд произносил раздельно: «Физ-Культура».

О беде, случившейся с ним в октябре 1979 года, Евгений Алексеевич рассказывал спокойно – как о чем-то отвлеченном.

В тот дождливый вечер он вступился за незнакомую женщину. Завязалась драка. Роковую роль сыграл мокрый грунт – Линд поскользнулся. Шестеро подонков били его, лежачего, хладнокровно и жестоко. Били ногами и подвернувшимися под руки водопроводными трубами. Добивали урной… («Они мне переломали все, что можно и нельзя было! Все косточки склеены, если вульгарно выражаться, клеем БФ!».)

Когда мы с Линдом были уже хорошо знакомы, когда меня хорошо знали в его окружении, находились люди, которые доверительно мне говорили, что Евгений Алексеевич ту трагическую историю придумал.

(«И со временем сам в нее поверил!») Мол, не было никакой женщины, за которую он заступился. Был мужчина из ревности чуть не убивший Линда. Мне называли его фамилию. Но я не стал проводить «журналистское расследование». Не стану развенчивать легенду, если это легенда, и сейчас, когда Евгения Алексеевича нет…

В тот вечер, в ту ночь Людмила Федотова, прима ленинградской оперетты, восемь часов возила бесчувственное тело мужа в карете скорой помощи по больницам города. В приемных покоях отказывались принимать «живой труп». В том, что Линд не выживет, не сомневался ни один врач! «Это благо, если он умрет. Для вас благо. И для него тоже. Поймите, в лучшем случае он будет смотреть в потолок и ходить под себя. Вас это устраивает?» – сказали в одной из больниц. «Будет смотреть в потолок? – растерянно переспросила Людмила Николаевна доктора. – Меня это устраивает!»

– Так случилось, что именно в этот день из отпуска вышел на работу великий – я не преувеличиваю! – великий хирург Феликс Гурчин, – рассказывал мне Линд. – Он осмотрел меня и сказал Люсе: «Пишите расписку следующего содержания…» И она дрожащей рукой нацарапала на листе: «Я, Федотова Людмила Николаевна, даю согласие на безнадежную операцию». И Феликс Гурчин провел операцию, которую впоследствии его зарубежные коллеги, назвали безумной. Но и после этой операции я бы не смог родиться заново в одиночку.

Спасители, как их называл Линд, признавали, что «подняли его из руин».

Игорь Клюшкин вспоминал:

– Три недели Линд пролежал без сознания. Даже хирург Гурчин не верил, что его можно поставить на ноги. По восемнадцать часов в сутки мы оживляли мертвое тело. И вот от постоянного массажа вздрогнула фаланга мизинца…

Самое трудное, конечно же, выпало на долю жены. На сцене Людмила Федотова блистала то в роли Сильвы, то в роли Елены, а все остальное время проводила у постели мужа.

Людмила Федотова:

– Я точно знала, что Женя будет жить! Я кричала не него: «Почему ты не встаешь?! Почему молчишь?! И вообще, что ты себе позволяешь!» В день, когда Женю оперировали, я должна была играть два спектакля «Летучая мышь», утром и вечером. С чардашем, с труднейшей арией не для моего голоса. И я загадала: если справлюсь, он выживет. И я спела! Женя выжил!.. Я вместе с ним прошла через все его клинические смерти. Их было шесть…

Линд постоянно говорил, что его спас музей. Вот что в связи с этим рассказывал народный артист Советского Союза Иван Дмитриев:

– У Жени от боли замирало сердце и пульс переставал биться… Однажды жена его наклонилась и стала что-то шептать больному на ухо. Это была не молитва о помощи. «Женя, летчик, найден!» – шептала Людмила Николаевна. Еще до беды, случившейся с ним, Линд и его поисковая группа разыскивали и никак не могли найти летчика Литвинова, доставившего в осажденный Ленинград партитуру Седьмой (Ленинградской) симфонии Дмитрия Шостаковича. «Летчик найден!» И у Линда появился пульс!..

При очередной беседе под диктофон я как-то спросил:

– Евгений Алексеевич, если бы ситуация повторилась, и вы бы знали, чем закончится схватка, поступили бы так же?

– Наверное, и сейчас бы не смог поступить иначе, если бы знал, что моя помощь кому-то необходима. Только прошу тебя: не называй то, что я сделал, подвигом. Это нормальный мужской поступок, – ответил Линд и после паузы добавил. – Своих убийц я давно уже простил, хотя эти подонки и сделали меня инвалидом в 48 лет. Потому что считаю: не красота, а доброта спасет мир.

Вся последующая жизнь Евгения Линда, по образному выражению Гурчина, «несовместима с жизнью».

Линд себя называл музейщиком.

– Народ не должен быть беспамятным. А мы превращаемся именно в такой народ, к сожалению. Но есть, есть еще люди с сумасшедшинкой в душе. Они – часто совершенно бескорыстно – несут на себе крест народного просвещения, добровольно взвалив этот крест себе на плечи. Вокруг этих людей особая аура. Если я что себе и ставлю в заслугу так то, что нахожу этих людей, создаю содружества – у меня интуиция на созидателей. Если вижу блеск в глазах, наш человек! В противном случае ясно: музей нужен для «галочки». Даже если он и будет создан – убедительным не станет!

Всем в нашем мире движет убеждение. По убеждению можно создать Янтарную комнату и по убеждению можно устроить в ней конюшню. По убеждению можно с Пулковских высот делать звездные карты и по убеждению с соседней Вороньей горы можно обстреливать прекрасный город. Вера в Бога – это хорошо, но вера без убеждения – ничто! А музеи помогают людям становиться убежденными.

Убежденный человек – это нужный человек. Во все времена, а в наше – просто необходимый. Не притворяющийся, не играющий в убеждения, что присуще сейчас очень многим, включая руководителей страны. И потому нужны музеи, которые бы служили доброте и таланту, мужеству и чести, помогали бы людям разбивать бетон равнодушия. Нас со всех сторон давят мощные монументы. За ними нет человека! Надо уходить от этого. Я сторонник локальных музеев.

В тот раз свой восторженный монолог о локальных музеях Евгений Алексеевич начал с Музея одной рубашки, созданного в Тверском крае такой же, как он подвижницей, Эльвирой Иосифовной Русановой, а закончил… Музеем Чести. (Именно так: Чести с большой буквы). Переход был настолько неожиданным, что я засомневался: не ослышался ли?

– Да, да, да, Музей Чести. Время такое, что Музей Чести – самый необходимый. Вы посмотрите, что происходит вокруг! Чиновник самого высокого ранга выступает по телевидению: знает, что врет и… врет. В том же Тверском крае мы нашли документы, такой-то, построил то-то, получил золотом столько-то; «если качество не удовлетворит, деньги верну». Возможно ли сейчас такое, а? И – этот документ не экспонат ли будущего музея? Уже притчей во языцех стало, что купцы работали под честное слово. Сейчас попробуй-ка под честное слово! Я не сторонник силовых методов, дуэлей в частности. Но ведь стрелялись же за честь! И Пушкин, и Лермонтов… Князь Голицын, мой приятель, с которым мы создавали Ахматовский музей в Слободке-Шелеховской, отдаст свое оружие, которым он стрелялся. Другие отдадут – я знаю многих дуэлянтов не только из прошлого.

– Тогда у вас может получиться не Музей Чести, а музей дуэлей, – пытался парировать я.

– Не получится. Дуэли – это всего лишь прилагательное. Не надо понимать все так прямолинейно. Эта тема емкая и объемная.

– Но, согласитесь, музей – понятие овеществленное. Если бы речь шла о книге – другое дело, а тут… Что кроме двух-трех дуэльных пистолетов вы сможете предложить вниманию посетителей Музея Чести?

– Мы ищем. И уже кое-что нашли. Документы, фотографии, личные вещи, воспоминания людей чести и о них, есть замечательные легенды рыцарства. Не последнее место в нашем деле отводится преподнесению материала.

– Что ж, тогда Бог в помощь вам, – Евгений Алексеевич, только и сказал я.

2003, 2015–2019 гг.

Борис Тимофеев-Голицын
Светлейший князь

О существовании Бориса Тимофеева-Голицына я узнал из прессы и загорелся желанием с ним познакомиться, написать об этом удивительном человеке – человеке-легенде.

И вдруг выяснилось, что мы с ним постоянно бываем в одном доме – доме еще одного легендарного человека – Евгения Линда, возможно, пересекались, возможно, даже разговаривали, но, как я потом понял, Борис Васильевич был запредельно скромный человек, к тому же, когда говорил Линд, он всегда молчал. А Линд говорун был еще тот!

Однажды в апреле 1997-го Линд (мы были у него дома вдвоем) произнес фамилию «Голицын» – я уточнил:

– Какой это Голицын?

– Тот самый!

– Вы знакомы?

– Хочешь, через какой-нибудь час князь будет у меня?

– Ну зачем человека дергать? Борис Васильевич не мальчик… Сколько ему?

– Семьдесят шесть.

И тем не менее, через «какой-нибудь час» князь Голицын сидел уже с нами за общим столом, но, конечно же, при Линде поговорить «нормально» не получилось, и Борис Васильевич пригласил меня к себе домой, на Севастопольскую улицу.

К моему большому удивлению, рассказчиком он оказался не ахти каким. (Я интервьюируемых делю на две категории: рассказчики и ответчики.) Поэтому пришлось мне делать не интервью, а текст с включением в него фрагментов прямой речи моего героя.

В 1558 году, во времена Ивана Грозного, с буйным князем Михайлом Булгаковым беда случилась: лишился руки. Инвалид повелел смастерить руку деревянную, и чтобы протез не бросался в глаза, стал на него надевать рукавицу – голицу.

С той поры, согласно семейному преданию, и пошли князья Голицыны. Однако до недавнего времени Борис Васильевич был не Голицын, а Тимофеев. И в название рудопроявления вермикулита на Кольском полуострове Тигем «заложены» имена его открывателей-геологов Гершмана, Масловой и Тимофеева.

Борис Васильевич участник обороны Ленинграда, герой Невского пятачка.

– Мне бы хотелось, чтобы вы в своей публикации не обошли вниманием и моих боевых товарищей по 134-му полку 45-й гвардейской дивизии, – предупредил Голицын, когда мы заговорили о легендарном Невском пятачке. (Перечень имен и фамилий сослуживцев Бориса Васильевича, даже если бы жанр моего повествования и позволил бы привести, сделать сейчас это я не смог бы – он не сохранился. ВЖ.). Среди нас были и женщины. Минометчицы. Кочнева, например, такая. Она тоже из дворян. Дом Кочневой – Фонтанка, 41, знаете? Представьте себе, каково было женщинам? Одна только станина миномета весила около трехсот килограммов, и каждая мина – по семь.

На Невском пятачке Борис Васильевич участвовал в шести штыковых атаках. (Мало кто, как говорит он, в двух-трех!) Одна из них вошла в учебный фильм для спецназа. Тогда Тимофееву миной сорвало верхнюю часть правой руки, мясо с кожей, от кисти до локтя. Мышцы еще держались на связках, и он эти связки порвал зубами. – Потом мне говорили, что надо было оторванное прибинтовать, может быть, и приросло бы…

– Борис Васильевич, Евгений Алексеевич говорил, что до Невского пятачка был блокадный Ленинград…

– Война меня застала в летних лагерях между Левашово и Песочной, куда я выехал в составе полкового духового оркестра – как воспитанник. Полк спешно перебросили под Выборг, где я и принял боевое крещение, подтаскивая к орудиям снаряды. А вот повоевать не дали. Подростков – воспитанников – отправили подальше от войны. В Ленинград. Из огня да в полымя.

Первую блокадную, самую суровую зиму проработал я токарем на заводе музыкальных инструментов, на Лиговке, рядом с домом. Вытачивал корпуса снарядов, мин.

В мае 42-го свалила дистрофия. Когда из квартир выносили трупы, вынесли и меня. Без каких-либо признаков жизни. Положили на лестничной площадке. Я очнулся и пополз вниз. Я всего этого не помню. Пришел в себя на диване, рядом с буржуйкой, с кружкой морковного чая в руке… Где бы вы думали? В военкомате. Стал проситься на фронт. «Давай документы». – «Они в жилконторе… наверно». – «Сходи принеси». В жилконторе заглянули в домовую книгу и ахнули: «Тимофеев же… умер!»

О том, что творилось в осажденном городе и в «невском аду», Борис Васильевич говорить не любит. Он охотнее рассказывает о Петербурге прошлого, рассказывает как талантливый мемуарист, обладающий фотографической памятью. Рассказывает так, словно жил в любимом городе сто, двести лет назад. Безгранична и любовь Голицына к поэзии.

Его участие в создании музея Анны Ахматовой в селе Слободка-Шелеховская Хмельницкой области, на Украине, случайным не назовешь. Если Тимофеев взялся за дело, то отдается ему самозабвенно. Вот факт его биографии, достойный стать легендой.

Когда возникли непредвиденные сложности с транспортом при отправке экспонатов на Украину (опоздать на поезд, значило сорвать открытие музея) Борис Васильевич вошел в автобус 22-го маршрута и обратился к водителю и пассажирам: «Товарищи, кто из вас любит Ахматову?»

Объяснил ситуацию – и автобус сошел с 22-го маршрута, а пассажиры помогли грузить ящики и коробки…

Я своими глазами видел документы, собственноручно подписанные Государем императором… Николаем Третьим Алексеевичем – Грамоту о жаловании Борису Голицыну титула светлейшего князя и Указ о назначении его генерал-губернатором Санкт-Петербурга и предводителем Российского дворянства.

(Уважаемые Борис Николаевич (Ельцин) и Владимир Анатольевич (Яковлев) могут не беспокоиться: дворянские игры – не закулисные и для них не опасные.)

Видел фотографии, где Борис Васильевич с монаршими особами; оттиск герба с автографом американского архиепископа Василия Родзянко: «…дорогому родственнику Борису Васильевичу Голицыну. Храни Господь». Я подержал в руках увесистую кубачинскую саблю – дар великой княгини Волконской, князей Афасижевых и Черкасских.

(О князе Афасижеве я, честно говоря, прежде не слышал.) И, наконец, стрелял из винтовки системы Браунинг, оснащенной приспособлениями из «ларца голицынских секретов», повышающих прицельность и удобство в обращении с оружием.

Князь Голицын нынче нарасхват. Как хранителя родового стиля боевых искусств его эксплуатируют нещадно. Когда в качестве члена жюри, когда, как «наглядное пособие». ОМОН, Спецназ, погранвойска, соревнования «Бои без правил», «Сибирский кулачный турнир» – кажется, так называются эти соревнования, – везде и всеми он востребован.

На I Международном семинаре по возрождению русского штыкового боя Борис Васильевич успешно отбивался от трех-четырех нападающих одновременно. И это при том, что ключ в дверной скважине поврежденной рукой поворачивает он с трудом!

Борис Васильевич демонстрирует афишу показательных выступлений по самообороне в екатеринбургском Доме офицеров, заявлен и он, князь (уже князь!) Голицын.

– Выхожу, – рассказывает Борис Васильевич, – из зала чуть ли не насмешки: «Эй, князь! Вы то что можете!». Со мной мои ребята, они знают, что и как делать. Но на сцену поднимаются здоровенные мужики – это программой не предусмотрено. Силой пришли помериться, себя показать. «Как бы мне вас, ребятушки, не покалечить», – говорю. Посмеиваются. Семеро их, обступили – меня и не видно: я – маленький, щупленький. Держат мои руки-ноги, вцепились кто во что сумел… И, как говорится, одно, неосторожное для них движение и..! В общем, рассыпались здоровяки по сцене – как горох! В том, что я не вру, можете убедиться сами – все зафиксировано на видео.

Евгений Линд не на шутку встревожен подобными «экспериментами»:

– Боря хочет продемонстрировать приемы, а с ним часто лезут биться на полном серьезе. Ни возраста человека не учитывают, ни перенесенных микроинфаркта и инсульта, ни недавних полостных операций.

С моей подачи в доме Евгения Линда стал бывать художник Игорь Сафронов. Однажды я не удержался и попросил Бориса Васильевича показать приеы – не рукопашного боя, а «родового стиля» самообороны. Игорь вызвался быть «наглядным пособием». Я фотографировал.

О князе Голицыне уже слагаются легенды. Знаю несколько – расскажу одну.

В «Железнодорожных кассах» на канале Грибоедова без очереди полез двухметроворостый верзила:

– Я опаздываю на первенство мира!

Борис Васильевич, как всегда был вежлив:

– Вы меня простите, но мы с другом спешим по не менее важным делам, и, к тому же, мы инвалиды.

– Что?! – взревел великовозрастный детина, он хотел было пустить в ход кулаки, но… шмякнулся на пол. Голицын сделал шаг к кассе и при этом проявил «невоспитанность» – демонстративно переступил через поверженного противника. Тот, обалдевший, вскочил на ноги:

– Дед, а дед, покажи еще раз, как это ты меня?

– Показать? Пожалуйста.

Одно неуловимое глазом движение – и тот опять на полу. Поднимается:

– Ну, ты дед – Евпатий Коловрат!

– Нашему боевому искусству более тысячи лет, – говорит Голицын. – А вообще-то, насколько мне известно, корни его нужно искать в Древнем Египте.

Борис Васильевич протянул мне раскрытый журнал:

– Прочтите.

Читаю: «…Родовой стиль князей Голицыных (…) поможет вам отстоять свою жизнь, защитить свою семью. Представитель этого древнейшего княжеского рода Борис Голицын делится уникальными приемами рукопашного боя: работа против ножа, защита всевозможными подручными средствами, неповторимая техника «волчка», позволяющая освободиться от захвата нескольких нападающих…»

– Вы обратили внимание: речь идет не о нападении. Только защита! Мы, русские, – народ православный. Убивать – великий грех, допустимый разве что в делах праведных, как то защита Отечества. А вообще-то голицынский арсенал насчитывает 24 вида оружия. Вам говорят что-нибудь слова «упокой», «грива», «ширяло», «жихарка», «наддай»?

Приезжает ко мне краевед из Белоруссии – проконсультироваться. В подвале какого-то древнего монастыря отыскал он рукописную книгу, в которой прочитал о раздваивающихся в бою воинах.

– Не иначе – инопланетяне! – сделал вывод.

– Нет, дорогой мой, это всего лишь «наддай».

При «наддае» главное органичная синхронность действий, как… в танцах на воде. Ее добивались годами. Два воина. У одного, что ростом пониже, в левой руке щит, в правой большой меч или большой топор. У того, что за ним стоит (а они могут и шагать, как одно целое), – свое оружие, им он орудует самостоятельно. При необходимости воины объединяются. «Наддай!» – и задний вкладывает в удар большим мечом и свою силу. Располовинить человека – делать нечего! «Наддай» – что-то вроде призывного клича.

В старые времена дворяне воинами воспитывались сызмальства. Обучали боевым приемам, учили владеть оружием. Если не было войны, мальчиков водили на скотобойню, чтобы психология была правильной.

Владели приемами и женщины. Мама моя владела. Как дворянка, представитель чуждого советской власти класса, она угодила в Гулаг. Там на нее попытались напасть здоровенные зеки, не трудно догадаться с какой целью. Видя, как ловко она скрутила одного в бараний рог, остальные ретировались.

Расскажу известную вам детскую сказку «Репка». Помните, как она начинается? Посадил дед репку, выросла репка большая-пребольшая. Стал тянуть дед репку, тянет-потянет – вытянуть не может. Позвал на подмогу бабку. Тянут-потянут – вытянуть не могут. Позвали они на подмогу внучку, потом – кошку, мышку. Вытянули репку! Мораль сказки вроде бы проста: любое дело можно осилить, если действовать не в одиночку, гуртом, дружно. Голицыны это не оспаривают, но есть у нас и еще одно толкование. Дед, мужчина, посадил репку, а вытащить смог только с женской помощью – бабка, внучка, кошка, мышка.

Борис Тимофеев дважды защищал свою честь в дуэльных поединках. В 1942-м дрался на штыках, в 1960-м стрелялся, в геологической партии. В первом случае умело обезоружил противника, во втором, с назидательной целью деликатно прострелил ему меховую куртку. «Не убивать же их было…»

– За годы советской власти мы подзабыли о таком понятии, как честь. Кто сейчас помнит о том, что офицерский погон – часть знамени?

Мой дядя Витя Жихарев («жихарка», станция «Жихарево» – знаете, да?) в середине 30-х по окончании военно-морского училища прибыл на Дальний Восток, принял под команду корабль.

Сидит он как-то на берегу бухты Золотой Рог. Вдруг, сзади бьют его по плечу.

– Эй, ты! Дай прикурить.

Поворачивается Витенька – капитан первого ранга. Ничего умней не придумал он, как достать пистолет, отщелкнуть патрон, вставить в ствол вынутую изо рта папироску.

– На, прикуривай.

Нажимать на курок, понятное дело, он и не собирался. С капитаном и без того плохо стало.

В одной из публикаций обо мне я неосторожно заявил, что я – живой экспонат музея дуэлей. Евгений Алексеевич упрекнул меня, сказал, что он создает Музей Чести, и я – живой экспонат Музея Чести. Так, наверное, будет правильнее.

Историческая справедливость восторжествовала. Путем безболезненных, но затяжных бюрократических операций Борис Тимофеев превратился в князя Голицына. А если быть точным, в Тимофеева-Голицына. На двойную фамилию потребовалось специальное (!) разрешение. Аргументация Бориса Васильевича в инстанциях оказалась убедительной:

– Когда началась «Октябрьская эпопея», князь Львов, бывший министром внутренних дел у Николая II, выправил моему отцу документы на имя Василия Тимофеева. Был такой человек, служил в первом флотском экипаже, на «Гангуте», на «Андрее Первозванном». Дальнейшая его судьба мне неизвестна. А фамилия Тимофеев спасла жизнь и моим родителям и мне… Разве я мог от нее отказаться?

1997 (?)

Всеволод Инчик
«Музей не кормит!»

В Петербурге свыше ста музеев. Но нет ни музея Петра Ильича Чайковского, ни музея Николая Васильевича Гоголя, ни Музея декабристов. Ни Музея открытки. Хотя крупнейший российский филокартист Николай Тагрин завещал свою известную во всем мире коллекцию городу…

Другой известный петербургский собиратель – Всеволод Инчик, доктор технических наук, профессор кафедры химии СПбГАСУ (Санкт-Петербургского архитектурно-строительного университета), не надеясь ни на городское правительство, ни на «общественность», по собственной инициативе, на собственные средства при «полном одобрении и активном участии» жены Татьяны в собственной квартире создал музей «Блокадная комната артистки». Музей находится в глубине дома № 4 по улице Гороховой.

В настоящее время этот уникальный музей по указанному адресу не существует. Он передан Всеволодом Инчиком Патриотическому объединению «Ленрезерв», общественной некоммерческой организации, которой собраны и экспонируются – в районе Полюстрово – «коллекция автомобилей, военной техники, материального и духовного наследия времен Второй Мировой войны».

С Всеволодом Инчиком и его супругой Татьяной, певицей известной под псевдонимом Балета (ударение на последний слог), у нас многолетние добрые отношения, но здесь я привожу свой первый материал о музее «Блокадная комната певицы» и о его создателе Всеволоде Инчике как наиболее полный.

Дом был спроектирован и построен для страхового общества «Саламандра» в начале ХХ века. Вскоре после Октябрьской революции он оказался в ведении ВЧК, «центральная резиденция» которой располагалась рядом, в доме 2. После того, как в начале 30-х, «правопреемник» ВЧК – НКВД, ленинградское его управление, перебралось в специально построенное на Литейном проспекте здание, вошедшее в историю, как Большой дом, комнаты и квартиры в доме на Гороховой, 4 стали предоставлять элитным жильцам. Сейчас его фасад украшают четыре мемориальные доски: Софье Преображенской, Агриппине Вагановой, Исааку Дунаевскому, Ивану Ершову. А еще здесь жили Галина Уланова*, Надежда Вельтер… И солистка Малого оперного театра Вера Шестакова, с довоенных времен и до самой смерти; умерла Вера Ивановна в 1996 году в возрасте 92 лет. Всеволод Инчик – ее племянник.

Всеволод Инчик:

– В российских семьях свою предысторию не изучают. К этому нас в советское время приучали. «Какие корни?! Вы о чем?!..» Если бы я, например, когда-то сказал, что мой отец, Владимир Феликсович, из дворян, а его дедушка Феликс Александрович – крупнейший нефтехимик, фамилия которого есть в энциклопедиях, и что он имел свой заводик нефтяной, – все, папу забрали бы, куда не следует! Но, замысливая экспозицию, я не ставил своей целью культивировать Веру Ивановну как свою родственницу. Напротив, я все время подчеркиваю: экспозиция посвящается всем деятелям культуры блокадного Ленинграда. Хотя, не скрою, мне приятно обозначить роль и значение Веры Ивановны: во время блокады она была заметной личностью, но я не могу игнорировать ее коллег – Софью Петровну Преображенскую, Надежду Львовну Вельтер, Нечаеву, Легкову, Болотина, Андреева. Они были вместе.

О великолепном голосе и виртуозном исполнительском мастерстве Веры Шестаковой можно судить по тем двум чудом сохранившимся пластинкам и откликам слушателей и поклонников ее таланта. У нее был богатый репертуар: «Царская невеста», «Травиата», «Снегурочка»… Сорок семь партий Шестакова исполнила в Малом оперном с 1931 по 1958 год. Но званиями оказалась «обнесенной». Даже заслуженной артистки России «не заслужила». (Вера Ивановна объясняла это так: «Когда мне во время войны предложили сотрудничать с Большим домом, я отказалась».) И в то же время среди немногочисленных наград актрисы – орден Боевого Красного Знамени.

Войдя в комнату, сразу понимаешь: здесь жила актриса. На стенах – афиши, многочисленные фотографии как самой Веры Шестаковой (в ролях и в быту), так и ее коллег. На вешалке – сценические костюмы, у зеркала – грим, другие театральные косметические принадлежности.

Сразу понимаешь и другое: так жили во время блокады. Окна заклеены крест-накрест полосками, нарезанными из газеты «Правда» (можно номер примерно датировать – осень 1941-го).

Всеволод Инчик:

– Вначале ленинградцы добросовестно наклеивали бумагу – верили, что стекла не полопаются. Но, конечно же, бумага не способна была стать преградой для разрушительной силы взрывных волн. Приходилось окна забивать фанерой, досками, картоном, завешивать одеялами, потому что температура в комнате приближалась к нулю градусов.

Во время блокады здесь ютилась вся наша семья, состоящая из пяти взрослых и одного младенца – он умер в самое тяжелое время, зимой 42-го. В том же году от голода умерли: бабушка – в январе, папа – в марте, в возрасте 56 лет. Отец был специалистом по мостам и тоннелям, и, кстати, пионером ленинградского метрополитена, к строительству которого его привлекли за год до начала войны.

Тепло было только в этой комнате – здесь стояла буржуйка; в других комнатах в морозы невозможно было находиться.

Буржуйку Инчик обнаружил после смерти тетушки – она лежала на антресолях, полностью укомплектованная – с трубами, отводами и даже с кочергой.

В основном в комнате-музее мебель и предметы Веры Шестаковой – диван (на котором умерла и сама Вера Ивановна, и ее мама), буфет, книжный шкаф, патефон, этажерка… Рояль; на подставке для нот – клавир одной из первых опер «на тему блокады» «Надежда Светлова», написанной Иваном Дзержинским, но так никогда и не поставленной. На шкафу – черная тарелка репродуктора…

На обеденном столе (он уже из мебели Инчиков), покрытом кружевной довоенной скатертью, дореволюционная керосиновая лампа.

Всеволод Инчик:

– В начале войны, пока был керосин, мы пользовались этой лампой. Потом брали стопочку, наливали масло – получалось что-то вроде лампадки. Потом не стало никакого масла. Жгли лучину, но и она была дефицитом. Сворачивали жгут из бумаги, зажигали. Открытый огонь очень опасен. Статистики нет, но огромное количество домов во время блокады горели из-за неправильного обращения с открытым огнем. Недосмотрел – уголек из буржуйки выпал… А гасить-то нечем! Электрический свет вновь появился только в конце 42-го, в 43-м. Тогда уже стало и менее голодно… А в январе 42-го смертность достигла пикового уровня. По самым скромным подсчетам, от голода умерли 96 тысяч человек. А по неофициальным, наверное, больше раза в полтора.

На обеденном столе рядом с «осветительными приборами» – доска для резки хлеба с вырезанной надписью «Хлеб наш насущный дашь нам днесь».

Всеволод Инчик:

– Когда начались хлебные нормы, отец сделал весы, вроде аптечных, только с чашечками побольше – он многое умел делать руками, достал где-то разновесы (гири. ВЖ.) и говорит: «Раз такое дело, надо очень скрупулезно нарезать хлеб». И один раз мы хлеб вывешивали. А потом мама сказала: «Не надо нам такой скрупулезности, детям мы должны на глаз нарезать, побольше нормы, а все остальное – нам, взрослым. Володя, убери, пожалуйста, свои весы». Папа последовал маминому совету – весы убрал. Они, к сожалению, не сохранились.

В экспозиции – не только хлебные карточки, но и деньги. Почему-то блокадники не говорят о деньгах. Только о продуктовых карточках. А ведь, чтобы получить «125 блокадных грамм», нужно было еще и заплатить.

Всеволод Инчик:

– Буханка стоила рублей семьсот, может, быть даже больше, где-то у меня записано. Но сумма была незначительная. Поэтому никто и не вспоминает.

Мама вставала в четыре утра и шла занимать очередь. Люди стояли на морозе, и не знали: хватит – не хватит. Могли простоять целый день и остаться без хлеба. Мама ждала хлеб, а мы с сестрой ждали маму и не знали, вернется – не вернется. В 41-м мне было двенадцать, сестре – восемь.

Иногда мама ходила на «черный рынок», где можно было что-то купить «из-под полы» – буханку хлеба, кусок масла, кулечек сахарного песку. Это было опасно для той и другой стороны. Того, кто продал, могли взять – и в тюрьму. Кто купил – тоже. Мама боялась покупать. Зато сама, случалось, что-то продавала или меняла на продукты. Водку, например. Водку давали по карточкам – раз в декаду поллитра. Мама ее всегда или продавала или меняла.

Драгоценностей у нас особых не было. Ну, серебряные ложки – мама их выменяла на что-то. Золотые часы отца – тоже на какие-то, казалось бы, пустяки. На килограмм крупы что ли. И то с большими трудностями.

Когда бабушка уже умерла, а отец еще умирал, и мы все качались от голода, мама привела домой какую-то бабу. Откуда она была, я даже не знаю – то ли из какого-то магазина, то ли из «нарпита». «Возьмите, что посчитаете нужным, и дайте нам каких-нибудь продуктов». Баба, здоровая такая, розовощекая, посмотрела по сторонам. «Да ничего мне у вас не надо! Ничего!» Мама: «Вот трюмо, оно старинное, из красного дерева…» – «Ну что, трюмо! Как его нести?!» Мама говорит: «Дайте за него хоть что-нибудь!» – «Ладно. Может быть, я вернусь. Могу дать… Крупы-то я вам не дам, а гороху, может быть, дам». Ушла. Мы сидели, ждали, можно сказать, молились, чтобы вернулась. Потому что есть вообще нечего было. Баба через какое-то время вернулась. С двумя крепкими мужиками. «Трюмо беру за полкило гороха!» Мужики подняли трюмо и унесли. Вот такой был обмен. Мама: «Может быть, еще что-нибудь?» – «А что еще вы можете предложить? Бриллианты? Золото?» – «Нет». – «Все!»

Однажды мама вернулась домой счастливая (это было в 43-м году, вскоре после того, как блокаду прорвали): «Дети, у меня такая удача! Ко мне подошел военный в полувоенной форме, видимо, раненый, или отставной, и продал мне нахально на улице 250 граммов песочку. Сегодня попьем чайку с сахаром». Я никогда не забуду: кулек был такой длинненький, хорошо завернутый. Развернули: слой сахарного песка, а под ним – песок речной. Сколько заплатила мама, я не помню, но – много.

На письменном столе – настольная лампа под желтым абажуром, чернильный прибор, пресс-папье и – осколок снаряда.

Всеволод Инчик:

– Когда начали бомбить Ленинград, я стал собирать осколки снарядов, у меня набралась целая коробка. Мы даже с мальчишками соревновались: у кого больше. Потом все эти осколки куда-то подевались. А этот подобрала Вера Ивановна в 41-м году. Во время дежурства. Все ленинградцы обязаны были дежурить, и в дневное, и особенно в ночное время у ворот дома. По два часа. Параллельно с дворником. С противогазом через плечо, обязательно с карманным фонариком. И мы с отцом дежурили. И Вера Ивановна. Во время ее дежурства разорвался снаряд около Александровского сада. «Осколки прямо у ног моих упали, – рассказывала Вера Ивановна, вернувшись домой. – Этот я подняла, он был горячий». «Только не выбрасывайте, – взмолился я, – оставьте на память». Вот она и оставила. А ведь осколок этот мог оборвать ее жизнь…

Концертная деятельность в блокированном городе не прекращалась. Вот афиши – «Концерт Симфонического оркестра радиокомитета «Работники искусств города Ленина – Фонду обороны» (дирижер Карл Элиасберг) – 12 октября 1941 года, «Праздничные концерты в филиале Театра оперы и балета им. С. М. Кирова» – 6–9 ноября 1941 года, спектакль «Кармен» в Большом зале Филармонии – 19 июля 1942 года… Или еще: «Полгода Великой Отечественной войны» в Капелле, 11 января 1942-го. На афише – крупным шрифтом: «Весь сбор поступит в Фонд обороны». В «литературно-художественном утреннике» (так был определен жанр концерта) приняли участие литераторы Всеволод Вишневский, Александр Прокофьев, Николай Тихонов, Виссарион Саянов, композиторы Борис Асафьев и Владимир Софроницкий, певицы Ольга Иордан, Вера Шестакова… Это был, пожалуй, единственный концерт, когда зал оказался неполон, и в котором приняли участие далеко не все заявленные в афише исполнители.

Очевидец писал:

«Арию Антониды (опера «Иван Сусанин». ВЖ.) «Налетели злые коршуны…» ведет хрупкая молодая певица, вложившая в нее всю силу гнева, горечи и боли русской женщины. Прошлой ночью эта артистка, стоящая сейчас на эстраде в изящном черном платье, в час налета вражеских самолетов тушила зажигательные бомбы…»

Артистов ждали – на фабриках, на заводах, в войсковых частях, на кораблях, в госпиталях и больницах. Сценическими площадками становились производственные помещения, больничные палаты, палубы и грузовики с откинутыми бортами.

В простенке у двери на гвоздике – офицерская шинель.

Однажды Вера Шестакова в составе фронтовой бригады приехала с концертом на передовую. В репертуаре певицы была незамысловатая песенка о фронтовой санитарке «Маленькая Валенька» (музыка Николая Леви, слова Владимира Дыховичного): «Маленькая Валенька, чуть побольше валенка, но зато удаленька… Не берет ее шрапнель – слишком маленькая цель…» Военные перед концертом предложили Вере Ивановне: «Мы дадим вам шинель, санитарную сумку – предстанете перед зрителями в роли санитарки». А после концерта говорят: «Забирайте шинель себе и дальше в ней выступайте». Шестакова привезла шинель домой, но больше в ней не выступала – слишком обременительно было таскать ее с собой. Забросила в диван, обсыпала нафталином. Там и обнаружил ее Всеволод Инчик – уже после смерти Веры Ивановны. Жена и верный помощник во всех его начинаниях Татьяна Викторовна привела шинель в порядок. Она реставрировала все носильные вещи, находящиеся в комнате-музее.

«Маленькую Валеньку» с успехом исполняла и другая блокадная певица – артистка Театра музыкальной комедии Галина Скопа-Родионова. Была она невысокого роста, и до сих пор считается, что именно ей была посвящена песня, что она – первая исполнительница. Всеволод Владимирович не берется опровергать сей факт. А зачем? В экспозиции – ноты «Маленькой Валеньки» с автографом композитора Николая Леви: «Дорогой Вере Ивановне Шестаковой – первой исполнительнице этой песни от благодарного автора».

Всеволод Инчик:

– Участие в концертах еще и способ выживания. Не секрет, что в войсковых подразделениях питание было гораздо лучше, там артистов всегда подкармливали. Случалось, что Вера Ивановна привозила в судочке супы и каши домой и подкармливала нас. Однажды ей сказали: «Приезжайте с родственниками», и она взяла нас с сестрой. В 42-м году, когда у меня уже была явно выраженная дистрофия, я, благодаря тете, оказался в военно-морском госпитале, он находился на Васильевском острове. Там лежали матросы и офицеры, а я, вроде как, юнга. Когда я поправился, главврач спрашивает: «А это кто такой круглолицый? Выписывайте его быстро!»

Во время моего нахождения в госпитале, в наш дом попал снаряд, он разрушил кухонную стену. Мама была на работе. После этого мы с проспекта Маклина, где жили, переехали на Дзержинского, к тете Вере Шестаковой.

Всеволод Инчик считает, что если бы он учился рисованию, то стал бы «каким-нибудь художником-мазилкой». Во всяком случае, и он, и его сестра Лара в детстве любили рисовать, а Воля еще и перерисовывать из газет и журналов понравившиеся рисунки, карикатуры. Многие из блокадных рисунков сохранились. На рисунках – кухонная утварь: кастрюльки, миски, продукты, электрическая плитка, – все, что так или иначе связано с едой, которая «занимала умы детей и взрослых». Печь с отворенной дверью, а в печи на горящих дровах – чугунок, дымящаяся кастрюля с приоткрытой крышкой на керогазе…

Собираясь в госпиталь, мальчик взял с собой карандаши.

Всеволод Инчик:

– В палате появился, к моему глубокому удивлению, майский номер журнала «Крокодил». «Крокодил» – московское издание, в Ленинграде его невозможно было купить. Я стал перерисовывать рисунки художника Николая Радлова. Перерисовывал на глаз, но получалось довольно близко к оригиналу. Когда работа была завершена, сосед по палате, матрос Володя, предложил: «Давай сошьем – получится книжица». Сшили. «А теперь на обложке надо сделать какую-то надпись». Написали – как у Радлова: «История одной операции». Подумали-подумали и приписали «издательство»: «Юмориздат», указали год: «1942». А потом Володя сказал: «Надо поставить цену». Я воспротивился: «Я продавать не буду!»

– «А за хлеб отдашь?» – «За хлеб, пожалуй, отдам». – «За сколько «грамм»?» Я сказал: «Граммов за триста». – «Так и напишем». И написал: «Цена = 300 гр. хлеба».

Другой матрос, который лежал с нами в одной палате, полистал альбомчик: «Давай я у тебя его куплю. За триста «грамм» хлеба». Я согласился. Он дал мне 300 граммов хлеба, я ему альбом. Вскоре он говорит: «Хорошая книга получилась. Молодец! Возьми обратно». Я опешил: «Как, обратно? Хлеб-то я уже съел…» – «Ничего страшного, – успокоил матрос, – Забирай, забирай, тебе она нужнее». И я был счастлив: и хлеб съел, и альбом у меня остался.

Неподлинные предметы в комнате можно пересчитать по пальцам. Из необходимых – шторы затемнения, они изготовлены Всеволодом Владимировичем и Татьяной Викторовной по сохранившемуся в семье Инчиков эскизу.

Всеволод Инчик:

– Мне для счастья не хватает противогазной сумки образца военного времени. Сколько я ни спрашивал – ни у кого нет. Во время блокады многие ленинградцы ходили с противогазными сумками. Носили они в них пайку хлеба, какие-то бытовые предметы. В руках хлеб нести было опасно – могли отнять. А для полного счастья мне не хватает маленькой ласточки. У блокадной музы Ольги Федоровны Берггольц есть стихотворение «Ласточка»: «Маленькую ласточку из жести // Я носила на груди сама. // Это было знаком доброй вести, // Это означало: жду письма…» Ласточка из жести несла в клюве конвертик. Письма приходили редко, их ждали. Ласточек из жести тоже никто не сохранил. Никто! Не знаю, есть ли они в других музеях.

Логическим завершением экспозиции, наверное, должен быть плакат «Подписание акта о безоговорочной капитуляции Германских вооруженных сил и об объявлении 9 мая Праздником Победы». «Оправдываясь» перед посетителями, Всеволод Владимировичговорит, что, дескать, старается показать вещи, которые либо у Веры Ивановны были, либо могли быть. А плакат этот, история его приобретения – скорее, факт его биографии.

Всеволод Инчик:

– 9 мая 45-го года. Я понимал, что надо выйти на улицу пораньше и скупить весь печатный материал. Прежде всего, газеты. Неподалеку от своего дома, на улице Дзержинского, расклейщица клеила на стенд текстовой плакат «Подписание акта о безоговорочной капитуляции…». Никаких сомнений я не допускал: он должен быть у меня! Народу на улице было не очень много. И какое-то время спустя, я, сделав круг, вернулся к стенду. Снял плакат, сложил его вдвое, вчетверо… И тут почувствовал на своей спине чью-то руку. Я понял, что праздник для меня может закончиться печально. За срыв плаката да еще в День Победы могли сурово наказать. За спиной стояла дворничиха. «Ты сорвал плакат, да еще в такой день. Он у тебя смят. Что ты с ним будешь делать?» – «Принесу домой, размочу, отмою от клея, высушу, разглажу…» – «Зачем ты это сделал?» – «Я снял плакат, чтобы сохранить. После войны я его буду показывать родным и знакомым. Этот плакат – свидетельство нашего торжества». Дворничиха сказала: «Однако ты дальновидный! Обещай, что ты больше этого делать не будешь». «Обещаю». И я сдержал обещание.

Интересно, что плакат «Подписание акта о безоговорочной капитуляции» я нигде не видел – ни в публикациях, ни в архивах. Кстати, именно тогда я, наверное, понял: моя коллекция должна служить людям.

В архиве Инчика хранится фотография – фотокорреспондент, как говорит Всеволод Владимирович, предположительно, Давид Трахтенберг в середине декабря 1943 года сфотографировал его, ученика 5-го класса школы № 239, читающим «Ленинградскую правду» на углу проспекта 25 Октября (Невского) и набережной Мойки…

Страсть к собирательству у Вольки Инчика пробудилась рано. Как большинство мальчишек собирал фантики от конфет, почтовые марки, монеты. Во время «финской кампании» увлекся коллекционированием карикатур художника Владимира Гальбы, вырезал их из газет. Затем стал включать в коллекцию почтовые открытки. Некоторые товарищи по двору и по школе относились с пониманием, помогали, но чаще – посмеивались, называли барахольщиком, макулатурщиком. Что юного коллекционера ничуть не смущало. Не прекратил, а напротив, усилил свою собирательскую деятельность Инчик в годы Великой Отечественной, в блокаду, которую пережил «от звонка до звонка».

Коллекция блокадной печатной продукции состоит из нескольких разделов: газеты, журналы, плакаты, открытки, фотографии, книги, афиши, театральные программки, собственные рисунки, дневники – отца и свой, который продолжил вести после гибели Владимира Феликсовича…

Коллекция плакатов открывается одними из первых плакатов Отечественной войны – их, кажется, знают все. «Беспощадно разгромим и уничтожим врага!»: красноармеец вонзает штык в голову Гитлера, варварски прорвавшего ею «Договор о ненападении между СССР и Германией». Его создали Кукрыниксы. Плакат Дмитрия Моора: «Чем ты помог фронту?» – авторская модернизация более известного плаката «Ты записался добровольцем?»

Всеволод Инчик:

– Это шедевры плакатного искусства. У этих плакатов по выразительности и задачам, которые на них возлагались, нет равных. Плакат в годы войны был пропагандистом, агитатором и организатором. Плакат вселял надежду. Он обладает потрясающей энергетикой.

В числе любимых Инчиком художников-плакатистов и карикатуристов Борис Ефимов, Борис Лео, Василий Селиванов. Самый любимый – Владимир Гальба. С него и началось коллекционирование карикатур (еще во время Советско-финляндской войны).

Всеволод Инчик:

– Расскажу, как я охотился за карикатурой Гальбы «Породы фриц-грибов» – плакатом «Боевого карандаша». Увидел я его на стене дома на улице Герцена, что напротив ЛОСХа**. Гальбу я узнал сразу, как говорится, по почерку. Плакат наполовину отклеился от стены. Было ясно: рано или поздно он отвалится и упадет в мокрый снег. Но снять его со стены я побоялся. Поздно вечером я вновь отправился на улицу Герцена. На стене плаката не было. Шел мокрый снег, и я стал разгребать снежный сугроб ногами – была маленькая надежда, что плакат упал и его занесло. Так и оказалось. Мокрый и рваный, я принес его домой, высушил и подклеил.

Особая гордость коллекционера, конечно же, карикатуры и рисунки Владимира Гальбы, их более четырехсот. После войны Всеволод Владимирович с художником познакомился, они подружились. А после смерти Владимира Александровича Инчик устроит персональную выставку своего кумира в ЛОСХе, и, уже совсем недавно, в 2008-м, выпустил альбом: «100 рисунков Владимира Гальбы».

Всеволод Инчик:

– Газет в Ленинграде выходило не так много, но приобретение их было связано с определенными трудностями и даже риском для жизни. Я во время блокады ни одной газеты не выбрасывал. Но потом девать их стало просто некуда, и я со слезами на глазах стал вырезать самое интересное – карикатуры, «Приказы Верховного Главнокомандующего», портреты героев. Газеты, вышедшие сразу за самыми главными днями войны: 22 июня 1941 года, 19 января 1943-го, 27 января 44-го, и, конечно же, 9 мая 45-го, сохранил целиком. Почтовые открытки в Ленинграде издавались регулярно и в больших количествах, и полиграфия была весьма неплохая. Книги также издавались регулярно и расхватывались моментально. (По подсчету одного из друзей Инчика библиографа Юрия Маретина за время блокады были изданы книги 1700 наименований. ВЖ.) Я их регулярно покупал – они продавались на улице со столиков; на Невском проспекте было несколько таких точек. Поэты откликались на события моментально и очень активно – Ольга Берггольц, Николай Браун, Вера Инбер, Александр Флит, Николай Тихонов…

В октябре 1943-го Николай Тихонов в литературном дневнике «Ленинградский год» писал: «В городе в огромном спросе книги. Освещенные керосиновыми лампами прилавки в магазине «Госиздата», киоски старой книги на проспекте Володарского (Литейном. В.Ж.), столики с книгами и брошюрами, расставленные на проспекте 25 Октября (Невском. ВЖ.), всегда окружены любопытствующими и ищущими! Книжные магазины полны покупателями. Все приезжающие с фронта жадно устремляются за книгой…».

Есть в коллекции Всеволода Инчика одна очень редкая книга:

«Слово солдата» Георгия Суворова. Поэт погиб под Нарвой, будучи командиром взвода противотанковых орудий. Сборник стихов подготовил к печати другой замечательный поэт – Михаил Дудин – уже после гибели автора…

Особый раздел – немецкие листовки – они забрасывались в город с помощью агитационных снарядов. Их Инчик прибрел уже после Победы. Иметь такую листовку во время войны и блокады было смертельно опасно…

Всеволод Инчик:

– Я собрал довольно много материала. Хотя это и были «мальчишеские интересы», которые не всегда находили понимание даже близких мне людей, я понимал: это все – предметы истории, которые необходимо сохранить!

Уникальность своей блокадной коллекции Всеволод Инчик впервые, наверное, осознал после того, как жертвой «Ленинградского дела» пал Музей обороны Ленинграда. Тогда музейные печатные материалы пошли под нож, от них были «очищены» все библиотеки. Исключение – Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина и Библиотека Академии наук. Да и время вершило свое разрушительное дело. А потом к Инчику пришло и осознание того, что коллекционирование – его гражданский долг.

Всеволод Инчик:

– Я стал задумываться: а что я буду со всем этим делать? Каждый коллекционер должен быть исследователем, а не накопителем. Я стал ставить перед собой задачу – людям показать.

Придет время, и появится возможность «выставляться» – в Манеже, в ЛОСХе, в ЛИСИ – Ленинградском инженерно-строительном институте (ныне – университете), где Всеволод Владимирович преподает до сих пор. Какие-то предметы переданы им в Третьяковскую галерею, в Государственный Эрмитаж, в музей «А музы не молчали…».

Толчков к созданию на основе блокадной коллекции музея «Комната блокадной артистки» было несколько. Во-первых, сама коллекция, собранная Всеволодом Владимировичем за многие годы.

А во-вторых…

Всеволод Инчик:

– В Русском музее экспонировалась симпатичная выставка «Агитация за счастье» – материалы, которые призывали к движению вперед к коммунизму. Интересна она была еще и тем, что великолепные работы социалистического реализма подавались в антураже времени. Так, например, там был «Письменный столик партийного работника» – с телефонами, чернильными приборами и перекидными календарями.

В 94-м году я вот на этом столике разместил предметы, которые напрямую относились к блокаде: газеты, журнальчики. А потом появилось желание создать масштабную экспозицию.

И знаете, что меня еще подтолкнуло? Это вам может показаться более, чем странным… Ну, уж, извините. В Манеже я посетил выставку эротической направленности. И там за стеклом, вроде как в аквариуме, – будуар проститутки: кушеточка, столик, одеяния. Каждый посетитель останавливался, рассматривал. Я пришел домой и подумал: а почему бы мне примерно также не показать блокадную комнату?! Тетушки к тому времени уже не было в живых. Иначе бы экспозицию негде было бы развернуть…

Напрашивался вопрос: 1996-й год, голодное постперестроечное время, пусть и не роскошная комната, и окна во двор-колодец, но сдавать ее можно было довольно прибыльно – самый что ни на есть центр города – не думал ли мой удивительный человек об этом?

Всеволод Инчик:

– Первое что пришло в голову: будем сдавать! Сдавали мы месяца три-четыре. Чужие люди, нервозно… И мы, признаюсь, их даже силком попросили освободить помещение. Стали думать: что делать дальше? «Я хочу сделать музей», – сказал я жене. И услышал: «Ну так делай». И в 2001 году в день начала войны мы открыли музей. Один бы, без Татьяны, я, конечно, не справился с такой колоссальной работой.

Мне до сих пор приходится слышать: «Музей не кормит». Конечно, не кормит. Более того, он требует серьезных затрат – материальных, физических, времени. Ремонт дивана, который провалился, ремонт кресла, которое развалилось… Что-то делал сам – я, как и папа, многое умею делать руками. Рамочки, например. Фотографии Шестакова хранила в пачках. В послевоенное время развешивать их по стенкам было не принято; говорили: мещанство! Какие-то рамки сохранились из более давних времен, какие-то я приобрел в комиссионках. Что-то делает Татьяна. Когда возникают проблемы с деньгами, я говорю жене: «Таня, искусство и идея требуют жертв». На курорты мы не ездим. Привели в порядок дачку, которую купили у Владимира Александровича Гальбы, там с удовольствием и отдыхаем от дел праведных. Место великолепное, а домик просто развалюха – по сравнению с окружающими его «средневековыми» замками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.