Николай Хрипков
Темный час рассвета# молодежные романы

Незванный гость

Я пьяница. Когда я не пью (что, впрочем, случается очень редко) я мрачен и нелюдим. Но не об этом… Я ни в коем случае не советую этого читать. Это будет не только даром потерянное время (Господи! Мы только и занимается, что теряем его), это будет очень вредное для вас чтение. Потому что, прочитав всё это, вы возненавидите жизнь, себя, ну, и, разумеется, автора. Очень бездарного! (Шучу! Сразу предупреждаю, что я закоренелый шутник, в чем вы убедитесь, если не последуете моему совету).

Но вы всё-таки не послушались моего мудрого совета (а других я не даю), удобно устроились на диванчике или не знаю, на чем там еще, раскрыли книжечку и…Ну, что же! Я предупреждал, хотя прекрасно знаю, в том числе и на собственном примере, что все предупреждения – это напрасная трата сил. Я бы никогда не стал читать ЭТОГО. Правда, между мною и вами существенная разница. Я-то знаю, о чем пойдет речь дальше, а вы ни сном, ни духом. И думаете, а вдруг это всё-таки шедевр. Все кругом о нем будут говорить, а вы глупо хлопать глазами? И чувствовать себя полной свиньей. Или маленьким глупым поросенком.

Однако, что это меня занесло? Надо уметь останавливаться. По крайней мере, стараться.

Где вы слышали, чтобы говорили о литературном шедевре. Говорят о футболе, о бане, очень много о политике и Анастасии Волочковой. А о шедеврах? Поэтому даже этот убедительнейший аргумент, в пользу того, чтобы открыть книжицу, бездарно отпадает. А других аргументов у меня нет. Да и зачем они нужны?

Но хватит уже уговаривать да отговаривать. Тем более, что это я как раз не умею делать. Вот такой я приятный во всех отношениях тип.

Пора-пора за дело! А дело, точнее тело, лежало на кухне. Но по порядку. Проснулся я, как обычно, не так чтобы поздно, но и не рано. Просыпаюсь я вообще-то рано и сразу задумываюсь о том, что было со мной вчерашним вечером. Так я могу пролежать довольно долго, всё зависит от того, сколько я принял накануне. Я не тороплюсь просыпаться. А зачем? Долго лежу с закрытыми глазами. Вначале ни о чем не думаю. Просто лежу, рассматриваю потолок, стены, каждый раз находя что-нибудь новое.

Вспоминаю вчерашний день, если, конечно, что-то могу вспомнить. Обычно самый конец дня напрочь забывается. За редким исключением. Когда горючего не хватает.

Но наступает момент, когда глаза открываются сами собой. Я рассматриваю потолок, стены, мебель (а она у меня есть. И даже большой плазменный телевизор) и чувствую, что мне очень плохо. Иногда бывает совсем уже не плохо. Иногда не очень. Но чтобы совсем не было плохо, такого не бывает. И я уже не могу представить, чтобы, проснувшись, я почувствовал себя хорошо. А поэтому, хотя мне было привычно плохо, но это было вполне нормально. Я даже не особенно огорчался.

Я выполз на кухню. Вообще-то я вышел, но лучше бы выползал, потому что опора на четыре конечности всегда надежнее, чем на двух. Уже в коридоре меня повело резко влево, и я был вынужден выбросить руку, широко расставив пальцы. Хорошо, что я попал в стену, а не в трельяж. Хрупкость трельяжа могла бы привести к непредсказуемым последствиям. Нет! Точнее, к предсказуемым. Это был бы маленький, но всё-таки погром. А я всё-таки люблю порядок в доме, хотя мой образ жизни не позволяет мне поддерживать его в не оскорбляющем человеческое достоинство состоянии. Кстати, с этим очень нравящимся мне оборотом нашего великого канцелярского языка я познакомился при известных обстоятельствах. При известных для меня. Но я спешу и вас познакомить с этими обстоятельствами. Это будет очень интересно для тех, кто не имел такого жизненного опыта. Учиться всегда пригодится.

А дело в том, что, работая плотником второго разряда на стройке, я вдрызг напился самогонки со своими коллегами. Это было и неудивительно, поскольку из закуски на столе было лишь одно сало, которое мой организм совершенно не приемлет. Мы загнали частнику дверной косяк с прилегающей ему дверью. Деньги нам были не нужны, мы предпочитали бартер. Не помню, как я оказался в вытрезвителе. Последним моим воспоминанием была смутная картинка, когда я пытался залезть в городской автобус. А меня не пускали. А может быть, и пускали. А может, никакого автобуса и не было.

Возможно, я когда-нибудь расскажу об этом удивительном неведомо кому угодном заведении, ибо те, кто никогда не побывал там, будут, уверяю вас, потрясены. По крайней мере, я испытал потрясение. Но сейчас не об этом. Всякие отступления от главной темы, конечно, допустимы, но не всегда желательны. Они уводят с главной тропы, по которой я и собираюсь повести неугомонного читателя, решившегося взять эту книжонку.

Итак, оттолкнувшись от стены, я сделал еще несколько шагов. Боднул довольно чувствительно дверной косяк и очутился на кухне, где лишь несколько шагов отделяли меня от холодильника, в котором, несомненно, со вчерашнего вечера должно было оставаться спиртное, так как я всегда брал с запасом, который переходил на похмельное утро. Надо сказать, хорошая привычка. Но тут на моем пути к заветной цели возникло неожиданное препятствие. Настолько неожиданное, что заставило застыть меня соляным столбом. Между дверным косяком и холодильником лежал некто мужского пола. Лежал он на животе, широко раскинув ноги. Обут был в белые кроссовки. С такими широкими полосами на подошве. Полосы были зеленые.

Меня это удивило, поскольку собутыльников я не завожу, предпочитая напиваться в гордом одиночестве, которое мне гораздо приятнее, чем пьяная болтовня непредсказуемых уродов. Это для кого-то одиночество, а для меня это никакое не одиночество. Разве может быть одиноким широко мыслящий человек? Поэтому у меня постоянно идет самый оживленный диалог, даже полилог, как у незабвенного Федора Михайловича. Я веду оживленные беседы с самыми разными лицами. Они убеждают в чем-то меня, а я их. Конечно, всё это разговоры с самим собой, но в самых разных ипостасях: философом, политиком, президентом, бомжом, девицей легкого поведения… И других, тем более реальных собеседников, мне не надо. Они мне просто неинтересны. У меня уже был печальный опыт в прежней жизни, и я сделал надлежащие выводы. Чем сильнее я напивался, тем глупее и скучнее мне казались мои собеседники-собутыльники, и я думал только о том, чтобы поскорее избавиться от них. Я смертельно уставал от общения с ними и, в конце концов, пришел к твердому решению не заводить себе партнеров по застолью. Тем более, это не всегда безопасно. Интереснее самого себя для меня никого не существует. Я вещь в себе. А это, согласитесь, немалого стоит. Кант же прожил без собеседников! Потому что самым лучшим собеседником для него был он сам. Собеседники же – это внешние раздражители, которые ничего не могут вызвать кроме желания поскорее избавиться от них.

Так неужели я вчера изменил своему твердому принципу и впустил вот ЭТО в свой замок из слоновьей кости? На меня это никак не было похоже. Уж себя-то я знал. А значит, что собутыльник появился у меня тогда, когда я был в полном беспамятстве. Но почему-то до этого я не делал ничего подобного и в беспамятстве. Тем более что по подворотням я не пил. Выходит, что он никак не мог явиться ко мне по моему приглашению.

Что же это получается? Я потер лоб, как будто это могло вернуть в мою голову хоть какие-то мысли. Он пил здесь один? Или у него хватило сил дойти до середины кухни и свалиться в беспамятстве, тем самым заставив меня ломать похмельную голову? Но это уже предел хамства! За это в приличном обществе бьют морду вообще-то. Я шагнул вперед, чтобы разглядеть лежавшего мужчину. Может, это мой хороший знакомый? Кто же это был такой? Я наклонился. Повторяю, что мужчина лежал на животе. Голова его была повернута вправо. Руки вытянуты вдоль туловища, как будто он лежал по стойке «смирно».

Я наклонился. Лицо брутального мужика с резкими чертами. Такие идут или в бандиты, или в боксеры. Мне он был совершенно незнаком. Да я бы ни при какой погоде не захотел бы иметь в собутыльниках человека с таким лицом. Тут меня поразила какая-то странная синева его губ, как будто они были покрашены синей губной помадой. Мой взгляд переместился с его лица на тело. Нет! Этого не могло быть! В спине незнакомца торчала рукоятка ножа. Это была стальная рукоятка моего большого кухонного ножа, которым я обычно режу закуску. Еще вчера я пользовался этим ножом.

Но если бы даже весь пол на моей кухне был завален мертвяками, это всё равно не остановило бы моего движения к заветной цели. Да хоть весь мир будет рушиться в тартарары! Я выпрямился и шагнул к холодильнику. Там то, что нужно моей страждущей душе. Вот она заветная бутылочка, уже начатая, но это не беда. К утру не начатой бутылки у меня не остается. Почему-то горлышко было отколото и довольно ровно. Может быть, у меня уже не доставало сил скрутить пробку, и я просто ножом отколол верхушку горлышка, и это получилось у меня довольно красиво? До этого я никогда так не поступал. Но всё ведь делаешь когда-то впервые. И с первого раза у меня получилось так артистически красиво. Я некоторое время любовался идеально ровным сколом.

Начать я решил не с этого, а с бутылки «Клинского». Перелив в себя содержимое, я почувствовал почти что блаженство, по крайней мере, временное. Несколько глотков кислого сухого вина, а теперь уже стопочку по самые края. Рука не трясется. Всё перелилось по назначению. Я возвращен к жизни. Теперь можно заняться объектом, который нахально развалился на полу моей кухни, да еще с моим ножом в груди. Представляете, какая бесцеремонность! Я бы себе никогда такого не позволил, даже если бы меня долго и настойчиво упрашивали. Просто свинство какое-то! Я, стараясь не глядеть на труп, обошел его сторонкой, в зале лег на диван и принялся за работу, то есть стал обдумывать ситуацию, совершенно неожиданную и непонятную. Голова после визита к холодильнику вполне могла выполнять свое предназначение, чем было бы грех не воспользоваться. Что мы имеем? Труп на кухне с моим ножом в груди. Мужчина мне совершенно незнаком. Конечно, он мог оказаться вчерашним случайным знакомым. Как он оказался у меня? Исключается, что мы пришли с ним вдвоем ко мне. Визит в магазин, как и обычно, я нанес при полной памяти. Оскорблять человеческое достоинство других людей своим видом всё-таки не в моих правилах, хотя иногда это случалось. Но это было давно. Поэтому в магазин я отправлялся, пока стойко стоял на ногах.

Он тут появился, когда я был в очень крепком состоянии, а скорее всего, когда я уже спал. Всё-таки даже в состоянии сильного подпития у меня должны были остаться хоть какие-то смутные воспоминания. И тут меня как дубиной по башке! Я сорвался с диванчика и почти бегом ринулся в прихожую. Толкнул дверь, она открылась наружу. Так и есть! Дверь была открыта. На меня это совершенно непохоже. Быстро закрыл ее. Двери я всегда закрываю. Что же получается? Почему дверь была открыта? Этот мужик или кто-то другой, кто приходил вместе с ним, открыли дверь. И вошли. Почему-то именно ко мне. Почему они выбрали меня? Потому что я живу один?

Так? Выходит, что так. А дальше что? На кухне был относительный порядок, никаких следов коллективной пьянки, а тем более борьбы. Спиртное мое не было выпито. Опять подскочил. Тщательно обследовал спальню, зал, кабинет, даже заглянул в туалет и в ванну. Ничего не пропало. Хотя особо ценных вещей у меня в квартире не было. Грабеж отпадает. Да и кто пойдет грабить одинокого молодого человека? Может быть, мужика уже мертвого занесли ко мне на кухню и воткнули в него мой кухонный нож? Но нет! Тут давно бы уже была полиция, и я уже что-нибудь бессвязно мычал перед ироничным следователем, который не верил бы ни одному моему слову. А может быть, всё-таки я убил? Да скажи любому, кто хоть мало-мальски знает меня, и он будет долго смеяться и крутить пальцем у виска. Даже прихлопывая комара на щеке, я всегда давал себе ясный отчет, что совершаю убийство. Ну, а если я был в невменяемом состоянии? И что вот этот амбал позволил бы всадить в себя нож по самую рукоятку какому-то хлюпику? Достаточно только сравнить его габариты и мои! А где лужа крови? Следы борьбы? А может быть, у убитого был напарник, который и замочил его или притащил сюда уже готовенького? И всё же, где кровь? Где кровь? Или это бескровный манекен? Или кровь вытекла из него где-то в другом месте, а сюда он был доставлен уже полностью обескровленным? Какой-то бред! Мой разум отказывался понимать произошедшее. Я начинал снова и снова, но получался всё тот же самый бред. Бессмысленное занятие!

Но ладно! Сейчас не это главное. А главное, как избавиться от трупа? Позвонить в полицию? Но там даже не будут разбираться, что произошло. Вот труп, вот хозяин квартиры, вот нож хозяина квартиры…А париться на тюремных нарах непонятно из-за чего никак не входило в мои планы. Да и не создан я для этого специфического образа жизни. У меня же нежная натура. И вряд ли мне придется по вкусу суровый нрав этого заведения.

Машины у меня нет. Можно разделать труп в ванной и за две-три ходки вынести его по кускам на мусорку. Для этого мне понадобится инструмент. Его можно купить. Что там? Ножовку, топор…Зубило, наверно. Посоветоваться бы со специалистом!

Но как только я представил, что мне придется пилить и рубить человеческое тело, пусть и мертвое, на куски, тут же пошли спазмы и я бросился в туалет. Хорошо, что успел. Донес до места. После чего решительно отказался от этой затеи из-за невозможности ее исполнения.

Кажется, разобраться в этом совершенно невозможно. Одно, что остается мне сделать, это избавиться от трупа, если, конечно, до этой поры меня не повяжут. Хотя, если не повязали до сих пор, значит, это не входило в планы того, кто всё это организовал, будь он реальный человек или нечистая сила. И неизвестно еще, что лучше. В этот момент я себя остановил. Снова, как молния, мелькнула догадка, которая всё расставляла по местам, делала понятным и логичным. Загадка легко разрешалась. Если у меня белая горячка? Откуда мне знать, какие формы может принимать «белочка»? Кто-то ловит зеленых чертиков, кто-то залазит на шифоньер, спасаясь от наползающих на него тарантулов, а у меня она могла принять вот такую цивилизованную форму. Почему бы нет? Психика человека – это Терра инкогнито, где работы еще на многие поколения психиатров. Эта мерзкая туша на кухне – не что иное, как мои галлюцинации, мираж, продукт помутившегося сознания и не более того. Что тогда? Вообще-то в таких случаях, кажется, направляют в психушку. Я представил себя лежащим в палате номер шесть, сумасшедших, которые бродят вокруг меня. Каталажка или психушка – какое удовольствие лучше? Если психушка, то половина парящихся на нарах симулировали бы разные психические заболевания. Но они этого не делают. Значит, хрен редьки не слаще. Если я заболел, то в психушку обращаться не стану.

Что же теперь? Оставалось подождать. Если это реальность, то до ночи не следует делать телодвижений. Не потащусь же я с трупом среди белого дня? Да любой пацан догадается, что у меня в мешке. А тем более, что все у нас считают себя детективами. Телевидение окончательно испортило человеческую природу, породило у них нездоровые интересы.

Нет! День явно отпадает. Нужно дождаться ночи, когда пенсионеры удалятся со скамеек на заслуженный покой, пацаны покинут двор и дворники уберутся в свои конурки. Случайные прохожие не в счет. В эту пору они думают об одном: поскорее добраться до дома.

Попытаться заснуть и никаких целительных капель. Глядишь к ночи, алкогольные пары выветрятся из моей измученной души и тогда уже точно не будет никаких галлюцинаций. Я закрыл глаза и ни о чем не думал. Всё бессмысленно, никакой элементарной логики. Утро вечера мудренее. Точнее, наоборот. К вечеру, надеюсь, я обрету нужную мудрость. И у меня созреет разумный план действий. А пока спать и более ничего.

Я закрыл глаза и упорно отгонял всякую мысль, едва она начинала маячить на горизонте. Кыш! От тебя не будет никакой пользы, лишь один вред для моей подорванной психики! Удивительно! Провалился в глубокий сон, а когда я очнулся и открыл глаза, то в комнате было уже темно. Сколько уже времени? Судя по всему, поздний вечер. Надо же проспать весь день! Может, моей нервной системе нужны встряски?

Я рассматривал расплывчатые темные силуэты мебели в зале, где я лежал. Конечно, всё случившееся со мной утром, было чистейшей воды галлюцинацией, миражом. Ну, схватил на какое-то время «белочку». С кем ни случается! Я усмехнулся. И уже представил, как я выхожу на кухню, где нет никакого трупа, и прохожу к заветному холодильнику, где истомилась, ожидая меня, заветная бутылочка. И вылью в себя остатки спиртного. Фу! Кошмарики закончились! Я еще полежал какое-то время, убеждая себя в том, что всё будет именно так, как я представил. Поэтому, бодро подскочив, я решительно направился на кухню. Я вполне заслужил награды за те мучительные труды, которые выпали на мою истерзанную душу. Не дойдя пары шагов до кухни, я остановился, крепко зажмурил глаза и сотворил собственную молитву: «Дай Бог, чтобы всё это оказалось только утренним кошмаром! Это галлюцинации и не более того!» Потом перекрестился, хотя никогда этого ранее не делал.

Труп лежал на месте в том же самом положении, с тем же моим кухонным ножом, которым он или кто-то другой воспользовался без моего разрешения. Хотя вряд ли получил бы такое разрешение от меня, если бы даже и обратился с ним. Какие глупости лезут в голову!

– Разрешите взять ваш ножичек зарезать вот этого несимпатичного бугая? Он достал уже! Я не могу его больше терпеть! И вы бы не смогли и вытерпеть и единой минуты.

– Пожалуйста! Пожалуйста! Да сколько угодно! Всегда к вашим услугам, милостивый сударь! А ножичек-с какой пожелаете-с! Покрупней да поострей? Али как?

И всё-таки какая прелесть! Какое яркое событие в моих серых буднях, похожих друг на друга как сиамские близнецы! Значит, никаких галлюцинаций у меня не было. Я чувствовал себя совершенно трезвым и что меня чрезвычайно поразило – это отсутствие малейшего желания заглянуть в заветное лоно холодильника. Ну, что же! Будем действовать! Сам же по себе труп не мог встать и удалиться. Значит, я должен ему помочь.

Я оделся. Оглядел в зеркало свою небритую рожу. После чего покинул квартиру, закрыв дверь, проверил, закрыл ли. Живу я невысоко. Всего лишь на третьем этаже. Трупак мне придется тащить вниз. Даже для моего ослабленного винными парами организма сделать это будет несложно. Это почти то же самое, что катиться на санках вниз с горки ледяной. «Вот моя деревня! Вот мой дом родной! Вот качусь я в санках с горки ледяной!» Сколько миллионов детей и взрослых уже не первый век повторяют эти незамысловатые стишки! И даже в этот момент они пришли мне на ум, а не «Фауст». Вот что значит гений! Настоящий народный талант! Правильно делают, что заставляют детишек заучивать эти стишки наизусть.

На втором этаже снова не было лампочки. Обычно мне это не нравилось. Но сейчас я был обрадован. Всё-таки иногда хулиганы совершают добрые поступки, даже не подозревая об этом. Вышел из подъезда. Ни одной живой души. Я поднял голову. В нескольких окнах был свет. В остальных темно. Время-то позднее. Вставать на работу рано, заводить авто или бежать на автобусную остановку, ребятишкам отправляться в школу или детский садик. Прошел на мусорную площадку. Заглянул в железные ящики. Третий ящик оказался полупустым. Вот сюда я и отправлю таинственного незнакомца. Перешел на соседнюю улицу. Навстречу мне попалось только двое мужчин и одна молодая женщина. Они торопились домой, а поэтому не обратили на меня никакого внимания. В магазине «999 мелочей» ни души, кроме двух ярко накрашенных и далеко не первой свежести продавщиц. Поздоровался. И улыбнулся. Мне кажется, что у меня симпатичная улыбка, такая застенчивая.

Они исподлобья взглянули на меня и продолжили разговор. Так бы они поглядели на муху, случайно залетевшую в их храм торговли. Я взял бутылку вина, три бутылки пива, коробку плавленого сыра и батон. Продавщица выдала мне сдачу, и я сделал вид, что собираюсь уходить. Сделав несколько шагов от кассы, хлопнул себя по бедру. Они снова поглядели на меня. Я улыбнулся. Я был уверен, что у меня тогда была очень располагающая улыбка.

Вернулся к кассе. Порылся в куртке кармана. Потом похлопал себя по карманам джинсов.

– Знаете, милые барышни, мама просила такой мешок взять… Я уже на выходе вспомнил.

– Какой еще мешок? Для чего? Мешки-то бывают разные. Для картошки, для мусора…

– Под мусор. Желательно, чтобы побольше был и крепкий. Там ей что-то тяжелое надо привезти. С дачи. Вечно она вот так: то на дачу что-нибудь везет, то с дачи привозит.

Крикнули Валеру. Спросили про мешок. Он молча кивнул и ушел. Вскоре вернулся с черным пластиковым мешком. Как раз то, что нужно мне. Я рассчитался. Бросил мешок в пакет.

Пришел домой. Открывая дверь, надеялся, что это бред, галлюцинация. Зайду, а никакого трупа на кухне нет. Труп лежал на месте. Бррр! Навязался ты на мою голову! Сволочь! Даже позу не удосужился переменить. Ну, и гад! Никакой деликатности!

Обмотал полотенцем руку, вытащил нож и спрятал его под холодильник. Ну, что, дружок, не кажется ли тебе, что ты загостился? Пора и честь знать! Я тебя сюда не приглашал. Молчишь? Это даже хорошо, что ты такой молчаливый. Болтунов я не люблю.

Попробовал разорвать мешок. Или мешок был слишком крепким или я сильно ослаб по понятной причине. Стал проталкивать мешок под трупом, при этом не испытывал никакой брезгливости, как будто дело имел с манекеном. Странно, почему от него не исходило трупного запаха? Одной рукой я приподнимал труп, а другой проталкивал мешок. Всё! Я завязал мешок и подтащил его к двери. Перевел дыхание. Черный плотный полиэтилен скрывал от глаз непрошенного незнакомца, но подошвы кроссовок всё же выглядывали.

Попробовал поднять мешок. И так, и этак. Ничего не получалось. Амбал был еще тот. Тогда я ухватил мешок с той стороны, где были ноги. И легко поднял их на плечи. Опустил мешок на пол. Вышел. Закрыл дверь на ключ. И прошел прежним маршрутом до мусорки. Не торопясь. Двор был пустынен. Место помойки освещалось фонарем.

Выхожу на тропу войны

Ни души. Вернулся в квартиру. Взвалил мешок. Таких тяжестей мне не приходилось таскать с далеких студенческих лет, когда мы брались за любую работу. Разгрузка вагонов, хотя и была самой тяжелым, но и самым заработным калымом. За ночь, если без дураков и перекуров, можно было заработать месячную стипендию. Правда, потом суток трое все кости ломило. И ноги были как ватные. И первый день после разгрузки передвигаешься как робот.

Я поволок его вниз. И опять мне никто не попался. Всё-таки я везунчик. Тут уж на судьбу нечего роптать. Другого давным-давно бы уже повязали. Или пока он тащил трупак на помойку ему навстречу попалось бы не менее половины жителей подъезда и каждый бы поинтересовался, что же такого интересного я несу из своей квартиры, уж не труп ли убитого мной человека. Я затолкал свой груз в тот самый полупустой ящик. Сверху забросал пакетами и коробками. Вот и всё! Я вернулся домой. Как хорошо, когда ты один, когда тебе никто не мешает и у тебя никого нет, даже если это и безмолвный труп, который если чем и потревожит, так только запахом разложения. Нет! Мне достаточно мебели. И самого себя, конечно. Больше мне никого не надо.

Я забрался в ванну. И почувствовал полное блаженство. Оказывается, человеку так мало надо. Всего-то горячей воды, чтобы он почувствовал себя счастливым человеком. Я рисовал себе следующий план: выхожу чистый и просвещенный из ванны, готовлю себе быстрый ночной закусон, а потом с водочкой и пивком. Ах! Какое блаженство! Что еще надо для полного счастья! Ничего! Заявляю вам вполне авторитетно!

Мне рисовался такой план ночного времяпрепровождения! Ну, просто конфетка! Идеальный план! Я обдумывал все детали, что доставляло мне почти райское наслеждение.

Идиот! Я подскочил! Какой же я идиот! Вытерся и бросился искать мобильник. Я уже забыл, когда звонил в последний раз. Конечно, батарея была разряжена. Подключил зарядку. Ладно! Время еще терпит. А я пока соберусь с мыслями. Через час я оделся, положил в карман перочинный ножик и стеклянный бокал в целлофановом пакете. Глянул на мобильник. Ну, что же! Зарядки вполне хватит. Опять вышел на улицу. Теперь в доме горело только два окна. Была уже глубокая ночь. Разгреб в ящики коробки. Труп мой лежал на месте. Что же ты такой невостребованный? Ухватив за грудки, я посадил его. Голова склонилась набок. Он сидел, упираясь спиной в стену ящика. Сначала несколько снимков лица. Потом я разрезал у него на груди одежду. Оба-на! А у нас явно богатое уголовное прошлое. Такие наколки вряд ли делают в тату-салонах. Они у него оттуда из-за колючей проволоки. Ну, что, говорят, что уголовные наколки очень много могут рассказать об их хозяине. Потом несколько снимков целиком крупным планом. А теперь отпечатки пальчиков на бокальчик. Ну, кажется, и всё. Я вернулся и опять залез в ванну. Не приняв ни капли спиртного, что меня самого удивило, завалился и сразу заснул. Никаких кошмаров мне не снилось. Этой ночью я хорошо выспался. Интересно, храплю ли я по ночам?

Впервые за последние месяцы я проснулся трезвым. Но подниматься не стал, лежал и обдумывал свои действия. Прокрутив несколько раз план, я нашел его вполне разумным. Оставалось только выполнить его. Интересно, как это у меня получится?

Оказывается, что можно самим собой удивить себя. Вот какое открытие совершенно неожиданно сделал я. На скамейке сидели всё те же бабушки. Сколько я себя помню, они всегда здесь сидели в одной и той же позе и в одних и тех же нарядах. На этот раз я не буркнул дежурное «Здрась!», а широко улыбаясь, громко и внятно выговорил, шаркнув ножкой (всё моё существо выражало самую искреннюю радость):

– Доброе утро, милые дамы! Прекрасная погода, не правда ли? А прекрасная погода способствует прекрасному настроению. Хотя и говорится, что у природы нет плохой погоды.

Чем их привел в состояние комы. Я прошел мимо, даже не оглянувшись. Но наверняка знал, что их лица вытянулись, челюсти отвисли и они сидели, как каменные статуи, не производя никаких звуков и движений. Где ты великий Фидий? Оправившись и вернувшись к жизни, они решили, что это был не я, а очень похожий на меня человек, то есть мой брат-близнец. Обо мне у них было железобетонное мнение, которое не могла поколебать даже взрывчатка. Такое объяснение их вполне устроило, после чего они вернулись к своему обычному занятию, то есть к промыванию косточек всех жильцов дома. Ну, не вести же им философские разговоры? Хотя старые люди склонны ко всякому роду странностей. И поверьте, что среди них немало доморощенных философов.

Всё-таки я жестокий человек! Разве можно проводить подобного рода эксперименты над почтенными матронами? А если у кого-нибудь их них оказалось бы слабое чувствительное сердце? Но меня можно извинить, поскольку с моей стороны это не было никаким экспериментом. Я был почти уверен, что это был не я, а какой-то пока еще мне мало знакомый человек, разительно похожий на меня. Но не я! Так что бабушки оказались решительно правы, когда подумали про брата-близнеца.

Какая разительная перемена может произойти с человеком, когда он целые сутки не берет в рот ни капли спиртного! Это уже совершенно другая личность! Это два разных человека!

И что еще больше удивляло меня: совершенно не хотелось принимать на грудь. Если бы мне еще вчера утром сказали, что я не буду хотеть этого, я бы рассмеялся и плюнул ему в бесстыжие глаза. Ну, на счет «плюнул», конечно, фигурально, поскольку человек я деликатный и на такие акты вандализма совершенно неприспособленный. Скорее мне плюнут в глаза или еще там куда-нибудь попадут слюной, я вытрусь рукавом и пускай не скажу «спасибо», но даже не выскажу порицания. Если плюнули, значит, заслужил. А если не заслужил, так чего же обижаться и раздувать щеки? Вот какой я человек! Человек с такой малюсенькой буквы! И знаете, меня это нисколько не оскорбляет и не унижает. Великих людей считанные единицы. Какое же мы имеем право рваться в этот тесный небольшой кружок?

Мое воспитание и натура не позволяют мне сделать ничего подобного даже тогда, когда я бываю в невменяемом состоянии. Впрочем, в подобном состоянии я пребываю в полном одиночестве. Это что же получается? А получается, что я могу и не пить. Какое неожиданное открытие! Наверно, Ньютон так не удивлялся, когда открыл, как говорит легенда, совершенно случайно закон земного притяжения, как удивился я своему открытию. Как много нам открытий чудных готовит просвещенья век! А я-то уже был уверен, что всё знаю про себя и никаких новых открытий меня не ожидает.

Это открытие поколебало мои жизненные принципы. А они у меня имеются, зуб даю. Довольно принципиальные принципы, не шушера там всякая. Я всё-таки философическая натура, поскольку склонен к разного рода рассуждениям без всякого повода для них.

Сейчас впереди меня идет девушка. Юбочка по самое «не балуй». Ножки – «я тебе дам!» И мой взгляд прикован к этим ножкам. А раньше его ничто бы не заставило быть прикованным к ножкам, потому что он целиком и полностью был погружен в созерцание и переживание похмельного синдрома. А сейчас, знаете, некие шаловливые мыслишки, ну, не столько даже мыслишки, а этакие шаловливые побуждения витали во мне. «А что если да вот так? А может и так и даже так!» Впрочем, это же вполне естественно для молодого человека и ничего тут пошлого и непристойного нет, согласитесь? Не всё же ему о мировых материях думать, особливо если впереди него в нескольких шагах на таких стройных ножках покачивается, играет, ну… Не буду, однако! Девушка свернула, мелькнув последний раз перед моим похотливым взором своими соблазнительными округлостями, а мне – увы мне и тоска неизбывная! – предстояло еще некоторое время идти прямо. Нет! Ты это брось, завязывай с тоской и всякого рода фривольными побуждениями, поелику перед тобой этим утром стоит серьезная и ответственная задача, как выражаются ответственные товарищи. А для решения практических задач я совершенно неприспособлен. По крайней мере, до сего момента я был убежден в этом.

– Шайбе наш пламенный пролетарский привет! – воскликнул я, зайдя в ресторацию. – А мы нисколько не меняемся! Вот что значит ресторанный бизнес! Лучшее омолаживающее средство!

– О! Рома! Сколько лет, сколько зим! Черт ты головустый! – закричал он. – Позволь тебя позволить?

Серега, раскинув руки, вышел из-за барной стойки, обнял меня и похлопал по спине. Я вяло улыбнулся. Серега не был барменом, хотя те, кто впервые приходили сюда, принимали его за оного, увидев за стойкой. Он был хозяином этого – не знаю! – угодного или не богоугодного питейно-развлекательного учреждения, – которое стало настоящей Меккой для молодежи ближайших кварталов. Начинал он свой путь в акулы капитализма с бармена еще в безмятежные студенческие годы, о которых я порой вспоминаю, как об утерянном рае. Иногда он возвращался в свою бурную молодость и становился за стойку, жонглируя бутылками, разливая на лету в ряды стопок – потом можно было приложить линейку и убедиться, что во всех стопках ни каплей больше, ни каплей меньше, а всё одинаково, ровнюсенько. Он был завсегдатаем конкурсов барменов. И неизменно занимал первые места, получая разные призы.

Он мог выпить бокал вина с локтя, подбросить его и поймать зубами, после чего перелить содержимое в себя. Когда он работал барменом, то на каком-то международном конкурсе занял даже первое место. Своими трюками он приводил в восторг публику. Кто-то даже кидал ему деньги. Но тот, кто думал, что перед ним всего лишь клоун-акробат, жестоко ошибался. Внешне простодушный и незлобивый, он моментально преображался в жесткого и даже жестокого волка, когда дело касалось бизнеса, выгоды. Я нисколько не удивлюсь, если через несколько лет он обзаведется сетью ресторанов или станет владельцем заводика. Ну, на худой конец, депутатом областной думы. Длинный худой парень с большими и тонкими, как бумага, ушами, которые становились нежно-красными, когда на них падал свет лампы или солнца, он мог мгновенным ударом ладони парализовать руку даже мускулистого амбала. Я это видел собственными глазами. Еще когда мы учились в школе.

– Чем будем злоупотребляться? – спросил он меня. – Чего покрепче? Или начнем по возрастающей?

– Водой со льдом. Пожалуйста! Аш два о – лучший питейный напиток, особенно, если ты живешь в пустыне.

Шайба, эта кликуха пристала к нему еще с начальной школы, но не потому что он увлекался хоккеем, а из-за фамилии Шайбин, вытаращил на меня большие красивые глаза, окаймленные длинными и нежными, как у девушки, веками. Веки быстро поднимались и опускались. Наблюдать это было весьма забавно. Это зачаровывало.

– Я ослышался? Постой! Это ты Роман или кто-нибудь другой? Дай я протру глаза! Протер!

– У тебя найдется пять минут для меня? Пожалуйста! Очень важная тема. Без тебя никак.

У деловых людей самое дорогое – это время. И я знал, что, хотя Шайба сейчас со мной, но мысли его там-там, в деле. У него даже один глаз косил в сторону. И он видел всё, что творилось вокруг него.

– Обижаешь, дружище! Для тебя у меня найдется целая вечность. Располагай! Я твой целиком и полностью!

Мы сели за дальний столик. Посетителей еще не было. Время-то раннее. Шайба потягивал кофе, бросая на меня быстрые изучающие взгляды. Представляю, что ему обо мне наговорили и что он обо мне думает. Но одним из моих жизненных принципов было полное равнодушие к чужим мнениям относительно моей особы. Хотя всё правильно наговорили и всё правильно он обо мне думает. Если бы он только знал, какого мнения я сам о себя, то, наверно, расплакался бы на моем плече, стал меня гладить по головке и утешать, говоря, какой я хороший и что еще не все для меня потеряно, что я смогу еще возродиться, как птица Феникс из пепла, развернуть свои могучие крылья и отправиться в горний полет. Хотя на счет «горнего», наверно, я перегибаю палку. Я полная противоположность Шайбы, ни к чему неприспособленный. Шайба, с которым мы столько лет сидели за одной партой, то и дело тыкал меня носом в мои косяки, которые я делал на каждом шагу, возбужденно шепча:

– Рома! Такой шанс! Не упускай! Не будь дураком! Действуй! Чего ты замер как соляной столб!

Это о Наташке Рыбаковой, которая, к моему превеликому удивлению, втрескалась в меня по уши и не сводила с меня своего восторженного взгляда, что меня уже начинало раздражать. Но девчонкой она была симпатичной, хотя несколько полноватой.

– Ну, не нравится она мне нисколько! Понимаешь, Серега? Нисколько! Я так не могу!

– Причем тут нравится – не нравится. Главное, что ты ей нравишься. Это идиотом надо быть, чтобы не воспользоваться этим. Смотри, какая фигуристая и на мордашку ништяк! И спереди и сзади всё есть. Да она же тебе без бэ даст! Послушай профессионала!

Но я был дурак дураком и не собирался умнеть. А когда я отказался от предложения профессора Тимофеева специализироваться у него, с последующим переходом к нему на кафедру (а профессор был еще той величиной в научном мире), Серега пообещал мне набить морду и несколько дней уговаривал меня немедленно бежать к Тимофееву и благосклонно принять его предложение, раскаиваясь в своей дурости. Ну, погорячился, сглупил, был в плохом расположении духа.

– Ой, дурак! – стонал он, как от зубной боли. – Остался бы в городке, работал у него в институте, занимался бы всякой фигней, он бы тебе квартирку выбил, почитывал бы лекции в универе, клеил бы симпатичных студенточек… У тебя есть башка или нет? Проснись, Рома! Что ты делаешь? Ты же себя гробишь собственными руками!

Я никого не слушал. Моя новая дипломная была подвергнута разгрому. И по распределению меня отправляли в сельскую школу, это с моим-то отличным дипломом, куда я чуть не рванул сдуру сеять разумное, доброе, вечное. Представляю, что бы я там насеял! Но в это лето умерла моя бабушка, которая не чаяла во мне души. И мои жизненные планы, хотя вряд ли таковые у меня были, резко поменялись. Но это уже другая история. И о ней как-нибудь в другой раз. Если, конечно, он, то есть другой раз, подвернется. Все мы ходим… ну, сами знаете, под чем.

– Серега! Ты с Пинкертоном контачишь? Видишь его? – спросил я, когда мы сели за столик.

Хотя можно было не спрашивать, поскольку Шайба контачил не только с одноклассниками, но, вполне может быть, и с сильными мира сего, как-то Дональд Трамп, Владимир Путин и прочая и прочая. Контакты он заводил очень легко. На всякий случай.

– Проблемы с законом? Я правильно понял? Ты говори прямо! Ты же знаешь, что я могила.

– У моего хорошего знакомого. Родственника. Скажем так, – отвечал я, отведя взгляд в сторону.

Он кивнул и убежал. Вскоре примчался назад и протянул мне визитку. Еще удивительно, что он нашел ее так быстро. Я уверен, что у него целая картотека этих визиток.

– Весьма благодарен, господин предприниматель! – радостно воскликнул я и быстро убрал визитку.

Потом поднялся и чинно раскланялся, изображая на своем лице лакейскую улыбку. «Чего желаете-с, господин ресторатор? Не угодно ли пылинку убрать с вашего плечика?»

– Что бы мы делали без вас, благодетели вы наши! Отцы наши родные! – запел я осанну.

– Пользуйтесь! Тем более, что партайгеноссе Роман, я перед вами в неоплатном долгу. А я умею отдавать долги,– весело отвечал Шайба, поскольку веселость – это тоже черта его характера.

Он имел в виду школьные годы, когда я ему писал сочинения, решал задачи и заполнял контурные карты. Иначе Шайбе никогда бы не быть хорошистом. Так что действительно должок у него передо мной имелся.

Встреча с Пинкертоном

Толя Мухин, низенький крепыш, с непропорционально большой головой и стальными кулаками, под которые я бы никому не советовал подставляться, получил громкое прозвище Пинкертона еще со школьной скамьи. И надо сказать, вполне заслуженно. Уже в классе пятом или шестом он состоял в отряде что-то вроде юных помощников народных дружинников. Были такие товарищи, которые по разным соображениям в свободное от работы времени патрулировали улицы и парки города. Ничего, кроме детективов, а в те времена это в основном были зарубежные, он не читал. Шерлок Холмс для него был идеалом, о котором он мог взахлеб говорить часами, и поклонялся он ему с таким рвением, которому могли бы позавидовать партийные идеологи, требовавшие от красногалстучной пионерии обожествления дедушки Ленина. Он читал все детективы, которые только мог достать. Доставал одному ему ведомыми путями газеты и журналы, где печатались эти шедевры масскультуры.

Я до сих пор удивляюсь, почему он не обзавелся трубкой и не научился играть на скрипке. Еще и английский у него вызвал неприкрытое раздражение. Поступить на юридический после школы он, конечно, не мог, но попытку такую предпринял, притащив в приемную комиссию целый ворох почетных грамот и призов от районной милиции, питая надежду, что этого вполне достаточно для того, чтобы быть принятым. Этого оказалось недостаточно. Оказалось, что еще нужно было написать сочинение, сдать историю с обществоведением и еще какие-то предметы. Физкультура, к его сожалению, не входила в число приемных экзаменов, что совершенно подломило его поступательный порыв. Это единственный предмет, который он бы с удовольствием сдал на пятерку с огромным плюсом. Учителя-физкультурники души не чаяли в Пинкертоне. Пинкертон не огорчился, дождался осени и отправился на два года разнашивать армейские кирзачи. Я уверен, что и в армии он был у офицеров на хорошем счету. Вернулся, обвешанный с ног до головы значками, наверно, по большей части, купленными им по дороге домой в привокзальных киосках. Кто-то из дембелей покупал пиво, а он скупал значки. Один я разглядел. Он был посвящен какому-то летию города Суздаля. Местные менты встретили его с распростертыми объятиями и накрытой полянкой, сразу приняв его в свои ряды. Потом была милицейская школа и юридический вуз, разумеется, заочный. Сейчас он, как было обозначено в визитке, был уже капитаном и работал в криминальной милиции. Или как она там называется. Это был как раз тот случай, когда человек и место созданы друг для друга. Вот, пожалуй, и всё, что я знал о Пинкертоне, поскольку после выпускного ни разу не встречался с ним. И может быть, за прошедшие годы служба, звание и трудная ментовская работа изменили Пинкертона и это уже не тот рубаха-парень, который был готов положить душу за други своя. В четвертом классе меня побил старшеклассник. Пинкертон, который был чуть ли не до пояса ему, так его излупсовал, что после этого верзила обегал меня за семь верст… Вдруг – а нюх на всякий криминал у Пинкертона был еще тот – начнет докапываться, что да как, и докопается. А мне это надо? Другого, однако, выхода у меня не было. И я решил пойти ва-банк. Если Пинкертон не поможет, то уже никто не поможет. Да и повидать хотелось ментовского волка, о котором уже складывали легенды.

Набрал номер Пинкертона. Долго слушал гудки. Понятное дело, вяжет какого-нибудь серийного маньяка. Вот сейчас застегнет на его запястьях наручники и возьмет трубку. Это у меня, тунеядца, всегда руки свободные. А у него в одной руке пистолет, а в другой наручники.

– Кто это? Отзовись! Блин, взяли моду имена писать не нашими буквами. Портишь тут зрение!

Голос был совершенно мне незнакомый и какой-то жутко брутальный. Я пробормотал, называя себя и уже сожалея, что решился на эту затею. Признаюсь, мне стало страшновато. Даже на расстоянии Пинкертон внушал страх. Представляю, что чувствуют его подопечные.

– Рома! Блин! Вот это да! Сколько лет, сколько зим! – радостно бухало в трубке. Я отодвинул телефон от уха.

А вот это уже был Пинкертон. Неунывающий наш Толик! Зевс громоподобный! Марс – бог войны!

– Ну, где же ты пропал, дружище? Даже я, ищейка со стажем, не мог обнаружить тебя! Ушел в глубокое подполье? – Пинкертон чуть сбавил громкость, наверно, не хотел, чтобы всё управление слышало его разговор.

«Значит, так искал!» – подумал я. Почему-то эта мысль мне показалась неприятной. Да он мог бы найти иголку в сене, если бы захотел. Хотя и работу нельзя сбрасывать со счетов…

Какой удачный день! Кажется, сегодня я весь день проведу в учреждениях общепита. Пинкертон назначил мне встречу в кафе возле управления. Пришлось брать такси, чтобы не расспрашивать шарахающихся прохожих, где эта улица, где этот дом. Времени еще было достаточно. Я зашел в кафе за полчаса до назначенного времени и по школьной привычке уселся в дальнем углу под натюрмортом, в котором самой красивой была узорная позолоченная рамка. Заказал чай с пирожным. Официант отнесся к моей просьбе понимающе. Поскольку была еще первая половина дня. И в это время деловые люди на грудь еще не начинали принимать. Как и что будет – об этом не хотелось думать. Я пил чай и осматривал интерьер. Довольно симпатичный! Особенно для людей с непритязательным вкусом.

Тут хоть задумайся, а всё скорей всего получится так, как ты не предполагаешь. Так что нечего напрягать себя заранее. Вот и знаменитый сыщик. В кожаной куртке, сутулится, взгляд исподлобья, длинные руки с огромными кулаками, один взгляд на которые отбивал всякое желание вступать в конфликт с их обладателем. При его появлении сухощавый бармен как-то скукожился, согнулся и присел. Пинкертон увидел меня и приветливо помахал рукой. Медленно, но неотвратимо он приблизился к моему столику. Я приподнялся. Здесь это вопреки всякому желанию. Какая-то сила заставила меня подняться.

– Здорово, бродяга! Что-то ты, Ромчик, схуднул! Схуднул! Значит, рядом с тобой нет заботливой любящей женщины.

Он протянул свою лапу. Из-под края рукава выглядывала густая медвежья шерсть. Мне почему-то это было неприятно.

Зажал мою ладонь в железные тиски. Пусть «бродяга» на его совести. Большего домоседа еще поискать надо. Как-то я съездил на неделю к родственникам в Москву. Так вот всю неделю я просидел в квартире, не выйдя ни разу на улицу. А ведь я был впервые в столице нашей любимой родины. И столько наслышан об ее прелестях.

– Что же ты такой худющий-то, Ромка! Мужику диета противопоказана. Ему нужна масса. А для этого нужно много качественного белка, то есть мяса. Желательно вкусно приготовленного.

Он хлопнул меня по плечу. Я упал на стул. Не желал бы я оказаться у него на допросе в качестве обвиняемого. Он распространял вокруг себя флюиды страха. Он заказал двойную порцию жареного картофеля с тремя роскошными котлетами. Ел он быстро и с какой-то яростью. Не ел, а уничтожал пищу. Я смотрел на него как зачарованный.

Вот что значит быть деловым человеком, даже спокойно поесть некогда. Я в душе пожалел Пинкертона. Держу пари, что он позволяет себе расслабиться только в бане. Если, конечно, берет туда с собой не мобильник, а пиво и горячих девочек. Где-то читал, что густошерстные отменные альфа-самцы.

– Вот! Ты уж меня извини, Толик, подлеца! Через столько лет встретились, и то по делам. Стареем, видно, – пробормотал я с виноватым видом, чувствуя себя чуть ли не под следствием.

Я положил перед ним телефон и открыл фотки с моим покойником. Пинкертон наклонился. Подолгу рассматривал каждую фотографию с разных ракурсов, меняя масштаб.

– У! наколочки-то явно уголовные,– буркнул он. – Чел с богатым прошлым. Три судимости.

– А можно выяснить, что это за тип? По вашим базам? Кстати, могу передать и отпечаточки.

Он кивнул. Засунул между зубов зубочистку. И стал ей яростно шерудить между зубами.

– Это к тебе имеет какое-то отношение? – спросил он. И строго взглянул на меня как на нашкодившего ученичка.

– Скажем так: это касается очень хорошего человека. Близкого мне. Очень близкого.

– Ага! – кивнул он. – За близких людей надо радеть. Если не мы, то кто? Ванька Ветров?

Пинкертон вытер салфеткой толстые масляные губы. Салфетку бросил в пустую тарелку. Потом взял другую салфетку и стал вытирать ею руку, каждый палец, каждый ноготь.

– Мне это до фонаря. Лишней головной боли мне не надо. Своей хватает. Этой информации мне достаточно.

Он перекинул фотографии на свой мобильник. Просмотрел еще раз. Забрал бокал в целлофановом пакете.

– Я уже второй год начальствую отделом. Конечно, почет, карьера, то сё. Но если бы знал, что это такое, вряд ли согласился. Но я отступать не привык. И никогда не был слабаком, которого пугают трудности. Это, Рома, не похвальба. Я тебе историй могу тысячу рассказать. Запаришься слушать! И на фиг мне нужен твой трупак? Еще один нераскрытый висяк на шею? Оченно даже смешно! Я всё узнаю. Мы же друзья! Но пойми! Я уже не Пинкертон. Я крыса канцелярская. Отчеты, отчеты и отчеты! И чем ты лучше умеешь делать писанину, тем ты лучший работник. Вот тебе и Шерлок Холмс! Вот так мы боремся с бандитами! Они убивают и грабят, а мы их бумажками! А мы их бумажками! А у них, между прочим, и пули имеются. По количеству блюстителей закона на тысячу душ мы занимаем первое место в мире.

Пинкертон погрозил кулаком. И выругался. Интересно, к кому были обращены его проклятия?

– Но ты не думай, что всё так плохо. Иногда я отыгрываюсь! Ох, как я отыгрываясь! Отвожу душеньку! Даже сам себе становлюсь страшен. А потом успокаиваюсь и говорю себе: «Толик! Так нельзя! Ты же зверь, а не человек! Конечно, он бандюган! Но ты же должен быть человеком!» Понимаешь, Рома! Я себя чувствую зверем, я теряю человеческий облик! Конечно, я спасаю человеческие жизни. Но, кажется, и себя теряю.

Он задвигал желваками, что означало сильное волнение. В такие моменты Пинкертон становился опасен.

– И много спас? Я имею в виду… Хотя это так. Это же твоя работа, Толик. И я знаю, что ты умеешь ее делать.

Я допил свою воду и отодвинул бокал. Посмотрел за окно. Ближе всего стоял черный джип.

– Не понял? О чем ты? Ох, Рома! Рома! Как был ты ни от мира сего, так и остался там.

Пинкертон поднял на меня свои маленькие глазки. Я в окно. На этот самый черный джип. Только хозяевам таких машин разрешают их ставить под самое окно ресторации.

– Ну, жизней-то ты много спас? Им грозила смертельная опасность. И вот появляешься ты…

Зачем я его об этом спрашиваю? Какие-то глупости, которые меня совершенно не интересуют.

– Выше крыши! Роман! Знаешь, если по закону, ничего не получится. Да что тебе объяснять, ты же умный. Знаешь, как я ревел, когда этих отморозков из зала суда на руках с цветами выносили. Знаешь, как я бесился! А потом сказал себе; «Толик! Стоп! Ты почему такой дурак?» Сейчас, знаешь, как меня вся эта шантрапа боится? От одного моего имени бледнеет. Просто нужно научиться эффективно работать, соблюдая рамки.

– А не боишься что убьют? По-моему, слишком ретивые следаки у блатных не в почете. Хотя и дураков они презирают и в открытую смеются над ними. Но, по крайней мере, не трогают их.

– Может быть и убьют! Но я до этого еще столько этих тварей замочу! Я волк! Я хищник! А еще я умный. Запарятся меня убивать! Вот им! Взорву их вместе с собой, чтобы мне не так было скучно на том свете.

Пинкертон постучал по столу. Посуда зазвенела. Я придержал бокал и отодвинул его от края.

– Выпил бы водки. Злость кипит. Но на службе! Извини, Рома! А ты выпей! Знаешь, наши детские представления и реальная взрослая жизнь – это так далеко расходится. Я-то представлял, как я гоняюсь с пистолетом за бандитами. А на самом деле это такое говно. Сколько раз порывался бросить! Но я же ни к чему другому не приспособленный. Куда я пойду? Вот ты знаешь это наше знаменитое озеро-болото? Однажды утром мне докладывают, что к нашему берегу утопленника прибило. Я своим орлам приказываю, чтобы его оттортали за сто метров. Там уже не наша территория. Представляешь, какой фигней занимаемся? А нас за каждый висяк дрочат. План надо выполнять. А не выполнишь, премиальные накроются, очередные звания. Всем шеи намылят. Кому это надо? Никому не надо. Да если ты еще человек семейный.

Я кивнул. Болотом называли обширное мелководное пространство между двумя городскими районами. От него рыли дренажные ямы, но уровень болота оставался прежним. А зимой по нему ходили, сокращая путь. Даже ездили безбашенные автомобилисты.

– Ага! Значит, утром утопленника нашли опять на прежнем месте. Мужики опять его грузят, отвозят на территорию Ленинского района. Но тем-то тоже очередной висяк на фиг не нужен. Опять его к нам притартали. Утром звонок: у вас утопленник. Тот же самый утопленник лежит на том же самом месте, только что еще красивей и душистей стал. Опять его к ленинцам. И прикинь! Три дня взад-вперед таскали. Плюнул я на это дело. И приказал прикопать там на бережку. И чтобы никаких бумаг. Сверху узнали. Где утопленник? Дурака включил. Ничего не знаю. Растворился , сволочь.

Пинкертон позвонил вечером следующего дня. Хорошо, что я не успел вчера напиться. Как будто знал, что позвонит и выпил всего-навсего две бутылки пива. И бокал сухаря.

– Серьезный тип, пользующийся определенным авторитетом в уголовной среде. Погоняло Крюк. Судимостей, как блох на собаке. Точнее три. Я уже тебе говорил об этом. Ножевое ранение в области сердца. Только по фотографии трудно сказать, когда было нанесено. Но экспертизу, как я понимаю, мы делать не будем? Тебе это надо?

Теперь я был спокоен, как слон. Ну, уж уголовного авторитета, который был здоровее меня в два раза, да еще ножом в сердце, будь я хоть в каком состоянии аффекта, уж точно никогда бы не смог. Да он меня бы движением мизинца превратил в мокрое пятно. Но от этого загадка не переставала быть еще более загадочной. Ладно! Ясно, что кто-то другой. Но зачем этому кому-то другому понадобилось тащить трупак ко мне на кухню? Я-то тут с какого бока? Есть ли тут какая-то логика?

Жизнь становилась интересной. Ну, что же! Поломаем голову над этой загадкой! А может, снова обратиться к Пинкертону? Он же любит такие загадки. Помню, что еще в детстве, принявшись за очередной детектив, он уже выдвигал разные версии.

Хоть Пинкертон и мент, к которым я не питал особого доверия, но всё-таки свой мент. А податься мне больше некуда! Кроме, как к нему. Мы же друзья! Друзья – прекрасен наш союз!

Я лежал на диване, осматривал стены и потолок. Увлекательнейшее занятие! Кажется, всё это уже видел тысячи раз! Да и что там можно увидеть такого, что могло бы вызвать интерес даже у такого праздного человека, как я? Ан нет! Оченно даже антиресно! Чего это я сказовым языком заговорил? Наверно, потихоньку схожу с ума. Одно лишь утешает, что это не белая горячка. Хотя какая разница, от чего сойти с ума? От белой горячки или от безумной любви? Я стал загибать пальцы. Ого! Кажется, я становлюсь трезвенником! Скоро уже будет юбилей! Может быть, отметить? На потолке я обнаружил мерзопакостную рожу, стал ее внимательно рассматривать. Ба! Да это же мой старый знакомый. Сначала он меня доставал на кухне, а теперь на потолке. Всё-таки это не очень деликатно с его стороны. Вот шея, широкая грудь. Ага! И даже нож торчит. Ниже торс и мощные ноги. Я закрыл глаза и потряс головой. Потом снова взглянул на потолок. Нет! Всё было на месте. Может, сделать ремонт потолка? А лучше всего ремонт головы. Но ремонт головы я тут же связал с известным лекарством и отказался от этой, безусловно, плодотворной идеи. Стал рассматривать стены. Искать новые картинки. Переводил взгляд с одного места на другое.

Ну, вот! Какая интересная зверушка! С рогами, копытцами, хвостиком! Черт! Действительно, зверушка была уж слишком похожа на черта. Вздумал поиграть со мной? Давай поиграем! Только не забывай про Вакулу-кузнеца! А вдруг я окажусь пошустрей тебя?

Нет! Хватит! Довольно! Я закрыл глаза. Надо попробовать заснуть. Но ничего подобного. Один кошмар сменялся другим. То я приехал в гости и никак не мог уехать домой. Постоянно находилась какая-то причина отложить отъезд. Хозяева были мне уже страшно не рады. И я понимал, что уже надоел им. Но всё время откладывал отъезд.

А вот я на вокзале. Объявляют мой поезд. Я подскакиваю. А где же мой чемодан? Там мои вещи, документы, билет, деньги. Заглядываю под скамейки. Чемодана нигде нет. Я бегаю по вокзалу. До отправленья поезда осталось пять минут. Красивая песенка, особенно в моей ситуации. Бросаюсь к полицейскому. Так и так! Он как-то подозрительно смотрит на меня и требует предъявить документы. Левая его рука лежит на кобуре. Он внимательно следит за каждым моим движением, готовый в любой момент применить табельное оружие в рамках, недопустимых законом.

– Да я же вам говорю, что они у меня в чемодане, который у меня украли! Как же я вам их покажу? Я же никак не могу показать то, что у меня украдено. Разве это сложно понять?

– Кто же, гражданин, держит документы в чемодане? Они должны быть при себе. Пройдемте? Ну, чего вы? Следуйте! Это что оказание сопротивления при исполнении служебных обязанностей?

– Куда? Не хочу я никуда проходить. У меня украли чемодан, в котором были мои документы…

– Куда надо. Пройдемте! Или мне вызвать наряд подкрепления? Почему вы не подчиняетесь?

– Но мой поезд уйдет. Уже объявили посадку. Если я пойду с вами, мой поезд уйдет.

– Никуда ваш поезд не уйдет, потому что никого поезда у вас нет. И чемодана у вас никакого не было. И документов у вас нет. У вас ничего нет. У вас даже одежды на себе нет.

Загадка становится загадочней

Довольно! Это уже слишком! Я так резко поднялся, что закружилась голова. Я некоторое время постоял, дождавшись, когда исчезнут черные круги перед глазами. Взял телефон. Нашел номер. Какое-то время поколебался, а затем нажал на зеленую трубку.

– Рома! – услышал я бодрый утренний голос. – Зачастил! Рад! Пора тебе выходить в свет!

– Извини, Толик! Так уж получается. Загружаю тебя собственной головной болью да еще и от работы отрываю.

– Я тебе дам извинения! Ты это брось! Проблемы? Правильно я понимаю? Давай выкладывай!

– А что еще, кроме проблем, может быть у одинокого никому на свете ненужного отщепенца и мизантропа! Тем более он пасует перед самой маленькой проблемкой,– простонал я жалобным голосом, представив себе, как Пинкертон сейчас обливается горючими слезами.

– Девчонку тебе нужно завести! И погорячей! Это лучшее лекарство от любых проблем. Могу посодействовать! Слышь, Рома! У меня сейчас совещание. Дюли раздаю коллегам. Ну, это для адреналина. Чтобы нюх не теряли и жизнь медом не казалась.

Он хохотнул. Я представил, какое удовольствие доставляла его отделу раздача начальником дюль. Наверно, сияли от счастья. И бросали счастливые взгляды на капитана.

– Я тебе перезвоню! И очень скоро! Ты от телефона-то далеко не убегай! Лады, Роман? Давай! Хотя лучше пускай бабы дают. У них это лучше получается. Их природа для это создала.

– Лады! Жду! Ты только, Толик, не доводи подчиненных до инфаркта. Подумай об их семьях!

Я залез под холодный душ. Вот так тебе! Так тебе и надо! Вот так надо выгонять дурь. Потом я долго брился. Окропил щедро свою чистую рожу одеколоном, неожиданно подвернувшимся под руку. Одеколон, по всей видимости, я использовал впервые. После чего я сел пить кофе. Обычно по утрам до него дело не доходило. Нашлись даже в кухонном шкафу три карамельки, которые от скуки сильно засохли. Это было даже хорошо. Не успел я допить и половины бокала, как затрыньдел телефон. Причем так весело! Наконец-то он вернулся к жизни! Я не помню, когда на него звонили в последний раз. Как же тут не веселиться… тра-ля-ля-ля!

– Что, Рома! На том же месте в то же самое время. Устраивает тебя? Или другие варианты? Я готов выслушать любые предложения, – хохотнул Пинкертон. – Я весь внимание.

– Вполне устраивает. До встречи! – я радостно отрапортовал, приняв стойку смирно.

Взгляды дам, которые по традиции занимали скамейку у подъезда, не были столь враждебны, как обычно. По крайней мере, мне так показалось. Я приторно сладким голосом поздоровался с ними. И пожелал им здоровья. Некоторое время постоял у скамейки.

Я всё рассказал Пинкертону, ничего не утаивая. Он погрустнел. То и дело тяжело вздыхал. Резко отодвинул почти пустую тарелку. Вытер жирные губы. Стал вытирать ладони.