Чарльз Брэнд
Западная Европа против Византии. Константинополь под натиском крестоносцев

Они [западноевропейцы] думают, что мир недостаточно велик для них и нас.

Евстафий Солунский

CHARLES M. BRAND

BYZANTIUM CONFRONTS THE WEST

1180–1204

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

Кульминационным моментом в истории Византии является захват Константинополя в ходе Четвертого крестового похода в 1204 г. На первый взгляд, решение полководцев крестового похода оказать помощь ссыльному принцу Алексею, по-видимому, было принято ввиду их финансовых трудностей и неожиданного приезда принца в Италию. С этого момента они, видимо, и начали предпринимать незапланированные шаги к тому, чтобы захватить город для себя.

Однако если их действия рассматривать на фоне предыдущих отношений Византии с Западом, то они могут приобретать иной вид. Все участники крестового похода – французские и фламандские рыцари, маркиз Монферратский, его друг Филипп Швабский, венецианцы и сам папа римский Иннокентий III – прямо или косвенно поддерживали связь с Византией. У них были причины любить или не любить, добиваться расположения или презирать власть в Константинополе. Сознательно или бессознательно поведением этих людей руководили их замыслы и чувства.

Цель этой книги – проанализировать отношения между Западной Европой и Византийской империей с 1180 по 1204 г.; таким образом станут очевидны некоторые мотивы, лежавшие в основе Четвертого крестового похода.

Стремясь понять отношение империи к Западу и ее слабость в противостоянии крестовому походу, мы должны рассмотреть ситуацию внутри нее. В 1180 г. умер Мануил Комнин, оставив бразды правления одиннадцатилетнему сыну и его матери. С этого момента благополучие Византии пошло ко дну. Последние императоры Комнинов и Ангелов унаследовали все проблемы стареющей общественной системы и немногие таланты, необходимые для спасения государства. Проводимая ими политика, их усилия и столкновения с западными державами являются темой этой истории.

Предлагаемый читателю текст изобилует необычными словами: «протосеваст», «протостратор», «кесарь», «мегадука» и им подобными. Такие слова, как «протосеваст», были почетными и ничего не значили; те же слова, которые указывают на истинную ответственность, получили определение в тексте. Можно вкратце отметить один набор периодически повторяющихся терминов: командующий византийской армией на Балканах был «западным доместиком», а войска в Малой Азии возглавлял «восточный доместик»; когда эти два поста занимал один и тот же человек, его называли «великим доместиком».

Еще большую путаницу создает множество похожих имен. Между 1180 и 1204 гг. правили императоры Алексей II, Алексей III, Алексей IV и Алексей V. Более того, несколько человек претендовали на то, чтобы быть усопшим Алексеем II. Император Исаак Ангел правил в Константинополе одновременно с Исааком Комнином на Кипре. Двое важных правительственных чиновников носили имя Иоанн Дука, которых я разделил на Иоанна (Ангела) Дуку и Иоанна Каматира Дуку. Между 1180 и 1204 гг. пятеро людей носили имя Иоанн Каматир: один стал патриархом Константинопольским, другой – архиепископом Болгарским (Охридским), третий – преподавателем ораторского искусства, четвертый – логофетом дрома, а последний – мелким чиновником морской коллегии. Род Комнинов не демонстрировал большого разнообразия имен; бесконечно повторяются имена: Иоанн, Алексей, Исаак, Андроник, Анна, Феодора, Мария и Евдокия. В любом из более мелких ответвлений рода поэтому необходимо определять место человека в генеалогии. Фамилии еще не были постоянными и не наследовались. Попытка выделить отдельных людей выявила необходимость прибегать к описательному определению.

В некоторых случаях я сохранял что-то от изначальных имен даже тогда, когда это приводило к заметному противоречию. Так, читателю попадется французская принцесса Мария Антиохийская и византийская принцесса Мария Комнина. Более того, иностранцы получали новые имена, когда они вступали в брак с представителями императорской семьи: Мария Антиохийская, например, стала императрицей Зеной. Я следовал установленной традиции и писал через дефис такие имена, ставя на первое место иностранную часть имени: Мария-Зена, Ренье-Иоанн. Византийские источники используют новые имена, латинские источники – старые.

Чарльз Брэнд

Глава 1
Государство и народ: унаследованные проблемы

В 1081 г. Византийское государство оказалось на грани краха: вторжение и гражданская война почти покончили с ним. Благодаря героическим усилиям первых трех императоров из рода Комнинов – Алексея I (1081–1118), Иоанна II (1118–1143) и Мануила I (1143–1180) – империя была восстановлена. Балканы и прибрежные регионы Малой Азии были вновь завоеваны, а имперская власть – утверждена заново, хотя теперь она опиралась на поддержку крупных землевладельцев и итальянских купцов. Такую ситуацию вместе со всеми ее проблемами и унаследовали сын Мануила Алексей II и его преемники.

В то время как единоличная власть императора была теоретически неоспорима, на практике ему приходилось уважать позицию аристократии. Представители придворной знати (главным образом его собственные родственники) носили почетные титулы, и иногда на них была возложена огромная ответственность, особенно когда речь заходила о военном командовании. В провинциях аристократы обладали обширными земельными владениями и были освобождены от уплаты налогов. Свободу действий императора также ограничивал чиновничий аппарат, так как органы государственной власти Византии в XII веке имели замысловатую специализацию, и их многочисленные департаменты требовали многочисленных штатов и выполнения немалой регистрационной работы. Ни один чиновник не мог считаться руководителем администрации, но у императора часто был один главный советник. Сотрудничество или обструкционистская позиция аристократов и бюрократов могли определить успех политики правителя.

Деятельностью правительства, чрезвычайно важной для императора, был сбор налогов. Большая часть его доходов шла от налогов на землю, скот и жилье. Имперские чиновники измеряли и оценивали землю по ее продуктивности. Налогами облагались животные кочующих скотоводов (включая валахов), и каждое хозяйство свободного крестьянина должно было платить некоторую сумму государству. Эти обычные налоги дополнялись немалыми экстренными поборами (зачастую это был труд животных), которые получили большое распространение.

Определенные налоги требовалось платить золотыми монетами (иперперами, которых было шесть на унцию золота). Любая сдача, причитавшаяся налогоплательщику, выплачивалась серебром, так что правителю был гарантирован доход в золотом выражении. Тем не менее власти освобождали большое количество земельных магнатов от налогообложения, да и многочисленные богатые монастыри тоже пользовались этой привилегией. В каждой гавани корабли платили стандартный портовый сбор в размере десяти процентов, но венецианцы были освобождены от этого налога, и многие монастыри тоже – для судов ограниченных размеров. Также существовали налоги с продаж, с наследства и много второстепенных податей. И все же потребности власти сильно превосходили обычный доход, поэтому было необходимо принимать чрезвычайные меры. Откуп налогов стал обычным делом, а сборщики налогов были печально известны своими притеснениями и продажностью. Время от времени происходило открытое сопротивление.

Судебная система была частью обычной администрации империи. Существовали различные местные и региональные судьи, но правители провинций часто брали на себя их функции. В Константинополе было несколько главных судов: в Уложении Мануила I перечислены четыре, а в других документах – остальные. Разделение сфер их юрисдикции остается неясным. Сам император мог слушать любое дело, передать его в любой суд или сформировать особый суд по своему желанию. Судей обычно величали judges of the velum (судьи велума; велум – ткань, занавешивающая вход в тронный зал. – Пер.) по названию бывшего суда в Большом дворце. Исполнение функций судьи было не профессией, а лишь обычной ступенью (и даже не очень продвинутой) в карьере чиновника. В конце XII в. суды, по-видимому, больше приводили в исполнение недавно принятые имперские указы и привилегии, нежели более старые своды законов, такие как Базилики. В сельской местности качество правосудия было низким, но столичные суды стремились действовать согласно букве закона.

Армия требовала к себе немало внимания императора. Комнины зависели от крупных землевладельцев и иностранных наемников в части формирования армии. Ядро армии состояло из одетых в доспехи рыцарей, каждому из которых требовались значительные земельные владения для своего содержания. Среди наемников были славяне, венгры, норманны и «франки» (обобщенное название западноевропейцев), а скандинавы и англосаксы входили в варяжскую гвардию. Качество этих вооруженных сил всегда было сомнительным: византийские воины иногда вели себя храбро и дисциплинированно, но их боевой дух редко был высоким, и иногда они отказывались сражаться. Сам император зачастую вставал во главе своего войска, а в его отсутствие командование обычно брал на себя один из его родственников. Это часто помогало предотвратить военные бунты, но не гарантировало победы: так как командующие часто оказывались совершенно некомпетентными, многие армии были разбиты. В плане поддержки с моря Комнины полагались на Венецию до тех пор, пока Мануил не осознал ненадежность этой опоры. Он построил новый флот немалых размеров: в 1169 г. двести византийских военных кораблей появились у Думьята в Египте. Но этот флот был утрачен его преемниками. В 1203 г., когда близился Четвертый крестовый поход, у императора не было кораблей и было совсем немного солдат, чтобы противостоять ему. Почти в одиночку город обороняли варяги.

Несмотря на небольшие размеры империи, число провинций увеличивалось. Большие провинции неоднократно подвергались делению, чтобы их правители были слишком слабы и не могли восстать против императора. В 1198 г. в списке привилегий, дарованных Алексеем III венецианцам, значились более восьмидесяти пунктов и районов, хотя в их число не входило побережье Черного моря. Родственники императора и члены семей крупных землевладельцев часто правили этими районами, сочетая должность анаграфея (налогового оценщика) с должностью правителя. Такие чиновники использовали свою должность для наполнения собственных карманов, к огромному несчастью для своих подданных. Недовольство, враждебность и неповиновение были характерны для жителей провинций, которые видели, что их правители игнорируют реформы, начатые в Константинополе. Местничество этих крупных магнатов приводило к тому, что столица лишалась лояльности провинций.

В XII в. византийская церковь была ветвью власти. Патриарх Константинопольский, назначенный императором, мог быть смещен под любым предлогом; митрополиты (архиепископы) и епископы также находились под контролем государства. Император имел право выражать официальное мнение по положениям вероучения, но лишь с согласия епископального синода. Неоднократно происходили конфликты, и правитель обычно навязывал свою волю. Монастыри, освобожденные от большей части общественных нагрузок, постоянно стремились к большей свободе, но ввиду военной необходимости императоры иногда урезали их привилегии. Некоторые монастыри, носившие название «свободных», не контролировались самой церковью, а находились под прямой юрисдикцией императора. Монахи имели большое влияние на простых людей, а в мирскую иерархию входил ряд выдающихся людей. Митрополит Евстафий Солунский был не только передовым ученым своего времени, но и взял на себя светское руководство своей паствой, когда в 1185 г. норманны захватили город. И хотя церковь была подчинена государству, ее духовная и нравственная сила была жива.

Экономика Византийской империи была более многоотраслевой, чем экономика средневековой Западной Европы. Сельское хозяйство занимало основную часть населения, но выращивание зерна не доминировало в ландшафтах в такой степени, как на Западе. Большая часть территории империи больше подходила для выпаса скота, нежели пахоты, поэтому было широко развито овцеводство. Имелись обширные виноградники и оливковые рощи, а на Пелопоннесе шелковичные черви благоденствовали на листьях тутовника.

1. Золотые ворота

2. Ксилокеркосские ворота

3. Пигийские ворота

4. Ворота Ресиос

5. Ворота Святого Романа

6. Харисийские ворота

7. Влахернские ворота с башней Исаака Ангела и тюрьмой Анемас

8. Ворота Друнгария

9. Еврейские ворота (ворота Перама)

10. Ворота Святого Марка

11. Иканатисские ворота

12. Неорионские ворота

13. Ворота Старого ректора

14. Ворота и башня Святого Евгения

15. Буко ле он

16. Большой дворец

17. Халкские ворота

18. Храм Богоматери Фаросской

19. Площадь Августеон

20. Храм Святой Софии

21. Томаиты

22. Патриарший дворец

23. Церковь Богоматери Одигитрии

24. Дворец Мангана

25. Церковь Святого Георгия в Мангане

26. Дворец Каламана

27. Ипподром

28. Милий (нулевая миля)

29. Церковь Сорока Севастийских мучеников

30. Преторий (приблизительное местонахождение)

31. Форум Константина

32. Форум Таури

33. Форум Бовис

34. Форум Аркадия

35. Друнгарион

36. Церковь Христа Пантократора

37. Церковь Святых Апостолов

38. Церковь Христа Пантепопта

39. Церковь Христа Эвергета

40. Церковь Влахернской иконы Божией Матери

41. Влахернский дворец

42. Монастырь Святых Косьмы и Дамиана

43. Церковь Святого Мокия

44. Церковь Богородицы Перивлепты

45. Дворец династии Ангелов (приблизительное местонахождение)

46. Студийский монастырь

47. Церковь Святого Диомида

48. Мечеть (приблизительное местонахождение)

49. Галатская башня

50. Церковь Святых Сергия и Вакха

Сельское хозяйство в Византии никогда не было натуральным, так как там всегда существовал городской рынок. Помимо больших городов – Константинополя и Фессалоник – было много и небольших городков (Фивы, Коринф, Науплия, Филадельфия, Траллес и другие), жители которых могли покупать продукты, произведенные в сельской местности. Более того, растительное масло, вино и даже зерно шли на экспорт в Западную Европу. Морской урожай дополнял урожай, собранный на суше: в Константинополе или поблизости от него, как поговаривали, насчитывалось тысяча шестьсот рыбацких судов, каждое из которых платило налоги золотой монетой каждые две недели. Прибыль от сельского хозяйства и рыболовства доставалась главным образом крупным землевладельцам, включая монастыри.

Города империи были местом, где активно развивались ремесла. В то время как простые предметы для повседневного использования составляли основную часть ремесленного производства, сохранившиеся источники говорят в основном о предметах роскоши. Шелк и парча регулярно шли на экспорт на Запад; Фивы в Беотии соперничали со столицей в своей продукции. В производстве изделий из металла, ювелирных украшений и резьбе по слоновой кости Византия превосходила всех, кроме арабов. Многие ремесленники были евреями: в 1167 г. Бенджамин из Туделы, путешествовавший по империи, обнаружил значительные колонии евреев-ремесленников в столице и главных городах. Изделия самого высшего качества изготовлялись для императорского двора или использовались в качестве дипломатических подарков, но латинские купцы экспортировали все, что только могли. Банковское дело было развито недостаточно: граждане Византии обычно помещали свои средства в монастыри, чтобы обеспечить их сохранность. И все же существовали торговые банкиры аналогично основателям больших итальянских банковских домов. Приблизительно в 1200 г. одного из них по имени Коломодий едва не обобрали в суде.

Тем не менее торговое процветание Византии было серьезно подорвано в XII в. из-за итальянских купцов, которых византийцы называли «латиняне». Венецианцы получили широкие привилегии от Алексея I; с течением времени пизанцы и генуэзцы стали их конкурентами. В империю приехали в большом количестве итальянские купцы, чтобы в ней поселиться. (Евстафий говорит о шестидесяти тысячах в Константинополе в 1182 г., но эта цифра не вызывает доверия.) Итальянцы процветали благодаря освобождению их от большинства налогов, что давало им возможность продавать товары дешевле, чем их конкуренты-византийцы. Латиняне не ограничивались торговлей: упрочившись в империи, они прибрали к рукам и долю в промышленности. В глазах византийцев они пили из империи кровь.

Несмотря на преобладание латинских морских перевозок, не все византийские суда были вытеснены с моря. Особенно Черное море оставалось их заповедником: Андроник Комнин собрал в Понте флот, чтобы с его помощью напасть на Константинополь; Алексей III обнаружил, что там выгодно нападать на торговые корабли отчасти для того, чтобы уничтожать турецкие корабли, плывущие из Аминсоса (современный Самсун). Что касается Эгейского моря, митрополит Афинский Михаил Хониат однажды указал одному высокопоставленному имперскому чиновнику на абсолютную независимость этого города в части морской торговли. Несколько лет спустя он случайно упомянул корабль из Монемвасии; эта деталь говорит о продолжении существования прибрежной торговли в Эгейском море, несмотря на большое количество в нем пиратов. Наконец, когда участники Четвертого крестового похода начали всерьез атаковать Алексея IV 1 декабря 1203 г., они захватили в гавани много греческих кораблей, нагруженных множеством товаров и продовольствием.

В XII в. византийское общество имело сложную структуру, однако классовые границы оставались слабо очерчены, и их легко можно было переходить. В Константинополе главенствовала придворная аристократия – родственники императора: к этой группе принадлежали такие семьи, как Дука и (до 1185 г.) Ангелы. В провинциях царили семьи крупных землевладельцев (среди прочих семьи Врана, Мелиссеной, Маврозом). Кое-кто из представителей последней семьи путем заключения брака вошел в семьи дворцовой знати, а некоторые придворные владели немалыми землями. Ниже по общественной лестнице стояли представители имперского чиновничества, начиная от мелких клерков и заканчивая государственными министрами, которые также занимали большинство значимых постов в церкви. Их положение давало им огромное влияние. Некоторые чиновничьи семьи (например, Каматерои) породнились с дворцовой аристократией. О городских жителях, особенно за пределами столицы, нам известно слишком мало. Более состоятельными работниками были те, которые объединялись в гильдии. Основу общества составляли большая масса обедневших ремесленников и нищие. Вне городов часть крестьян была еще свободной, но остальные фактически превратились в рабов крупных землевладельцев.

В эту иерархию латиняне вошли как незваные гости, хотя некоторые из них и сумели вписаться в эту структуру. Было много наемников-франков, которые приняли командование частью армии и даже личной охраной императора. Всем была известна симпатия Мануила I к западноевропейским рыцарям; видимо, он предпочитал их непоколебимую храбрость вероломству и трусости своих собственных подданных. При самом дворе латиняне были заметны. Изгнанники благородного происхождения, особенно из королевства Сицилия, находили в Константинополе радушный прием и служили посланниками в западные державы. Мануил последовательно женился на двух латинских принцессах – Берте Зульцбахской и Марии Антиохийской – и для своих сына и дочери выбрал жену и мужа из Западной Европы. Образованные люди, такие как братья из Пизы Уго Этериан и Лео Этериан (Тускус), всю жизнь работали в бюрократическом аппарате Византии. Эти представители населения не соперничали с местными жителями, и поэтому они не были нежеланными гостями.

Положение итальянских купцов было совсем другим. В огромных количествах, сопровождаемые католическими священниками и монахами, они жили в многолюдных кварталах вдоль Золотого Рога, хотя некоторые проживали в домах в других частях города. Между византийцами и латинянами часты были смешанные браки, и были известны случаи тесной дружбы. В час величайшей опасности Никиту Хониата и его семью укрыл в своем доме венецианский купец. Однако многие византийцы с непримиримой враждебностью относились к латинянам, считая их еретиками или того хуже, и возмущались их богатством и тем, что они освобождены от налогов. Византийцы и западноевропейцы презирали друг друга за язык, уровень культуры и обычаи. Император старался заручиться лояльностью латинян, делая их burgesses, или подданными Византийского государства, давшими ему клятву верности. Ситуация была взрывоопасная: лишь власть Мануила Комнина держала ее в узде.

Город Константинополь – сердце империи – был местом грубых контрастов. Представители аристократии и верхушки среднего класса жили в просторных городских домах, сгруппированных поблизости от Большого дворца на восточной окраине города, вокруг нового Влахернского дворца Комнинов на его противоположном конце и вдоль главной улицы – улицы Меса по направлению к Золотым воротам. Самыми выдающимися памятниками города были многочисленные церкви во главе с храмом Святой Софии, многие из которых – при монастырях. Ипподром был по-прежнему центром политической жизни: горожане могли там бунтовать против императора, или император использовал его как место для наказания так называемых врагов государства. Другие общественные здания служили нуждам величайшей столицы мира. В такой обстановке представители высших классов жили в великолепии и роскоши.

Совсем другим был удел бедноты. В стороне от главных магистралей улицы города были узкими и темными, а от деревянных домов работников и нищих постоянно исходила угроза пожара. Ремесленники, задавленные западной конкуренцией, иногда использовали свои гильдии для защиты себя от властей. Обедневшая масса нищих вела скудное существование, будучи постоянно неуверенной в завтрашнем дне и испытывая недовольство. Здесь были распространены пьянство, проституция и преступность. Ко второй половине века ситуация усугубилась настолько, что стихийно появились демагоги, каждый из которых, как говорили, был истинным королем среди жителей своего района. Ненависть к латинянам объединяла и направляла население. Как только исчезла сдерживающая рука Мануила, толпа стала движущей силой в политике.

За пределами городов жизнью управляли крупные землевладельцы. Начиная с IX в. во всех уголках Византийской империи появились семьи, имевшие обширные земельные владения. Между 1071 и 1097 гг. землевладельцы в Анатолии, ранее самые богатые и известные люди, были сметены потоком турков-сельджуков. Комнины отвоевали эти земли, и эти люди отчасти вернули себе свое положение. Когда приблизительно в 1196 г. некий магнат из города Антиохия на реке Меандр праздновал свадьбу своей дочери, празднества были столь расточительными и шумными, что отпугнули турецкое войско, собиравшееся захватить этот город врасплох ночью. В балканских провинциях богатые семьи занимали хорошо упрочившееся положение, несмотря на неспокойные времена первых лет правления Алексея I. Поместья таких кланов, как Врана, располагались вокруг Адрианополя и были огромными. Отдельные семьи держались вместе, помогая своим главам семейств, и действовали только после совместного совещания. Брачные союзы и семейные договоры лежали в основе большинства политических распрей в Византии. Так как Комнины сами были выходцами из землевладельцев, они ценили значимость своего класса. Алексей I ввел новые почетные титулы для тех, кто породнился с императорской семьей, – такая практика активно поощрялась. Военная карьера давно уже была традиционной для представителей землевладельческих кланов; при Комнинах эта традиция продолжилась. В конце века историк Никита Хониат называет представителей знати those of blood (дословно: люди крови). Эта концепция «знатности по рождению» ознаменовала завершившееся изменение.

Магнаты-землевладельцы были обязаны своим положением унаследованной собственности, но в период правления Комнинов они получали много дополнительных земель от властей. Эти дары, доступные и чужеземцам, и местным жителям, назывались pronoiai (прония; буквально: обеспечение) и состояли из земель, обрабатываемых крестьянами и полученных в награду за военную службу. В государстве хронически не хватало солдат, особенно одетых в доспехи всадников, и каждый прониар (владелец пронии) должен был предоставлять одного или более воинов. И хотя такие дары появились в XI в., Комнины были первыми, кто стал широко их использовать. Действительно, национальная часть армии Комнинов была сформирована главным образом из прониаров. Теоретически ирония была временным явлением: этими землями награжденный мог пользоваться лишь до конца своей жизни или даже меньше. Но на практике появилась тенденция передавать их по наследству, хотя и сохранялась разница между семейными землями предков и дареными землями. Крупные землевладельцы, жаждущие все больше земли, энергично стремились получить пронии от государства. Так как существенная часть их земельных владений состояла из проний, они не позволили бы никакой власти изменить этот порядок вещей. Таким образом их земельные богатства сильно увеличились за счет государства; и у них была возможность заполучить множество солдат, чтобы использовать их в восстаниях. Можно отметить, что пронии отличались от западных феодов по нескольким аспектам. Не разрешалось делить пронию на части, а прониар обычно не давал клятву верности императору. Ко второй половине XII в. прония была основным общественным институтом в сельской местности.

Поведение земельных магнатов соответствовало их богатству и независимости. Время от времени они манипулировали механизмом местного управления. К концу века, например, Алексей Капандритис – магнат из Западных Балкан – захватил богатую вдову, возвращавшуюся к своим родителям, и вынудил ее выйти за него замуж. Такие действия были вдвойне незаконны не только по причине примененного насилия, но и потому, что они состояли в запрещенной степени родства. Тем не менее Капандритис заставил архонтов (высших должностных лиц) этого региона, которые были его родственниками, и местного епископа свидетельствовать о том, что никакого принуждения не было. Землевладельцы, которые использовали свое официальное положение с целью увеличить свое богатство, часто охотились за монастырскими землями. Так, Иоанн Карантенос – primikerios (управляющий или пристав) провинции Миласа и Меланудион на юго-западе Малой Азии – взял в аренду часть собственности монахов монастыря Святого Павла на горе Латрос. Затем он отказался вносить арендную плату или возвращать им их собственность; более того, его наследники удерживали ее после его смерти. Даже вмешательство императора не помогло быстро добиться восстановления монахов в правах.

Такое успешно осуществляемое открытое пренебрежение законом предвещало крах централизованной власти в империи.

Успехи таких насильственных действий поощряли землевладельцев идти дальше к полному отделению от империи. После смерти Мануила Комнина к власти приходили слабые и неуверенные правители. Константинополь, разрываемый фракционной борьбой и попытками государственных переворотов против власти императора, не проявлял интереса к благосостоянию провинциалов. В результате, когда богатый магнат решал нанести удар самостоятельно, он мог рассчитывать на поддержку более мелких землевладельцев, сельское население и жителей маленьких городов. Такой местный сепаратизм проявлялся неоднократно. Город-крепость Филадельфия, которая охраняла верхнюю часть долины Меандра, когда-то была центром, верным династии Комнинов. Тем не менее Феодор Манкафа в 1188 г. убедил ее жителей поднять восстание, провозгласил себя императором, чеканил серебряные монеты от своего имени, и казалось, что он собирается основать независимое государство. В других уголках Малой Азии после смерти Алексея II претенденты на его имя получали широкую поддержку. Турецкие султаны Коньи поддерживали такие движения ради своих целей. В Греции Лев Сгур стал независимым от Навплии и постепенно распространил свою власть на Коринф и Фивы. Восстание валахских магнатов Петра и Асеня отличалось от похожих движений только тем, что они могли взывать к стремлению к национальной независимости населения и заманивать людей воспоминаниями о Первом Болгарском царстве. Таким образом им удалось привлечь на свою сторону последователей, а их действия обрели слабое подобие законности. Правительство империи без энтузиазма боролось с этим центробежным давлением.

В то время как землевладельцы становились сильнее, крестьяне вряд ли могли процветать. Свободные земледельцы X в., которые жили в общинах и платили налоги напрямую государству, теперь почти ушли в прошлое. Обычный крестьянин был paroikos – фактически крепостной, который обрабатывал землю, принадлежавшую монастырю или крупному землевладельцу. Когда земля переходила в другие руки, такие крепостные переходили в другие руки вместе с ней. Все налоги, ранее выплачиваемые государственным чиновникам, теперь собирал землевладелец, который мог передать их властям, а мог и не передать. Самые низшие категории paroikoi не были подданными государства и не имели доступа в общественные суды. Они сильно страдали от угнетения со стороны своих землевладельцев. Приблизительно в 1197 г. султан Коньи создал колонию для византийских беженцев неподалеку от Филомелиона и гарантировал ее обитателям освобождение от налогов и благоприятные условия пребывания там. Целые византийские общины добровольно перешли границу, чтобы жить в этом полурае. В 1204 г. латинян-завоевателей радушно встречали во многих местах, но бывших византийских аристократов, бежавших в нищете и наготе из оккупированной столицы, крестьяне делали объектами для насмешек. Официальные попытки провести реформу ни к чему не привели; сельское население было отчуждено от империи.

Культурная жизнь в XII в. у каждого класса была своя. Крестьяне, не имевшие возможности ускользнуть от крепостной зависимости, имели только такую духовную жизнь, которую им могла предоставить церковь на своих богослужениях; низшие классы благоговейно относились к монахам как земным обитателям божественного города, и многие стремились попасть в монастырь в конце своей жизни. С другой стороны, аристократия жила в роскоши. Пиры и развлечения императора установили моду для его высокопоставленных подданных: пиры были обильными и долгими, и на них гостей развлекали шуты и акробаты. Охота была укоренившимся времяпрепровождением представителей высшего класса, а при Мануиле в Византию с Запада пришли рыцарские турниры. За пределами столицы находились приятные сельские места уединения для богатых. Никита Хониат сетовал, что развлечения Константинополя и побережья Мраморного моря пленяли императоров того времени и уводили их с полей сражений. Он считал мягкость и роскошную жизнь аристократии одними из главных причин краха империи. Люди из высшего общества были обычно хорошо образованны; каждый писатель предполагал, что его читатели знакомы с произведениями Гомера и Библией. По праздничным случаям звучали замысловатые речи в античном стиле, полные ученых ссылок. Была сделана попытка использовать в качестве литературного языка аттический греческий, очень далекий от языка народа. Местом, где сходились и дворянин и простолюдин, были суеверия: все ходили к прорицателям, которые могли предсказывать то, что должно случиться. Астрология, которая пользовалась покровительством при дворе императора Мануила, сохранила свою популярность и при его преемниках. Сомнения и неуверенность в выживании отдельного человека и государства побуждали людей делать эти искренние попытки прочесть будущее.

В этой сложной общественной ситуации зародились политические партии. Появление латинян как основной силы внутри империи ускорило образование союзов, основанных на экономических интересах. Работники и купцы Константинополя, по которым жестоко ударяла конкуренция с освобожденными от налогов итальянцами, были настроены против латинян и хотели выдворить их из империи. С другой стороны, крупные землевладельцы нашли доступный рынок на Западе для своей сельскохозяйственной продукции, особенно растительного масла и вина, и зависели от итальянских купцов в плане перевозок и сбыта. Поэтому землевладельцы благоволили к латинянам и защищали их при дворе. Магнаты также желали ослабить императорский контроль для обретения большей независимости на местах; чтобы сохранить свою власть, чиновничество было против такой децентрализации. Таким образом, бюрократический аппарат в столице оказался в антилатинском лагере городских жителей в противовес пролатински настроенной аристократии при дворе и в сельской местности. Эти две фракции выражали скорее два разных мнения, нежели были организованными политическими партиями, но у каждой был широкий план будущего империи. Столкновения этих взглядов формировали политическую историю Византии в конце XII в. Как только исчезла защищающая рука императора Мануила, итальянские купцы как центр бушующих разногласий получили все основания полагать, что для них теперь наступят тяжелые времена. Но они были далеко не беспомощными и, в конечном счете, навязали свою волю разгромленной Византийской империи.

Глава 2
Наследство Мануила Комнина

Когда Мануил Комнин лежал на смертном одре, он «заговорил со своими приближенными о мальчике Алексее, перемежая слова со вздохами, так как предвидел то, что должно произойти после его ухода в мир иной». Старый император вполне мог опасаться за будущее своего сына: юного Алексея II ожидали большие трудности. Множество политических проблем усиливали основные экономические и общественные проблемы. Мануил, правивший тридцать семь лет с 1143 по 1180 г., провел империю через многие опасности; но за последние годы его удача и мастерство руководителя несколько ослабли, и проблемы резко усугубились. В то время когда он, как мог, двигался против течения, он признавал, что перспективы станут мрачными, когда исчезнет его руководящая рука.

В последние годы жизни Мануила его заботила проблема наследника. Его первая жена Берта Зульцбахская (переименованная в Ирину после брака согласно византийской традиции) в 1152 г. родила ему дочь – их единственного ребенка. Девочку – Марию Комнину – обычно называли «порфирородной» («родившейся в пурпуре»). В 1159 г. Берта умерла, и через два года Мануил женился на антиохийской принцессе Марии, которую византийцы называли Зена. Когда на протяжении нескольких лет Мария не смогла родить сына, Мария Порфирородная стала единственным кандидатом в наследницы престола. Вопрос о ее будущем муже стал для дипломатов предметом чрезвычайной важности. Она была помолвлена с молодым венгерским принцем Белой, который, как казалось в течение некоторого времени, был человеком, который, вероятно, займет византийский трон, но брак так и не состоялся. В конце концов, 14 сентября 1169 г. Мария-Зена родила сына Алексея, который был признан наследником ив 1171 г. коронован как соимператор. Мария Порфирородная была отодвинута в сторонку, а Бела уехал, чтобы захватить трон Венгрии. Мануил оставил свою дочь незамужней, хотя одно время она была обручена с королем Сицилии Вильгельмом II. Император наконец обрел сына, но он не мог быть уверен в том, что увидит, как Алексей достигнет зрелых лет; судьба его народа находилась в руках ребенка или, скорее, его окружения.

Мануил умер, оставив своего сына в страшной опасности, грозившей ему из-за границы. На Западе император ввязался в трехстороннюю борьбу с императором Западной Римской (германской) империи Фридрихом Барбароссой и королем Сицилии. Он надеялся получить признание папы римского и западных королей как единственный законный император, объединив таким образом христианский мир под своей властью. Он соперничал с Фридрихом за власть и влияние в Италии и на Балканах, стремясь при этом возвратить себе королевство Сицилию, которое состояло отчасти из территории, недавно отторгнутой от Византии. Для осуществления своих планов он поддерживал раскольнические фракции во владениях своих соперников: финансировал Союз городов Ломбардии, который, в конечном счете, вышел из-под власти Фридриха в Северной Италии; на юге он подстрекал мятежных норманнских баронов против короля Сицилии и даже послал им на помощь свою армию. Но ему не только не удалось достичь своей цели; он добился того, что в конечном итоге Фридрих Барбаросса и Вильгельм II заключили союз. Помимо освобождения Ломбардии, Мануил мало выиграл, зато стал объектом глубокой и долгой ненависти Фридриха и Вильгельма. Оба они были готовы создавать проблемы его стране после его смерти.

И все же эти два короля представляли собой не такую прямую угрозу, как Венецианская республика с ее флотом. Мануил счел, что венецианцы отнеслись к нему с пренебрежением и предали его, и нарочно нанес им огромный ущерб. В 1148 г. при осаде Корфу произошло случайное столкновение между византийскими солдатами и их морскими союзниками-венецианцами, и вслед за этим последние захватили императорскую галеру, одели негра в одежды Мануила и стали изображать придворные церемонии на потеху зрителям. Дело замяли, но разногласия продолжали возникать. К досаде Мануила, венецианцы неоднократно грабили генуэзский и пизанский кварталы в Константинополе, а в это же время правительство дожа выступило против агрессивной политики Византии в Далмации и Южной Италии. Союз между Византией и Венецией становился все более напряженным из-за богатства и высокомерия венецианских купцов в столице. Мануила, обычно нуждавшегося в деньгах, привлекали их богатства.

Все эти мотивы заставили Мануила порвать с Венецией. Он заманил в империю многих венецианцев – как утверждают, двадцать тысяч – обещанием абсолютной торговой монополии. 12 марта 1171 г. в заранее спланированный момент власти на местах дружно арестовали венецианцев и конфисковали их товары. Некоторые бежали из Константинополя, а основная часть колонистов в Альмиросе в Фессалии бежала на двадцати кораблях, но оставшихся пленников было так много, что их пришлось разместить в монастырях. Финансовые потери венецианцев были огромными, а их подсчеты омрачали византийско-венецианские отношения до Четвертого крестового похода. На следующий год Мануил отразил нападение венецианцев с моря, и переговоры об освобождении пленников тянулись безрезультатно. На тот момент Венецианская республика была недовольна, но отмщение могло подождать.

В то время как Мануил создавал для себя проблемы на Западе, настоящая беда поджидала его в Анатолии. Задолго до этих событий, еще в 1161 г., он заключил справедливый мир с султаном Коньи Кылыч-Арсланом (1155–1192); каждый правитель хотел развязать себе руки для осуществления других планов. Султан, который даже нанес официальный визит в Константинополь, использовал эту передышку, чтобы уничтожить своих соперников – эмиров Каппадокии Данишмендидов. Мануил опомнился слишком поздно, когда в сердце Малой Азии уже возникло объединенное турецкое государство. В 1174 г. под влиянием беженцев-Данишмен-дидов он разорвал договор с сельджуками.

После двух лет пограничных инцидентов император начал поход на Конью. Когда большая византийская армия двигалась с верховьев долины Меандра к Филомелиону, Кылыч-Арслан предложил мир, но он был с презрением отвергнут. Около крепости Мириокефалон султан разместил своих людей в засаде на перевале. Мануил выбрал активные действия и 17 сентября 1176 г. ринулся вперед без предварительной подготовки. Его армия была окружена со всех сторон, разделена на две части и уничтожена. В панике Мануил не предпринял никаких попыток спасти своих людей, но ему и небольшой группе его свиты была дарована жизнь по милости султана. Взамен он должен был лишь уничтожить укрепления двух недавно отстроенных городов – Дорилея и Сублайона и выплатить компенсацию. Кылыч-Арслан знал, что ему незачем требовать чего-то еще, так как его успех был ошеломляющим: большая часть вооруженных сил империи погибла в сражении, и Византия уже никогда не смогла бы начать крупномасштабную наступательную войну. Перед турками лежала Малая Азия; оставшиеся крошечные гарнизоны не могли оказать серьезного сопротивления. Все огромные усилия Комнинов вновь обрести Анатолию пошли прахом; власть и репутация Византии лежали в руинах. Мириокефалон знаменует поворотный пункт, такой же значимый, как и сражение при Манцикерте веком раньше.

На обратном пути Мануил снес стены Сублайона, но отказался сделать то же самое в Дорилее. Так он сохранил одну крепость за счет сельской местности: после тщетных требований выполнить условия договора султан отправил войско из двадцати четырех тысяч турок, чтобы разграбить долину Меандра. Так как нападения никто не ждал, то никакая оборона была невозможна, и турки захватили Траллес, Антиохию и много мелких поселений до побережья Эгейского моря. Мануилу пришлось послать войска из Константинополя под командованием Иоанна Ватаца, который продемонстрировал немалое искусство, организовав засаду на обоих концах моста через реку Меандр, и дождался, когда войско агрессора наполовину перешло через него. Ловушка была успешной, и турецкое войско пало вместе со своим полководцем. Часть вражеской армии утонула в реке – факт, увековеченный византийскими ораторами и писателями.

Для закрепления успеха Мануил сам посетил долину Меандра в надежде восстановить византийскую мощь в Хоназе и Лаодикее. Но весть о его прибытии встревожила турок, и они уклонились от встречи с ним. Император послал Андроника Ангела (отца более поздней династии) и Мануила Кантакузина изгнать турок из Харакса, расположенного к северо-востоку от Хоназа. Андроник остановился для мелкого ремонта в Граос-Гала, но при появлении каких-то бродячих турок он бежал вместе со своим войском. Кантакузин собрал достаточно людей, чтобы защищать отступление, но именно епископ Никита Хонский собрал остатки армии и повел их на Харакс, разбив наголову его защитников. Он вернулся, нагруженный трофеями и гоня турецких овец. Мануил пригрозил, что прикажет протащить труса Андроника Ангела по улицам в женском платье, но смягчился, вспомнив, что Андроник его двоюродный брат, а также то, как мало крови было пролито. На тот момент Кылыч-Арслан был вынужден соблюдать границы.

Другая, менее серьезная, угроза исходила с востока, где на границе Византии воцарился Андроник Комнин как барон-разбойник. Андроник был двоюродным братом Мануила – сыном младшего брата Иоанна II, и эта ветвь Комнинов традиционно враждебно относилась к правящей ветви. Мануил неоднократно пытался заручиться поддержкой Андроника, предлагая ему почести и должности, но всегда получал за это скверную плату: заняв пост правителя приграничной зоны, Андроник не смог удержаться от того, чтобы не вступить в сговор с врагами. Он долго просидел в тюрьме в Константинополе и провел много лет в ссылке в России и на мусульманском Востоке. Посетив Палестину в 1167 г., он встретился с Феодорой Комниной, племянницей Мануила и вдовой короля Иерусалима Балдуина III. Как и многие другие женщины, Феодора не смогла устоять против обаяния Андроника, а он нашел в ней свою единственную любовь. Они вместе бежали к Нураддину в Дамаск, побывали в Харране и Багдаде. В конце концов, турецкий эмир Салтух подарил Андронику замок неподалеку от Колонеи на границе Византийского Понта, где он поселился с Феодорой, их двумя незаконнорожденными детьми Алексеем и Ириной и младшим законнорожденным сыном Андроника Иоанном.

Андроник совершал набеги на территорию Византии, но представлял собой скорее политическую, нежели военную угрозу: после смерти Мануила Андроник мог заявить свои притязания на византийский трон. Его привлекательная личность и любовные подвиги сделали его популярным в Константинополе как среди простолюдинов, так и определенной части придворных и чиновников. Устранить эту опасность было одной из целей Мануила.

Разгром у Мириокефалона сделал очевидной трудность положения Мануила. Великие державы Европы и Средиземноморья были настроены против него. В 1177 г. Венецианский мирный договор положил конец войнам Фридриха Барбароссы в Италии; одним из результатов этого мирного договора было примирение Фридриха с городами Ломбардии и папой римским Александром III. Венецианцы и норманны уже были союзниками, и теперь папа римский спонсировал супружеские узы между германской и норманнской династиями. Этот враждебный блок западных государств уже запустил свои щупальца на Восток, так как еще в 1173 г. Фридрих инициировал отношения с султаном Кылыч-Арсланом. Ненависть к своему византийскому сопернику перевешивала веру германского правителя в единство христиан. После Мириокефалона Барбаросса стал укреплять свою дружбу с турками. Когда приблизительно в 1178 г. византийский император упрекнул Фридриха в этом, правитель Гогенштауфен ответил надменно. Провозгласив, что он единственный истинный римский император, и настаивая на том, чтобы Мануил признал его главенство и верховенство папской церковной власти, Фридрих почти хвастался своими связями с сельджуками. Он обвинил Мануила в том, что тот сорит деньгами, чтобы заставить его (Фридриха) вассалов забыть об их вассальных обязательствах, но это не принесет ему большой пользы.

Последнее обвинение было основано на фактах. Мануил действительно планировал добиться расположения некоторых сторонников Фридриха, чтобы занять его решением вопросов в Италии, где феодальные владыки с Севера были недовольны капитуляцией Барбароссы перед городами Ломбардии. Влиятельный род маркизов Монферратских, во владения которых входили Южные Альпы на северо-западе Италии, усмотрел для себя особенно большую обиду. В ходе долгой борьбы маркиз Вильгельм V был верным сторонником Фридриха, но Венецианский мирный договор привел к тому, что ему пришлось противостоять враждебным городам в одиночку. Вильгельм был уже хорошо знаком с Мануилом, потому что он посещал Константинополь во время Второго крестового похода. Более того, сын Вильгельма Конрад поссорился с личным представителем Барбароссы в Италии – имперским канцлером Христианом, архиепископом Майнцским. Таким образом этот род был готов забыть о своей вассальной верности германскому императору, и после Мириокефалона Мануил Комнин начал вести переговоры. Род маркизов Монферратских был влиятельным, и Мануил делал высокую ставку на дружбу с ними: он предложил свою собственную дочь Марию Порфироносную в качестве супруги одному из членов этого рода. Муж, предназначенный ей, – один из сыновей Вильгельма, должен был приехать в Константинополь и занять высокое положение в Восточной империи. Взамен маркизы Монферратские должны были нанести удар в Италии по власти Фридриха. Вильгельм и его семья с готовностью приняли это предложение.

В женихи Вильгельм выбрал своего самого младшего сына Ренье. В конце августа или в начале сентября 1179 г. семнадцатилетний Ренье прибыл в столицу Восточной империи. Последующие месяцы он провел при дворе императора и сопровождал Мануила в военном походе, возможно против турок. В начале января они вернулись, и месяцем позже состоялась свадьба Ренье и Марии Порфироносной. При своем торжественном вхождении в императорскую семью Ренье получил новое имя – Иоанн в честь отца Мануила и титул кесаря, обычно оставляемый зятю правителя. Ренье-Иоанн также получил права на город Фессалоники, что было, возможно, эквивалентно пронии или феоду в Западной Европе. Нельзя продемонстрировать, что он когда-либо проявил власть над этим городом или этим регионом; возможно, доходы, полученные от них, обеспечивали его поддержку. Латинские летописцы, гордившиеся его успехом, называли эту награду «почетной» (что означает феодальное владение исключительных размеров) или даже «королевством» Фессалоники. Позднее маркизы Монферратские помнили о своих притязаниях на этот город; в нем после Четвертого крестового похода правил в качестве короля брат Ренье Бонифаций.

Тем временем Монферратские выполнили свою часть сделки. Теперь император Западной империи и папа римский объединились с целью сократить Центральную Италию, а их представитель Христиан Майнцский подчинил себе Румынию. В 1179 г. города Тосканы были уверены, что они пострадают следующими. Конрад Монферратский, старший из оставшихся в живых сыновей Вильгельма V, с легкостью собрал из их жителей армию с целью дать отпор германскому канцлеру. В конце сентября 1179 г. неподалеку от Камарино Христиан был застигнут врасплох с несколькими своими сторонниками и захвачен в плен, где провел тринадцать месяцев в различных крепостях маркизов Монферратских. После захвата Христиана Конрад передал его своему брату Бонифацию, в то время как сам он поспешил в Константинополь, чтобы получить награду, обещанную Мануилом. Переговоры, затянувшиеся ввиду ухудшившегося здоровья Мануила и других обуревавших его забот, так и не завершились к моменту смерти императора в сентябре 1180 г. Вскоре после нее Конрад возвратился в Италию. Тем временем, когда Бонифаций узнал о смерти Мануила, он немедленно согласился отпустить архиепископа в обмен на обещание выкупа в сумме двенадцати тысяч иперперов. Захват в плен Христиана Майнцского не привел к политическим последствиям, но ознаменовал конец вмешательства Византии в дела Северной Италии. Тем не менее жители Восточной империи не забыли о своих связях с родом Монферратских.

Пока Мануил старался доставить неприятности итальянским владениям Фридриха, он стремился замириться с Венецией в отношении захвата 1171 г. Республика жаждала освободить венецианцев, все еще находившихся в византийских тюрьмах, равно как и вернуться к своим старым рынкам. В то же время Мануил хотел отделить Венецию от ее союзников. При таких условиях возможно было совпадение воли сторон, но конкретные результаты спорны. Византийский историк Никита Хониат голословно заявляет, что Мануил заключил договор с венецианцами, но их летописцы приписывают окончательное соглашение времени правления Андроника. Документы свидетельствуют в пользу последнего, демонстрируя, что в 1179 г. Мануил освободил некоторых пленников, но годом позже Венеция все еще считала себя в состоянии войны с византийцами. Очевидно, имели место предварительные обсуждения, и Мануил сделал жест доброй воли по отношению к городу, но не было заключено соглашение по окончательным условиям и не произошло сколько-нибудь значительного возобновления торговли Венеции с Константинополем. Тем не менее, когда произошла массовая резня латинян, венецианцы не пострадали. Был подготовлен путь к будущему примирению.

Интерес Мануила Комнина к Итальянскому полуострову не ограничивался маркизами Монферратскими и Венецией. После разгрома у Мириокефалона его политика состояла в том, чтобы заново укреплять или создавать связи с менее значительными державами, чтобы противостоять враждебности Германии, Сицилии и Венеции. На тот момент его друзьями стали Генуя и Пиза. Генуэзцы считали византийцев ответственными за крупный ущерб, нанесенный их кварталу в Константинополе в 1162 и 1171 гг., и их посланники требовали большую компенсацию. Возможно, император и не выплатил ее полностью, но он, безусловно, предложил какую-то. У Пизы отношения с империей были лучше, и в 1179 г. ее посол Булгарино ди Анфосо нанес визит сначала Саладину, а затем Мануилу, вероятно, для возобновления торговых соглашений с Пизой. В конце правления Мануила генуэзцы и пизанцы были основными западноевропейскими жителями в Константинополе.

Браки составляли важный элемент дипломатии Византии, и Мануил, доведенный до крайней нужды, не пренебрегал им. В 1170 г. император отправил одну из своих племянниц Евдокию в Италию, чтобы выразить свою дружбу папе римскому Александру III. Евдокию сопровождали высокопоставленные византийские послы, и она привезла с собой большое приданое. В Вероли, что в Южной Италии, она вышла замуж за Оддоне Франджипане, верного сторонника папы, но к 1178 г. она уже стала богатой вдовой. Папа, очевидно по совету Мануила, устроил ее второй брак – с Гуэльфо, сыном Эрмано ди Паганелло – крупного тосканского землевладельца, тесно связанного с городом Пизой. Свадьба была отпразднована там с беспримерной пышностью; тосканская знать текла в город рекой, и празднества длились двадцать дней. Значение такой богатой и высокородной жены нельзя было проигнорировать, и этот брак скрепил связи Мануила с Тосканой и Пизой.

У императора были и другие кандидаты для международного брачного рынка. По европейским меркам Арагон не был значимым государством, однако туда (возможно, в 1179 г.) Мануил отправил посольство с еще одной племянницей по имени Евдокия. Недостаточная предварительная подготовка помешала осуществлению его плана, так как посланники обнаружили, что Альфонсо Арагонский был уже женат. Вероятно, по совету Альфонсо его вассал Вильгельм VIII Монпелье был выбран в альтернативные мужья. В брачном контракте было оговорено, что даже ребенок женского пола, рожденный в этом браке, мог унаследовать Монпелье, а жители города поклялись поддержать эту договоренность. Приблизительно в 1181 или 1182 г. в этом браке родился единственный ребенок – дочь, получившая имя Мария. Вильгельм VHI вскоре разочаровался в своей византийской невесте и развелся с ней, чтобы жениться на своей любовнице, от которой у него было несколько сыновей. Папа римский отказался дать Вильгельму развод, но Евдокия не смогла восстановиться в своих правах и умерла в монастыре. И хотя у ее дочери Марии была тяжелая жизнь, ее брак с Педро Арагонским влил кровь Комнинов в эту династию. Однако для Мануила союз с Вильгельмом Монпелье не принес удачи: Монпелье не был крупной державой, а Вильгельм был слишком глубоко вовлечен в местные дела, чтобы продвигать политику Византии.

Арагон, расположенный на краю Средиземноморья, возможно, привлек к себе кратковременный интерес Мануила, но гораздо большее внимание император уделял восточному региону этого моря. На протяжении всего своего царствования император желал союза и дружбы с государствами – участниками крестовых походов. В какой-то момент была запланирована и предпринята попытка совершить совместное нападение на Египет, и в 1177 г. сразу же после разгрома у Мириокефалона он постарался вернуться к этому проекту. Посольство во главе с Андроником Ангелом, Иоанном Дукой «великим гетериархом», Александром Травиным и Георгием Синаитом в сопровождении представительного византийского флота прибыло ко двору Балдуина IV для ведения переговоров о совместном походе. Однако в то время человеком, обладавшим самым большим влиянием в Святой земле, был богатый временно проживающий в стране Филипп, граф Фландрский. Не желая ввязываться в опасное предприятие, он затягивал обсуждение и неоднократно выдвигал новые требования к византийцам. По словам Вильгельма Тирского, они приняли все условия, открыто признавая свое желание выполнить соглашение полностью. В конце концов, граф Филипп был вынужден пойти на попятный, ссылаясь на численность врага и трудный путь в Египет. После провала переговоров посланники Византии вернулись на родину.

Тем не менее Мануил стремился культивировать хорошее мнение о себе франков испытанным способом выкупа знатных европейцев из сарацинского плена. Таким образом из турецкого плена был спасен граф Генрих Шампанский. Балдуин Ибелин, владыка Рамлы, захваченный в 1179 г. Саладином, был под честное слово отпущен в Константинополь, чтобы найти средства для выкупа себя из плена, как это сделал Рено де Шатильон, освобожденный после долгого тюремного заключения в Алеппо. До самого конца Мануил сохранял хорошую репутацию в Палестине, где Вильгельм Тирский оплакивал его уход в мир иной.

Мануил также стремился использовать прием брачной дипломатии и в Святой земле. Ближайшим княжеством, участвовавшем в крестовых походах, была Антиохия, которая, как создавалось впечатление, при Боэмунде III была довольно сильна. Этот город всегда был целью Комнинов, и византийская невеста могла бы добиться того, чего не смогла добиться сила оружия. Князь Антиохии лишился своей первой жены в 1177 г.; очевидно, вскоре после этого он женился на Феодоре Комнине – племяннице Мануила и, вероятно, дочери Иоанна Комнина протовестиария. Император, возможно, дал ей в приданое Таре, так как в 1183 г. Боэмунд владел этим городом, мирным путем полученным от Византии. Однако Феодору постигла та же судьба, что и ее кузину в Монпелье: после смерти Мануила Боэмунд отверг ее ради проститутки Сибиллы, которая, возможно, получала плату от Саладина. Латинский патриарх Антиохии Эмери пришел на помощь Феодоре, и между князем и патриархом разгорелась настоящая война; но Феодора так и не вернула себе свои права. Тем не менее Мануил надеялся, что Антиохия поддержит его, а после него – и юного Алексея.

Кульминацией программы Мануила по заключению союзов через брачные узы была свадьба его сына. С самого рождения Алексея его отец много думал о подходящей для него невесте. Собственные предпочтения Мануила и дипломатические потребности Византии в равной степени склоняли его обратить взгляд на Запад. Время от времени возможности брака использовались для того, чтобы привлечь Фридриха Барбароссу, но Мануил с большей надеждой смотрел на Францию с ее потенциалом противовеса германцам. У короля Людовика VII было много дочерей, и его привлекал Константинополь. То же самое византийское посольство, которое в 1179 г. привезло Евдокию в Монпелье, привезло назад восьмилетнюю дочь Людовика Агнес. Она отплыла из Генуи в сопровождении флота из девятнадцати кораблей, предоставленных сторонником Мануила Бальдовино Гуэрцио, вместе с четырьмя галерами из Монпелье. Вильгельм VIII сопровождал их по крайней мере до Пизы. Евстафий Солунский в праздничной речи в честь свадьбы рисует нам нереальную картину встречи Агнес в Константинополе: на протяжении многих дней, по его утверждению, городские дети ожидали ее прибытия, и когда наконец показался флот, город сразу опустел, так как его население ринулось встречать ее. После официального приема ее имя поменяли на имя Анна, и в феврале или марте 1180 г. была проведена торжественная церемония ее бракосочетания с Алексеем в Купольном зале Большого дворца. За этим последовали великолепные празднества, включая игры и зрелища на Ипподроме. Такие празднества также, по-видимому, были устроены в честь Марии Порфироносной и Ренье-Иоанна Монферратского, которые поженились незадолго до этого. Вильгельм Тирский как очевидец признается в своей полной неспособности описать столько великолепия в чем-то меньшем, чем отдельный трактат. Мануил принял все меры к тому, чтобы обезопасить свою династию.

Брак Алексея и Агнес-Анны был венцом дипломатии Мануила. Свадебные празднества последний раз продемонстри-

ровали Константинополю величие империи, так как болезнь уже ходила рядом со старым императором. И все же последним месяцам его жизни не суждено было быть мирными. Нападения турок заставили его совершить еще один военный поход, а сам он инициировал религиозную полемику, которая вызвала гнев у влиятельных церковнослужителей: это очевидно из отчета Никиты Хониата – единственного византийского историка, который писал о последних годах жизни Мануила. В других отношениях император якобы предавался праздности, богословским рассуждениям и предрассудкам. Никита утверждает, что Мануил отказался признавать свою приближающуюся смерть даже тогда, когда патриарх Феодосий Ворадиот пришел к его ложу и побуждал его найти регента, который охранял бы юного Алексея и его мать. Мануил предпочел верить астрологам, толпившимся вокруг его постели, которые сказали ему, что он не только поправится, но и будет править еще четырнадцать лет, наслаждаться любовными интрижками и снова опустошать чужеземные города. Они также предсказали ему, что через семь месяцев планеты сойдутся так, что начнутся разрушительные бури, в связи с чем слуги и приживальщики Мануила советовали ему искать защиты от этой беды. И лишь когда серьезность болезни стала очевидной, император признал, что близится его последний час, и умер, не сделав никаких реальных приготовлений для правления своего сына. И Никита Хониат хочет, чтобы мы поверили нарисованному им портрету суеверного, трусливого правителя.

Другой взгляд на умирающего императора представляет нам Евстафий Солунский в памятной речи. Согласно написанному им, Мануил не ослабил свою деятельность, когда болезнь начала прогрессировать, а занимался тем, что отправлял посольства, писал для них указания и совещался с послами, которые приезжали со всех концов. Он обсуждал различные проблемы со своими советниками, для которых он приводил примеры из прошлого, и это были советы, подходящие и для официальной, и закулисной политики. Он заложил основы для правления своего сына, закончив незавершенные дела и сделав распоряжения на будущее. Ради своего духовного спокойствия и спокойствия своего сына он свободно беседовал с богословами и издал новые хартии о привилегиях и утверждениях для церкви. Как писатель Евстафий, безусловно, не был беспристрастным. Среди его читателей были и юный император, и его придворные, и лесть в адрес усопшего была необходима. Но и другие дошедшие до нас данные о последних месяцах жизни Мануила поддерживают больше рассказ Евстафия, нежели Никиты.

Вильгельм Тирский, который находился при дворе Мануила семь месяцев с сентября 1179 по апрель 1180 г., недвусмысленно заявляет, что Мануил устроил браки своих сына и дочери, потому что знал о своей близкой смерти. Таким образом непредвзятый свидетель противоречит утверждению Никиты, будто император отказывался принять неизбежное. Вильгельм написал эту историческую часть приблизительно в 1182–1183 гг. и мог бессознательно вставить современную ему ситуацию в прошлое. Вместе с тем утверждение Вильгельма может быть записью слов самого Мануила.

Активность Мануила во время его болезни демонстрирует та энергия, с которой он дал отпор туркам. В начале 1180 г., возможно, в марте туркмены напали на Клаудиополис – пограничный пункт в Восточной Вифинии. Осажденный гарнизон был уже готов сдаться. Но когда Мануил получил такие вести, он поднялся с постели, надел доспехи и пустился в путь верхом на коне. Его служители, как пишет Евстафий, прониклись благоговейной надеждой, что его рвение может таким образом победить природу. Пустившись в путь, Мануил двигался быстро и ехал при свете факелов, не останавливаясь на ночевку. Он миновал Никомедию и леса Вифинии так быстро, что опередил свое небольшое войско. Когда турки у Клаудиополиса увидели блеск оружия и доспехов приближающейся армии, многие из них бросили осаду, а остальные были отброшены совместными действиями городского гарнизона и войска императора. Мануил триумфально возвратился как победитель врагов-мусульман. Никита Хониат избегает упоминать, что снятие осады с Клаудиополиса произошло во время последней болезни Мануила; в его тексте эти два события разделены множеством страниц. Только у Евстафия мы узнаем об истинных обстоятельствах.

Несмотря на физическую слабость, император продемонстрировал свою не уменьшающуюся умственную силу, начав богословский спор. От любого мусульманина, обращенного в христианство, требовалось отречься от своей веры в бога Мухаммеда как истинного Бога, который и не породил никого, и сам не был рожден. Мануил считал такое экстремальное отвержение оскорбительным для потенциальных новообращенных и еще до марта 1180 г. предложил убрать его из катехизиса и надписи в Святой Софии. Духовенство немедленно отреагировало, и, когда император попытался перехитрить их, издав гражданский указ, общественное мнение сделало его распоряжение недействительным. Разгневанный таким противодействием и своей болезнью, Мануил собрал епископов в Скутари в мае 1180 г. и пригрозил им собрать полный собор, включая папу римского, так как, по его словам, существующая формулировка отлучает от церкви Самого Бога. Евстафий, митрополит Солунский, поддержанный патриархом Феодосием, высказался против предложения императора. Спор продолжался, но после проволочек и увиливаний Мануила обе стороны осознали необходимость прийти к компромиссу. Соглашение, заключенное в мае 1180 г., исключило былое предание анафеме бога Мухаммеда; новообращенные вместо этого должны были проклясть самого Мухаммеда, его учение и его последователей. Император одержал победу в том, что убрал оскорбительные упоминания мусульманского Бога, тем самым облегчив путь для новообращенных, а епископы предотвратили любое обвинение в том, что Аллах – это еще одно имя христианского Бога, как явствует из православного катехизиса.

В то время как Мануил боролся с иерархами, он также прикладывал большие усилия в дипломатии. Наша информация об этой его деятельности исходит в основном от Вильгельма Тирского, который в 1179 г. возвратился с Третьего Латеранского собора, который проходил в Риме, и добрался до Константинополя в конце сентября. Там он вел беседы от имени папы Александра, хотя и неизвестно, какое именно дело у него было к императору. (Находясь в городе, он имел возможность видеть бракосочетания юного Алексея и Марии Порфирородной.) Вильгельм понимал греческий, и Мануил уважал эту его способность и знал, что Вильгельм занимает высокое положение в Иерусалиме. Архиепископ свидетельствует, что правитель осыпал его и его епархию привилегиями. 23 апреля 1180 г. он получил разрешение возвратиться в Палестину вместе с посольством Византии, состоявшим из знатных и известных людей. 12 мая четыре имперские галеры достигли порта Антиохии.

Вильгельм сообщает нам, что император доверил ему некую миссию к князю Боэмунду III и патриарху Эмери. Боэмунд незадолго до этого сочетался браком с Феодорой Комниной и, очевидно, был с ней еще в хороших отношениях. Как полагал Мануил, он мог быть сговорчивым, услышав предложения от Византии. То, что Эмери был тем, кто должен был принимать посольство, следовало из его необычного положения: будучи патриархом с 1139 г. (Боэмунд правил всего лишь с 1163 г.), Эмери был гордым, амбициозным и искусным политиком, а его авторитет и власть в Антиохии равнялись авторитету и власти самого князя. В 1159 г., когда Мануил контролировал Антиохию, Эмери сотрудничал с ним, хотя согласие между ними было нарушено появлением греческого патриарха наряду с латинским. Эта причина разлада, однако, уже давно исчезла, и император свободно обращался к обоим обладателям власти в княжестве. Какой именно была тема переговоров, Вильгельм на раскрывает.

Из Антиохии Вильгельм отправился в Бейрут, где встретился с королем Иерусалима Балдуином IV, с которым он и византийские посланники, очевидно, вели дела. Вильгельм просто пишет, что он вернулся в Тир 6 июля. Однако какая-то важная просьба была передана Балдуину, так как тот отправил в Константинополь посланника – своего дядю Жослена де Куртене, королевского сенешаля. О его миссии ничего не известно, за исключением того, что он поехал по поручению короля, остался в Константинополе и после смерти Мануила и все еще находился там 1 марта 1181 г. в обстановке заговоров, среди которых находился Алексей II.

Посольства, возглавляемые Вильгельмом и Жосленом, – установленные факты, а Мануил, как вскоре будет отмечено, отправил аналогичных посланцев и к султану Коньи. Несмотря на разрыв отношений между императором и Кылыч-Арсланом перед битвой при Мирикефалоне, между ними существовали давние дружеские отношения. Самое последнее нападение турок на Клаудиополис совершили, вероятно, туркмены (бродячие кочевники приграничных регионов), а не люди по указке из Коньи. Если сдержанность подходила его политике, Мануил, возможно, считал Кылыч-Арслана невиновным в их действиях.

Вильгельм Тирский скрывает суть своих дискуссий с Боэмундом, Эмери и Балдуином IV. Ключ к их содержанию лежит в отрывке из записей Евстафия Солунского, который в 1185 г. написал свой отчет о правлении Андроника Комнина, пока память о недавних событиях у всех была еще свежа. Упомянув о некоторых тиранических действиях Андроника против аристократии, он пишет о бегстве знати за границу. Он утверждает, что те, с кем Андроник поступил несправедливо, «уехали в качестве посланников среди многих величайших правителей восточных и западных регионов. Одни обратились к султану, говоря о произошедшем позоре – смерти недолго царствовавшего императора Алексея, которому предводитель агаренов давал клятву как наследнику своего отца Мануила; другие [обращались] к правителям Антиохии – светскому и церковному, а третьи – к королю Иерусалима, жаждая справедливости, так как оба эти правителя питали истинную братскую любовь и обещали помощь после смерти Мануила его сыну Алексею, которому было причинено зло». Историк далее приводит обращения к западным правителям; и ни про одного из них не сказано, что он имел обязательства перед Византией или Алексеем II.

Из этого отрывка явствует, что Кылыч-Арслан, Боэмунд III, Эмери и Балдуин IV давали «клятвы… питали искреннюю братскую любовь и обещали помощь» Алексею II. Беглецы из Византии полагали, что у них есть право апеллировать к турецкому и латинским владыкам и искать у них справедливости в отношении убийцы Алексея II. Такое допущение наводит на мысль, что в последние месяцы своей жизни Мануил просил этих иностранных правителей гарантировать трон его сыну. Поиски гарантий объясняют причину отправки посольства во главе с Вильгельмом Тирским в Антиохию и Бейрут. Действительно, то, что Вильгельм и Евстафий явно ссылаются на двоих правителей княжества Антиохия – Боэмунда и патриарха Эмери, – доказывает реальность такой договоренности: оба они дали слово и были обязаны выслушивать просьбы о помощи. Вдобавок Никита Хониат отчасти подтверждает тот факт, что султан Коньи имел обязательство защищать Алексея, когда он рассказывает, как в 1192 г. один из нескольких лже-Алексеев II отправился в Конью к Кылыч-Арслану за помощью. Молодой человек упрекнул султана за его небрежность и напомнил ему обо всех привилегиях, которыми его «отец» того удостоил. Очевидно, он потребовал от турок помощи, положенной ему согласно условиям старой договоренности. Сначала Кылыч – Арслан принял юношу с большими почестями.

Зная о своей приближающейся смерти, Мануил предпринял последние дипломатические усилия, чтобы защитить своего сына; но что именно он предложил турецкому и крестоносным владыкам в обмен на их гарантии, остается тайной. В семье Кылыч-Арслана были волевые, непокорные сыновья, любимцем из которых был его самый младший сын. Император, возможно, пообещал взаимные гарантии в отношении турецкого престолонаследия, но в равной степени возможно и соглашение о границах или территории. Перед королем Иерусалима стояла такая же проблема, что и перед Мануилом: он не мог прожить долго, а его наследник был ребенком. Палестине также нужна была помощь в борьбе с Саладином, растущая сила которого была очевидна каждому наблюдателю. Ситуация в Антиохии в то время менее ясна, но Боэмунду, возможно, понадобилась бы помощь против соседей-турок и армян. Вероятно, Мануил делал предложения, основанные на нуждах своих союзников. Тот факт, что Жослен де Куртене не успел завершить свою миссию до смерти Мануила, наводит на мысль о том, что соглашение с королем Иерусалима осталось не заключенным. Однако позднее беглецы из Константинополя считали его обязывающим, значит, какие-то обязательства, очевидно, все же существовали.

Еще одну проблему, которая стояла перед Мануилом в последний год его жизни, создавал Андроник Комнин. Этот авантюрист, представлявший собой в меньшей степени военную угрозу, нежели политическую, ранее объявил о своих притязаниях на трон; и император стремился устранить эту угрозу. Так как Андроник проживал в неприступной крепости в Понте, правитель Трапезунда Никифор Палеолог использовал хитрость, чтобы справиться с ним. Всем была хорошо известна сильная привязанность Андроника к своей возлюбленной Феодоре Комнине, и Никифор схватил ее, застав врасплох. Подавленный этим ударом, Андроник отправил посланцев к императору с просьбой простить его за былые прегрешения. Мануил с радостью согласился, и в июле 1180 г. Андроник прибыл в столицу. Там ему на помощь пришли его драматические способности: он обвил свою шею огромной цепью, конец которой достигал его ступней, и скрыл ее под одеждой. Затем в присутствии императора он сбросил одежду и явил его взору свои оковы. Это зрелище тронуло Мануила до слез, и он приказал, чтобы цепь была снята, а Андроник занял свое законное место при дворе. Андроник не соглашался до тех пор, пока один дворянин не освободил его от цепи своими собственными руками. Эту услугу ему оказал Исаак Ангел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.