15.02.13
Роман Грачев

Юле, Максу, Васе и Васе.

Чумовой был день, правда?

© Роман Грачев, 2024

ISBN 978-5-0062-5267-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

В результате взрыва суперболида в небе над Челябинском 15 февраля 2013 года были повреждены сотни зданий и сооружений. Более полутора тысяч человек получили ушибы и порезы. Ущерб, нанесенный городу и области, был оценен в один миллиард рублей.

Никто не погиб.

Сей отрадный факт позволил мне выбрать довольно хулиганский стиль повествования без оглядки на эстетов и моралистов. Кроме того, я решил взглянуть на события того сумасшедшего дня с самого необычного ракурса, какой только можно найти. Подстрочник «основано на реальных событиях» относится не только к падению космического булыжника, но и к описанной здесь истории. Мы действительно были единственными, кто освещал события в режиме нон-стоп на протяжении всего дня, и вечером нас можно было сдавать в утиль. Расхождения с реальностью (имена героев, их личностные характеристики и жизненные обстоятельства) обусловлены канонами жанра, но в основном всё, кроме моих остросюжетных фантазий, – чистая правда.

Пролог

Фантастические ощущения: отключение от всех источников информации, отрешение от реальности, полет в космос – в безвоздушное пространство, в другую галактику, на самую окраину Вселенной. Темно, но не холодно. Ты паришь и не падаешь, растворяешься во мгле, становишься самой мглой. Волшебное место, где точно никто не найдет и ни о чем не будет спрашивать: где болит? почему болит? почему вот так, а не иначе? – какая разница, я уже не здесь, и не ваше дело. Миллионы ненужных вопросов задавайте своему отражению в зеркале, а меня оставьте в покое.

Считаете, рано?

Нет, в самый раз. Мне не пять лет. И даже не семь. Закройте дверь с другой стороны…

Ее всегда манил Космос. Летом она могла часами лежать на траве и глядеть на звезды. В ночном городе звёзд почти не видно, но она все равно знала, что они где-то там есть. И, что любопытно, их свет долетает до Земли с таким чудовищным опозданием, что, возможно, и самой звезды уже нет, она давно взорвалась на миллиарды осколков, а свет – вот он, мерцает себе, как будто подмигивает.

Осенью в южной части ночного неба появляется Юпитер. Он остается почти до зимы, и она украдкой выходит из дома, чтобы с ним поздороваться. Она разговаривает с ним, доверяя свои смешные девичьи тайны, и он как будто отвечает. Она мечтает купить телескоп, чтобы увидеть гигантскую смешную мордашку Юпитера и его лукавые глаза, в которых, кажется, таится великое знание о сотворении мира.

Выговорившись, она возвращается домой, крадучись пробирается к своей комнате и заползает под одеяло, натягивая его под горлышко. Смотрит в потолок, на котором тоже мерцают звезды. Обои у нее в комнате хитрые, с фосфором. Напитавшись магией ночного неба, она погружается в свою маленькую Вселенную, в то волшебное место, где темно, но не холодно, где никто не станет ее искать и не будет задавать миллионы ненужных вопросов.

Иногда ей кажется, что Космос посылает ей сигналы, но она не может их расшифровать, не может разобрать вкрадчивый шепот, доносящийся до ушей. Она уверена, что настанет день (скорее ночь), когда неразборчивые звуки выстроятся в слова и предложения. Возможно, придется ждать не один год… а может, и всю жизнь. Но оно того стоит. Ведь что есть жизнь, как не ожидание?

День М

14 февраля, 10:30

В то утро (грёбаное утро, чего стесняться) сорокалетний Александр Оленичев – он же Саша Олень в тех случаях, когда безбожно тупил, – окончательно решил для себя, что больше не хочет иметь никаких общих дел с государством, никаких контактов с любыми его представителями, начиная от сотрудника ППС и заканчивая… кто там у них за старшего?

В военкомат позовут для сверки данных – лесом! Заехать в МРЭО, чтобы обновить водительское удостоверение – постный шиш вам баян, со старым поезжу, пока не остановят, а там и машину продам. Стану старым пердуном, опирающимся на ходунки – ноги моей в собесе не будет, так и знайте. В гробу я видал ваше «всё для блага человека»! Моль ничтожная для вас человек!

Такие мысли пронеслись у него в голове, когда два дюжих молодца в толстых серых куртках с надписью «ФССП» на спинах попросили сесть в обляпанный грязью серебристый «шевроле» (не попросили, а поставили ультиматум). Ольга Алексеевна уселась впереди, а два богатыря с мрачными лицами зажали Сашку с двух боков на заднем сиденье. Было тесно, пришлось сдвинуть локти, практически сплющиться, в то время как дюжие молодцы ни в чем себе не отказывали, устроились как в салоне бизнес-джета.

Именно в этот момент, пока «шеви» еще не тронулся с места, Сашка ощутил себя даже не кралькой сраной, лишенной прав и гражданского самосознания, а тем маленьким кусочком кральки, который обычно помещают в баночку и относят в поликлинику на анализы.

– Чего без наручников? – огрызнулся Олень. – Обезвредили опасного рецидивиста, а везете без наручников. А вдруг я вырвусь?

Богатыри и ухом не повели, сидели так, будто никого между ними не было. Зато откликнулась Ольга Алексеевна.

– Пятнадцать суток хотите? – спросила она, не оборачиваясь.

– Нет.

– Тогда давайте молча, пока я добрая.

Машина покинула парковку перед зданием службы судебных приставов и выехала на улицу. Пока стояли на оживленном перекрестке со сложным пропускным режимом, Ольга Алексеевна наставляла:

– В споры с судьей не вступайте. Признавайте всё, ни от чего не отказывайтесь. Мол, с постановлением согласен, обжаловать не буду, прошу понять и простить. Тогда все быстро оформим, дадут вам по нижней планке – и гуляйте.

– А если я не согласен?

Тетка все же обернулась к нему. Посмотрела пристально, даже с прищуром. Ее небрежный утренний макияж – слишком яркая помада и тональные разводы на щеках – не могли замаскировать усталость.

– С чем не согласны? С тем, что два года уклонялись от уплаты алиментов?

Вообще-то больше, подумал Саша, но вслух ответил:

– Не согласен с тем, что я этой женщине вообще что-то должен. После развода ей осталась квартира. При желании я мог бы отсудить половину, но не стал. Четвертый год живу в съемной.

Долгая пауза. Тетка цокнула языком и вынесла вердикт:

– Зря.

Машина поехала дальше. Мимо проплывали серые дома в зимней морозной дымке, по радио тихо напевала Валерия. А Сашка размышлял над словами тетки. Что она имела в виду под словом «зря»? Она на его стороне? А где женская солидарность, где «все мужики сволочи» – вот это всё?

– Александр, – сказала Ольга Алексеевна, глядя вперед на дорогу. – Если вы думаете, что один такой, то вы ошибаетесь. Я ваших повидала. Был один чудак, подъехал на гелендвагене, весь в золоте, и начал жаловаться: безработный, мол, войдите в положение, сына люблю, но денежек нету. И наоборот было: мужик на двух работах, везде кидают, концы с концами еле сводит, а бывшая мозг сверлит, ей на севрюгу с хреном не хватает. Так что… – Она зевнула, прикрыв рот ладонью. – Не будете выступать, все пройдет нормально. Судья адекватная.

Сашка вздохнул, буркнул себе под нос:

– Чудны дела твои, Господи.

Один из бойцов, сидевший справа, полез за чем-то в карман и привалился массивным корпусом к середине. Сашка почувствовал себя котлетой в бигмаке.

– Джентльмены, я вам не мешаю? – выдавил он, пытаясь высвободить затекшую руку. – Вы только скажите, я умею задерживать дыхание… минуты на две.

– Александр! – одернула пристав.

Районный мировой суд размещался на первом этаже жилой пятиэтажки. В узких коридорах было тихо и пусто. Молодой охранник за стеклянной перегородкой листал газету.

Они сели перед дверью зала номер два. Ольга Алексеевна шепотом делала последние наставления. Сашка слушал вполуха. Сегодня утром он чувствовал себя отвратительно, не выспался, остался без завтрака и даже без привычной чашки кофе. В девять утра его разбудил звонок в дверь, заявился страж закона, сообщивший, что должен принудительно доставить гражданина Оленичева Александра Николаевича в районный отдел судебных приставов. Даже зубы почистить не дал, скотина. Сашка натянул на себя первое, что попалось под руку – джинсы, тонкий джемпер и куртку, – и поплелся навстречу судьбе.

Вот уже второй час его одолевали самые мрачные предчувствия. Жизнь поползла по шву, как туго набитый мешок, только успевай ловить высыпающиеся на пол горошины.

– Слышите меня? – спросила тетка.

– Да, простите, что вы говорили?

– Не забудьте обращаться к судье «ваша честь».

Сашка утвердительно кивнул. Много чести, подумал он.

Заседание, если таковым можно было назвать трехстороннюю встречу судьи, пристава и их жертвы в пустом и душном зале, действительно прошло быстро и без сучка-задоринки. Судья, молодая симпатичная женщина, которой черная мантия придавала вид горгульи, узнала, что гражданин Оленичев – известный в городе журналист и радиоведущий, работает на солидной радиостанции, по административке ранее не привлекался и вообще вполне адекватный мужчина. С выплатой алиментов на несовершеннолетнюю дочь Анну Александровну Оленичеву у него возникли временные трудности, долг небольшой, ответчик свою вину признает. Единственная оплошность – избегал контактов и довел до процедуры принудительного привода, и вот за это, пожалуй, пусть отработает тридцать шесть часов на объектах городского благоустройства. Постановление можно обжаловать в течение десяти дней с момента оглашения, всем спасибо, все свободны. Аминь.

После заседания Сашка и Ольга Алексеевна постояли немного в стороне от крыльца, покурили, поболтали.

– Дурацкая погода, – ежилась в тонкой куртке тетка. – Сухо, морозно. Снегу бы сейчас…

Сашка молчал. Он думал, за какие былые заслуги ему так подфартило с судьей и приставом. Некоторым его знакомым алиментщикам доставалось на орехи куда больше. Так уж сложилось, что по этим делам в судах почему-то работают исключительно женщины, а ворона вороне, как известно, глаз не выклюет.

– Она вам даже ниже планки назначила, – сказала Ольга. – Тут минимум сорок часов.

– Спасибо, – произнес Олень. Ничего умнее он не придумал.

– За что тут спасибо? – хмыкнула тетка. – Это не любезность.

– А что это?

Она пожала плечами, шмыгнула носом. Погода и впрямь была дрянная, да еще и традиционные утренние выбросы с комбинатов на севере.

– Это здравый смысл. Бывают такие случаи, когда надо действительно наказать человека. Позорище, а не мужчины, даже стыдно бывает за них. А есть и жёны такие, что прости господи… ладно, я уже говорила.

– Я вас понял.

Они немного помолчали. Саша украдкой оглядел тетку. И правда, какая-то она замученная. Ей, наверно, лет сорок? Круглая, нескладная, хмурая. Интересно, она с детства мечтала стать приставом? Наверняка ведь нет. Какой идиот в нежном возрасте будет мечтать сидеть с утра до вечера в унылом казенном офисе, рыться в бумагах, обзванивать должников-бегунков, вырабатывая в себе стойкое равнодушие к чужим проблемам.

– Простите, вы замужем? – вдруг спросил Саша. Вопрос вырвался сам собой.

– Что?

– Кхм… нет, ничего. Кстати, с праздником.

Она вскинула брови.

– С каким?

– Ну, День святого Валентина сегодня.

– Я вас умоляю! – Ольга Алексеевна бросила окурок под стену дома, деловито подобралась. – Ладно, Александр, некогда мне тут с вами это самое… Отработаете положенные часы – позвоните. Сроки не определяю, можете не спешить. Но не затягивайте, не злоупотребляйте моей добротой. Второй визит к судье может обернуться проблемами.

– Я понимаю.

Она подняла воротник куртки, накинула капюшон.

– Всё, бывайте здоровы.

– Еще раз спасибо. Услышимся в эфире.

Она отмахнулась и зашагала в сторону проспекта. В этот момент у Саши затеребунькал в кармане телефон.

Звонила Аня.

– Да, доченька?

– Ну чего, пап? – вкрадчиво прошептала девочка. – Обошлось?

– Вполне. Ты не в школе?

– Нет, мне сегодня к двенадцати, мы идем в музей.

– Мама рядом?

– На работе. – Аня взяла паузу, вздохнула. – Она переживает.

Саша хмыкнул. Коли так переживает, могла бы отозвать иск. Устроила тут, понимаешь, «любит-не любит».

Вслух он ничего такого не сказал, только отдал будничные родительские распоряжения:

– Осторожнее на дороге, сегодня скользко. И наушники свои дурацкие снимай, когда улицу переходишь.

– Договорились. Целую!

Закончив разговор, Саша вставил в телефон провод от своих собственных наушников, включил «Boom! Shake The Room» Уилла Смита и направился к трамвайной остановке. Сегодня у него выходной. Главный редактор дал один день на решение семейных проблем, получив в обмен обещание, что Олень не станет пить с горя и на утреннем эфире будет как огурчик. А как тут не выпить? Ну как?! То подает иск, то забирает, то снова подает. Чего она вообще хочет? Чтобы он грыз локоть и жалел о своем внезапном уходе? Чтобы вернулся и покаялся, припав коленями на коврик в прихожей? Чего тебе надо, объясни уже!

Она, похоже, и сама не знает.

Не сказать, чтобы Саня Оленичев был так уж плох. Не плох, не лох и не скоморох. Нечто среднее. К своим сорока годам он имел за плечами один неудачный брак, одиннадцатилетнюю дочь Анну, пятнадцать лет работы в различных СМИ, десять из которых провел на радио, и череду провалов и разочарований. Почти стандартный набор для интеллигента в первом поколении, шедшего по жизни на ощупь, как по болоту, прыгая с кочки на кочку.

Впрочем, приятных воспоминаний тоже хватало, потому что так не бывает, чтобы серая полоса тянулась бесконечно. Из приятного Алекс мог вспомнить поездки втроем на озеро: он, жена Ирина и Анька разбивали палатку, готовили еду на костре, наслаждались тишиной и покоем. Сашка и Ирка много разговаривали, Анька гонялась с сачком за бабочками и собирала красивые камешки. Лесистый берег был пустым, необжитым. В воду почти не лезли – дело было в августе и начале сентября, – лишь однажды Ирина, раздевшись, носилась амазонкой по березовой роще и плескалась в пяти метрах от берега, поддразнивая супруга.

Хорошее было время, хорошие дни, о которых будешь вспоминать и в предбаннике Страшного суда в ожидании своей очереди на сковородку…

Вопреки прогнозам, в том числе своим собственным, вечером 14 февраля Александр Оленичев оставался трезвым, как стеклышко. Пить не хотелось, спать не хотелось, от Интернета тошнило. Он лежал на диване, смотрел, как по телевизору жирный панда уже второй час пытается слезть с дерева, и думал: что дальше?

От мрачных мыслей его отвлек телефонный звонок. Звонила Юлька. Он не хотел брать трубку, потому что просто не хотел размыкать губы (он сегодня даже зевал без открывания рта), но завтра на работе милый Юлик просверлит ему взглядом дырку в виске и высосет весь мозг без остатка. Лучше ответить.

– Саш, можешь приехать?

Кажется, она плакала. Или просто шмыгала носом на морозе.

– Куда приехать? Что случилось?

– Я тут… – Шмыг. – Короче, я… не знаю, как сказать.

– Блин, не мямли, солнце!

– Я машину разбила…

Пауза. Сашка сел, опустил ноги на пол, потер пальцами уставшие от телевизора глаза.

– Та-ак, – протянул он, глядя на узоры татарского ковра под ногами, – если учесть, что у тебя никогда не было машины и вряд ли будет, могу предположить…

– Да хватит уже! ЕГО машину разбила!

Сашка даже не пытался изобразить сочувствие:

– Не вписалась в поворот?

– Ты опять не понял! – Юлька всерьез начала злиться. – Я ее дубиной расхерачила! Стекло вдребезги, зеркало, бампер… Блин, что мне делать?

Алекс подобрался. Желание острить пропало.

Юля была милой девушкой. В обычной жизни слегка зажатая, она раскрывалась, как цветочный бутон, только перед включенным микрофоном. В те минуты, когда в студии горела красная лампочка прямого эфира, ее было не узнать. Юлик становилась роковой женщиной, сердцеедкой, фурией, острой на язык змеей-искусительницей. Мужики млели от ее голоса. Увы, когда микрофон выключался, она моментально сдувалась, словно воздушный шарик, из которого быстро выпустили воздух.

Что же могло ее так раскочегарить, что она взялась за дубину? Не иначе, милый друг, на которого она возлагала большие надежды, совершил какую-то чудовищную мерзость.

– Что делать, Саш?! Он меня ищет! Куда теперь?!

– Ну, дуй ко мне. Адрес помнишь?

– Вроде.

– Отлично. Домой не заезжай, он тебя там перехватит. Переночуешь у меня, завтра вместе на работу поедем. Потерпишь сутки в старых трусах? У меня женской запаски нет.

– Да ну тебя!

– Отключи связь, позвонишь мне в домофон. Квартира двадцать шесть. Все, давай, жду.

Саша осмотрел жилище. Грязные носки надо забросить в стиральную машину, футболки запихнуть в шкаф, а на диван набросить свежее постельное белье. Негоже прекрасной даме нюхать его застарелый пот.

Сашка попытался вспомнить, как давно порог его съемной квартиры переступала женщина.

Он не смог.

14 февраля, 20:15

Сезон половых подарков закончился, так и не начавшись. И это было несладко.

Под «половыми подарками» тридцатитрехлетняя Юлия Казанцева подразумевала обмен «валентинками» 14-го февраля с последующим ужином в ресторане, плавно переходящим в безумный секс в его спальне, заканчивающийся утром чисткой зубов и круассанами под кофе. Далее, конечно, наступало 23 февраля со всеми его дезодорантами, носками и кремами для бритья; якобы мужской день, в который, тем не менее, гуляет вся страна – мужчины, женщины и даже те, кто не попадает попой в горшок. Через две недели, соответственно, случался апофеоз этого гендерного безобразия – Восьмое, мать его, марта: роскошный букет алых роз за две с половиной тысячи рублей, колье за пять тысяч, опять же ужин в ресторане, секс и круассаны. Изнурительный марафон, в течение которого стараешься отдать и получить столько, сколько не отдавал и не получал за весь год.

Для Юли он был важен еще и тем, что это был первый для них с Женей тест на глубину чувств и серьезность намерений. Они познакомились в октябре, под нежный финальный аккорд бабьего лета (бабы уходят в спячку вместе с медведями в зоопарке, пошутил Женя). Он услышал ее в эфире, влюбился в ее волшебный голос, сказал, что новости об урожае зерновых в ее исполнении звучат как вальсы Штрауса, как журчание весеннего ручья, как хруст французской булки поутру… Он стал забрасывать ее сообщениями, добился свидания, и уже в середине ноября им обоим было так хорошо, как не было хорошо Тристану и Изольде.

Новый 2013 год они встречали вместе: шампанское, свечи, мандарины, фейерверк во дворе его дома и слияние тел под «Дискотеку восьмидесятых» в четыре утра.

Вместе с крещенскими морозами пришло охлаждение в отношениях. Юля списывала это на обычную постпраздничную усталость и отшвыривала от себя даже обрывки мыслей о том, что у Евгения появилась другая. Так ведь не бывает, чтобы через два-три месяца пламенной страсти мужчина мог разлюбить или переключиться на иной объект обожания. Ведь не бывает же, правда? Женя ведь не такой. Он романтичный, обходительный, вдумчивый, въедливый (а иначе стал бы он хозяином преуспевающей фирмы… ну, какой-то там фирмы по производству чего-то, без разницы). Что немаловажно, он был холостой. Юля уже попадала на женатика, который два года обещал ей развестись с благоверной, но в итоге сдулся. Так что спасибо, больше она на такое не подпишется.

Февраль уж близился, а постпраздничная усталость Евгения все никак не проходила. На предложения встретиться он все чаще отшучивался и ссылался на занятость, уверяя, что это временно, что в конечном итоге все будет хорошо. Что именно «хорошо» у них будет, он не уточнял, но очевидно же, что речь шла о совместном житье-бытье и, возможно, даже обручальном кольце.

Особые надежды Юля возлагала на «сезон половых подарков». Несмотря на то что возлюбленный как-то странно скукожился, она все же рассчитывала, что День святого Валентина они проведут вместе. Так бывает, что любовь вдруг задыхается, закупоривается, и тогда надо просто проковырять небольшую дырочку в боку, чтобы она вновь задышала полной грудью…

Юля рассматривала свою обнаженную грудь в зеркале в ванной, поворачивалась и так и эдак, приподнимала, встряхивала, как наполненные водой презервативы, и думала: «Ну не может такое не задышать!»

Не задышало. На Юлькины предпраздничные намеки возлюбленный ответил, что, мол, святой Валентин – прощелыга и мошенник, и что ему, Евгению, больше по душе Петр и Феврония, которые наступят в июле. Таким образом, романтическая встреча 14 февраля отменялась, а за ней автоматически сливались и два следующих праздника.

Ей бы принять и смириться – уж в который раз, – что в возрасте тридцать-плюс счастье надо уже не искать, а просто тупо ждать, сидя с попкорном перед телевизором. Но Юля решила прояснить ситуацию. Она не любила недосказанностей и умолчаний, ее так воспитали родители-комсомольцы.

Вечером 14 февраля она приехала к его дому. Нашла укромное место за парковкой, расположенной на дальнем краю двора, возле тополиной рощи. Черный «крузак» возлюбленного стоял на углу площадки. Стало быть, Женя либо дома, либо вне дома и выпивает. А с кем можно выпивать вечером в День святого Валентина? Не с мамой же!

Юля ждала двадцать минут. Становилось холодно. Она переминалась с ноги на ногу, стучала сапожками друг о друга, дышала в перчатки и осипшим голосом напевала:

– Магнит… болит… свербит… икает… Артрит, едрит, не сплю, бухаю…¹

В начале девятого к правому подъезду десятиэтажки подъехало желтое такси. У Юли Казанцевой забилось сердечко… замерзшее и очерствевшее, но еще живое… а из машины вышли они. Евгений и какая-то пигалица с букетом роз вдвое шире ее туловища. Юлькиных роз! Он взял ее под руку и повел к подъезду. Перед тем как открыть дверь, он ее целовал. Долго целовал, прижимая за задницу. Затем они скрылись внутри.

– Вот же сука, – пробормотала Юля, и слезы потекли из ее больших бездонных глаз.

Боль?! Да что ты знаешь о боли?!

Слова эти вспомнились не потому, что ей было больно (хотя и больно тоже). Она вспомнила именно лицо Аль Пачино в тот момент, когда он это проорал. Ох, сколько в нем было страсти, сколько отчаяния и ярости! Слепой ярости. На таких эмоциях можно электричество добывать.

Юля сняла одну перчатку, вытерла слезы насухо, чтобы не осталось льдинок. Постояла молча, подышала, посмотрела вокруг. Зимний двор был тёмен, тих и безмятежен. А рядом стоял чертов «крузак» изменщика…

Решение пришло спонтанно.

Юля порыскала взглядом вокруг. В снегу под ближайшим деревом валялось что-то темное, толстое и длинное. Дубина женского гнева.

– Приве-ет, – пропела девушка, – я даже не скуча-аю…

Юля не без труда выдрала дубину из-под корки льда. Взвесила на руке. «Гнев женский» тянул килограммов на пять-шесть. В самый раз.

Осознавала ли она, что творит? Ну, разве что в общих чертах.

Первый удар, в который она вложила всю свою поруганную девичью честь, был нанесен по лобовому стеклу. Так сказать, по самой наглой морде, как пощечина. Стекло хрустнуло паутиной трещин, но выдержало. Юля знала, что возлюбленный ставит сигнализацию на беззвучный режим, а если брелок в кармане куртки вдруг начинает визжать, он даже не приподнимет зад, чтобы поинтересоваться причиной. «Дурная сигналка, – говорил Женя, – орет даже от голубиного дерьма на капоте. Все забываю заехать в сервис».

Второй удар вогнул стекло внутрь. Пожалуй, с него хватит, подумала Юля и перешла к зеркалам. У нее было не больше пары минут, чтобы закончить начатое, пока Евгений Николаевич Суков-Блядский не отвлечется наконец от мацабола с новой пассией и не выглянет в окно.

Зеркало у водительской дверцы сдалось после двух богатырских взмахов. Хорошая дубина, надежная. Габаритные огни джипа возмущались молча. Ни в чем не повинный автомобиль вел себя как истинный джентльмен: получал по морде смиренно, потупив очи и не подавая голоса. Интересно, как бы повел себя сам Евгений, случись у них такая драка? Перехватил бы ее руки и оттолкнул на диван, назвав дурой? Вряд ли. Он не такой, он романтичный, обходительный, вдумчивый… хотя кто знает, как себя ведут такие типы, когда им пытаются выцарапать глаза?

Зеркало оторвалось и повисло на проводе. Юля переключилась на передний бампер. Радиаторная решетка не поддалась – дубина отскочила от нее, как от натянутого батута, с болезненной отдачей в руки. Тогда Юля замахнулась как следует и вонзила оружие черному монстру в левый глаз. Фара тоже оказалась крепкой, но настойчивость города берет. Еще удар – и трещина есть. Теперь точно под замену.

Юля поняла, что выдохлась. Опустила дубину концом в снег, согнулась. Ее вырвало недавним перекусом (два пресных бутерброда с колбасой и чай – на большее ее в последние дни не хватало). Она посмотрела на темные разводы на снегу, вытерла губы и повернула голову к дому. В окне на третьем этаже маячила знакомая фигура. Женя ее увидел.

– Валим, – сказала она вслух, отбросила дубину и помчалась куда глаза глядят. Через рощу, по сугробам, спотыкаясь и падая. Подальше от места преступления. Подальше от боли.

В заднем кармане джинсов неистово хрюкал телефон.

Выслушав рассказ, Сашка не придумал ничего лучше, как сесть рядом с девушкой на диван и обнять обеими руками.

– Ну ты, мать, даешь.

Она шмыгнула носом, спрятала лицо на его груди.

– Не тем даю.

– Похоже на то. Выпьешь что-нибудь?

– А что есть?

– Немного вискаря осталось. Для дома, для семьи.

Она кивнула. Сашка сходил на кухню, налил виски в маленькую рюмку. Подумал, не плеснуть ли себе, но решил, что тогда это будет уже пьянка, в то время как одна маленькая рюмочка для леди – это медицинская помощь.

– Телефон выключила? – спросил он, когда Юля вернула опустошенный наперсток и устроилась в углу дивана, подтянув к себе ноги.

– Да. Но он успел прислать какое-то сообщение. Даже читать не хочу.

– И не надо пока. Утром на свежую голову решишь, что с этим делать. Здесь тебя никто не найдет, а завтра посмотрим.

– Спасибо тебе, Саш. – Она протянула к нему руки. Он великодушно позволил себя облапать.

Через час, после душа и вечернего чая с вафлями, Юля угомонилась, легла на диване у стенки. Он укрыл ее, поправил подушку. С внезапно нахлынувшей нежностью оглядел торчащие из-под одеяла голые коленки, джинсы и блузку на спинке стула, скомканные носки на полу. Подумал: «Чистая дружба между мужчиной и женщиной, конечно, существует. Но… всегда есть это проклятое «но».

Сашка не сказал бы за всех женщин – им лучше знать, что у них на уме, – но за мужчин мог сказать определенно: водя чистую дружбу с женщиной, ты никогда не забываешь, что у этого друга, черт побери, есть сиськи, и при определенных обстоятельствах ты бы с удовольствием познакомился с ними поближе, даже рискуя разрушить магию истинного товарищества. Это какое-то древнее проклятие, не иначе.

Он лег рядом, не раздеваясь. Накрылся краем одеяла, повернулся спиной к Юле и стал смотреть телевизор. Шел боевик с Томом Крузом.

– Саш, – раздалось за спиной.

Он развернулся, вгляделся в бледный овал ее лица.

– Да, Юль?

– Что у нас с ним случилось, как ты думаешь? Почему вообще такое случается?

Он ответил не сразу. По его разумению, вопрос «почему умирает любовь?» простительно задавать в шестнадцать лет, но уж никак не на четвертом десятке.

– Мой ответ тебе не понравится.

– И всё же.

Сашка вздохнул.

– Он влюбился в твой голос. Познав тебя в реальной жизни, он понял, что… – Саня замялся. Юля толкнула его в бок. – …что ты – обычная, каких много. Извини уж.

Он ждал шипения или нового тычка, но Юля просто сказала:

– Умеешь ты подбодрить, Олень. Спокойной ночи.

– И тебе.

Напоследок она все же толкнула его попой в бедро.

15 февраля, 06:45

От зоркого взгляда программного директора Станислава Корешкова не ускользнуло, что оба его утренних ведущих явились в офис одновременно. Более того, явились вместе, едва не держась за руки. Это говорило о многом, в том числе и о том, что зоркий взгляд здесь не нужен.

– Что, уже? – хитро прищурился Стас, дождавшись, когда Юля зайдет в эфирную студию.

– Даже не думай, – отмахнулся Оленичев. – Стечение обстоятельств, не более того.

– Да ладно, я же все понимаю. Как говорится, дело молодое…

– Стас, я все слышу! – крикнула Юля. – Хуже бабки у подъезда!

Корешков смутился, начал мусолить страницы ежедневника на рабочем столе. Робкие и неуклюжие попытки Стаса приобщиться к личной жизни сотрудников всегда заканчивались одинаково: он получал нежный отлуп.

Разрядку внес звукорежиссер Дэн Первый (звукорежиссеров было двое, оба Денисы, второй приходил после обеда). Он сидел за пультом в небольшом стеклянном кубе напротив эфирной студии. В утренних ленивых перебранках Дэн, как правило, участия не принимал, ибо считал, что это ниже уровня его технического гения, но, если градус диалогов поднимался выше определенной отметки, он вносил коррективы. Сейчас Денис Полыхаев сделал погромче звук с эфира, а в нем как раз звучала песня группы «Любэ» с фривольным названием «Бабу бы». Громко так звучала, энергично.

– Ого, – сказал Саша. – Это у нас? Москва с ума сошла?

– Утро, – пожал плечами Стас. – У них еще пяти нет.

– А чего не «Сектор газа»?

– Ну, напиши им, оставь заявку. «Танцы после порева» сойдет?

Саша замер. Стас замер тоже. С секундным опозданием последний понял, что вновь пошутил в тему, хотя уже случайно. Глаза его виновато забегали.

Из эфирки выглянули Юля. Она снова все слышала.

– Станислав Викторович, завидуйте молча!

На том и порешили.

Началось обычное рабочее утро, похожее на предыдущие и все последующие. Сонное отчуждение, зевки, колкости, наброски и штрихи к портрету наступающего дня – полный боекомплект ранних радийных пташек. Кулер работал напропалую, с радостным бульканьем наполняя кружки. По небольшому офису, разделенному на эфирную студию, кабинку звукорежиссера и каморку продакшн, разносился запах кофе. В общей комнате у окна восседал Большой Босс Корешков, спрятавшийся за монитором яблочного ноутбука. В противоположном углу возле входной двери Саша Оленичев посасывал из своей кружки, вытянув ноги в центральный проход. Включать свой компьютер он не спешил.

В московском эфире какой-то народный целитель унылым голосом рассказывал о переселении душ и борьбе с простатитом.

– У тебя все получилось, что планировал? – спросил между делом Стас, выглянув из-за монитора.

– Более-менее, – ответил Саша. – Как говорится, не ходите девки замуж.

– Понятно. Слушай, а это…

– Так, что у нас в семь? – Саша резко сменил тему. Обсуждать с Боссом свои семейные неурядицы он не собирался. – Трубы, трубы, контрабасы?

– Посмотри сам, – буркнул обиженный Стас. – Там все написано.

Саша вздохнул. Босс Корешков был добрым парнем, высоким, круглым, похожим на панду не только внешне, но и характером. С ним можно было поболтать за жизнь, и это было даже полезно, потому что лишенный сантиментов и предпочитающий простые ответы Стасян был тем самым «контейнером», в который можно сбросить натирающие ноги башмаки. Но иногда эта простота и незатейливость скорее вызывали раздражение, нежели разжигали энтузиазм.

Не сейчас, подумал Саня, не в это утро.

Он подошел к большой доске с расписанием эфиров на неделю. Сегодня, 15 февраля, в сетке стояла записанная программа с «доктором Писькиным». Так ребята между собой называли психотерапевта-сексолога, эксперта по адюльтерам, который был гостем еженедельной рубрики «Здоровье». На прямые эфиры старик не решался, потому что прямые эфиры предполагали общение со слушателями, любящими задавать скользкие вопросы, а посему дедушка записывал интервью заранее. Это было даже хорошо, потому что у Сани появлялись свободные полчаса утром, однако запись интервью тоже давалась ему немалой кровью. Доктор Писькин страдал хроническим недосыпом (недотрахом, поправлял циничный Дэн Первый) и рассуждал об интимной стороне человеческой жизни с позиции ветерана русско-японской войны.

Саша взял кружку и переместился в эфирку, поближе к Юльке, но сел не рядом с ней по левую руку, как обычно, а напротив, по другую сторону стола. Он знал, что девушку это раздражает – она не любила, когда на нее смотрят во время работы, – но что-то ему подсказывало, что Юльке сейчас необходимо его присутствие.

До выпуска новостей оставалось три минуты.

– Ты как? – спросил Саня.

– Так себе, – ответила Юля, не отвлекаясь от монитора и беспрестанно щелкая мышью. – Спала плохо, ворочалась всю ночь.

– Я заметил.

– Тебе, поди, тоже не дала выспаться? Извини.

– Ничего. Меня дочка, когда приходит в гости, всю ночь ногами мутузит. Так что я привыкший.

Юля надела наушники, приосанилась, сконцентрировалась. Преобразилась. Теперь она была не здесь, а где-то в стратосфере. Саня невольно залюбовался, будто видел ее впервые, хотя провел кучу совместных прямых эфиров. Наверно, все зависело от угла зрения.

Отыграла фирменная заставка радиостанции, зажглась красная лампочка.

– Доброе утро! В студии с новостями Юлия Казанцева. Главное к этому часу…

Пока она читала новости, Саня думал: Юлька – свободная женщина, он, Сашка, свободный мужчина, они друг другу наверняка симпатичны; так почему бы им, собственно, не это самое…

А нет. И по какой причине – не известно. Они вовсе не как брат и сестра и даже не самые близкие друзья – у нее есть подруги поближе, а у него имеются кореша с детства, – но почему-то не пришло в голову до сих пор, что можно попробовать из их разрозненных одиночеств создать какой-то совместный продукт. Создать некий оригинальный контент, если уж оперировать медийными терминами. Почему-то раз за разом Юлька выбирала каких-то беспринципных охламонов, в то время как парень вполне сойдет живет на соседней улице.

Впрочем, Сашка и сам не чувствовал никакого сожаления. И это тоже было странно.

Прочитав прогноз погоды, Юля сняла наушники, откинулась на спинку стула и выдохнула. Ее вновь охватило напряжение, с которым она сегодня проснулась и с которым наверняка проведет весь оставшийся день.

– Телефон так и не включила?

– Боюсь.

– Напрасно. Лучше знать наверняка, чем жить в страхе. Если он докажет, что его машину угандошила ты…

– Он знает, я уверена.

– Тогда странно, почему он до сих пор не здесь.

Юля замерла, потом со вздохом опустила голову на руки. Сашка сам оторопел от сказанного. Он и не подумал, что теперь Казанцева весь день будет ерзать на стуле, как на раскаленной сковороде.

В эфире пошла программа доктора Писькина. Юля и Саша в один голос заорали:

– Дэн, выруби!!!

Денис вырубил.

Утро продолжалось.

08:45. Ярость

Чертова сука не отвечала. Точнее, со вчерашнего вечера была недоступна. Отвела душу, а теперь опасается справедливого возмездия.

А каким будет возмездие?

Он еще не решил.

Вчера вечером, обнаружив «крузак» в крайней обиженном состоянии, Евгений Суслов-Градский призвал к себе в свидетели и сподвижники все темные силы – от Дарта Вейдера до председателя местного ТСЖ, бабищи во всех отношениях страшной. Он решил, что месть его будет холодной и продуманной. Причем он будет мстить не столько за побитое железо, сколько за романтическое фиаско, ибо вечером с дамой у него не сложилось. Новая подруга осталась неудовлетворенной, свечи не зажглись, розы не были поставлены в вазу. Женя вызвал девушке такси и стал пить.

Выпив как следует, он вышел во двор, чтобы перекурить и еще раз оглядеть результаты вероломного нападения. Тут-то его и окликнули те трое.

– Эй, чел, можно тебя?

Евгений остановился. Оглянулся. На кривой карусели посреди двора сидели чужие гопники. По крайней мере раньше Женя их здесь не видел. Соседство дома с магазином «Красное и белое» (челябинцы дали этой торговой сети более точное название – «Синее и синее») создавало местным жителям серьезные неудобства: по утрам и вечерам по двору сновали ходячие мертвецы, уже опохмеляющиеся или готовящиеся к завтрашнему опохмелу. Некоторые вообще устраивали во дворе пикники. Уж сколько ни гоняли их, сколько ни жаловались участковому, а все без толку. Женя был убежден, что простым добрым словом не обойтись, к доброму слову тут, как учил Аль Капоне, нужно было добавить пистолет.

– Это вы мне? – уточнил Евгений.

– А тут еще кто-то есть? Подь-ка сюда.

Женя хмыкнул, бросил сигарету, поднял воротник куртки. Таких лихих команд он не слышал давно, разве что году эдак в восемьдесят седьмом, когда охреневшие «ленинские» со сломанным навигатором случайно забредали на Теплотех. По нынешним временам «сюда иди» звучало оригинально, и лишь за это можно было сделать скидку.

Но никаких скидок сегодня. Он чертовски зол.

До темных силуэтов в шапочках-гандончиках было метров десять. Двое выглядели уже довольно обессиленными, сидели на карусели с поникшими головами и высматривали что-то в снегу. Третий был еще активен.

Женя шагал медленно, глядя себе под ноги. Руки сами собой сжимались в кулаки. Это Родина моя, всех люблю на свете я, напевал он себе под нос.

Он остановился в двух шагах от гопника. Им оказался невысокий и тщедушный мужчинка лет тридцати. Из зева капюшона глядело бледное небритое лицо человека, который давно не огребал.

– Слушаю тебя, – сказал Евгений.

Гопник почуял неладное. Что-то ему не понравилось в голосе случайного прохожего, которого он имел несчастье подозвать.

– Ты… это…

Продолжить мужчинка не успел. Короткий хук в солнечное сплетение – и он начал оседать, примостился рядом с товарищами. Не спасла даже толстая куртка, потому что удар у Жени был хорошо поставлен – пятнадцать лет занятий боксом не прошли даром.

– Вопросы? – поинтересовался Евгений.

Гопник шипел и хрипел, пытаясь стабилизировать дыхание. Женя присел рядом на корточки, притянул парня за капюшон и ласково проговорил:

– Ты же теперь будешь думать, прежде чем кого-то подозвать, правда?

– Ххыхх…

– Отдыхай.

…Это было вчера. А сейчас, утром 15 февраля, Евгений Суслов-Градский сидел в такси, направляясь к офису Юлькиного радио с твердым намерением… с намерением сделать что? Он ведь так и не решил, что собирается предпринять. Не бить же ее, в самом деле. Девка-то она неплохая. Ну да, поиграл немного, утолил жажду, познал обладательницу чарующего голоса, но ведь он не обещал ей ничего, даже намеков не делал. Чертовы бабы, напридумывают себе, а ты полезай в кузов.

Застряли в пробке на улице Труда, на подъезде к перекрестку с Энгельса. Кругом гудят, воняют выхлопными газами, сам Женя воняет вчерашним коньяком. Да еще таксист, даром что не условный «Равшан», а вполне себе наш, круглолицый и румяный Сережа, выбрал не ту полосу: нужно было встать во вторую, чтобы проехать прямо по Труда, а он полез на правый поворот.

– Кретин!

Водитель обернулся:

– Кто?

– А я вслух это сказал? – Женя фыркнул. Будь он еще хоть чуть-чуть злее, он вломил бы сейчас и водителю. – Никто, все нормально.

– Если вам недалеко, тут можно пешком пройти, – оправдывался Сережа. – Что я могу сделать, у меня не вертолет, а тут вечно так.

– Знаю. – Женя посмотрел на часы. – Ладно, терпит, я лучше тут посижу.

Он вынул из кармана телефон, снова набрал номер Юльки.

Недоступна.

Чертова сука, как и было сказано.

09:15. Девушки

– Долго ты будешь копаться?! Мы опаздываем!

– Это ты опаздываешь, а я могу и пешком дойти.

Две дамы столкнулись в прихожей. Нахохлившаяся матушка и ее лениво зевающая доченька. Уставились друг на друга, как две козы, не поделившие дорогу.

– Чо? – спросила дочь.

– Капчо! Бегом собирайся!

– Да я уже готова, блин! Мне только одеться!

Анька поставила на тумбочку собранный рюкзак, полезла в шкаф за курткой. Мама нервно кусала губы и елозила большим пальцем по дисплею смартфона.

Ирина Ермилова действительно спешила: будильник не зазвонил, хлебопечка не включилась вовремя, лишив девушек свежего и вкусного завтрака (пришлось закидывать в топку вчерашнюю пиццу), заказчик перенес встречу на час раньше, то есть нужно было лететь на всех парах, игнорируя светофоры и дорожные знаки. А тут еще дочь ковыряется в носу, будто у нее девять жизней, как у кошки.

Аня Оленичева, понимая, что раздражает мать, делала это с каким-то сладострастием, неожиданным для нее самой. Не сказать, что мстила за папу – она обоим своим родителям с удовольствием бы навешала кренделей, – но результаты глупого кейса с недоплаченными алиментами не давали девочке покоя. Неправильно все это. Предки нормально общались после развода, папа приходил на ее дни рождения, возил по спортивным секциям и кружкам, мотался по больницам, каждые выходные и праздники проводил с дочкой. И что вдруг случилось? За что она его? Неужели так накосячил?

Аня насупилась. Неотвеченные вопросы часто вгоняют в ступор в самые неподходящие моменты.

– Ну, чего застыла? Мне помочь надеть?

Аня, не размыкая надутых губ, натянула на себя куртку, медленно застегнула молнию и принялась столь же неторопливо всовывать ноги в ботинки, игнорируя обувную ложку. Она чувствовала, что мама близка к ядерному взрыву, но ничего не могла с собой поделать. Дети такие дети…

Вопреки ожиданиям, Ирина Ермилова не разразилась гневной тирадой. Со вздохом опустила руки.

– Ань…

– Да?

– Ты чем-то расстроена?

Девочка замерла. Второй ботинок остался ждать своей очереди.

Это хуже Хиросимы…

Ирина протянула к ней руку, хотела погладить по волосам, но Анна отстранилась. Спустя мгновение пожалела об этом, но было поздно.

Теперь стало больно маме. Она прислонилась к двери и стала смотреть в потолок. Верный признак подбирающихся слез.

Блин, это черт знает что! Это какое-то неизлечимое детское проклятие: хочешь угодить обоим, потому что обоих любишь, но предки постоянно выкидывают такие фортеля, что хочется собрать рюкзак, сесть на электричку и укатить в Простоквашино. А вы тут донашивайте свои вечерние платья сколько душе угодно!

Слезы не пошли, мама справилась. Вдохнула-выдохнула и снова была в форме.

– Ладно, Анют, вечером обсудим… если захочешь. А сейчас ускорься, пожалуйста.

Для заключения перемирия Ирина выставила кулачок. Аня стукнула по нему своим, улыбнувшись сдержанно, но искренне. На данном этапе этого было достаточно.

Второй ботинок девочка надела быстро и без проволочек. Закинула за спину рюкзак, выпрямилась.

– Ну, пошли, что ли.

На лестничной площадке столкнулись с соседкой, пенсионеркой Владой Иннокентьевной Полищук. Аня всегда удивлялась ее имени. Никак не монтировалась с такой звучной красотой эта худощавая тетка в поношенном китайском пуховике, с серым платком на голове и с выражением лица человека, видевшего живьем Кутузова. Вот ей бы «Галина Петровна» подошла, как математичке в школе, или какая-нибудь «Евдокия».

– Доброе утро! – сказала воспитанная Аня.

– Привет, красавица! – отозвалась Влада Иннокентьевна, спускаясь по лестнице. Ирине она просто молча кивнула. – В школу идешь?

– Туда. А вы чего не на лифте?

– Старовата я для лифта, деточка. Двигаться надо больше, а то в деревянного истукана превращусь. Это вы, молодые, ленитесь, а мне теперь любой движ в радость.

Ирина нажала кнопку вызова. Лифт угрюмо пошел с шестнадцатого этажа на их седьмой.

– Вы чего, опять поругались? – шепотом спросила Аня у мамы.

Ирина пожала плечами. Точно поцапались. Тетя Влада обладала непростым характером – как, впрочем, и мать Анны, – а двух женщин с непростым характером может объединить в союз разве что мужчина, достойный казней египетских. Такого под рукой не оказалось: своего мужа Полищук схоронила три года назад, а Ирина Ермилова считала, что ее бывший еще не совсем потерян для общества.

Двери лифта раздвинулись. Аня убедилась, что кабина на месте, и шагнула внутрь. Так ее учил зануда-папа: отрываться от телефона на сложных тротуарах, вообще убирать его в карман при переходе улицы и всегда делать паузу, прежде чем войти в лифт. Мама никогда не следовала этим правилам, и когда-нибудь она, увлекшись перепиской в мессенджере, точно шагнет в пустую шахту…

Тьфу, что за мысли! Не дай бог!

08:35. Эфир

Пришло «время офигительных историй». Так Саша называл утреннее шоу, где он и Юля развлекали слушателей обсуждением новостей минувшего дня. Ребята заняли свои места у микрофонов, нацепили наушники. Зажглась красная лампа прямого эфира. Саша Олень, не утруждая себя приветствиями, сразу взял быка за рога:

– Женское тело – музыкальный инструмент. А мы знаем, что музыкальных инструментов много и все они разные. Как, впрочем, и музыканты. Кто-то балдеет от электрогитар и наяривает со своей любимой, как Курт Кобейн на альбоме In Utero. Кто-то двинут на ударных, от маракасов до бочки, и упоенно молотит с утра до вечера свои «четыре четверти», нервируя соседей. Третьему по душе духовые: флейты, тромбоны, контрабасы. Тут вообще простор – от траурного марша Шопена до лютневой музыки семнадцатого века. А иному и арфа хороша: плим-плим-плим-плим, я не ревную тебя… Я не утверждаю, что «Нирвана» чем-то хуже Моцарта. Вовсе нет. Просто ведь и настроение бывает разное. Все аккорды хороши. На каком инструменте вы будете играть, такую музыку и услышите. Думаю, это самая короткая и лучшая лекция о сексе из тех, что вы слышали. Доброе утро, Челябинск. С вами Юля Казанцева…

– …И Саша Оленичев! – подхватила Юлька, едва совладав с оцепенением. – Кхм, что это сейчас было, друг мой? Не выспался?

– Уж тебе ли не знать, краса России, уж тебе ли не знать… Начало девятого на наших студийных часах, снега сегодня не предвидится, легкий морозец. Дышится с трудом, как и всегда, потому мне, наверно, и захотелось порадовать вас с утра чем-нибудь красивым.

– Красиво, ничего не скажешь, – буркнула Юля.

– Ужели нет, душа моя?

– Да ничего…

За стеклом в кабинке звукорежиссера появилась массивная фигура Стаса Корешкова. Саша не смог сходу определить, был ли он недоволен спичем о музыкальных инструментах, но на всякий случай приосанился, прочистил горло и заговорил нейтральным тоном, лишенным всяческой сексуальности:

– Так, давайте к нашим городским делам. Думские депутаты в очередной раз озаботились разливайками в многоквартирных домах. Предлагается, в частности, либо как-то ограничить их деятельность, чтобы не наливали откровенным забулдыгам, которых потом до утра не разгонишь, либо закрыть эти ночные оазисы совсем… Знаешь, Юль, я уже не впервые задаюсь вопросом: где наши депутаты сами отовариваются после одиннадцати вечера и до восьми утра, если у них загорится? Ну вот куда податься душе мятежной, когда все допито и доедено, а супермаркеты уже или еще закрыты? М?

– Для тебя, Саш, я так понимаю, насущный вопрос?

Саша на пару секунд завис. Юля показала ему язык. К счастью, в студии не было веб-камеры, поэтому во время прямого эфира ведущие могли себе позволить строить какие угодно рожи и показывать любые жесты. Стас неоднократно предлагал наладить видеотрансляцию в Интернете, но Юля и Саня стояли намертво. «А если я захочу зад почесать? – возмущался Оленичев. – Мне из кадра выходить?»

Так пока и кривлялись. Впрочем, сегодня Юля была не в настроении, поэтому Саша решил не напирать.

– Для меня не особо насущная проблема, но для многих людей важно иметь возможность заглянуть в магазин посреди ночи. Итак, друзья, звоните и высказывайтесь. Телефон прямого эфира…

…Полчаса пролетели незаметно. Завершив битву со злом в виде ночных магазинов (слушатели-мужчины встали грудью на защиту разливаек, а женщины, как обычно, предлагали поднять вопрос о возрождении матриархата), Саша бросил наушники на стол и полез в карман за сигаретами.

– Возьми меня с собой, – сказала Юля.

– Уверена? Сколько ты не курила?

– Полгода.

– Может, не стоит?

Юля махнула рукой. О вреде курения она думала в последнюю очередь, ее физическому здоровью угрожало кое-что похуже.

На выходе из эфирки их встретил Стас. Низкорослый Саша медленно прошел взглядом от брючного ремня Босса до его подбородка. В глаза смотреть не хотелось.

– Сань, есть разговор, – извиняющимся тоном произнес Корешков.

– Прямо сейчас?

– Ну, перекури спокойно.

– Боюсь, перекур уже не будет спокойным…

Оленичев сделал дурацкий книксен и вышел в коридор. Юля с виноватой улыбкой хотела шмыгнуть за ним, но Стас ухватил ее за локоть.

– Юль, у вас случилось чего?

– Почему ты так решил?

– Ну, я же все слышу. Если вы думаете, что я бесчувственный чурбан…

Юля сморщилась. Вот чего ей точно сейчас не хотелось, так это слышать, как Станислав Корешков пытается играть роль наставника и старшего товарища. Мужику пошел пятый десяток, он был давно и счастливо женат, у него двое очаровательных детей и не менее очаровательная жена. Он – идеальное воплощение мещанского счастья… и он понятия не имеет, чем живут люди!

– Извини, – сказала Юля, высвободив руку, – давай не сейчас.

Стас смущенно почесал нос.

09:10. Цветы

Пробка у перекрестка Труда и Энгельса не думала рассасываться. Евгений открыл дверцу, выглянул наружу. Выматерившись, сел обратно.

– Что там? – спросил водитель такси.

– Жопа там! Красненькая машинка решила проехать на красненький свет. Нашла время, цапля…

– Авария?

– Она!

Водитель постучал пальцами по рулю. Выбраться из пробки не было ни малейшей возможности.

– Пешком пойдете? – спросил он.

– Да. – Евгений вынул бумажник.

Может, оно и к лучшему: прогуляется полкилометра пешком по морозцу, немного успокоится, подышит свежим воздухом… хотя какой он, к черту, свежий – при такой-то розе ветров, несущей с севера на город всю таблицу Менделеева.

Он миновал перекресток. Обладательница красненькой машинки, в которую сзади влетел большой черный джип, названивала кому-то по телефону. Миниатюрная дама средних лет в мохнатой шапке, перепуганная, как обложенная псами кошка, размахивала руками, орала на хозяина джипа. Евгений преисполнился еще большей ненависти к женскому поголовью…

Впрочем, вышагивая по улице Труда мимо цветочных магазинов, Евгений начинал остывать. Он понял, что ничего с Юлей не сделает. А что тут сделаешь? Он действительно повел себя некрасиво. То, что Юля в свои тридцать с копейками осталась наивной дурехой, верящей в принцев, не избавляло его от ответственности. Он старше, опытнее, пережил два гражданских брака, держал попугая… и он должен был осознавать степень своего цинизма, когда покорял вершину, которую и покорять-то нечего. Не вершина, а холмик от кротовьей норки.

Евгений остановился возле цветочного павильона на углу Труда и Свердловского. Здесь он покупал Юльке первый букет, ее любимые хризантемы и ромашки. Она так расчувствовалась…

– Твою же мать, – сказал Евгений, сбросил с головы капюшон и взглянул на небо. Сегодня было ясно, но чертов челябинский смог портил всю малину.

09:16. Чебаркуль

Гриша Игнатьич плохо спал сегодня. Оно бы и ничего, привычно и объяснимо – возраст уж не тот, чтобы валяться на полатях десять часов кряду, – но все-таки жаль тратить время на сон. Теперь у него каждый час на счету, каждая, понимаешь, секунда на вес золота. Как там пелось у Кобзона: не думай о секундах свысока, наступит время – сам поймешь…

Гриша давно понял, что ему кабзда. С такой херовиной в груди долго не живут. Врач в челябинской областной клинике так и сказал: дед, у тебя не сердце, а рваная рана, любой маломальский катаклизм, потрясение-сотрясение – и можешь звонить супруге, чтобы она там у себя наверху пельмени поставила к твоему приходу… Нет, он так не говорил, это Гриша сам приукрасил, когда пересказывал беседу соседям, но по сути-то все верно. Сердце ни к черту, кости ломит, душа болит… За кого болит? Да за того парня, который ему не сват и не брат, будь он неладен.

Гриша Игнатьич вышел на двор, натянул шапку на уши, запахнул куртку. Солнечно сегодня, на озере уже сидят первые рыбаки, человек пять торчат, как волоски на лысине. Один точно с прошлого вечера рыбачит, ночевал в палатке с газовой горелкой. Юрец-подлец. Жена снова выгнала, а ему вся недолга: собрал снасти, комплект походный, пол-литра купил, закуски всяческой – и на лед. Хорошо рыбакам, удобно, шляться нигде не надо, им удочки хватит, особенно летом.

Дом Гриши, приземистая мазанка с покосившейся крышей, стоял метрах в ста от берега Чебаркуля, в недлинном ряду таких же убогих строений старожилов, не желавших покидать родину предков. Всё его хозяйство, а это сарай с инструментом и люлькой от мотоцикла, небольшой огород для огурцов-помидоров и туалет, внуком справленный, – умещалось на трех сотках. А больше ему и не надо. С Татьяной пожили здесь душа в душу полста лет почти, сын тут вырос, внук вот навещает. Куда уж теперь-то? Внучок, правда, зовет постоянно – давай, мол, дед, я тебя к себе в Екатеринбург заберу. Да и сын тоже предлагал продать кому-нибудь этот чебаркульский участок под застройку дачи и переехать в Челябинск. А на кой пёсий хер ему этот Челябинск? Он от Еката отказался – и в Че поедет?! Щас!

Гриша Игнатьич поковылял по тропинке к берегу, мимо соседской избы Васи Голикова, маневрируя на узких поворотах и едва не скатываясь по насту в овраг; мимо курятника Зины-Хабалки, швабру ей в зад, никак не просохнет после Нового года, и сколько ж в нее влезает, как почки еще не отвалились… На повороте к мысу он остановился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пародия на песню Юлии Савичевой «Привет».

Вернуться