# Магия в сердце

Лора Себастьян

Ларкин – дочь Ведьмы Топей, и ей уже исполнилось одиннадцать лет, но она до сих пор не может зажечь магией свечу, изменить цвет волос или хотя бы заставить перо левитировать. Вот её подруга Корделия уже открыла свой дар, и чем Ларкин хуже? Но скоро та самая ночь Зимнего Солнцестояния и полнолуния. Та ночь, когда Ларкин обретёт свою магию. В кармане у неё чешуйка дракодила – талисман на удачу. Только, похоже, кое-кто не хочет, чтобы девочка обрела силу…

> Посвящается Мэдисон, Джейку и Джерри,

> и дружбе, выкованной в огне.

> И Стиву, зажёгшему это пламя.

Laura Sebastian

INTO THE GLADES

Copyright © 2022 by Laura Sebastian.

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## 1

Далеко в Топях на закате солнца в вечер Зимнего Солнцестояния две девочки подкрадывались к спящему дракодилу. Одна держала пинцет, другая сунула руки в карманы своего голубого хлопчатобумажного платья. Обе тихо и осторожно ступали по болоту, солоноватая вода доходила им почти до колен, и чтобы она не испортила юбки, девочки заранее подвязали их повыше.

– Я не хочу этого делать, – прошептала Ларкин, девочка с пинцетом. Её белокурые волосы были заплетены в две прямые тугие косички, перетянутые обрывками жёлтой ленты. Несколько выбившихся прядок она старательно убирала за уши.

– Но ты же хочешь чешуйку, – шепнула в ответ другая девочка, Корделия. Она была выше на пару дюймов, и волосы у неё были цвета коры красного дерева. Эти волосы отчаянно нуждались в расчёсывании, но девочку это ничуть не беспокоило. Внешность Корделии свидетельствовала об отсутствии любви к порядку. Даже её небесно-голубое платье – лучшее, которое у неё было, – выглядело безнадёжно измятым.

Ларкин не хотела чешуйку. Она нуждалась в этой чешуйке. Но не было времени объяснять: они уже опаздывали, да и в любом случае Ларкин не была уверена, что Корделия поймёт разницу между «хотела» и «нуждалась». Ларкин вообще не думала, что Корделия знает, каково это – нуждаться в чём-либо. Она знала лишь то, что может получить всё.

Она отогнала прочь приступ зависти и сосредоточилась на спящем дракодиле.

– А ты сама не можешь это сделать? – спросила она у подруги, но Корделия покачала головой.

– Это должна сделать ты. И не смотри с таким ужасом – это всего лишь дракодил, – сказала она, стараясь, однако, говорить тихо, чтобы не привлекать его внимание.

– Дракодил с острыми зубами, когтями и пастью, достаточно большой, чтобы проглотить меня целиком, – пробормотала Ларкин себе под нос, подходя ближе к спящему зверю на шаг, потом ещё на шаг. Корделия держалась рядом с ней.

– Спящий дракодил, чья большая пасть годится только на то, чтобы храпеть, – возразила Корделия. – Кроме того, они смирные. Ты же знаешь это.

Ларкин действительно это знала. Она знала это так же, как знала, что жар-мошки, озаряющие своим светом баньяновые деревья, всегда в конце концов оживают и загораются снова, или что болотницы, плавающие в Соблазн-реке, скорее иллюзия, чем кровь и плоть. Но сколько бы она ни твердила себе, что всё это правда, было трудно помнить об этом, когда она сталкивалась лицом к лицу с существами, о которых шла речь.

Особенно когда лицо… морда этого существа была такой большой, чешуйчатой и зубастой.

– Не будь таким ребёнком, – прошептала Корделия, подталкивая Ларкин вперёд.

Ларкин бросила на Корделию сердитый взгляд, а затем снова повернулась к существу, распростёртому на бревне; его когтистые лапы свисали вниз по сторонам туловища, касаясь воды, глаза были закрыты. Авокадово-зелёные крылья ниспадали вдоль спины. Дракодил был настолько неподвижен, что его можно было бы счесть каменным изваянием, поросшим мхом, вот только ноздри его слегка раздувались, а грудь ритмично вздымалась и опадала.

Ларкин оглянулась на Корделию, надеясь, что подруга остановит её, но та лишь пристально смотрела на неё, и в её тёмно-карих глазах читался вызов. В сознании Ларкин эхом прозвучали слова Корделии: «Не будь таким ребёнком».

Ларкин вовсе не была ребёнком. Ей было одиннадцать лет – всего на несколько месяцев меньше, чем Корделии, которой только что исполнилось двенадцать, хотя иногда это небольшое различие казалось вечностью. Они были почти ровесницами, но Корделия всегда казалась намного старше и мудрее, а Ларкин всегда чувствовала себя… ну да, ребёнком по сравнению с ней. Но сейчас она была полна решимости доказать Корделии и себе, что подруга не права. Расправив плечи, Ларкин шагнула ближе к дракодилу – раз, потом ещё раз, – следя за тем, как вздымается и опадает его грудь. Солнце только что коснулось горизонта, и это означало, что они с Корделией действительно опаздывали на праздник Солнцестояния.

Часть её существа отчаянно желала бросить эту затею, уйти подальше от дракодила и бежать на вечеринку, пока они не пропустили все лучшие угощения, но они не могли уйти, не заполучив эту чешуйку. Чем отказаться от своей затеи, Ларкин предпочла бы вообще пропустить праздник, не говоря уже о том, что Корделия назовёт её трусихой тем язвительным тоном, от которого с мангровых деревьев облетали листья… а это будет ещё хуже. На самом деле, решила Ларкин, укус дракодила, наверное, менее страшен, чем этот тон.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от зверя, Ларкин приготовила пинцет, который стащила из маминой сумки. Она перехватила его так же, как держала пинцет её мать, когда выщипывала из бровей лишние волоски.

Она всматривалась в широкую спину дракодила, ища идеальную чешуйку: большую, но не слишком большую, яркую, но не слишком яркую, и достаточно некрепко сидящую, чтобы её можно было легко выдрать. Она обнаружила именно такую чешуйку между крыльями дракодила – размером примерно с ноготь большого пальца, такого же цвета, как скошенная трава на солнце.

Дрожащей рукой Ларкин поднесла пинцет к чешуйке и крепко прихватила её край. Затем потянула изо всех сил.

Чешуйка поддалась без труда. За спиной Ларкин раздался резкий вдох Корделии, и девочка застыла в полной неподвижности: дракодил медленно моргнул, открыл глаза, обратил на Ларкин свой золотистый взор. Его длинный хвост щёлкнул, больно хлестнув её по задней стороне голеней.

– Ой! – вскрикнула Ларкин, свободной рукой потирая место удара.

В ответ дракодил поднял голову и издал низкий рык, от которого на руках у Ларкин выступила «гусиная кожа».

Это был предупреждающий рык, дававший понять, что нужно удирать. Ларкин знала, что должна бежать, но её ноги не желали двигаться. Она застыла на месте, не в силах что-либо сделать. Она лишь неотрывно смотрела на дракодила, пока мимо её плеча не промелькнуло что-то розовое.

Вскинув голову, дракодил схватил пастью это розовое и начал жевать, липкие нити тянулись от его острых зубов. «Тянучка», – поняла Ларкин, уловив клубничный запах в дыхании дракодила. Он наблюдал за ними, пока жевал, взгляд его жёлтых глаз перебегал с Ларкин на Корделию – как будто хищник оценивал их, пытаясь решить, стоят ли они того, чтобы за ними гоняться. Затем дракодил снова положил голову на бревно и заснул.

– Ты должна мне одну тянучку, – сказала Корделия, спокойная, как летний ветерок над озером.

Ларкин повернулась, чтобы посмотреть на подругу, её сердце колотилось в груди так громко, что она удивилась, как этот стук не разбудил дракодила. Корделия скрестила руки на груди и самодовольно улыбнулась.

– И одно «спасибо», – добавила Корделия.

Ларкин глубоко вздохнула и тряхнула головой, хотя страх, который она испытала, глядя в глаза дракодилу, ещё не покинул её – ей думалось, что этот страх останется с ней надолго. Она положила пинцет и чешуйку в карман платья и подошла к Корделии, стараясь не показать, как сильно у неё дрожат ноги.

– Спасибо, – произнесла она, подражая спокойному тону Корделии. – На празднике Солнцестояния будет сладкий пирог. Я отдам тебе свой кусок, и мы будем в расчёте.

– И вовсе не в расчёте, пирог раздают просто так, – возразила Корделия, однако взяла Ларкин под руку, и девочки направились туда, откуда пришли.

– Ты стащила тянучку у своего брата! – парировала Ларкин.

– Именно, – кивнула Корделия. – Мне пришлось очень постараться.

– Тебе стоило бросить её до того, как он ударил меня хвостом! Это было очень больно!

– Не так больно, как его укус, – заметила Корделия.

Ларкин не могла с этим поспорить. Кроме того, у неё остались целыми все конечности, в кармане лежала счастливая чешуйка дракодила, а рядом шла лучшая подруга. Саднящая нога совсем не повод для жалоб.

– Пойдём, – сказала Корделия, увлекая за собой Ларкин. – Мы опоздаем.

## 2

Ктому времени, когда Корделия и Ларкин добрались до Лабиринтового Дерева, празднество уже было в самом разгаре. Оркестр, устроившийся в углу площадки, играл музыку – весёлую, громкую и быструю, на её фоне разговоры и смех сливались в сплошной ровный гул. Люди, собравшиеся здесь, были одеты в самые лучшие наряды – в Топях, где большинство населения трудилось на открытом воздухе, «лучшими нарядами» считалась одежда с наименьшим количеством заплат и пятен от соли.

В Топях росло множество баньяновых деревьев, но Лабиринтовое Дерево было старейшим из них. Кто бы мог вообразить, что когда-то это был саженец с одним-единственным тоненьким стволом, сейчас составляющим сердцевину Дерева? Но таким Лабиринтовое Дерево было давным-давно – ещё до того, как Ларкин и Корделия, и даже их родители, и даже родители их родителей появились на свет. В отличие от большинства прочих деревьев, баньяны со временем не только становились выше и толще, но и расползались в стороны, словно паучья сеть.

Лабиринтовое Дерево оправдывало своё название: оно представляло собой лабиринт из стволов и ветвей, который, казалось, менялся день ото дня. Этот лабиринт простирался на целый акр во все стороны, и человек мог легко заблудиться в нём – в этом Корделия не раз убедилась на собственном опыте. Все праздники Солнцестояния в Топях устраивались здесь. Летом собравшиеся угощались печёным манго с ванильным кремом, запивая его сладким холодным чаем, и плавали в реке поблизости. На празднике Зимнего Солнцестояния подавали горячий сидр, сдобренный палочками корицы, и миски с горячим рагу. Для всех жителей деревни это был повод собраться вместе, чтобы поговорить, потанцевать и отметить окончание очередного сезона.

– Вы с Корделией опоздали, – заметила мать Ларкин, Минерва, направляясь к столу с сидром. Её свободное фиолетовое платье трепетало за спиной, как сложенные крылья. Голос её звучал укоризненно, но губы изогнулись в хитрой усмешке.

– Извини, мам, – ответила Ларкин, и её рука невольно дёрнулась к карману, где, как знала Корделия, была спрятана чешуйка дракодила. – Нам пришлось по дороге зайти за одной штукой.

Тётушка Минерва подняла бровь.

– И за какой же именно, не хочешь ли мне сказать? – спросила она.

Ларкин слабо улыбнулась.

– Если это сработает, ты узнаешь первой, – заявила она. Корделия понимала, почему Ларкин не хочет говорить более определённо. Она видела разочарование и смущение на лице Ларкин каждый раз, когда та пыталась использовать магию и терпела неудачу.

Ларкин была дочерью Ведьмы Топей, и ей уже исполнилось одиннадцать лет, но она до сих пор не могла зажечь магией свечу, изменить цвет волос или хотя бы заставить перо левитировать – всё то, что, согласно магическим книгам в библиотеке тётушки Минервы, должны были уметь делать ведьмы возраста Ларкин. А с тех пор как младший брат Ларкин, Зефир, всего в девять лет обрёл магические способности, Ларкин ещё сильнее захотела наконец-то стать настоящей ведьмой.

– Где Зефир? – спросила Корделия, оглядываясь в поисках Зефира и её ещё одного брата Дэша. Эти двое были практически неразлучны.

– Я видела их с Дэшем полчаса назад, но с тех пор они не попадались мне на глаза, – нахмурившись, отозвалась тётушка Минерва и посмотрела на небольшую стайку детей примерно такого же возраста, как Зефир и Дэш, игравших вокруг ствола Лабиринтового Дерева. Корделия узнала в них соучеников Зефира и Дэша – детей, с которыми те играли после школы; некоторые из них даже приходили к ним поужинать и заночевать. Но сейчас ни Зефира, ни Дэша не было видно.

– Надо бы их найти, – сказала Корделия.

Тётушка Минерва небрежно пожала плечами.

– Надеюсь, вам удастся сделать это до того, как они сожгут здесь всё дотла, а? – хмыкнула она.

Корделия подумала, что это лишь наполовину шутка. На празднике Летнего Солнцестояния Зефир и Дэш наткнулись на ракету для фейерверка, заказанную из северных городов, и умудрились проделать в дереве дыру размером с арбуз. Никто не пострадал, и пожар удалось относительно быстро потушить, но он нанёс немалый ущерб. И это было до того, как Зефир начал баловаться магией. Кто знал, какие неприятности эти двое могут устроить теперь?

Кто-то окликнул тётушку Минерву, и она, быстро обняв обеих девочек за плечи, снова растворилась в толпе, а Корделия и Ларкин остались вдвоём среди прочих участников празднества. Проходя мимо стола с напитками, обе девочки взяли по кружке горячего яблочного сидра с палочками корицы, плавающими сверху.

– Когда ты собираешься попробовать? – спросила Корделия, дуя на свой сидр, чтобы охладить его; по поверхности янтарной жидкости бежала мелкая рябь.

Корделия не стала уточнять, что имела в виду, но этого и не требовалось. Свободная рука Ларкин снова коснулась кармана, где притаилась чешуйка дракодила.

– Позже, – ответила она. – Мама всегда говорит, что сначала нужно хорошо поесть.

– По-моему, она говорит это, чтобы заставить тебя есть овощи, – фыркнула Корделия, бросив на Ларкин острый взгляд. – Ты уверена, что попросту не тянешь время?

– Уверена, – заявила Ларкин, но Корделия знала, что подруга лжёт. Она с пониманием взглянула на Ларкин, и та закатила глаза. – Я сделаю это сегодня вечером, – пообещала она, намереваясь сменить тему.

Корделия открыла было рот, чтобы заговорить, но не успела она произнести ни слова, как что-то маленькое и твёрдое ударило её по шее.

– Ой! – сморщившись, вскрикнула Корделия и вскинула руку к ушибленному месту. В ладони у неё оказался «снаряд», которым и был нанесён этот обидный удар: зерно арахиса. – Какого демона?

Корделия окинула взглядом крону Лабиринтового Дерева и увидела две маленькие тёмные фигуры, с хихиканьем качающиеся на ветвях высоко над землёй.

– А вот и Зефир с Дэшем, – отметила Корделия, кивнув в их сторону, чтобы указать Ларкин на сорванцов.

– Извини! – воскликнул Дэш, хотя в его тоне не прозвучало ни малейшего раскаяния. – Это случайно вышло!

– Мы не в тебя целились, – добавил Зефир, бросив многозначительный взгляд на несколько футов в сторону, где стояла высокая, импозантного вида женщина с замысловатой причёской, её губы были искривлены недовольной гримасой, словно бы навеки застывшей на лице.

Корделия и Ларкин переглянулись, потом Корделия ухватилась за ветку и подтянулась наверх, Ларкин последовала её примеру. В платье карабкаться на дерево было нелегко – хотя у Ларкин было больше опыта в этом, чем у Корделии, которая обычно носила лосины и шорты, однако всего через несколько минут обе девочки удобно устроились рядом с братьями.

– Но ведь это же мать Тарквиния, верно? – уточнила Корделия, глядя на недовольную женщину – она помнила её по визиту в парикмахерский салон, где её маме красиво подстригли волосы. Тарквиний дружил с Зефиром и Дэшем с малых лет; Корделия вспомнила, что заметила его сегодня вечером, когда он играл с другими детьми вокруг Лабиринтового Дерева.

Зефир пожал плечами, но лицо его сделалось мрачным. Он никогда не умел как следует скрывать свои чувства, и Корделия видела, что он обижен – зубы его были крепко сжаты, а на щеках проступили красные пятна.

– Тарквинию больше не разрешают играть с Зефиром, – тихо пояснил Дэш. Он посмотрел на миску с очищенным арахисом, зажатую между его коленями, протянул руку, чтобы взять одно зерно, и уронил его вниз. В отличие от предыдущего, это зёрнышко арахиса упало прямо в замысловатую причёску мамы Тарквиния. С этой высоты ветки Ларкин могла различить по меньшей мере десять других зёрнышек, застрявших в её волосах.

В груди Корделии вспыхнул жаркий огонёк гнева.

– Это из-за…?

Она не договорила, но этого и не требовалось. Зефир и Дэш кивнули. Ларкин, сидящая рядом с ней, резко выдохнула.

Магия проявляется по-разному у разных людей. Тётушка Минерва рассказывала, что её магия проявилась в одиннадцать лет. Тогда, в ночь Зимнего Солнцестояния, под полной луной, она почувствовала покалывание магии в пальцах рук и ног и осознала, что если не воспользуется ею, то просто вывернется наизнанку. И тогда она подняла руки над головой, обратила лицо к луне и издала пронзительный крик, от которого листья на окружавших её деревьях затрепетали и осыпались наземь оранжево-розовыми грудами.

Сколько Корделия себя помнила, это любимая история Ларкин. Она просила рассказать её снова и снова, когда они были совсем маленькими; и теперь, как полагала Корделия, Ларкин знала её наизусть. Корделии эта история тоже нравилась – в ней было что-то от древних мифов, и, что ещё важнее, Корделия знала, что этот рассказ давал Ларкин надежду. В конце концов, самой Ларкин ещё пару месяцев будет одиннадцать лет. У неё остаётся время.

Но потом, на празднике в честь двенадцатого дня рождения Корделии, Зефир чихнул невероятно сильно и растворил в своих соплях искусно украшенный торт, превратив его в лужицу радужной жижи.

Эта история была далеко не такой очаровательной, как история тётушки Минервы, – более того, она сделала Зефира изгоем в Топях. Сколько бы тётушка Минерва ни уверяла всех, что Зефир не опасен: что его обучают, что его сопли можно использовать для многих других полезных магических целей и что, когда он научится контролировать свою силу, она может вообще не проявляться в извержении соплей, но до сих пор никто не мог забыть образ превращённого в жижицу торта. Все только гадали, какой вред может причинить Зефир, случайно или даже намеренно.

Ларкин говорила Корделии, что не завидует своему брату. Как она могла? Она знала, что Зефир страдает, что он боится самого себя. Чему тут было завидовать? Но Корделия знала, что Ларкин не совсем правдива.

Теперь Корделия протянула руку к Дэшу, в ярости сжимая зубы.

– Дай-ка мне один, – потребовала она.

Дэш взял арахис из своей миски и передал его Ларкин, которая смотрела на мать Тарквиния с высоты ветки. Девочка прицелилась и бросила зёрнышко, наблюдая, как оно рассекает воздух и падает в элегантную причёску женщины.

– Есть! – сказала она, вскинув кулак в воздух.

– Я тоже хочу попробовать, – напомнила Корделия.

Так оно и шло: каждый из четверых по очереди бросал арахис в волосы женщины, пока Дэш не метнул зёрнышко слишком сильно, и оно со всплеском плюхнулось в её бокал с шампанским.

Мать Тарквиния вскрикнула от неожиданности, повернула голову, её холодный взгляд упёрся в четверых детей, сидящих на дереве. Она свирепо нахмурила брови, а потом повернулась и скрылась в толпе.

– Ой-ой-ой, – произнёс Дэш, стараясь скрыть усмешку.

Однако эта усмешка быстро исчезла, когда толпа снова расступилась, и на этот раз к дереву направился отец Корделии и Дэша, Озирис.

При виде нескольких сотен человек, собравшихся сегодня вечером у Лабиринтового Дерева, трудно было представить, что всего двадцать лет назад в Топях вообще никто не жил – пока не пришёл отец Корделии. Он совершил путешествие в южную болотистую пустошь, куда никто другой не осмеливался заходить, построил здесь дом, и другие последовали за ним – он был из тех людей, которые прокладывают путь остальным. И теперь, два десятилетия спустя, Топи стали процветающей деревней с населением более пятисот человек, в которой каждый сезон появлялись новые жители с севера, а Озирис был её главой.

И сейчас он подошёл к основанию дерева, на которое забрались Ларкин, Корделия, Дэш и Зефир, и прислонился к стволу, опершись на него локтями и глядя вверх с насмешливой улыбкой.

– Я услышал, что какие-то дикие дети учиняют тут беспорядки, и решил, что они, должно быть, мои, – сказал он.

Ларкин и Зефир всегда называли его дядюшкой Озирисом, хотя между ними не было кровного родства. Но иногда даже такого обращения казалось недостаточно. Создавалось впечатление, что обе их семьи слились воедино, их невозможно распутать, словно все восемь человек были одним семейством – четверо детей с четырьмя родителями. И в каком-то смысле не было ничего удивительного в том, что Озирис считал всех четверых своими.

– Это была шутка, – с усмешкой ответил Дэш отцу.

– Сомневаюсь, что Аллария сочла это смешным, – возразил тот. Алларией звали мать Тарквиния.

– А нам было не смешно, когда она запретила Тарквинию играть с Зефиром, – вмешалась Ларкин.

Озирис посмотрел на неё, и взгляд его смягчился, потом переместился на Зефира.

– Это правда, Зеф? – спросил мужчина.

Зефир кивнул.

– Никому больше не разрешают играть со мной, – пожаловался он. – А мама Тарквиния пытается выжить меня из школы. Она говорит, что я опасен для других детей.

Корделия напряглась. Вот об этом она ещё не знала. Однако её отец, похоже, не удивился, только устало вздохнул.

– Мы не позволим ей этого сделать, – пообещал он Зефиру, а затем окинул взглядом всех четверых детей. Корделия хотела бы ему верить, но даже власть главы Топей была не безграничной – и одна из границ могла проходить здесь. – Аллария требует от вас всех извинений.

– Я не буду извиняться, – заявила Корделия.

– Я тоже, – поддержала её Ларкин.

– Она сама должна извиняться, – добавил Дэш.

Зефир промолчал, но кивнул.

Отец Корделии протяжно вздохнул, посмотрев на каждого из них по очереди.

– Это была безобидная шалость, – сказал он наконец, обращаясь в основном к самому себе. – Я поговорю с Алларией. А вы четверо ведите себя тихо, хорошо? И постарайтесь свести проблемы к минимуму.

Они быстро закивали, и Озирис повернулся, чтобы уйти, но остановился.

– Ты хороший ребёнок, Зеф, – сказал он. – Добрый, заботливый и храбрый, и я знаю, что случившееся обошлось тебе нелегко, но твоя сила не определяет тебя. Ты остаёшься собой, и это главное.

Судя по выражению лица Зефира, он не поверил Озирису, но всё равно кивнул, и Озирис снова исчез в толпе. Сразу после этого оркестр заиграл громче, и взрослые начали разбиваться на пары для танцев. Корделия увидела, как отец подошёл к матери, подал ей руку и повёл её на танцплощадку. Корделия сморщила нос и отвернулась. Она знала, что её родители по-прежнему любят друг друга, но не хотела видеть такое поведение с их стороны.

– Фу-у-у, – протянул Дэш, очевидно, увидев то же самое.

– Давайте уйдём отсюда, пока нам не пришлось танцевать, – сказал Зефир, и они с Дэшем поспешили прочь от танцплощадки.

– Не ввязывайтесь в неприятности! – крикнула им вслед Ларкин.

Среди танцующих Корделия заметила группу мальчиков из их с Ларкин класса – Аттикуса, Бэзила и Уинна, – которые смотрели на них с другого конца танцплощадки. Они по очереди подталкивали друг друга и что-то бормотали, кивая в сторону её и Ларкин.

Ларкин тоже заметила мальчишек.

– Они что… подзадоривают друг друга пригласить нас на танец? – спросила она.

– Похоже на то, – ответила Корделия, нахмурившись. Она подумала, что если бы Аттикус пригласил её на танец сам, она бы согласилась, но она не хотела, чтобы он это сделал на спор.

Она посмотрела на небо над головой, где между скоплениями пушистых облаков начала проглядывать полная луна.

– Пора, – сказала Корделия. Ларкин проследила за взглядом подруги, и её лицо сделалось чуть-чуть бледнее – совсем чуть-чуть. Однако спустя секунду она кивнула.

– Пора, – подтвердила Ларкин.

## 3

Всё было именно так, как должно быть, – Ларкин позаботилась об этом. Её магия не проявилась сама по себе, поэтому она должна была помочь ей. Если для этого нужно в точности воссоздать обстоятельства из рассказа её матери, то так тому и быть. И вот наступила эта ночь: Зимнее Солнцестояние и полнолуние вдобавок. Именно та ночь, когда Ларкин обретёт свою магию: она была уверена в этом. В кармане у неё даже лежала чешуйка дракодила – талисман на удачу. Всё было именно так, как должно быть.

– Ладно, – бросила Корделия через плечо, деловито пробираясь сквозь толпу, – она, как обычно, шла впереди. – Как ты хочешь это сделать, Ларк?

Ларкин казалось, что её тело пронизывает странный гул. Именно так это и описывала её мать, верно? Когда к Минерве пришла магия, она тоже чувствовала это гудение во всём теле. Значит, всё вот-вот получится! Может быть, это нервная дрожь, но, возможно, именно так и должна чувствоваться магия.

– Нам нужна прогалина, – сказала Ларкин, её голос звучал ровно и уверенно. – Там, где видна луна. Это будет лучшее место.

Она не знала, почему так считает. Не было никаких свидетельств в пользу этого, никаких историй об этом, не было даже внутреннего чувства. Но хотя бы над таким мелким обстоятельством у неё была власть, поэтому Ларкин ухватилась за эту мысль. – Да, прогалина, – повторила она. – Определённо.

Корделия кивнула, как будто это имело некий глубокий смысл, и они продолжили пробираться сквозь толпу, пока не нашли идеальное место. Деревья были усеяны огоньками жар-мошек, а под ними стояли два больших банкетных стола, один из них был уставлен бокалами с вином и клубничным соком, другой – блюдами с рыбным филе, жареными лягушачьими лапками, запечённой морковью и апельсиновыми пирогами. Здесь тоже толпились люди, но над головой не было покрова древесных ветвей. С вечернего неба струился мягкий свет, в его глубокой синеве только-только начали зажигаться звёзды, но полная луна практически затмевала их мерцающие огоньки.

Ларкин подумала и захотела выбрать более уединённое место, подальше от свидетелей – на случай, если она снова потерпит неудачу, – но быстро отогнала эту мысль. Она не собиралась терпеть неудачу. Она собиралась заполучить магию и хотела, чтобы это увидели все – хотела показать всем Топям, на что она способна.

– Ты готова? – спросила Корделия.

«Нет, – хотела сказать Ларкин. – Нет, я совсем не готова. Я никогда не буду готова. Моя магия никогда не придёт. Я всегда буду совершенно обычной, недостаточно умной, недостаточно весёлой и недостаточно храброй».

Но перспектива этого ужасала Ларкин куда больше, чем вероятность снова потерпеть неудачу. Она твердила себе, что на этот раз всё получится. Она не может потерпеть неудачу. Только не в ночь Зимнего Солнцестояния, с полной луной над головой и чешуйкой дракодила в кармане. Неудача была невозможна. Ларкин была дочерью своей матери, Ведьмы Топей, и сегодня ночью она должна была получить то, что принадлежало ей по праву рождения. Она знала это всей своей сущностью и не позволяла себе предполагать иное.

– Я готова, – ответила она Корделии, потому что просто должна быть готова, независимо от того, чувствовала она эту готовность или нет.

– Хорошо, – сказала Корделия, улыбнувшись. – Значит, сделай это.

Ларкин закрыла глаза, сосредоточившись на нервном напряжении, гудящем в ней… на магии, гудящей в ней, поправила она себя. Она подумала о том, что было дальше в рассказе её матери: как та описывала магию, рвущуюся наружу. Ларкин определённо чувствовала то же самое, хотя и не так, как представляла себе ранее. И ещё мама говорила, что издала пронзительный крик… И Ларкин закричала – пронзительно, вкладывая все силы. Она открыла рот и закричала так громко, как только могла. Так громко, что стаи зимородков и серых и белых цапель, собравшиеся в ветвях Лабиринтового Дерева, взлетели, издавая возмущённые вопли. Так громко, что у Корделии по рукам побежали мурашки. И так громко, что несколько взрослых вокруг них уронили бокалы, разбив их о каменистую землю.

Когда крик Ларкин наконец затих, все Топи, казалось, затаили дыхание. Никто не произнёс ни слова, никто не двигался, даже ветер, казалось, стих.

Ничего не произошло. Вообще ничего.

А потом Топи перевели дыхание, и жизнь возобновилась – как прежде, без магии, без шелеста чар. Только недоумённые разговоры и взгляды, направленные на Ларкин. Кто-то нахмурился, кто-то забеспокоился, но все быстро решили, что просто дикое дитя дикой ведьмы устроило очередную сцену, чтобы привлечь к себе внимание. Никто больше не обращал внимания на Ларкин.

Никто, кроме её матери, которая стояла в центре толпы и в то же время отдельно от всех, взирая на Ларкин с пониманием и жалостью в глазах.

Эта жалость была невыносимой. Ларкин почувствовала, как у неё сжалось горло: все рухнувшие надежды, потери и отчаяние наконец прорвались наружу. Из её глаз хлынули горячие бурные слёзы, и когда мать сделала шаг в её сторону, Ларкин повернулась и побежала – и в кои-то веки Корделия бежала не впереди, а позади неё.

## 4

Ларкин убежала с праздника, и Корделия последовала за ней; они вдвоём направились в глубь Лабиринтового Дерева. Корделия следовала за подругой, не зная, что сказать. Через несколько минут Ларкин остановилась, у неё сбилось дыхание, она согнулась вдвое и упёрлась руками в колени. Она не поднимала глаз, но по тому, как дрожали её плечи, Корделия поняла, что она плачет. Корделия осторожно положила руку на спину подруги – у неё по-прежнему не находилось нужных слов, но она хотела сделать хоть что-то, чтобы Ларкин стало легче.

Ларкин выпрямилась, вытерла глаза рукой и всхлипнула в последний раз. Жар-мошка порхала у её лица, брюшко мошки горело мягким золотистым светом, а затем она с горестным жужжанием упала на землю рядом с девочкой, и свет её угас – печальный спектакль, который всегда разыгрывали жар-мошки во время своей временной смерти. И конечно же, через несколько ударов сердца свет жар-мошки вспыхнул снова, и она поднялась в воздух, пролетев прямо перед лицом Корделии, а затем скрылась под сенью Лабиринтового Дерева.

Обычно Ларкин нравилось наблюдать, как жар-мошки проходят через цикл жизни и смерти, она говорила, что это поэтично, хотя Корделии никогда не хватало терпения на это зрелище, поэтичное оно там или нет. Но сейчас Ларкин даже не моргнула.

– Мы попробуем ещё раз, – произнесла Корделия, когда молчание стало слишком тягостным.

Ларкин рассмеялась, но смех её звучал горько.

– Чтобы я снова опозорилась? – спросила она. – Я знаю, что они обо мне думают. Бессильная дочь Минервы из Топей, с причудами, но без магии.

Корделия открыла рот, чтобы сказать ей, что это неправда, но сразу же закрыла. Никто не посмел бы сказать при Ларкин или Корделии ничего подобного, но это не означало, что люди не говорили так между собой. Жители Топей нуждались в магии, которую обеспечивала им мать Ларкин: в зельях, поддерживающих здоровье, в чарах, заставляющих посевы расти пышнее, а ремёсла процветать, в заклинаниях, облегчающих жизнь. Отец Корделии не раз говорил, что, хотя он первым поселился в Топях, без тётушки Минервы и её магии они бы никогда не достигли такого уровня жизни. Но, помимо этого, он говорил, что людям свойственно бояться того, чего они не понимают, а поскольку никто по-настоящему не понимал магии, жители деревни побаивались тётушку Минерву и её семью.

Корделии этот страх казался нелепым. В тётушке Минерве не было ничего пугающего. Даже когда Корделия, Ларкин и их братья играли в доме в пятнашки, и Корделия опрокинула вазу, Минерва даже не повысила голос, не говоря уж о том, чтобы разбрасываться заклинаниями. Она просто попросила Корделию убрать осколки, а потом отправила их всех играть на улицу.

– Нет у тебя никаких причуд, – возразила Корделия. – По крайней мере, не больше, чем у всех остальных.

На лице Ларкин мелькнула улыбка, но исчезла быстрее, чем вспышка жар-мошки.

– А что, если моя магия никогда не проявится? – спросила она спустя мгновение. – У меня нет сильных сторон, Кор… в отличие от тебя. Ты лучше учишься, ты сильнее и быстрее, и во всём остальном тоже…

– Я не… – начала было Корделия, но Ларкин прервала её:

– Нет, это именно так, – настойчиво сказала она, и Корделия услышала в её голосе резкие нотки, подобные осколкам стекла. – Помнишь, как на днях на уроке музыки мистер Долован учил нас играть на волынке? Ты оказалась лучшей в классе, и тебе даже не пришлось стараться! У тебя всё получается, поэтому ты сможешь делать всё, что захочешь, когда вырастешь. Я не умею ничего вообще.

И снова Корделия не могла найти слов от потрясения. Ей действительно оказалось проще научиться играть на волынке, чем другим детям в их классе.

И она регулярно получала высшие баллы за контрольные и сочинения. Каждый раз, когда её родители возвращались со школьных собраний, они прямо светились от гордости, говоря, что она преуспела во всех дисциплинах.

Но Корделия ни к чему не питала такой любви, как Ларкин – к магии, пусть даже магия не отвечала ей взаимностью. В иные моменты Корделия задумывалась, что будет, если у Ларкин всё же проявится сила – не займёт ли учение всё её свободное время? Будет ли у неё время на игры? Будет ли у неё вообще время для Корделии? Мысль была неприятной, но она засела в голове и не желала уходить. У них с Ларкин всё всегда было общее – игрушки, увлечения, даже, можно сказать, семьи. А вот магию они разделить не могли. Магия могла принадлежать только Ларкин, и поэтому какая-то часть существа Корделии испытывала облегчение каждый раз, когда подруге не удавалось обрести силу. Эта часть её души надеялась, что этого никогда не произойдёт.

Корделия не могла сказать Ларкин всё это. Вместо этого она обняла подругу за плечи и прижала её голову к своему плечу.

– Ты много чего умеешь, – заверила Корделия. – Даже если твоя магия никогда не проявится, Ларк, у тебя всё будет хорошо. У нас всё будет хорошо, пока мы есть друг у друга.

Корделия надеялась, что эти слова успокоят Ларкин, но та совершенно не выглядела спокойной. Вместо этого она выпрямилась, отстранилась от Корделии и скрестила руки на груди.

– Я не хочу возвращаться на праздник, – сказала она. – Это невыносимо – все будут таращиться на меня.

– Всё равно там было скучно, – поддакнула ей Корделия, хотя ей отчаянно хотелось вернуться и попробовать один из тех манговых пирогов. – Давай просто останемся здесь.

## 5

Праздник в честь Зимнего Солнцестояния закончился за полночь, поэтому Ларкин и Зефир остались ночевать у Корделии и Дэша. Час был поздний, обычно они ложились намного раньше, и все четверо уснули, едва забравшись в свои кровати.

Корделии показалось, будто прошло всего несколько мгновений, прежде чем она пробудилась от того, что на её плечо мягко легла чья-то рука. Она открыла глаза и заморгала, пытаясь различить что-нибудь в кромешной темноте спальни. Ей удалось рассмотреть, что Ларкин сидит на узком ложе, выдвигавшемся из-под кровати Корделии во время ночёвок; вид у подруги был озадаченный. В дверях стояли Дэш и Зефир в пижамах, набросив на плечи одеяла, точно плащи. Над Корделией, положив руку ей на плечо, склонился её отец.

– Посреди ночи… – простонала она, поворачиваясь на другой бок и зарываясь лицом в подушку.

– Знаю, знаю, – отозвался отец, его мягкий, низкий голос едва доносился до ушей Корделии сквозь подушку. – Но я хочу показать вам кое-что. Обещаю, что оно того стоит.

Корделия снова застонала и перевернулась на спину, чтобы посмотреть на отца. Больше всего ей хотелось сказать ему, чтобы он ушёл – вряд ли то, что он хочет ей показать, может перевесить её желание поспать. Но что-то остановило её. Возможно, любопытство. В конце концов, её отец не давал пустых обещаний, а поскольку Ларкин уже слезла с кровати и направилась к двери, где стояли их братья, Корделия не хотела быть единственной, кто пропустил какое-то событие. Она с преувеличенной выразительностью вздохнула и откинула одеяло, вложив в это движение чуть больше силы, чем требовалось.

– А я-то думал, что у меня есть ещё год или около того, прежде чем ты превратишься в невыносимого подростка, – прокомментировал её отец, подавая ей и Ларкин по одеялу. Хотя в Топях никогда не бывало так холодно, как, по словам взрослых, было на севере, зимой по ночам становилось немного прохладно.

Корделия поплотнее запахнулась в одеяло и закатила глаза.

– Я просто хочу спать, – сказала она.

– Невыносимые подростки так и говорят, – подтвердил отец, мрачно кивнув. – Насколько я могу предвидеть, дальше ты начнёшь хлопать дверьми, ходить на свидания и говорить мне, что я просто не понимаю, как тебе тяжело живётся на свете.

Корделия не считала, что быть подростком это смешно, но она не собиралась говорить об этом отцу.

– Может быть, я потренируюсь хлопать дверью прямо сейчас, – сказала она ему вместо этого. – Просто чтобы убедиться, что я понимаю, как это делается.

Отец рассмеялся и подтолкнул дочь к остальным.

– Только не взрослей слишком быстро, Кор, – шутливо попросил он, потом перевёл взгляд на других детей. – Готовы к сюрпризу?

Все четверо недоумённо переглянулись, но Озирис уже не в первый раз вёл их навстречу каким-то приключениям, и они ещё ни разу не пожалели, что пошли за ним. Поэтому они отреагировали единственно возможным образом – кивнули и поплелись за Озирисом прочь из комнаты, по извилистому коридору.

Закутавшись в одеяла, они поднялись вслед за ним по лестнице, затем по другой, ведущей на плоскую крышу дома.

Дети бывали на крыше много раз – всего за неделю до этого мама Корделии приводила их сюда на пикник, чтобы пообедать на солнышке, – но они никогда не были здесь ночью. Дом был довольно высоким, и его крыша поднималась над макушками деревьев – наверху не было ничего, кроме ночного неба. Когда Корделия запрокинула голову, она увидела лишь иссиня-чёрную глубину, яркую полную луну и огромное количество звёзд – столько, что в жизни не сосчитать.

А потом… ох.

– Ты это видела? – спросил отец, взглянув на неё сверху вниз, но Корделия продолжала смотреть на небо.

– Упала звезда, – произнесла она, чувствуя, как от волнения перехватывает дыхание. – Она была там, наверху, а потом упала и исчезла.

– Не может быть, – возразил Дэш, тоже глядя вверх. Зефир и Ларкин быстро последовали их примеру, их взгляды устремились в небо. Они все наблюдали, как по небу к земле пронеслась ещё одна звезда, потом ещё одна…

– Сегодня не только Зимнее Солнцестояние, не только полнолуние… ещё и звездопад. Такая ночь, как эта, может не повториться за всю вашу жизнь, – сказал отец Корделии. – Я хотел, чтобы вы все это увидели.

Они вчетвером расстелили одеяла на крыше и легли рядом друг с другом, чтобы наблюдать падение звёзд.

– Куда они летят? – спросил Зефир спустя минуту потрясённого молчания.

Озирис ответил не сразу.

– Не знаю, – произнёс он наконец. – И не знаю также, откуда они прилетают, но мне нравится думать, что это одно и то же место. Я знаю только то, что, глядя на них, можно загадывать желания.

Корделия посмотрела на отца, скептически подняв бровь.

– Желания? – переспросила она. – Как со свечами на день рождения? Я просила пони шесть лет подряд, но так и не получила.

Он засмеялся, покачав головой.

– Свечи и звёзды – это разные вещи. В звёздах есть настоящая магия – все это знают.

При упоминании о магии Корделия покосилась на Ларкин, которая не вымолвила почти ни слова с тех пор, как они покинули Лабиринтовое Дерево. Лицо подруги было обращено к небу, но Корделия заметила, как та едва заметно вздрогнула.

– Магия не нужна никому, – резко ответила Корделия отцу. – Её переоценивают, и от неё больше проблем, чем пользы. Спроси у Зефа.

Зефир посмотрел на неё, удивлённый тем, что его упомянули в разговоре, но через секунду медленно кивнул.

– От неё полным-полно неприятностей, – согласился он.

Озирис испустил протяжный вздох.

– Магия повсюду, – сказал он, подумав пару секунд. – Она в звёздах, да, и в соплях Зефира… – При этих слова Зефир и Дэш рассмеялись, – …но она есть и в нас с тобой. Она в болоте, в воде, деревьях и всех существах, которые называют это место домом. Магия витает в воздухе. Она есть во всех нас.

– А во мне нет, – возразила Ларкин так тихо, что Корделия едва расслышала её, хотя их разделяло всего несколько дюймов. Однако Озирис услышал её. Он ободряюще улыбнулся Ларкин, но та не смогла заставить себя улыбнуться в ответ.

– Я когда-нибудь рассказывал вам о болотнице, которая не умела петь? – спросил он.

Корделия и остальные покачали головами. Озирис рассказывал им бесчисленное множество историй, но именно эту они не помнили.

– Так вот, – начал Озирис, его голос слегка изменился, стал чуть более глубоким и мелодичным, не похожим на тот, которым он обычно говорил. – Жила-была болотница, которая не умела петь. Каждый раз, когда она открывала рот, из него не доносилось ни звука. Вы знаете, что болотницы больше всего на свете любят петь, поэтому многие из её сородичей относились к ней плохо. Они не хотели играть с ней или плавать рядом, обзывали её ужасными словами.

– Какими словами? – спросил Дэш.

– Боюсь, эти слова не очень хорошо переводятся на человеческие языки, – отозвался Озирис, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Дэша. – Но ты можешь придумать сам. – Дэш хитро улыбнулся, и Озирис рассмеялся. – Если только в них не будет слов, которые мама запретила тебе произносить. – Улыбку Дэша сменила обиженная гримаса.

– Но, как я уже говорил, – продолжил Озирис, – болотницу высмеивали, дразнили, и ей было одиноко, потому что никто не хотел дружить с болотницей, которая не умела петь. И ей было очень грустно, потому что она чувствовала себя бесполезной – в конце концов, какой смысл в болотнице, которая не умеет петь?

Рядом с Корделией Ларкин ещё глубже зарылась под одеяло, из-под него выглядывало только её лицо. Она хмуро смотрела на звёзды, но Корделия знала, что она внимает каждому слову Озириса.

– Однажды другие болотницы отдыхали на мелководье реки и пели в лучах полуденного солнца, а безголосая болотница наблюдала за ними из тени, отчаянно желая присоединиться к ним; но всякий раз, когда она открывала рот, чтобы запеть, ничего не получалось. Но их песня проникла ей в сердце, и вся печаль, одиночество и гнев, которые она держала в себе, вырвались на поверхность, и она больше не могла сдерживать себя.

– Она наконец запела? – тихо спросила Ларкин.

Озирис улыбнулся ей.

– Нет, Ларкин. Она начала танцевать. Сначала в тени мангровых зарослей, но вскоре она выплыла на солнце, где её могли видеть другие болотницы. Они пели, она танцевала, и от этого песня становилась ещё прекраснее. С того дня болотница больше не была изгоем среди своих подружек.

– Даже несмотря на то, что они раньше смеялись над ней? – спросил Зефир, нахмурившись.

– Ну, болотницы в чём-то похожи на людей – они совершают ошибки. Они извинились и исправились, и со временем танцующая болотница простила их. И с того дня, когда болотницы пели, она танцевала, и вместе они создавали прекрасное.

После того как Озирис закончил рассказ, Ларкин некоторое время молчала.

– Ей повезло, что она умела танцевать, – пробормотала она спустя пару минут. – Некоторые из нас не умеют ничего.

– Ты много чего умеешь, – возразил ей Озирис. – Кроме того, твоя магия всё равно может проявиться, даже если это будет не так, как ты ожидаешь.

– А если нет? – спросила Ларкин.

– В каждом человеке есть магия, Ларк. Если она не поднимается на поверхность, это не значит, что её нет внутри тебя. Как песня болотницы – она не могла её спеть, но она могла её станцевать. У меня нет никаких способностей. Как и у тёти Талии. У Корделии и Дэша, скорее всего, тоже никогда не будет. Ты считаешь, кто-то из нас от этого стал хуже? – спросил он.

– Конечно нет! – воскликнула Ларкин, резко вскочив.

Озирис мягко улыбнулся.

– Тогда почему это делает хуже тебя? – спросил он.

Ларкин несколько раз открыла и закрыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

– Иногда, – продолжал Озирис, – гораздо легче быть добрым по отношению к другим, но не к себе. Но доброта – это своего рода магия. И это та магия, которую ты можешь выбрать.

Ларкин прикусила губу, её плечи поникли, но через секунду она снова легла, опять устремив взгляд в небо, на звёзды, которые теперь проносились по нему непрерывным потоком.

– Готовы загадывать желания? – спросил Озирис. – Помните: их нельзя произносить вслух.

Корделия на мгновение закрыла глаза, полностью отгородившись от звёзд, а затем снова открыла их. Она не была уверена, что верит в исполнение желаний: что бы ни говорил её отец, загадывать желания на звёзды казалось ей ребячеством. Но в этот момент, глядя в невероятно широкое небо, окружённая людьми, которые любили её, Корделия чувствовала себя одновременно маленькой и большой, ничтожной и значительной. Ей казалось, что всё возможно, что всё может случиться. Эта мысль приводила её в ужас.

Она следила за звездой, наблюдая, как та падает, оставляя за собой ослепительно-белый росчерк.

«Я бы хотела, чтобы всё было так, как сейчас».

Когда её веки отяжелели от сна, а мысли затуманились, она поняла, что это, пожалуй, единственное по-настоящему невыполнимое желание.

## 6

Когда Корделия снова открыла глаза, она обнаружила, что снова лежит в своей постели, одеяла плотно подоткнуты вокруг неё, а небо за окном только начинает светлеть. До того момента, когда она обычно пробуждалась в выходные дни, оставалось ещё несколько часов, и от сонливости её тело было тяжёлым и вялым, но она знала, что не заснёт снова.

Грызущее чувство ужаса, поселившееся где-то в глубине души Корделии, не оставляло её. Каждый раз закрывая глаза, она думала что сказала накануне Ларкин: «У тебя всё получается».

Она знала, что Ларкин говорила это как комплимент, но Корделия могла думать только о том, что из всех этих вещей, которые у неё так хорошо получались, она не любила ни одну – ни игру на волынке, ни математику, ни письмо, ни танцы. Не так, как Ларкин любила магию.

Корделия смотрела в окно на розовеющее рассветное небо. Её отец всегда вставал с восходом солнца, а значит, сейчас она могла поговорить с ним о своих сомнениях. В конце концов, отец всегда давал самые лучшие советы. Не раздумывая, Корделия выскользнула из постели и осторожно перелезла через Ларкин, спящую на раздвижной кровати.

Как только она открыла дверь, то сразу поняла, что что-то не так.

Тётушка Минерва стояла за дверью в спальню родителей Корделии и говорила с доктором Лавинией тихим голосом – так, что Корделия ничего не могла расслышать. Какое-то мгновение она просто смотрела на них, её мозг всё ещё пребывал в полудрёме и пытался понять, что они обе делают здесь, в её доме, на рассвете.

– Корделия.

Девочка повернулась на звук своего имени и увидела, что её мать стоит в дверях кухни с кружкой кофе в руках. Корделия заметила, что её руки слегка дрожат, а присмотревшись, поняла, что мать плакала.

Все в Топях за глаза называли её мать ледяной королевой – Корделия слышала это не раз, и это всегда злило её, хотя она знала о льде так же, как о снеге, – только по рассказам. Корделия твёрдо знала, что её мать не была холодной; она чувствовала тепло от материнской улыбки, ощущала нежность маминых рук, обнимавших её, слышала радость в материнском смехе. Она видела, как мать оживлённо трудилась в своей гончарной мастерской, лепя горшки, миски и всевозможные другие вещи и никогда не боясь испачкать руки. Но мать Корделии держала свои эмоции при себе, большую часть времени скрывая их где-то в глубине души.

Корделия поняла, что никогда, никогда не видела, чтобы её мать плакала.

– Что случилось? – спросила Корделия, оглядываясь на тётушку Минерву и доктора Лавинию, которые теперь смотрели на неё. Тётушка Минерва, похоже, тоже плакала, и даже доктор Лавиния, обычно улыбчивая и радостная, выглядела сейчас глубоко опечаленной.

Мама положила руку Корделии на плечо, провела её по коридору на кухню, но так и не ответила на вопрос дочери. Тогда Корделия задала ещё два.

– Что они здесь делают? – спросила она. – Папа болен?

Её мать покачала головой, открыла было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыла снова.

– Садись, – сказала она, усаживая Корделию на стул возле обеденного стола. Корделии хотелось вскочить на ноги, потребовать ответа, но она вдруг ужаснулась тому, каким может быть этот ответ, и осталась сидеть.

Дверь кухни открылась, и вошла тётушка Минерва, хотя доктора Лавинии не было видно. Когда Ведьма Топей посмотрела на Корделию, её глаза были полны жалости, и от этого взгляда у Корделии свело живот.

– Где папа? – спросила она. – Я хочу видеть папу.

– Корделия… – начала её мать.

– Хорошо, – заявила девочка, поднимаясь на ноги. – Я схожу к нему сама. Он всё ещё в постели?

Она направилась к двери, но тётушка Минерва встала перед ней, преграждая ей путь.

– Корделия… – сказала она, её голос был мягким, но Корделия не хотела – не могла – слушать то, что она собиралась сказать дальше.

Она попыталась протиснуться мимо неё, но тётушка Минерва осталась на своём месте, загородив дверь. Мать схватила Корделию за плечо и порывисто обняла её, крепко прижав к себе.

– Он не проснулся сегодня утром, Кор, – прерывистым голосом произнесла мать. – Я не знаю… не могу… он просто не проснулся.

– Он всё ещё спит? – спросила Корделия, её голос звучал приглушённо из-за того, что мать прижала её лицо к своему плечу.

Долгое время никто из взрослых не отвечал. Плечи матери Корделии начали вздрагивать, и Корделия поняла, что она всхлипывает.

– Он умер, Корделия, – сказала тётушка Минерва, и её голос сорвался на этом слове. Умер.

Это слово раскололо что-то в Корделии, эхом отдаваясь в её сознании. «Умер. Умер. Умер». Она изо всех сил пыталась вырваться из объятий матери, но не могла.

Она смутно осознавала, что и мать, и тётушка Минерва зовут её по имени, что она кричит не своим голосом, хотя горло у неё уже саднит от крика. А потом она перестала что-либо осознавать вообще, кроме внутреннего ужаса, который вырос настолько, что готов был поглотить её целиком.

## 7

Поминовение – это церемония для живых, которые скорбят, а не для мёртвых, которым они воздают память. Так всегда говорили Корделии. Но в эти три дня, прошедшие с тех пор, как её отец перешёл в мир иной, Корделия чувствовала себя застрявшей где-то посередине, словно часть её самой умерла вместе с ним. Она знала, что это неправда, и если бы её мать была прежней, то за такие мысли назвала бы её меланхоличной глупышкой. Но Корделия подозревала, что её мать тоже чувствует себя застрявшей между мирами.

Чаще всего мама спала до полудня, оставляя Корделию и Дэша наедине с самими собой, хотя Ларкин, Зефир и их родители всегда приходили к завтраку. Когда мать бодрствовала, она двигалась, точно лунатичка, пока снова не наступало время сна. Корделия и Дэш ложились спать рядом с ней, чего Корделия не делала уже много лет.

Как бы то ни было, но церемония поминовения её отца не принесла Корделии особого облегчения. Это было просто глупо: все стояли вместе, пока солнце опускалось за горизонт, держа в руках самодельные бумажные кораблики и маленькие свечи, и письма, которые написали умершему, – как будто её отец когда-нибудь сможет их прочитать.

В последний раз Корделия присутствовала на церемонии поминовения три года назад – тогда они с отцом вспоминали её бабушку, – и девочке понравился сам ритуал. Она помнила, как вот так же стояла на берегу, держа в руках свечу, пока солнце садилось за болото. Она помнила, как воцарилась тишина, настолько полная, что она слышала глубокие вздохи отца и пыталась подстроить под них своё собственное дыхание. Она помнила звук ветра, шелестящего в пожухлой траве, и то, как этот шелест был похож на голоса, шепчущие в вечернюю пору.

– Голоса тех, кого мы потеряли, – сказал ей отец.

Корделия пыталась прислушаться, но не могла различить ничего похожего на слова.

– Что она тебе говорит? – спросила Корделия.

Глаза отца не отрывались от горизонта, но он мягко улыбнулся.

– Это не слова, если выражаться точнее, – произнёс он. – Это ощущение. Она говорит мне, что с ней всё в порядке. Она говорит мне, что любит меня, любит тебя, твою маму и твоего брата и желает мне быть счастливым.

Корделии понравилась мысль о том, что можно получить такую вот весточку от бабушки, поэтому она тоже обратила взгляд к горизонту и прислушалась изо всех сил, говоря себе, что слышит те же сообщения. Что с её бабушкой всё в порядке. Что та любит её. Что хочет, чтобы она была счастлива.

И сейчас Корделия попыталась снова. Она прислушивалась изо всех сил, отчаянно желая ещё раз услышать голос отца, почувствовать хоть малейший знак его присутствия. Но когда ветер пронёсся по траве, она услышала только ветер.

Вся община вышла на церемонию поминовения, сотни людей растянулись вдоль береговой линии с маленькими бумажными корабликами и свечами в руках.

«Люди захотят выразить своё почтение умершему, – заранее предупредила её мать, так что девочка знала, чего ожидать. – Твоего отца многие любили».

Сейчас, глядя на толпу, Корделия поняла, что никогда не сознавала, как много людей несут в своих сердцах добрые чувства к её отцу. Она знала некоторых из них: тётушку Минерву, Зефира и Ларкин, самых близких друзей отца, и пекаря, к которому они ходили каждую неделю, и плотника, который несколько месяцев назад чинил их крышу после урагана, и школьных друзей Корделии и Дэша и их родителей. Но было невероятно много других людей, с которыми Корделия не была знакома. Она знала, что её отец основал Топи, что он был главой поселения; она понимала, что люди – даже совершенно незнакомые ей – знают его, но об этом легко было забыть. Обычно он был просто её отцом, солнцем той вселенной, которую она делила только со своей семьёй.

Странное чувство зародилось в сердце Корделии. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было: гнев.

Нет, гнев – не то слово. Оно пылало в её крови, горячее, как лава, угрожая поглотить её целиком. Ярость.

Все эти люди с корабликами и свечами, с письмами и воспоминаниями об её отце, которые они отправляли в болото, – они не знали его, а если и знали, то не так! Он не принадлежал им, он принадлежал ей. А теперь его не стало, и никто из этих людей не мог понять, что она чувствует и какого размера дыра осталась в её сердце. Как они смеют притворяться, будто понимают?

Она отстранилась от матери и брата и пошла одна прочь от берега, назад к зарослям кипарисов. Её строгое чёрное траурное платье вдруг показалось ей слишком тесным. Она не могла дышать.

– Корделия!

Она смутно осознавала, что мать зовёт её, но не обращала на это внимания. Толпа людей расступалась перед ней, хотя ей почти хотелось, чтобы кто-нибудь попытался остановить её. Сейчас она была бы рада возможности кричать во всю мощь своих лёгких, бить и пинать любого, кто прикоснётся к ней. Ярость, бушевавшая внутри у Корделии, должна была куда-то выплеснуться, пока не сожрала её заживо.

Корделия зашла в кипарисовую рощу, подальше от любопытных взглядов и окриков матери. Она прислонилась спиной к дереву и позволила свежему воздуху наполнить её лёгкие.

«Глубоко вдыхай и глубоко выдыхай, – всегда говорил ей отец, когда её мысли путались и плыли, когда сердцебиение становилось слишком быстрым, а разум выходил из-под контроля. – Помни о дыхании, и всё остальное встанет на свои места».

В груди сделалось ещё теснее, но она заставила себя дышать. Глубокий вдох, глубокий выдох. Глубокий вдох, глубокий выдох.

Хрустнула ветка, и Корделия резко обернулась на звук, готовая кричать, драться и бранить того, кто посмел нарушить её одиночество.

Но это была всего лишь Ларкин. Её изжелто-белокурые волосы, заплетённые в две косы, обрамляли круглое веснушчатое лицо. Ларкин молчала с минуту, и Корделия была благодарна ей за это молчание. Благодарна за то, что Ларкин рядом, благодарна за это молчаливое присутствие. Благодарна за то, что она не одна. С появлением Ларкин Корделии стало легче дышать.

Глубокий вдох, глубокий выдох.

– Пойдём, – сказала Корделия через пару минут, когда снова обрела способность говорить. – Давай уйдём отсюда.

Ларкин нахмурилась, оглянувшись на берег, где сотни людей собрались, чтобы попрощаться.

– Но как же поминки? – спросила она. – Разве ты не хочешь попрощаться?

– Зачем? – осведомилась она, вскинув голову. – Сомневаюсь, что он сможет меня услышать. Он мёртв. Поминки для живых, а я бы предпочла быть где-нибудь в другом месте.

Ларкин несколько секунд смотрела на неё так, словно видела Корделию и всех окружающих насквозь, – она часто так делала. Корделия знала, что это не та магия, которой Ларкин так отчаянно жаждала, но считала, что в этом есть своя сила – видеть людей так, как видит их Ларкин.

– Хорошо, – сказала та наконец, решительно кивнув. – Показывай дорогу.

## 8

Ларкин последовала за Корделией, когда та пошла прочь от места церемонии через кипарисовую рощу и по шаткому причалу, ведущему в болото.

За три дня, прошедших после смерти Озириса, она проводила с Корделией по крайней мере несколько часов в день, но для обеих эти дни прошли как в тумане. Ларкин видела, как сильно переживает её подруга, пусть даже Корделия пыталась скрыть это за гневом. Ларкин не знала, как это исправить. Она ничего не могла сказать или сделать, чтобы всё стало лучше. Они были подругами всю жизнь, хотя все говорили, что они разные, как ночь и день. Ларкин лучше многих знала, что Озирис был тем клеем, который скреплял мир Корделии.

Теперь Корделия словно бы отчасти выпала из этого мира. Она передвигалась, как призрак, глаза её были стеклянными, а шаги неуверенными.

Шаги Корделии никогда раньше не были такими неуверенными. Она всегда двигалась целеустремлённо. Ларкин ей завидовала. Но сейчас она не могла избавиться от ощущения, что идёт рядом с незнакомкой.

Когда они дошли до конца причала, Корделия скинула блестящие чёрные туфли и подвязала длинное чёрное платье до колен. Ларкин знала, что оно всё равно испачкается, но взгляд Корделии был сосредоточенным и пронзительным и, если сказать честно, немного пугающим, поэтому Ларкин прикусила язык и последовала её примеру, сняв туфли и подвязав платье.

– Куда мы идём? – спросила она, но Корделия лишь покачала головой.

– Я просто хочу прогуляться. Ты можешь идти или нет, мне всё равно, – сказала она, спустившись с конца причала в болото, солоноватая вода доходила ей до щиколоток.

Не дожидаясь ответа, она пошла дальше. В тени высоких кипарисов Корделия не была похожа на ту пугающую, иногда даже внушающую ужас девочку, которую Ларкин знала столько, сколько себя помнила. Она не была похожа на лучшую подругу Ларкин, которая всегда была немного выше, немного сильнее, немного храбрее. Она выглядела маленькой и испуганной, и когда Корделия оглянулась через плечо, Ларкин поняла, что Корделии не всё равно, пойдёт ли Ларкин за ней – она не хочет оставаться одна.

Поэтому Ларкин последовала за Корделией, как всегда, хотя, когда она догнала подругу, мутная вода уже почти доходила им до колен, а воздух был влажным и неподвижным, Ларкин почувствовала, что в этот раз именно она указывает путь.

– Хочешь поговорить? – спросила Ларкин. Этот вопрос показался ей глупым, как только она его задала, но мать Ларкин всегда утверждала, что разговор о чём-то тяжёлом способен облегчить душу.

Корделия издала резкий звук, похожий на рычание дракодила.

– Разговоры об этом ничего не изменят, Ларк.

– А то, что ты удрала оттуда, чтобы бродить по болоту, изменит? – осведомилась Ларкин, не успев вовремя остановиться.

Корделия скрестила руки на груди, пробираясь к небольшому островку, состоящему из мангровых деревьев: их корни, как змеи, извивались в воде, ища песок, чтобы черпать из него питательные вещества и наращивать остров. Так он будет расширяться – некоторые мангровые острова могут достигать длины в несколько миль, но этот пока что был совсем маленьким, лишь такой величины, что Корделия смогла забраться на него, а Ларкин последовала за ней.

Ларкин вспомнила одну из историй, рассказанных Озирисом: о том, какими насмешниками были мангровые деревья и как их змееподобные корни норовили высунуться и зацепить или пощекотать проходящих мимо людей. От этого воспоминания у неё перехватило дыхание, и она сморгнула слёзы.

– Это была глупая церемония поминовения, – сказала Корделия спустя пару минут.

– А мне она показалась милой, – возразила Ларкин, просто чтобы хоть что-то сказать.

Корделия фыркнула:

– Не существует такой вещи, как приятные поминки. Мне плохо в окружении всех этих людей. Я подумала, может быть, выйдя сюда… – Она сделала паузу, подыскивая нужные слова. – Он любил это место. Здесь он учил нас плавать, помнишь? – Ларкин кивнула, но прежде чем она смогла что-либо сказать, Корделия продолжила: – Я думала… Я думала, что здесь я буду чувствовать себя ближе к нему, чем там.

– И чувствуешь? – спросила Ларкин.

Несколько минут Корделия молчала, её взгляд был устремлён на горизонт, за которым полностью скрылось солнце, оставив на небе полосы цвета коралла, золота и индиго. Скоро стемнеет, и им придётся вернуться домой, но не сейчас.

– Нет, – наконец ответила Корделия тихим голосом. – Я вообще его нигде не чувствую. Он просто… исчез.

Ларкин протянула руку, и, к её удивлению, Корделия не возразила, когда подруга крепко сжала её пальцы. По щекам Корделии покатились беззвучные слёзы.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но что именно, Ларкин так и не узнала, потому что в тот же миг мангровый побег обвился вокруг лодыжки Корделии.

Мангры были известными насмешниками, да, но они никогда не проявляли злобу. До тех пор, пока этот мангр не схватил Корделию за лодыжку и одним быстрым, резким движением не утащил её под воду.

Ларкин попыталась удержать её руку, но та вырвалась из её хватки. Корделия едва успела закричать, как её голова скрылась под водой, и Ларкин увидела лишь пузырьки.

Не раздумывая, Ларкин бросилась за подругой, погрузившись в солоноватую воду. Болото не было глубоким – всего два с половиной фута в самой глубокой точке, – но с учётом того, что Корделию удерживал мангровый корень, это с тем же успехом могла бы быть и самая глубокая часть моря. Ларкин видела, как её подруга бьётся и пытается выбраться на поверхность.

Ларкин ухватилась за корень в том месте, где он обхватывал лодыжку Корделии, и попыталась размотать его, но это было бесполезно – корень держался слишком крепко. Сквозь мутную воду она смогла разглядеть лицо Корделии, её широко раскрытые глаза, полные паники и отчаяния.

В голове Ларкин мутилось от ужаса, но сквозь эту муть она услышала голос Озириса, который рассказывал им историю мангровых зарослей Топей.

Озирис рассказывал, что мангры прибегают к хитрости, чтобы скрыть свои уязвимые места. Они любят щекотать людей, потому что сами ужасно боятся щекотки.

Это была дикая идея, но Ларкин не знала, что ещё можно сделать. Она разжала руку, которой вцепилась в корень-губитель, и начала щекотать его, проводя кончиками пальцев по тонким отросткам.

И тут же корень стал извиваться и трястись словно от смеха. Он отпустил Корделию и скрылся в толще острова. Как только Корделия смогла вынырнуть и судорожно втянуть воздух, Ларкин вздёрнула её на ноги, и они со всех ног бросились к безопасному причалу.

## 9

Матери Корделии и Ларкин, вместе с группой других взрослых входившие в совет Топей, уединились в гостиной дома, где жила семья Зефира и Ларкин, и обсуждали череду катастроф, произошедших за последнюю неделю. Мангровый лес, пытавшийся утопить Корделию, был только началом. Дракодилы нападали на фермы, лепрекушки грабили лавки, полчища летучих комарикси набрасывались на людей, гуляющих по улице.

Плавучий рынок был закрыт, школа отменена, большинство домов заперто, а семьи прятались в тёмных комнатах, напуганные тем, что ждало их за дверьми, – впервые с тех пор, как они последовали за Озирисом в Топи, сочтя это место своим новым мирным домом.

Все были так поглощены собственным страхом, что никто не заметил Корделию, Ларкин, Дэша и Зефира, которые стояли у входа в гостиную и прислушивались.

Корделия стащила с кухни высокий стакан и прижала его горлышко к двери, приложив ухо к его дну.

– Ты что-нибудь слышишь? – спросил Дэш в пятнадцатый раз за последние пять минут.

Корделия нахмурилась.

– Только не тогда, когда ты болтаешь, – огрызнулась она, хотя понимала, что это не совсем справедливо. Она ничего не слышала, даже когда он молчал. Либо дверь была слишком толстой, либо вообще никто ничего не говорил. Но она и раньше подслушивала и никогда не испытывала проблем с этим, поэтому она подозревала, что верен последний вариант.

– Мой друг Делвин говорил, что его укусила комарикси, – поведал Зефир. Он пытался говорить шёпотом, но даже его шёпот был громче, чем крик у большинства людей. – У него остался след – большая шишка на внутренней стороне руки, и он сказал, что целый час после этого плевался блёстками.

– Мерзость, – отозвалась Ларкин, сморщив нос. – Я никогда не слышала, чтобы комарикси кого-то кусали.

– А я никогда не слышала, чтобы мангры пытались кого-то утопить, – хмыкнула Корделия, выпрямляясь и отходя от двери, потом скрестила руки на груди. – И всё же…

Она умолкла на половине фразы, но на самом деле сказать было больше нечего. Мальчики уже знали о нападении мангров, даже если и не особо верили в это. Корделия не могла их винить – если бы это не случилось с ней, если бы она до сих пор не чувствовала, как мангр крепко держит её за лодыжку, а в лёгкие вливается вода, она бы и сама в это не поверила.