Эрли Моури
Ваше Сиятельство 1 (+ иллюстрации)

Пролог. Кем стать после смерти?

Смерть – это всегда увлекательно. Я умирал много раз. Допускаю, каждый из вас познал этот полезный опыт. Однако, в отличие от большинства, я в точности помню процесс умирания и многие из прежних жизней. Не все, но те, которые хочу и могу помнить. С некоторых пор у моей грешной души появился выбор. Интересный и очень важный выбор. Я могу выбирать кем стать после смерти.

Как я этого добился, расскажу позже. А сейчас…

Сейчас минуты этой жизни сочтены: в моем теле дыра. Большая дыра – как сказали бы врачи: «рана несовместимая с жизнью». Тело чувствует дикую боль. Да, именно тело чувствует, я сам лишь наблюдаю за ощущениями. Спокойно наблюдаю, как через дыру в области живота капля за каплей утекает кровь вместе с моим нынешним существованием. Уходящая жизнь стала моим не самым лучшим опытом и многое из нее я не оставлю в памяти. Зачем захламлять память не самым важным? Но кое-что приберегу: воспоминания о близких людях, некоторые яркие переживания. Их я складываю будто фотографии в воображаемый альбом. Когда-то будет время его открыть, полистать.

В этом теле мне осталось еще минуты три-пять – не больше. Очередной раз отстранившись от боли, я приоткрыл глаза. С трудом разлепил веки, поднял их, тяжелые, словно ртуть, впуская солнечный свет и зыбкий вид дымящихся руин.

Киев… Мать городов русских. Да, да, Киев, мать его! Мы уже на правом берегу Днепра, и осталось не так много от фашистских ублюдков. Не больше, чем от догоравшего M2 Bradley. Не помогло им американское фуфло. Потому что сила в Правде. И еще нашем духе. Не могу сказать, что я доволен собой, и многое в этой жизни сложилось не так, но в оставшиеся минуты я счастлив. Счастлив потому, что здесь скоро закончится война и настанет мир. Настоящий Русский Мир, которого так не хватало истерзанной земле, обманутой ненавистным Западом. Я рад за ребят нашего батальона, совершивших невозможное: Оболонь со вчерашнего дня полностью под нами. А еще рад потому, что смерть снова зовет меня. Сколько раз прохожу через нее и не прекращаю удивляться ее изменчивому лику. Я люблю ее по-своему. Многие из вас не поймут моих чувств. Они приходят лишь потом, когда набираешься опыта и осмысливаешь его.

Хотите, открою секрет? Ведь каждому из вас предстоит пережить Это… Так вот, запомните: смерти не надо бояться, не надо паниковать. Просто примите неизбежное и отстранено смотрите на происходящее. Наблюдайте спокойно, будто вы смотрите на воды тихой реки. Именно наблюдайте – это самое правильное состояние в последние мгновения жизни. Наблюдение даст вашей душе бесценный опыт и откроет совершенно новый путь. Не позволяйте захватить себя страху и утонуть пучине клокочущих мыслей, иначе вы не заметите, не поймете самого важного, того, чему нет у меня подходящего названия, но оно соединяет Жизнь и Смерть. Именно это дает нам познать себя и сохранить осознание своей сущности, а не превратиться в пылинку, в очередной раз лишенную воли и свободы. Итак, наблюдайте и осознавайте происходящее, оставаясь в стороне, не отождествляйтесь с телом, чтобы с ним не происходило. Помните, что тело – это не вы! Оно не более, чем костюм, в котором вы пришли на вечеринку под названием «Жизнь». У вас будет очень много таких костюмов, и не надо цепляться за каждый из них. Тем более они так непрочны: иногда даже не хватает на несколько десятков лет, потом превращаются в лохмотья.

Если вы сможете отстраниться, стать безучастным наблюдателем, то вы сможете наблюдать себя не только в момент умирания, но и – это важно! – после него. И тогда вы станете Свободны. Ни боги, ни иные силы мироздания не будут властны над вашим посмертным выбором. Запомните – оно того стоит! Лучшее, что вы можете сделать за оставшиеся годы жизни – это научиться быть отрешенным наблюдателем.

Ну вот и все… Великий миг наступает! Я научился чувствовать его. За несколько мгновений до остановки сердца, научился понимать, когда случится последнее сокращение мышцы, толкающей кровь. Затем свет и тепло начнут угасать. Кого-то сразу вышвырнет из мертвого тела, кто-то переживет в нем несколько жутковатых мгновений холода и тьмы. Кто-то будет носиться бесплотным духом еще много дней, посещая близких людей, с ужасом понимая, что для них его больше не существует. Единицы могут застрять здесь даже на столетия. Как именно произойдет смертельное таинство лично с вами, зависит от того, что стало причиной смерти. Многое зависит от вашего эмоционального состояния и самых последних намерений в миг смерти. Но почти каждого через отведенный срок вселенский поток понесет в Междумирье, чтобы невидимым семенем посеять в одном из бесконечных миров. Там вы родитесь в новом теле и проживете очередную жизнь, в которой вам воздастся за прежние заслуги и прегрешения. Только вы не будете знать, отчего ваша жизнь складывается именно так, и почему на вашу голову свалились такие беды. Так должно быть. И для многих эта цепь превращений практически бесконечна. Вы лишь пылинка в великих ветрах мирозданий, сеющих жизнь и пожинающих смерть. Кто-то скажет: Колесо Сансары. Наверное, да. У этого явления много названий, но неизменна суть.

Воспарив над прежним телом, я поднялся метра на три и завис. Почти сразу рядом со мной разорвалась сто-двадцатка. Ухнуло основательно, обрушивая часть кирпичной стены прямо на мертвое тело. Осколки с визгом прошли сквозь мою бесплотную сущность.

«Ох и сволочи!» – мысленно рассмеялся я. – «Зачем еще? Боитесь, что я до сих пор жив? Вы даже не догадываетесь: мертвый я могу стать намного опаснее, чем живой».

Даже в этом мире, лишенном магии и ограниченном в тонких взаимодействиях, моих сил хватит, чтобы уничтожить их минометный расчет. Но я не стану этого делать. Месть при моих возможностях мелочна и неуместна. Если заняться ей, то можно бессмысленно и надолго прилипнуть к этому миру, а у меня несколько иные планы. Я чувствовал, как мое тонкое тело влечет великий вселенский поток перерождений. Противостоять ему я могу без труда. Могу хоть на тысячу лет зависнуть здесь, но сейчас мне было по пути с этим потоком. Я позволил – мою бесплотную сущность понесло. Все быстрее, быстрее. Перед взором несуществующих глаз невыразимо ярко вспыхнул и распался мириадами изначальный Свет Творения. И вот теперь я остановился, не позволяя потоку нести меня дальше. Да, вот так странно: пылинка проявила свою волю, изменить которую не могут самые древние силы мироздания.

Сейчас я совершенно свободен. Я гораздо свободнее, чем боги. У них, вечных, обязанности, бесконечные проблемы, нечеловеческие привязанности. Они очень зависимы и принадлежат мирам, поклоняющимся им. Я не принадлежу никому. Я свободнее изначального Света Творения и знаю, что многие боги завидуют мне. Да, я не обладаю их силой и властью, но взамен у меня есть нечто более ценное.

Я могу остановиться и пробыть здесь, в Междумирье хоть вечность, ничем не обременяя себя, просто поглядывая за происходящим в разных мирах. Зачастую я так и делал: никуда не спеша зависал там, где нет Времени, вспоминая прошлые жизни и наслаждаясь бесконечным покоем. Когда мне это надоедало, я выбирал привлекательный для себя мир, подыскивал подходящее тело и воплощался в нем. С некоторых пор я перестал любить рождение в телах младенцев. Мой любимый возраст для нового начала от 8 до 30 лет в пересчете на обобщенную продолжительность человеческой жизни (она колеблется от 30 до 300 лет – в каждом мире, конечно, по-своему). И воплощался я не только на планете, которую, по привычке называю Земля, но и в других звездных системах. Служил капитаном звездолета гуманоидной расы, наемником в команде колонизаторов и пиратом на оживленных космических маршрутах. Из любопытства был даже разумным насекомым на планете Рудж и ящером в жутком, холодном месте на краю далекой галактики. Но о последнем не люблю вспоминать. Любопытство не всегда приводит нас к приятному опыту. И с тех пор уже четвертый раз подряд для нового воплощения я выбираю Землю. Именно эту планету – она занимает особое место и есть в большинстве известных мне миров, которых, бесчисленное множество. Почему меня влечет именно Земля? Возможно потому, что именно здесь впервые я познал великий опыт осознанной смерти, давший мне нынешнюю свободу. Это случилось очень давно, тогда, когда я жил в теле жреца страны Та-Кем – страны несметных богатств, великих пирамид и не менее великих магов. Земля мне точно родной дом, в каком бы мире она не находилась. Остальные планеты, даже самые райские – не более, чем место для путешествия и удовлетворения любопытства.

Выбор интересующего мира происходит достаточно просто: нужно лишь направить внимание на их бесконечную череду, похожую коридор зеркальных отражений. Затем ясно представить себе миры с теми свойствами, которые привлекают больше всего, и они тут же начинают раскрываться, позволяя себя познать в общих чертах. Так я могу, не прикасаясь к миру, понять относится ли он к числу магических или техногенных, на каком уровне находятся цивилизация интересующей меня планеты и какие основные события там происходят.

Я вглядывался в бесконечную череду миров, иногда приближаясь то к одному, то к другому, просто бездумно перебирая их, точно индийский санньясин перебирает четки. Сейчас цели никакой не имелось. И не время ставить какие-то цели. Не знаю почему меня привлек мир с голубовато-жемчужным оттенком. Хотя нет, вру, здесь нет таких понятий как цвет. Цветом наделяю я их сам, чтобы придать какие-то различия и не запутаться. Хотя с тем же успехом, я мог бы отметить его из лично для себя запахом или звуком. Направив туда больше внимания, я быстро нашел манящую меня галактику и звездную систему, называемую Солнечной. Несколько удивился: здесь Фаэтон до сих пор оставался целым – все той же крупной планетой между орбитами Марса и Юпитера.

Когда мое внимание приблизилось к Земле, я услышал беззвучный и знакомый голос:

– Хочу тебя попросить…

– Как это мило! Самое удобное место для просьб, – так же беззвучно ответил я и понял, что со мной говорит Артемида.– Радости тебе, Астерий, – приветствовала богиня меня так, как это было много тысяч лет назад тоже на Земле, но в другом мире. – Я не была уверенна, что это ты, – продолжила Небесная Охотница. – Ты очень изменился.

Астерий… Это имя прилипло ко мне тысячи лет назад, хотя до него у меня имелось много иных имен. Астерий, так Астерий. С некоторых пор мне это имя нравится. И я ответил, не видя ее, но ощущая непроявленое тело богини совсем близко:

– Верно, изменился – я же не бог, и каждая прожитая жизнь меняет меня. И тебе Радости, божественной Радости, прекраснейшая из бессмертных! Не ожидал тебя встретить здесь.

Она почему-то молчала, а я пытался угадать в чем будет ее просьба. Уж явно это не может никак касаться Одиссея, и тех безумных приключений, соединявших нас после Троянской войны.

– Ты выбираешь сейчас новое воплощение? – спросила богиня и, дожидаясь ответа, продолжила: – Хотела бы, чтобы ты выбрал человека, на которого укажу тебя я. Это же для тебя не сложно, Астерий. Желаешь иметь богиню в должницах?

– Очень желаю. Мы встретимся на Земле? – я очень хотел видеть ее. Не только чувствовать ее присутствие, как сейчас, а именно видеть ее в физическом теле. Так, как Афина когда-то являлась Одиссею.

– Да, Астерий. Обещаю, ты увидишь меня. Возможно, много раз. Но в том случае, если ты поможешь мне, – в ее беззвучном голосе послышалось немного лукавства – обычные женские штучки, которые свойственны даже богиням.

– Прекрасно, величайшая, – я мысленно улыбнулся. – Только скажи, почему твое желание столь необычно? Если я выберу указанное тобой тело, это означает, что я буду зависим от игры богов. Вроде ты как не в ладах с Герой? Давай на чистоту, куда ты хочешь меня втянуть?

– Нет, многоумный, в моей просьбе нет подвоха, – ее беззвучный голос стал еще ближе и теплее. – Я прошу потому, что мать этого человека долго и страстно молилась мне. Не могу оставить без ответа ее молитву и очень хочу помочь ей. Я обещаю, что в данный момент, человек, тело которого, можешь занять ты, мало связан с играми богов. Что будет потом, зависит от тебя, и этого не знают даже Небесные.

– Кто этот человек? Надеюсь, не слишком стар и не ребенок? – насторожился я.

Вместо ответа, я увидел паренька, распростертого на земле в каком-то грязном закоулке. Шатен, лицо довольно приятное, хотя губы распухли от побоев, лиловый синяк под глазом и на щеке. Телосложение хорошее, широкие плечи. Мышцы развиты, но недостаточно – так мне показалось под покровом бежевого с кожаными вставками костюма. В области живота расплывалось пунцовое пятно крови. На вид пареньку лет 17. Рядом с ним, на коленях стояла миловидная девушка, сжав от бессилия кулачки. Из ее голубых глаз обильно текли слезы.

– Граф Александр Петрович Елецкий, – оповестила Артемида. – Сейчас он умрет.

– Кто его так? Надеюсь, он – не какой-то мерзавец? Его нынешнее положение – не следствие чьего-то праведного гнева? – расспрашивал я, переведя внимание на девушку – она воздала руки к небу и принялась отчаянно молиться.

– Обещаю, он – хороший человек. За его прошлое не будет стыдно. Пожалуйста, Астерий, стань им, – вступилась Небесная Охотница.

Я медлил, погрузившись хоровод мыслей и в то же время понимая, что узнать разом все интересное мне об этом юном графе я не могу. Словно отвечая на мои мысли, Артемида добавила:

– Все узнаешь позже. По большому счету тебе же нечего терять.

И здесь она полностью права. Наверное, во мне слишком укоренилась обычная человеческая настороженность.

– Хорошо, – согласился я. – Но хочу за это небольшой выигрыш для себя.

– Что именно хочешь? – теперь насторожилась Артемида.

– Три твоих поцелуя в губы. При этом ты предстанешь в своем настоящем земном теле, – решил я, предвкушая божественное возмущение.

– Астерий! Не забывай кто я! – ее беззвучный голос даже обжег меня.

– Да, прекраснейшая из вечных. Именно поэтому я этого очень хочу. Что может быть приятнее поцелуев богини, тем более такой, как ты, – ответил я, ощущая ее возмущение и замешательство. И продолжил: – Или ты не так смела как Афина? Ведь мы оба знаем о ее играх с Одиссеем.

– Астерий, ты злишь меня! Не думаешь, что тебе это может дорого обойтись при земной жизни? – она в самом деле злилась.

– Прекрасная из прекрасных, ты меня сейчас пытаешься отговорить, воплощаться в этом мире и всех иных, где существуют храмы тебе? – одновременно я подумал: «И чего она так вспылила? Ох, эти боги и богини! Большинство их всегда полны эмоций, страстей, побольше чем люди. Неужели, ее возмущение так велико, что она сейчас не понимает, что я – не простой смертный, но даже очень бессмертный».

– Ладно, Астерий. Я соглашусь на твои условия. Только об этом никто не должен знать кроме нас двоих, – неожиданно смягчилась она.

– Спасибо, Небесная. Я знал, что ты не уступаешь мудростью Афине, – не скрывая удовольствия, ответил я.

Затем между нами наступила тишина. Она не стала гнетущей: каждый был занят своими мыслями, которые накатили волной.

– Астерий, я жду, – услышал я, голос Небесной Охотницы.

– Да, конечно, – я двинулся вперед, в отмеченном богиней направлении. И добавил: – До встречи на Земле.

Глава 1. Айлин делает больно

– Асклепий поможет быстро исцелить раны… – раздались слова Артемиды в след. – Сейчас же попрошу его!

Что ж, это было бы полезно. Парень явно пострадал и очень серьезно. Я понял это по пятну крови, расплывавшемуся по одежде – глубокое ножевое. Вот теперь, когда я в физическом мире, время имеет значение, нельзя терять ни минуты. Я поспешил: мой дух почти сразу соединился с умирающим телом. Теперь его кровь можно считать моей.

И снова боль… Как часто я встречался с ней! Особенно при смерти и начале новой жизни. Иногда кажется, что боль стала для меня такой же обыденностью, как в некоторых мирах вкус вина или табачного дыма во рту. Боль я снова воспринимал отстранено, как всю гамму ощущений нового тела: да все это есть, я чувствую различные оттенки ощущений, но удерживаю их пока на заднем плане восприятия. Сейчас задний план не важен – потом разберусь. В первые мгновения важно перехватить остатки памяти уходящей личности как можно полнее, чтобы начальные дни жизни в новом теле меня не сопровождали забавные проблемы, и окружающим не приходилось объяснять, мол, я крепко приложился головой, тут помню, там не помню. С подобным неудобством я сталкивался в начальные опыты переселения, потом научился решать их.

Душа прежнего графа Елецкого покидала тело. Я чувствовал, как его ментальный оттиск в теле слабеет, растворяется, точно кусочек сахара в горячем чае. Чувствовал и быстро перенимал важные для меня сведения о семье, доме, друзьях, окружении, привычках, пристрастиях и увлечениях. Вернее даже не сведения, а шаблоны его восприятия этого. Всего, разумеется, не схватишь, но принять основное обычно получалось. Слишком мешал плач девушки, стоявшей рядом на коленях и страстно молившейся то Сварогу, то Перуну. Вот еще небольшая загадка: боги славянские… И при чем здесь тогда Артемида? Хотя я представлял, каков ответ.

– Саша!!! – отчаянно воскликнула девушка, вцепившись в мою правую руку. – Пожалуйста! Умоляю, Сашенька! Не умирай!

Так и хотелось сказать: «Дорогая моя, будь любезна, помолчи. Все будет хорошо. Гораздо лучше, чем можешь представить». Прошла еще примерно минута, когда я позволил себе в полной мере ощутить тело, и поначалу осторожно пошевелить пальцами ног. Затем рук, чувствуя, как в них возвращается тепло. Трогая, теребя мою руку, девушка все еще рыдала рядом. Она моя одноклассница, хотя выглядит точно девчонка лет пятнадцати. Так же, как и я, она выпускница 5-го класса школы второго круга. Ее имя – Айлин. Айлин Клеоновна Синицына.

Она моя соседка и, наверное, влюблена в меня – уж знаю, как ее влечет ко мне. Но это сейчас неважно. Еще Айлин особо страдает в эти минуты потому, что считает, будто виновата, в произошедшем со мной. Если бы не ее страдания, я полежал бы так в неподвижности, привыкая к новому телу еще некоторое время. Проблема в том, что я терпеть не могу столь мучительные стенания девушек. С прошлых жизней они меня беспокоят так же сильно, как плач младенцев. Все, хватит вылеживаться. Нужно поскорее проявить себя живым, пока она все тут не залили слезами. Я поймал ее руку, несильно сжал и произнес:

– Айлин, пожалуйста, успокойся. Мне нужно немного полежать, прийти в чувства.

Зря я это сказал. Она вскрикнула, едва не подпрыгнула от неожиданности, припала ко мне и принялась с ожесточением целовать мои губы. Готов поклясться, с прежним графом Александром Елецким в губы Айлин никогда не целовалась. В щечку было и довольно часто. А вот так…

– Айлин, ты делаешь мне больно. Не дави на грудь, – попросил я, хотя вполне мог терпеть даже такую сильную боль.

– Сашенька! Прости, прости меня! – Синицына вмиг отстранилась и тут же принялась целовать мою руку.

Ну совсем с ума сошла! Я приоткрыл один глаз, тот, что не заплыл от огромного синяка, и улыбнулся. Теперь я видел ее через флер голубых волос – ее волос, длинных, щекотавших мое лицо. Красивая она, эта Айлин. Почти такая же красивая как княгиня Ольга Ковалевская. Да, Айлин простолюдинка, но для меня прежнего, тем более нынешнего это не имело значения. Я даже запретил ей обращаться ко мне по титулу, хотя когда-то прежде, она робко шептала: «Ваше сиятельство… ваше сиятельство…». Я дружу с ней с первого класса школы второго круга, то есть уже пять лет. Я?.. Черт! Все сказанное выше имеет отношение к прежнему графу. Он с ней искренне дружил. Знаю, она хорошая девушка, добрая и преданная, и я обязательно сохраню эту дружбу.

– Тьфу, Айлин! Теперь делаешь щекотно. У тебя очень длинные волосы, – я мотнул головой, попытавшись освободить от них лицо.

– Тебе не нравятся длинные волосы? – она приоткрыла ротик, в голубых глазах отразилось непонимание. – Но у княгини Ковалевской волосы длинные. Боги, о чем я сейчас думаю?! Саша, я думала, ты умер. Правда, я чуть с ума не сошла от страха. Побегу за врачом! Здесь рядом аптека. Может там помогут. Или за мостом лечебница. Саш, я побегу! Лежи, не двигайся!

– Нет, Айлин Клеоновна, – я схватил ее ладошку, притянул к себе, затем обвил рукой ее гибкую талию, хотя эта вольность мне стоила огромной боли. – Никуда бежать не надо. Ясно? Ты же видишь, я прихожу в чувства. Сейчас еще немного полежу, потом встану и мы пойдем. Вместе пойдем ко мне домой.

Одновременно я отметил: Артемида заручилась помощью Асклепия – чувствовалось, как чешется в верхней части живота и там, в глубине… Там вообще нестерпимо зудит, чешется. Так и хочется вонзить палец прямо в рану, ковырнуть в ней. При этом изначальная боль быстро уходит. Вряд ли такое возможно без помощи богов или магов, равных силой Небесным. Я мысленно поблагодарил Асклепия, улыбнулся Артемиде, хотя сейчас перед моим взором было личико Айлин с ее голубыми, влажными от слез глазами.

– Кстати, здесь нет поблизости табачной лавки? – я чуть повернул голову, чтобы ее лучше видеть.

– Табачной лавки? – ее милое, почти детское личико вытянулось от изумления. – Но ты же не куришь. Саш, ты же не можешь курить!

Вот здесь она не права: не курил прежний граф Александр Петрович Елецкий, а я вполне могу покурить. И одним из самых ярких последних желаний этак минут за десять до смерти было именно несколько крепких затяжек табачным дымом. Вот только забыл я сигареты на опорнике, там, в Киеве.

– Ай, – шутливо обращаясь к ней, я попытался удержать прежнюю улыбку, – если после драки, то я курю. Видишь ли, нервное потрясение. Поэтому хочется. У меня в левом кармане кошелек. Пожалуйста, сбегай, купи сигареты и зажигалку.

– Ну зачем ты называешь меня так! Я – не «Ай» и не «Ой»! Сашенька, ты же обещал не дразнить! – казалось, она снова ударится в слезы.

– Хорошо, извини, Айлин. Пожалуйста, сходи за сигаретами, а я пока чуть полежу, приду в себя, – мне хотелось не столько курить, сколько побыть наедине, разобраться с новым телом и кое-какими соображениями.

– Тебе точно не нужен врач? Саш, крови очень много, – Синицына с ужасом глянула на мою рубашку и сюртук, мокрый от крови. – Нет, с ума сойти сколько крови! Ее стало еще больше! Я все-таки побегу к апотекарию. Он подскажет как быть. Может у тебя серьезная рана, Саш, – щебетала она, ну точно синица.

– Нет! Решительно остановил ее. Пожалуйста, сделай то, что я прошу. Пойди купи сигареты и… – немного подумав, я добавил, – еще бинт и чем обработать рану – это как раз возьмешь у своего аптекаря. Вот кошелек, – видя ее нерешительность, я сам вытянул из кармана кожаный бумажник с родовым вензелем на бронзовой бляхе. Я даже знал сколько там денег: тридцать один рубль семьдесят пять копеек. А раз так, то у меня вполне неплохо с памятью. Хотя это лишь предварительные выводы. Знаю, что проблемы с памятью иногда всплывают потом, при чем неожиданные и довольно серьезные.

– Какие сигареты покупать? – одноклассница неохотно взяла кошелек.

Вот здесь получился затык: прежний Елецкий не курил, а нынешний не мог знать названий табачных изделий в новом для меня мире.

– Купи хорошие, – неловко выкрутился я. – И бинт на всякий случай. Давай, Айлин, поскорее, – поторопил я, при этом желая, чтобы она скорее ушла, а вовсе не скорее вернулась.

Когда ее тонкая фигурка в голубовато-розовом платье исчезла за углом, я приподнялся, оглядывая глухой грязный проулок – он оказался для меня крайне скверным, коварным местом. Ясно, что они все подстроили. Вызывая меня на поединок, граф Сухров в этот раз не собирался со мной драться. Его цель была, заманить меня в глухое место, где редкие окна закрыты ставнями и нет ни души. Хреновое, надо признать место. Злое. Хотя рядом с этими трущобами, давно назначенными к сносу, начинался вполне благополучный район и наша престижная школа второго круга. Скорее всего, Еграм Сухров рассчитывал, что я отсюда не выйду живым. Именно поэтому он не позвал на поединок ватагу своих почитателей, а пошел лишь вдвоем со Лужиным. И почему мне это не показалось сразу странным? Мне?.. Черт, как быстро я стал срастаться с прежним владельцем тела! Раньше такого не было.

Далее, едва появились те четверо мерзавцев, как Сухров с Лужиным сразу дали деру. И это тоже странно. Да, Сухров конченый негодяй, но он никогда не был трусом. Уверен, что в любой иной ситуации Еграм бы не стал убегать, даже оказавшись один против четверых, несмотря, что эти ребята старше нас этак года на три-четыре и явно крепкие, опытные в драках. Значит, все случившееся очень похоже на договорняк. Меня просто заманили сюда с целью убить. Именно убить, ведь нападение явно не похоже на ограбление местной босотой. Те мерзавцы не стали ощупывать карманы. Вряд ли их остановил истерический крик прибежавшей Айлин. И сегодня утром Сухров оскорбил Айрин намеренно, чтобы спровоцировать меня на драку, вернее, как он выразился, на «поединок по правилам».

Меня пытаются убить не первый раз: за месяц было уже две попытки. Вот последняя практически достигла успеха. Достигла бы, если бы не вмешалась Артемида. Кстати… здесь я задумался, одновременно, прислушиваясь к ощущениям нового тела, поочередно напрягая мышцы, даже поджимая брюшной пресс, вопреки сильной боли. Придвинувшись к обшарпанной стене дома, прислонился к ней спиной и расстегнул окровавленную рубашку. Достал платок, осторожно обтирая место ранения. Ого! А дырки-то было две! Два раза сунули пером. Одним из ударов долговязый явно целил наискось под ребро. Видно, не попал в сердечко. А раны тихонько затягиваются. Все-таки Асклепий – бог.

Я снова вернулся к мыслям об Артемиде. Если посмотреть на ситуацию внимательнее, то напрашивается вопрос: а что, собственно, мешало Небесной Охотнице попросить того же Асклепия вернуть к жизни настоящего графа Елецкого? Пока душа не вышла из тела, исцеление даже самых тяжких ран в силах врачующего бога Асклепия. Однако, Артемида пошла по более сложному пути – обратилась ко мне. Она словно поджидала меня. Значит, ей потребовалось, чтобы это тело занял именно я. Иначе сложно объяснить ее неожиданное внимание к моей персоне. А раз так, то лукавит Небесная, утверждая, будто хлопотала она лишь из-за молившейся матери молодого графа. Здесь замешано что-то иное.

Лады, с этими мыслями мне придется еще разбираться. Сейчас я решил быстренько пробежаться по основным аспектам памяти. Воскресил воспоминания о семье, недавней смерти отца, доме, друзьях, которых практически не было. И школе – доучиться в ней осталось меньше месяца, а там, ближе к концу мая выпускные. Отдельным, важным фрагментом всплыл образ золотоволосой красавицы – княгини Ковалевской Ольги Борисовны. Неприступная, вся сияющая, ко мне надменная, насмешливая. Я ее любил. Стоп! Я ли? Неужели сердечные отношения всецело передались мне от прежнего графа Елецкого? Черт! Этого еще не хватало! Я даже рассмеялся и поморщился от боли, глубоко кольнувшей в животе, тупо и тяжко отдавшейся на лице и груди – местах ударов проворных кулаков. Нет уж, ваша светлость Ольга Петровна, вы, без сомнений, девушка редкой красоты, но мое сердце… впрочем, с этим вопросом я тоже разберусь позже. Сейчас точно не до него. Тем более, Айлин возвращается. Сначала я услышал легкие и быстрые шаги, потом она, точно бабочка с розово-голубыми крыльями выпорхнула из-за угла. Как же быстро, я не успел оценить очень многого, важного. Например, как это тело взаимодействует с тонкими энергиями. Ведь явно этот мир в значительной мере магический – я чувствовал потоки.

– Саш, как ты? Тебе лучше? – Синицына присела на корточки возле меня, вынимая из сумочки бинты и… темно-желтую коробочку с выдавленными на картоне пальмами – сигареты. – Саш, скажи, что лучше! – потребовала она, не собираясь принимая за ответ мою улыбку разбитых губ.

– Ну, лучше, – согласился я и потянулся к пачке сигарет. – Давай это сюда!

– Нет, скажи, что лучше без всяких «ну»! – она отдернула руку с желто-коричневой коробочкой.

– Ай, мне смеяться больно. Пожалуйста, не смеши, – попросил я и ловко поймал ее руку.

– Я не «Ай»! – она недовольно поджала губки, тем самые, нежные, которыми недавно целовала меня от взрыва эмоций.

– Ах, да, я забыл. Извини, – прежде, чем открыть коробку, я прочитал рельефную надпись: «Никольские». Ниже чуть мельче: «Сигареты с фильтром первого класса из лучших сортов ямайского табака». Никольские, так никольские. Вот курить с моими губищами будет точно проблемой. Как только Айлин отважилась поцеловать меня в них.

– Давай сначала помажу раны. Этим надо, – Синицына достала маленькую баночку с каким-то зельем. – Сказали, нанести толстым слоем и наложить повязку. И еще это… – в ее пальцах появилась другая склянка, – этим надо мазать синяки и шишки.

– Успокойся ты. На мне заживает все, как на собаке. Кровотечения уже нет, – я размял непривычно толстенькую и длинную сигарету, сунул ее между распухших губ. – Хотя, синяки, шишки, давай намажем.

– Я посмотрю, как там, – настояла Синицына осторожно потянув край моей расстегнутой рубашки.

– Здесь не зелье нужно, а побольше воды, чтобы кровь отмыть, – я чувствовал, как неприятно липнет рубашка к телу.

– Тебя точно ножом ударили! Саш, признавайся, ножом? – она испуганно смотрела то мне в глаза, то на мой живот.

– Если бы ножом, моя девочка, то там был бы глубокий порез. Но его же нет, – успокоил я ее, зная, что рана частично затянулась.

– Откуда тогда столько крови? – не унималась она, осторожно касаясь пальчиком моего тела чуть ниже ребер. – И еще шрам у тебя здесь какой-то. Два шрама.

– Это старое. С прошлой жизни, – пошутил я, наконец разобравшись с устройством зажигалки, надавил на бронзовую кнопку. Щелчок и крошечный язычок пламени позволил мне прикурить.

– Все ты обманываешь. Так больно? – она погладила ладошкой, липкой от крови живот. Погладила очень осторожно, нежно.

– Приятно, – отозвался я, прикрыв глаза, выпустив из разбитых губ струйку дыма. Табак в этом мире оказался очень даже неплохим, ароматным, с необычным сладковатым, фруктовым послевкусием. Вообще-то в новой жизни я курить не собирался, но… почему бы и нет. Тем более этот мир магический, и, думаю, моих возможностей, будет более, чем достаточно, чтобы здоровье подлатать. Уж есть опыт и знания из прошлых воплощений.

– Правда, приятно? – ее ладошка стала чуть смелее.

– Да, Айлин. Так же, как и твои поцелуи в губы. Только ты руку испачкаешь, и платье. Кровь плохо отстирывается, – предостерег я, с блаженством затянувшись табачным дымом и тут же закашлявшись. Черт, не привыкло это тело к таким неоднозначным удовольствиям. Ничего, приучим. А тело хорошее, очень на многое способное – это я чувствовал все яснее, срастаясь с ним.

– Саш… – ее рука на миг остановилась. – А Ковалевская… ты ее любишь или она тебе просто нравится?

Ну и вопрос. Я едва ли снова не закашлялся, набрал в рот дыма, и выпустил его шумно, густыми клубами. Вот что ей ответить? Мол, я это уже не я?

– Айлин, дорогая, – я погладил ее руку, лежавшую на моем голом, окровавленном животе. – Все сложно. Я не могу ответить на твой вопрос. Но точно могу сказать, что ты мне очень дорога, и ближе всех, если не считать, конечно, маму.

При мысли, что мама сегодня дома целый день, и мне придется появиться перед ней в таком виде, я почувствовал серьезное беспокойство. Рубашку бы, да и сюртук с брюками надо бы сменить до явления домой. Купить новые? Денег у меня меньше тридцатки, и на нормальную одежду не хватит, разве что на рубашку.

– Что с тобой, Саш? – Синицына тут же почувствовала мое беспокойство.

Я ей кратко объяснил суть проблемы.

– Можем сначала зайти ко мне? Попрошу у папы что-нибудь из одежды для тебя. Заодно помоешься, – предложила она.

– Нет, Айлин. Посвящаться в неприятности твоих родителей тоже не дело, – отверг я, докуривая. – Просто пойдем ко мне. Ты зайдешь первой и скажешь маме, что я попал в небольшую неприятность, и чтобы она не волновалась слишком. В общем, нужно ее подготовить. Потом в ее комнату во всей красе зайду я.

– Ладно, – согласилась она. – Только когда она увидит твое лицо, а потом столько крови на одежде, то сразу поймет, что неприятность на самом деле очень-очень большая.

– Придется соврать. Скажем, что это чужая кровь, – я глуповато усмехнулся опухшими губами. Да, идея сама по себе была глупой. Но не ходить же мне сейчас в таком виде по одежным магазинам. Тем более в нашем районе таковых почти не было, ближайший находился по ту сторону Москвы-реки за Татарским мостом.

С тонким свистом над крышами домов пролетела вимана. Пролетела совсем низко, ярко сверкая за солнце начищенной бронзой. Мы подняли головы, любуясь огромной воздушной машиной – она ушла куда-то в сторону Седьмой Имперской башни.

– Идем, – я решительно встал, почти не замечая режущей боли.

Мы быстро выбрались на Нижегородскую и рядом с бронзовой стелой у храма Гермеса, я увидел… Кого бы вы думали? Сухрова! Сначала лишь одного Сухрова, а потом разглядел, что двое из тех четверых мерзавцев, напавших на меня, вполне по-дружески стоят возле него. Вот и все: недавние домыслы получили неопровержимое подтверждение. Еграм Сухров не заметил меня, он сказал что-то еще тем парням. Долговязый, вероятно бывший старшим в банде этой гопоты, кивнул, и мой одноклассник направился в сторону остановки маршрутомобиля, где уже собирался народ. А я, поглядывая ему вслед, едва не столкнулся нос к носу с долговязым и его дружком в темной кожанке.

– Ты?!.. – рот долговязого распахнулся во всю ширь, являя редкие зубы и безумное удивление. – Ты что, сука, бессмертный?! – хрипло выдохнул он, медальон с мрачным ликом Морены качнулся на его голой груди.

Глава 2. Молись Артемиде

Людское удивление – иногда штука очень забавная и приятная. Я с ним сталкивался много раз в самых разных формах: от обмороков, до приступов безумия или ярости. Физиономия парнишки вытянулась, побледнела, губы дрогнули.

– Да, малыш. Это я. Жив и теперь для тебя очень опасен. Свидимся скоро. Уверяю, нож тебе не поможет, – схлестнуться с ним прямо здесь и сейчас, не входило в число моих первых желаний. Сейчас я чувствовал значительную слабость от ран и еще не освоился с новым телом. Но дать мерзавцу понять, что скоро у него будут проблемы, стоило.

Айлин, догадавшись кто перед нами, поначалу испугалась, вцепилась в мою руку, но тут же отбросила робость и пошла в наступление – вскрикнула:

– Ах какая неудача! Для вас! Вот и полиция! – она явно врала. – Сейчас вас схватят! На рудниках сдохните!

На выкрики моей подруги, тут же привлекшие внимание прохожих, долговязый отреагировал нервно: завертел головой, заозирался. Тот, что в кожанке, даже глаза вытаращил и сделал пару бодрых шагов назад.

– Ладно. Свидимся, раз так хочешь, – прорычал долговязый. Не испытывая судьбу, вместе с дружком он поспешил в сторону святилища, где можно было затеряться в толпе.

– Саш, не надо с ними связываться. Ясно же, они – отморозки с уличной банды. Одет как поклонник Морены: эти цепи, шипы, злость в глазах… Может даже служат Меднорукому. Пожалуйста, Саш, не цепляйся с ними! – увещала меня Айлин по пути к дому.

Я же, будто слушая ее, то кивал, то пожимал плечами где-то невпопад. Сам тем временем прокручивал в уме, все то, что осталось в памяти о двух предыдущих нападениях на прежнего меня. И уже подходя к дому почувствовал, что за нами хвост. Что-что, а слишком внимательный взгляд в спину я всегда умел чувствовать без всякой магии. На углу дома Астафьевых я остановился, наклонился, словно поправляя шнуровку на туфлях и посмотрел назад. В нашем направлении недалеко позади шли два паренька, постепенно замедляя шаг. Откуда-то возникла уверенность, они – люди того долговязого. Послал, чтобы узнать, где я живу? Да глупости это, ведь Сухров знает, где мой дом. Зачем еще кому-то хвостом за мной ходить? Ну пошли, так пошли – ладно.

Закончив со шнуровкой, я решительно направился к дому, оглядывая наш двухэтажный родовой особняк с заслуженным уважением. Вместе с Айлин поднялся по ступеням между колонн. Вот здесь мне немного не повезло. Раньше, чем я успел дотянуться до ручки входной двери, ее открыл слуга – Антон Максимович. Увидел меня и хрипловато заорал:

– Ваше сиятельство! Елена Викторовна! Скорее! Беда!

Старый дурак! Зачем панику поднимать?! И мама, как назло, оказалась не наверху, а в гостиной.

– Ваша сиятельство, – загораживая меня, попыталась начать Айлин. – Елена Викторовна, вы только не пугайтесь! Это не…

– Саша! – вскрикнула мама, бледная и собираясь выслушивать Синицыну. – Боги! Заступница Небесная! Антон! Быстро за врачом! – распорядилась она, взмахом руки отсылая слугу.

– Это не Сашина кровь… – нерешительно проговорила Айлин. – Вы не пугайтесь, пожалуйста. Это все из-за меня, – совсем тихо добавила она.

– Айлин, ты здесь точно не при чем, – бережно оттеснив ее с прохода, я вышел вперед. – Мама, а давай без паники. Ты всегда была рассудительной: раз я пришел сам и твердо стою на ногах, значит ничего страшного не произошло. Зря за врачом послала, – я глянул в след Антону Максимовичу, поспешившему по коридору к общему коммуникатору. – Уверяю, из-за нескольких синяков и ссадин, не стоит беспокоить лекарей. Все что мне нужно, это только помыться и переодеться. Попроси, пусть Надежда Дмитриевна подготовит что-то чистое. Я на пару минут в ванную.

– Как ты можешь так, говорить?! Себя в зеркало видел?! – графиня еще более повысила голос. – Немедленно ложись на диван, – она указала на тот, что стоял у второго окна гостиной, – Я сама решу, что тебе нужно. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы своевольничать. Надежда Дмитриевна! Скорее сюда! Айлин, стой пока здесь, потом расскажешь всю правду, что случилось. Так полицию… Полицию пока не надо, – последнее она сказала уже негромко.

Нет, я понимаю, мама есть мама: материнская забота, обалдение от моего вида… только не нужно мной, вольным Астерием, управлять как маленьким мальчишкой.

– В общем так, я в ванную, принесите кто-нибудь чистую рубашку и брюки, – решил я, скидывая туфли и тут же поймал на себе прямо-таки огненный взгляд маминых карих глаз. Так и хотелось сказать: «Да, я вас понимаю, Елена Викторовна, прежний Сашенька был несколько более покладист. Придется вам, ваше сиятельство, привыкать к переменам. Их будет много». Повернулся к Синицыной и попросил: – Айлин, пожалуйста, присядь пока в кресло. Я быстро.

– Саша! – Елена Викторовна резко качнула головой, разметав каштановые локоны. – Ты почему вредничаешь?!

– Потому, мама. Потому, что я лучше знаю, что мне сейчас нужно. Я не хочу уделать диван кровью. Мне некомфортно в грязной, липкой одежде. Все, вопрос мелочный и он исчерпан! – я направился по коридору, подсвеченному кристаллами в дымчатом стекле. Сделав несколько шагов, обернулся: – И насчет «всей правды»: Айлин не может ее знать. Она опоздала к началу этого представления с мордобитием. Всю правду знаю только я. Вернусь, расскажу. А мою подругу не надо мучить расспросами.

– Вы посмотрите на него! – вспылила графиня.

Я спиной почувствовал, как она недовольна своим сыном. Все-таки прежний Сашенька был немного послушнее. Что поделаешь: взрослеем, борзеем.

Не люблю ванную на первом этаже: она гораздо меньше и какая-то неудобная. От керамической плитки, бежевой с голубыми прожилками, веет холодом. Зато здесь большая раковина, сверкающая начищенной медью. Над ней удобно мыться, если по пояс. Что я и сделал, оставшись лишь в брюках, которые расстегнул и приспустил, смыл с себя подсохшую кровь. Осторожно омыл лицо, некоторое время разглядывая его в большом зеркале, в нефритовой рамке. Да, рожа моя знатно отхватила: заплывший глаз стал еще темнее, губы точно багровые вареники. И ухо опухло. Теперь я похож на этакого уродца. С такой веселой физиономией к Ковалевской точно не подкатишь. Однозначно в школу завтра не пойду. Хотя очень надо. Последний месяц перед выпускными самый важный. Впрочем, кто это говорит? Прежний Саша Елецкий? Успокойтесь, граф, школа – далеко не самое важное в жизни. Впрочем, как и академия. Скажу более: в любой жизни вообще нет ничего важного. Но чтобы от души играть в явление под названием «Жизнь», некоторую важность все же придавать надо, но только дозировано. Я подмигнул себе единственным открытым глазом – карим, как у мамы, с зеленоватым оттенком, доставшимся от отца.

Когда я вернулся в гостиную, облаченный в длинный велюровый халат, Айлин шла к входной двери.

– Ты куда? – удивился я.

– Айлин идет домой, – строго сказала мама, провожавшая ее. – Ей уже пора, а тебе следует подняться в свою комнату и лежать до прихода врача.

Вот тебе на! Как же нехорошо получается!

– Пусть тогда Айлин тоже идет в мою комнату, – я нахмурился, понимая, Астерий, который и есть я, не станет мириться ни с какими ущемлениями.

– Нет. Мы уже все решили. Она уходит, – настояла графиня.

– Прости, я пойду, – Синицына опустила голову и направилась к выходу.

Я знаю, Айлин боится мою маму, считая ее очень строгой.

– Постой, – я остановил ее у двери.

Мы вместе сошли со ступеней нашего родового особняка.

– Извини, что так вышло. Мама слишком волнуется из-за меня. Ты ей, вообще, что сказала? – я взял ее ладошку, которая была испачкана моей кровью.

– Сказала, что чуть отстала от тебя возле школы, а когда догнала, ты уже лежал на земле. Я закричала, какие-то четверо незнакомых оставили тебя и ушли через пустырь, – ответила она. – Примерно так и было. Про Сухрова не стала говорить. Боялась ляпнуть что-нибудь не то.

– Молодец, – я обнял ее и… поцеловал в губы. – Про Сухрова маме вообще нельзя говорить.

– Саш! – она не вырывалась, наоборот прижалась ко мне потеснее юной, такой аппетитной грудью. Потом, взволнованно дыша, сказала: – Саш… я тебя люблю.

Она сказала это не просто так, как иногда вырывается у нас в порыве эмоций. Сказала по-настоящему, очень серьезно из самой глубины. Теперь взволнованно задышал я. Обнял ее еще крепче, не зная, что ответить. Сколько раз я проходил через это! Сколько раз в самых разных мирах с разными девушками! И почти всегда после этих слов впадал в ступор. Наверное, я никогда не привыкну к ним.

– Не говори ничего, – сказала Айлин, на ее голубые глаза накатили слезы. – Прости меня. Я пойду.

Она вырвалась и быстро зашагала прочь.

Когда я вошел в дом, мама стояла рядом с окном. Несложно догадаться, она видела произошедшее в десяти шагах от дверей дома. Слышать слов Айлин она не могла, но сцена, развернувшаяся перед ее глазами, из тех, когда слова не нужны.

– Надеюсь, ты не строишь никаких планов на Синицыну? – строго спросила графиня.

– Пока не знаю. А в чем вопрос? – я приподнял бровь.

– Я же говорила: она не может быть тебе парой. Обрати лучше внимание на дочь барона Евстафьева. Мы скоро будем у них в гостях, – мама испытывающее смотрела на меня.

Дочь Евстафьева… Черт, вот здесь моя память дала сбой. Я не помнил ее имени. Только отчасти припоминал, что она полненькая, чуть конопатая и с большими странностями. И еще что-то такое вертелось в голове, но не приобретало ясности.

– Мам, она же толстая, – улыбнулся я. – Не в моем вкусе.

– Она очень миленькая. И ты ей нравишься, – она отошла от окна и села на диван.

– О каких глупостях мы сейчас говорим? Нет, ты серьезно?! Ты женить меня собираешься? – я усмехнулся, отчего стало больно в животе. – У меня впереди академия. И вообще эта тема сейчас очень несвоевременная.

– Согласна, – графиня кивнула. – Я просто не хочу, чтобы ты уделял много внимания Синицыной. Рассказывай, что с тобой случилось. Только всю правду. Если все так, как сказала Айлин, то обязательно нужно обратиться в полицию. Я очень боюсь за тебя, Саш. После того случая на мосту, молюсь почти каждый вечер. Если уверен, что хорошо себя чувствуешь, присядь рядом и расскажи все как есть.

Мне захотелось закурить. Сигареты я вытащил из грязной одежды. Сейчас они лежали в кармане халата, но еще раз неприятно удивлять мать за сегодняшний день не следовало. Поиграв пальцами картонной пачкой, я присел на край дивана.

– Да что рассказывать. Вышло примерно то же самое, что тогда на мосту. Только в этот раз напало не двое, а четверо. Вряд ли они хотели ограбить. По карманам не лазали, услышав крики Айлин, поспешили уйти. Вот, собственно, и все. Хотя нет… – я подумал, что сказанное еще больше растревожит мать и добавил так: – Хочешь верь, хочешь нет, сама Артемида заступилась за меня. Я слышал ее голос прямо в голове. Небесная сказала, что ты много молилась ей, и теперь я под ее защитой. Со мной ничего не может случиться плохого.

– Посмотри мне в глаза, – она повернулась ко мне и взяла мою руку.

Я посмотрел. Одним глазом, второй лишь приоткрыл:

– Не вру, мам. Могу поклясться.

– Тогда ступай за мной, – она порывисто встала и направилась в правое крыло дома.

Я знал, куда шла графиня. Она открыла двери в небольшой зал с мраморными колонными – его освещали не кристаллы туэрлина, а живой огонь, всегда горевший здесь в бронзовых жаровнях – его справно поддерживали слуги. На самом видном месте среди других богов возвышалась беломраморная статуя Артемиды за ней черной стене поблескивал круг герметических счислений.

– Прошу, Саша, помолись нашей Охотнице. От всего сердца поблагодари богиню. Будь искренний, верь в нее, и она не оставит тебя, – графиня положила руку мне на плечо, тихо подталкивая к изваянию.

Какая же ирония! Ладно, не буду сейчас спорить. И Артемиде, наверное, смешно будет все это слышать.

– Величайшая! Охотница Небесная! Беспощадно разящая звездными стрелами и бесконечно милостивая! Прошу, услышь меня… – положив правую руку на сердце, левую на алтарь, начал полушепотом я.

Когда я закончил, и мы вышли из зала богов, мама сказала:

– Артемида всегда благоволила нашей семье, но есть другие боги, и ты сам знаешь, что между ними на небесах не всегда есть согласие. Мы должны не только опираться помощь Небесных, но и сами принимать верные решения. Твоего отца больше нет. Ты прекрасно знаешь, за что его убили. Теперь те же люди будут охотиться за тобой. Полиция здесь не поможет, и даже Особая Канцелярия имперского сыска. Никто нам не поможет, – она опустилась на диван. Сейчас лицо ее казалось намного старше, хотя в иные дни графине не давали более 30 лет.

– За месяц это второе покушение на тебя, – продолжила она. – Если самое первое можно было считать случайностью, то теперь мы знаем, это вовсе не случайность. На тебя охотятся те же самые люди, которые убили твоего отца – Петра Александровича. Вот я много думаю… Думаю, самым правильным будет выйти на князя Урочеева или кого-то из Ведомства Летающих Машин и отдать эти проклятые бумаги. Пусть они отстанут. Твоя жизнь несравнимо дороже, чем труды Петра Александровича, как бы он не был нам дорог и дорога любая память о нем. Всех троих, кто был с ним, уже убили. Я не переживу, если потеряю тебя.

– Мам, разве ты не понимаешь? Ты говоришь о тех людях. Тех… Даже если я совершу такой малодушный поступок: отдам труды отца, их это не устроит, – отверг я. – Дело даже не в Урочееве. Ты же знаешь, этот мерзавец работает тайком на британцев? Разговоры о его связях уже докатились до императора. И вот здесь как раз Особая Канцелярия поможет. Будет проверка или уже идет – так сказал Голицын. Если же, как ты говоришь, просто передать документы отца тем людям, то они вовсе не глупы, и сразу догадаются, что я мог снять копии. А раз так, то при первой возможности я смогу продолжить поиски недостающих сведений. Британцы давно работают в этом направлении и знают о пирамиде в Сибири. Думаю, они скоро доберутся туда через своих агентов.

– Я не знаю, что тогда делать, – графиня опустила голову, печально глядя на свои тонкие пальцы. – Спрятать бы тебя куда-нибудь. Может, попросить Голицына помочь сменить тебе имя, фамилию. Спрятать в той же Сибири?

– Нет, мам, я без всякой замены имени «спрячусь» через несколько месяцев в военной академии. Планы те же – Академия Суворова. Уж туда ни люди Урочеева, ни тем более чертовы бритиши не дотянутся, – заверил я, хотя сам видел эту ситуацию несколько иначе. Если сказать точнее, я не успел ее достаточно обдумать, и все нынешние соображения были лишь повторением мыслей прежнего Алекандра Елецкого. Мыслей довольно сложных, путаных. С ними я разберусь в ближайшие дни на основе своих гораздо более широких возможностей, которых не было у прежнего Саши. А бритиши – сволочи они, почти что во всех мирах. Подкуп, интриги и подлость – вот их ремесло.

– Скорее бы сняли этого негодяя Урочеева! – выпалила графиня. – Почему же император не замечает очевидного?! – чуть помолчав, она решила: – Мы сделаем так: я найму для тебя телохранителей и обращусь к Голицыну, чтобы он подсказал, как разумнее распорядиться с документами Петра Александровича, чтобы обезопасить тебя. Пока не поступишь в академию, надежды люди будут сопровождать тебя в школу и вообще за пределами дома. Завтра же решу эти вопросы.

– Нет. Этого делать не надо, – отверг я. – Не хочу, чтобы за мной кто-то ходил хвостом. Да и позорно это. Вся школа смеяться будет. Что касается Голицына, он тебе вряд ли что подскажет. Здесь все просто: передать документы кому-либо, означает подставить под удар этого человека, при этом не сняв рисков с нашей семьи. Еще раз, мам, – я взял ее за руку, обращая больше внимание на сказанное: – Все прекрасно понимают, что результаты исследований папы можно скопировать. Если мы отдали кому-то документы – то это не значит, что у нас нет их копий.

Озабоченная моей безопасностью, мама никак не хотела принять эту простую и ясную мысль, в то время как прежде она слыла человеком очень здравомыслящим.

Посидев с ней еще минут пятнадцать и успокоив ее, чем смог, я поднялся в свою комнату. Первым желанием было прилечь и в тишине, покое разобраться со своим новым телом, но едва я лег и расслабился, как пожаловал врач. Что поделаешь, пришлось ненадолго почувствовать себя подопытным кроликом. К моему неудовольствию лекарь оказался излишне внимательным, даже въедливым, разглядывал синяки на лице, губы, заплывший глаз, словно эти явления в его практике были чем-то этаким, выдающимся. Затем заставил смотреть меня в маленькое зеркальце, поочередно прикладывая к различным частям тела металлические пластины с мерцающими кристаллами реурта, бормотал что-то, нажимая кнопки на своем нагрудном концентраторе. А затем случился нехороший казус: его внимание добралось до моего живота и почти затянувшийся ямочек – следов сегодняшних ножевых ранений.

– Ваше сиятельство, – врач повернул голову к графине, – а эти ранения… Когда с ним такое случилось? Совсем этак свежие с виду. С недельку им или дней пять, да?

Вот здесь мама, конечно, обалдела. До сих пор тихо стоявшая в стороне, она тут же подскочила к постели, глянула широко раскрытыми глазами на голый живот и, перехватив мой взгляд, открыла рот для неприятного вопроса.

Глава 3. Магические потоки

Чуть раньше, чем Елена Викторовна успела вымолвить первое слово, заговорить пришлось мне.

– Это не ранения, а сущая мелочь. Небольшие царапины, – начал объяснять я, опровергая первичную сентенцию врача. – Не стоит им уделять внимание. Вообще не понимаю, отчего такое внимание к моей персоне. Из-за пары шишек и синяков? Давайте, господин доктор, поступим мудро: вы выпишите какие следует мази или снадобья, чтобы скорее сошла опухоль с губ и вокруг глаза, и дело с концом.

– Саша! – графиня от возмущения даже ножкой притопнула.

– Да, мам? – я бессовестно улыбнулся. – Ты разве не на моей стороне? Не хочешь, чтобы мое лицо скорее пришло в норму?

– Саша, немедленно объясни откуда у тебя это на животе! – настояла она.

Я не слишком люблю врать. Вот, что мне сказать? Что сегодня помимо изрядных ударов кулаком в голову и грудь, я отхватил пару тычков ножом в живот? Так не поверят. Раны не могли столь быстро затянуться. И если бы так было, то я лежал бы тепленький не в своей постели, а холодный на улице заброшенного района, называемого Шалаши. Подтвердить версию доктора, будто этим э-э… – как он там сказал? – ранениям с недельку, так последует еще больше вопросов и несостыковок. Ведь недельку назад со мной подобных казусов не происходило, а если бы произошло, то мама никак не упустила бы из внимания, что я расхаживаю по дому с глубокими ножевыми ранами, да еще имею наглость при этом посещать школу. В общем получился тупейший тупик, благодушно устроенный Артемидой и Асклепием.

И я сказал так:

– А я не буду ничего объяснять!

И рассмеялся. В самом деле стало смешно от всей глупой суеты вокруг меня.

– Ну, Елена Викторовна, вы же понимаете… – врач бессильно развел руками.

– Не было у него никаких ранений неделю назад! И до сегодняшнего дня не было. По крайней мере ничего серьезного, что я могла бы заметить, – мама сердито смотрела на меня, словно только я был виноват, что очевидное не помещалось в шаблоны их разумения.

– Тогда остается предположить, что эти раны затянулись за пару часов, что противоречит медицинской науке, – доктор принялся убирать в саквояж медицинские приспособления. – Скажу вам, даже магическая пролиферация наивысшего уровня не может происходить так быстро! Это просто невозможно! – последнее слово он произнес особо громко. – Разумеется, я сейчас выпишу средства. Все необходимое, чтобы скорее снять опухоль и гематомы, а в остальном его сиятельство всецело здоров. Если бы не эта странность на животе, то просто не к чему придраться.

Проводив врача и поручив слуге бежать в аптеку с рецептом, графиня спешно вернулась в мою комнату, придвинула стул ближе к кровати и, устроившись на нем, сказала:

– Саш, пожалуйста, объясни мне все. Ты явно что-то скрываешь. Я хочу знать правду. Всю правду!

– Мам, а давай ты, наконец, перестанешь относиться ко мне, как к ребенку, – меня действительно напрягало ее излишне трепетное отношение. – Я практически окончил школу второго круга. С этих пор я считаюсь не ребенком, а полноценным мужчиной. Вот не надо со мной больше нянчиться. Не надо охать и хвататься за голову при малейшей царапине. Пойми, ответственность за мою жизнь, мое благополучие и будущее теперь лежит на мне. Кстати, ответственность не только за мою жизнь, но и твою. Ответственность за нашу небольшую семью и ее благополучие. Прими, наконец, это. Взамен я буду с тобой достаточно прямым. Идет?

– Ты, наверное, прав, – чуть помолчав признала она. – Но тоже пойми, что даже в сорок и пятьдесят лет, если я, конечно, доживу до такого твоего возраста, ты по-прежнему будешь для меня моим ребенком. Но я постараюсь, Саш. Я вижу, как ты повзрослел. Очень повзрослел. Особенно я это почувствовала сегодня. Ты даже стал как-то иначе изъясняться. Тверже, решительнее, рассудительнее. Давай, рассказывай все, как мой полностью взрослый сын. Я все могу понять, не надо от меня ничего скрывать, даже если там скрывается не самая приятная правда.

– Хорошо. Только то, что я скажу тебе покажется невозможным, – я приподнялся, удобнее устроившись на подушках, чтобы уже второй раз за сегодняшний день рассказать маме о случившемся со мной. Второй и, надеюсь, последний. – В общем, я опускаю ненужные подробности. Как я сказал, в Шалашах на меня напали четверо из какой-то местной банды. Предполагаю, они действовали по чьей-то наводке, может деньги отрабатывали. И напали, с целью ограбления, а чтобы убить. Кроме ударов кулаками, я получил два глубоких ножевых ранения – их следы и озадачили доктора, – я чуть отодвинул полу халата, обнажая часть живота и перевел взгляд на маму, видя, как побелели ее губы. – Возникает разумный вопрос: почему я до сих пор жив и свежие раны так быстро затянулись? Я же объяснял, мам: Артемида. Я не врал, что общался с богиней. Она попросила Асклепия исцелить меня – вот результат. Глубокие ножевые ранения затянулись и заживают прямо на глазах. Поэтому я настаивал, что не нужен мне никакой врач. Зачем он, если моим здоровьем занимался сам Асклепий? С этим все ясно, да? Можешь верить, можешь не верить, но других объяснений нет и не будет. Далее… В моем теле и мне самом скоро наступят кое-какие полезные изменения. Для простоты считай это даром богов. Вероятно, проявятся серьезные магические способности, и кое-что еще. Это я говорю для того, чтобы ты не слишком удивлялась и не пугалась, если заметишь какие-то необъяснимые перемены. Ну вот, вкратце все.

Мама сидела потрясенная, потом тихо сказала:

– Саш, я не знаю как можно в это поверить. Мне очень тревожно.

– Поверить придется, – ответил я. – Ты не пытайся принять это сразу. Постепенно понимание само придет. Только об одном очень попрошу: о том, что я сказал, не говори никому. Это исключительно между нами. И помни: я под защитой богов, поэтому постарайся меньше беспокоиться обо мне. Мам, а сейчас я хочу отдохнуть, побыть один.

– Да, конечно, – она встала и направилась к двери. – Ты на ужин придешь?

– Обязательно, – я кивнул. – Только дайте знать по говорителю, когда все будет готово.

Вот и случилось: наконец я остался один. От осознания этого даже накатила какая-то неожиданная радость. В благодушном настроении, заняв удобную позу, я начал постепенно отпускать мышечные зажимы, начиная с кончиков пальцев рук, одновременно сканируя тело и более основательно обживаясь в нем. Всякий раз переселяясь в новую плоть, я старательно, даже с любовью проделывал эту процедуру. Любить себя, даже не только себя вечного, но и такую штуку как физическое тело – это важно, ведь потом оно с лихвой отплатит за все хорошее, что я ему сейчас даю. Я сживался с каждой клеточной, каждым сосудом и капилляром, наполняя их собой невидимым, своей энергией и своим смыслом. Очаги боли постепенно затухали, кровообращение восстанавливалось, ускорялись регенеративные процессы. Нет, я не был так хорош, как Асклепий, но для самого себя я был достаточно неплох. Скорее всего к завтрашнему утру синяки станут малозаметны и губы в значительной мере придут в норму. Чудесные превращения можно вполне списать на действие снадобий – их скоро должен принести слуга Антон Максимович.

Закончив с физикой тела, я перешел к более тонким взаимодействиям. Больше всего меня интересовала связь этого тела с магическими потоками. Хотя исток основных магических принципов един везде, все равно в разных мирах они отличаются, порою очень серьезно. Да и сами миры значительно разняться магической наполненностью. К примеру, тот мир, который я недавно оставил, в нем магические энергии были непроявленные, здесь же эти тончайшие энергии явно присутствовали. И они очень особенные. Эти энергии здесь называют эрмниговые потоки. Они разнятся по напряжению и гамме – каждая гамма имеет свои свойства и предназначение. Я еще не успел достаточно вникнуть в столь непростые вещи, но уже с уверенностью могу сказать: мне здесь нравится. Нравится особая магия, которую уже чувствует мое тело. Нравится, что моя чакра-манипура легко вошла в резонанс с одной из гамм эрмингового потока. Мне нравится, что тонкая энергетика здесь не безумная, как в некоторых мирах, где каждый второй норовит проявить свой характер, метнув фаерболл. Здесь она более высокая, интеллигентная. И даже техника в этом мире – а ее довольно много – завязана на магических потоках. Именно они являются кровью здешних технических устройств, как в некоторых мирах нефть или электричество. Хотя электричество здесь тоже есть, но оно в меньшем почете.

С закрытыми глазами в полной концентрации я пролежал больше часа, впитывая в себя силу магического потока – того, что наилучшим образом резонировал с моим энергетическим центром. Теперь требовалось понять, какие магические техники здесь будут работать. Тело в плане боевых единоборств я, разумеется, прокачаю – займусь этим завтра же. Но атакующую и защитную магию так же необходимо включить в мой арсенал. Ясно, что недоброжелателей у графа Елецкого хоть пруд пруди. Значит, придется со многими объясняться, где кулаками, где решениями более неожиданными.

Первое, что лежало на поверхности – это кинетические удары. Здесь, при использовании некоторой гаммы эрминговых потоков, они точно пойдут. И у меня уже была неплохая заготовка: когда-то в далеком прошлом я соединил одну из лемурийских техник рукопашного боя с бесконтактными энергетическими ударами. Оставалось лишь потренировать прежние навыки именно с этим телом. Процесс не быстрый, потому что каждое движение должно отпечататься в подсознании и быть доведено до автоматизма, но оно того стоит. Это примерно как: вы – хирург высокого уровня, но давно не держали в руках скальпель. А значит вы в значительной мере подзабыли свое мастерство. И пока вы снова не восстановите навыки, цена ваших высочайших знаний невелика. Если завтрашний день я плотно посвящу тренировке, то через два-три дня, смогу кое-чем удивить графа Сухрова. Конечно, не чем-то этаким, выдающимся, но ему придется посмотреть на меня совсем другими глазами. А конфликт с Сухровым неизбежен. Это совершенно ясно после того, что произошло сегодня в Шалашах, да и потом уже в нашем Елисеевском районе. Если я не потребую от него ответа, то уважение ко мне пошатнется еще больше. Как всегда, все упиралось во время и тренировки. При всем желании, щелчком пальцев крутым не станешь.

Далее… для меня не менее важны ментальные техники. Я всегда придавал им большое значение. Возможно потому, что я когда-то вышел из та-кемских жрецов – силу разума они ценили гораздо больше, чем силу физическую. Уже вижу, что многие ментальные техники здесь будут работать очень хорошо. Чуть позже нужно подобрать несколько наиболее удобных и заняться их развитием отталкиваясь от возможностей этого тела, вернее особенностей мозга. Едва я сконцентрировал внимание на одном из потоков, как раздался писклявый сигнал говорителя. Следом послышался голос служанки Даши:

– Ваше сиятельство, просим к столу. Ужин подан.

К столу, так к столу. Правда с моими губищами есть неудобно, точно как целоваться, ничего, день другой потерплю.

Ужин мне понравился: разнообразно и вкусно. Разве можно ожидать иного от стола семьи Ельских? Да, после смерти отца наши финансовые дела пошли на спад. Маме пришлось отказаться от доли в «Тверском Стандарте» и даже уступить оливковые сады на Кипре, но все равно мы твердо стояли на ногах. А на столе… На столе запеченная белуга с картофелем и белыми грибами, бараньи ребрышки, зажаренные до хруста, и салат с креветками и красной икрой. В общем, не голодаем. Ах, да, еще Даша. Разумеется, не на столе, а возле него. Пока она по принятому обычаю тонкой струйкой наполняла бокал графини эфесским белым, я любовался ее красивым лицом, в обрамлении темных, почти черных волос и светлокарими глазами. Они, едва встретившись с моими, стали беспокойными, и на лице Дашеньки Новоселовой тут же проступил румянец. Опалил я ее своим вниманием. От чего так? Вроде прежний граф Александр Петрович в общении с молодой служанкой ничем этаким себя не проявил.

– Ваше сиятельство, что пить изволите? – спросила она, еще более порозовев пухлыми щечками.

А я в этот момент почувствовал, что сейчас мне очень хочется женщину. При чем в самом нескромном смысле. Такого яркого желания в этом теле у меня пока еще не поднималось. Даже когда я обнимал и целовал Айлин, это происходило как бы невинно, отчасти по-дружески, отчасти не по-дружески. А вот теперь в моем теле начал просыпаться мужчина, этакий самец, быть может с опасной пометкой «альфа».

– Вино ему нельзя, – предостерегла Елена Викторовна.

– Мам, опять? Мы же недавно говорили на эту тему, – напомнил я. – Я сам решаю, что мне можно, а что нельзя. Договорились? – и чтобы не ставить графиню в неловкое положение, я сказал служанке: – Даш, я хотел бы чай с мелиссой и чабрецом, – и добавил, извлекая из идеи максимальную выгоду: – Только попозже, через час после ужина. Принеси, пожалуйста, в мою комнату.

– Ваше сиятельство, вам… – она явно растерялась, так, что даже вышла заминка с продолжением ее речи, – вам с какими сладостями следует подать?

– С медом. Нет, лучше с вишневым вареньем, – решил я, заканчивая терзать кусочек рыбы и понимая, что графиня Елецкая тоже чувствует себя смущенной.

Скорее всего потому, что сын не просто позволил ей перечить, а ясно обозначил свое новое, гораздо более весомое положение в семье. Ничего, для мамы это полезно. Несколько таких небольших обломов, и у нее пропадет желание диктовать сыну свои правила.

Поднявшись после ужина в свою комнату, я устроился за рабочим, включил коммуникатор. Коммуникаторами здесь называли устройства, отдаленно напоминавшие компьютеры в мире, покинутом мной недавно. Только принцип работы этих устройств и содержимое очень отличалось. Основу их составляли кристаллы реута и мелкие вкрапления марсима на медной подложке. Как известно, марсим – превосходный накопитель энергии эрминговых потоков, а кристаллы реута хороши в передаче и сопоставлении энергоинформационных образов. Коммуникаторы объединялись во Всеимперскую Информационную Сеть. По сути, это и огромная библиотека, информаторий, одновременно удобная связь между людьми за отдельными терминалами. Интернет? Типа того, только на магической основе. Но, ладно, техническая сторона вопроса сейчас не интересна.

Я потянул бронзовый рычажок, и овальный экран похожий на иллюминатор глубоководного аппарата вспыхнул зеленовато-голубым светом. Изображение в нем было несколько размытым, за то объемным. Появился Багряный Имперский дворец рядом со стенами Кремля, дальше высоко в небо поднимались башни: Вторая Имперская, Китай-Городская и Басманный Причал в лучах золотистого света. Внизу экрана с некоторыми опознанием явилась надпись: «Добрый вечер, ваше сиятельство! 19 часов 43 минуты в столице Российской Империи. Сегодня 17 апреля, 4 347 года от П.Т.»

Вот последнее «От П.Т.» меня чуть сбило с толка – все-таки память от прежнего графа ко мне перешла не идеально. Лишь потом я сообразил: «От П.Т.» означает «От Перунова Торжества». То есть того самого дня, когда наш Перун победил Зевса в поединке на молниях во время игр на Олимпе. Блистательно победил и в награду взял себе вторую жену – Геру. Хотя ее чаще называют Диолой. Следом многие греческие боги признали верховенство Перуна и потянулись за Диолой на Русь, разумеется, тогда еще не ставшую огромной империей.

Заставка на коммуникаторе красивая, почти живая, но меня интересовало другое. Я надел на голову управляющий обруч, подкрутил рифленый лимб и подал мысленный запрос: «Урочеев Евграф Павлович». Ждать пришлось пару минут, наконец в мутноватом объеме экрана возникла мрачная физиономия с пышными седоватыми усами, маленькими слезливыми глазками. Общие сведения о князе, его семье, поместьях меня не интересовали. Я перешел на вкладку «место работы» и затем «статус». Увы, пока он так и числился главой Ведомства Летающих Машин. Вопреки заверениям Голицына, что князь скоро будет отстранен, ничего не поменялось. А может по каким-то причинам обновление информации запаздывает. Ладно, поживем пока с этим, пусть пока возглавляет – продажная шкура, британская подстилка. Уж слишком либерален наш император Филофей Алексеевич, будто не Романов он, а какой-нибудь Пупкин.

Я подал новый запрос: «летающие машины ариев», после задержки в три-четыре минуты на экране появились островерхие пирамиды и вид на древние руины где-то в Сибири, затем пошла текстовая информация. Большую часть ее я знал едва ли не наизусть. Когда попадалось, что-то новое, я задерживал внимание на тексте, вчитывался, переходил на новые вкладки. Некоторые не открывались – к ним требовался особый доступ, которого у меня пока не было. Так прошел час. В дверь тихонько постучали, и я вспомнил о чае и Даше.

– Войдите! – сказал я, закрывая последние вкладки на экране коммуникатора.

– Ваше сиятельство… – Новоселова робко приоткрыла дверь, – ваш чай.

– Ну так, заноси, – с улыбкой повелел я, встал с кресла и сел на край кровати. – Сюда, Дашенька.

– Прямо на постель? – с сомнением спросила она.

– Отчего же нет? Мне нравится многое делать в постели: читать книги, пить чай, просто валяться и много чего еще, – я наблюдал, как она неловко поставила разнос с фарфоровым чайничком и чашкой на постель. В хрустальной вазочке рубиновым отблеском манило к себе вишневое варенье. Здесь же была вазочка с вареньем айвовым и шарики ореховой халвы.

– Присядь, пожалуйста, – сказал я ей, пришлепнув ладонью по краю кровати рядом с собой.

– Но, Александр Петрович, это же… – Даша замерла в нерешительности. – Мне же так нельзя делать.

– Даш, в моей комнате можно. Здесь мои правила. Посиди рядом, пока я буду пить чай, настоял я.

Она повиновалась, присела и тут же засуетилась:

– Позвольте я вам чай налью? Он уже настоялся.

Я, конечно, позволил. И пока она это делала с особой аккуратностью и трепетом, решил испытать одну из ментальных заготовок, в далеком прошлом названую мной «Мангад урф», что в переводе означало «Золотой срез». Меня особо интересовало как старый ментальный шаблон будет взаимодействовать с местными магическими потоками. Я активировал его и будто случайно коснулся руку Даши в тот момент, когда она ставила чайник на прежнее место. Мой импульс проник в нее и вернулся, неся информацию о ее эмоциональном и ментальном состоянии. Я получил вот такой срез:

«Огромное волнение. Возбуждение. Страх. Физическое влечение. Значительный интерес к вам».

Вот не знаю, радоваться или расстроиться. С одной стороны шаблон работает, а с другой информация слишком скомканная, сжатая. Но недостатки можно частично доработать. Сам отклик Даши меня порадовал. Оказывается, нравлюсь я служанке. И наши желания могут очень даже совпасть.

После того как я сделал несколько глотков травного напитка, оценив его превосходный аромат, я положил руку на колено Даши. Тихо смял пальцами ткань ее юбки.

Девушка едва не вскрикнула и повернулась ко мне.

Глава 4. Графский десерт

Как же мило она сейчас выглядела с приоткрытым ротиком и огромными от изумления зрачками, похожими на черные дыры! Сколько в них разом всего отразилось! Смятение, испуг, непонимание и в то же время немой вопрос, вроде того: «Вы это всерьез? Вы же еще совсем мальчик! Я вам интересна?»

Если учесть, что Даша на несколько лет старше меня – ей уже стукнуло двадцать четыре – то ее растерянность от шалости юного графа казалась еще более трогательна. Жаль только, что юбка на ней длинная и закрывала ноги на большую часть ног. Но это погрешность вполне исправима.

– Зачем носишь такие длинные юбки? – спросил я, поглаживая ее колено.

– Но Александр Петрович… – она часто дышала.

– Даш, у тебя, несомненно, очень красивые ноги. Тебе есть что показать. Знаешь, как мне хочется посмотреть? – она, конечно, знала, но я для убедительности сообщил заговорщицким полушепотом: – Хочется со всей мужской страстью. Позволишь? – я осторожно потянул край юбки вверх.

– А ваша матушка? Вдруг зайдет? – она раскраснелась еще больше.

– Она в ванной. Сама знаешь, это надолго. Ну так… позволишь? – я уже знал ответ, но хотел, чтобы она его произнесла сама.

– Наверное, ваше сиятельство не должен спрашивать о таких вещах, – прошептала она, в то время как моя рука приподняла край юбки и коснулась ее голой ноги.

– И ты готова позволить «его сиятельству» все-все? – я гладил ее бедро, наслаждаясь прикосновениями к шелковистой коже и со сдержанным нахальством поднимаясь выше, в те высоких хоры, где ее трепет становился столь сильным, что передавался мне.

Она молчала, прикрыв глаза.

– Даш… – когда я произнес ее имя, ресницы служанки вздрогнули. – Я никогда еще не трогал девушку там. Мне кажется сейчас самое время попробовать. Если тебе неприятно, ты просто оттолкни мою руку.

Мои пальцы добрались до ее шелковистых трусиков и прошлись по складочке, несильно вдавливая ткань. Она судорожно свела ноги.

– Разве девушкам так не нравится? – я настойчиво массировал ее ложбинку. – Ну же, расскажи мне, как парень должен делать девушке.

Она молчала, как партизан под пыткой, еще сильнее зажмурилась и закусила губку. Только бедра ее больше не сдавливали мою руку. Они отчего-то стали расходиться в стороны, и на трусиках проступило влажное пятно.

Неожиданно она шумно выдохнула, наклонилась ко мне и шепотом сказала:

– Нравится. Только я боюсь, что узнает ваша матушка.

– Тебе нужно быть чуть посмелее, – ответил я тоже шепотом, отодвинув край трусиков и коснувшись пальцем ее мокрой ложбинки. – А ты хочешь сделать мне что-нибудь приятное?

– Да, – выдохнула она, еще шире раздвинув ножки.

В это время хлопнула дверь в коридоре. Даша вздрогнула, рывком опустила юбку.

– Что-то у мамы сегодня водные процедуры короткие, – с сожалением констатировал я. – Давай тогда сделаем это позже. Если ты так боишься графиню, то давай подождем, когда она уедет в город.

– Как прикажете, ваше сиятельство, – Даша улыбнулась, но теперь в этой улыбке стало меньше застенчивости, хотя румянец на ее пухлых щечках очень даже сохранился.

– Если больше не хотите чай, позвольте я уберу? – спросила она, и после моего согласия подняла разнос.

– Даш, еще важный вопрос, – остановил я ее у двери. – В правом крыле дома есть большой подвал. Кажется, он пустой. Я попрошу, наведите там порядок. Нужно, чтобы в нем не осталось ничего кроме голых стен и чистого пола. Думаю, его приспособить под зал для спортивных тренировок. Передай это Надежде Дмитриевне, пусть она все организует. Если потребуется, выносить что-то тяжелое, привлеките наемных рабочих. Начните завтра же утром. Хотя… Диван. Там был старый диван – его не надо уносить. Только приведите его в порядок, – решил я, рассудив, что диван в подвале будет полезен.

– А ваша матушка позволит так распорядиться подвалом? – служанка приоткрыла дверь.

Вот тебе поворот. Неужели прежнего графа, Александра Петровича, даже слуги здесь считали мальчишкой, не имеющим своего слова?

– Даш, ну-ка посмотри на меня, – мой голос прозвучал чуть строже, и она тут же повернулась. – Я здесь кто?

– Вы… Ваше сиятельство… Вы наш хозяин, граф Александр Петрович Елецкий, – произнесла она, не совсем понимая вопрос.

– Вот! И главное ты забыла добавить, я – мужчина, практически уже состоявшийся глава семьи Елецких. Я решу все вопросы с согласием матушки. Решу, так как мне будет нужно, – твердо сказал я. – Если есть какие-то сомнения насчет согласия матушки, позови ее сюда, и я то же самое скажу при ней.

– Простите, ваше сиятельство. Никаких сомнений. Я все поняла, – она торопливо удалилась.

Привести в порядок подвал с утра слуги не смогли. В самом деле там оказалось гораздо больше работы, чем ожидалось, поэтому сразу после завтрака я убежал на тренировку в сквер Южных Механиков. Убежал, кстати, к огромному неудовольствию мамы. Она пыталась что-то рассказать мне о еще не нанятых телохранителях, опасностях, подстерегающих меня, драгоценного, на каждом шагу. На что я весело улыбнулся и приложил палец к ее губам, мол, не надо нести эти глупости передо мной.

Сквер располагался недалеко от дома на берегу Москва-реки, сразу перед Татарским мостом. И считался вполне приличным местом: неприятные люди в лице всяких пьяниц и гопоты сюда захаживали редко. Здесь часто появлялась пара полицейских, чинных, в кожаных сюртуках с бронзовыми вставками и концентраторами на груди. Вокруг сквера располагались довольно солидные двух-трехэтажные особняки, принадлежащие дворянам или уважаемым людям, состоящим на службе императора, таким, семья Айлин Синицыной.

После получасовой пробежки по дорожкам между клумб, я нашел относительно уединенное место – кусты жасмина наполовину скрывали его от любопытных глаз. И там я основательно выложился в силовой комплекс, переходящий в отработку быстрых ударов. Серию резких ударов я постепенно дополнял магической кинетикой. Получалось пока не очень: едва мог шевельнуть ветку кустов без касания. А ведь когда я был в теле с хорошей формой, то правой рукой бесконтактно вполне разносил кирпичную стену в хлам. Все-таки прежний Саша оставил мне в наследство тело хорошее, но далекое от идеала. Особенно оставляла желать лучшего выносливость. Уже на втором часе не слишком напряженных занятий, я стал жадно хватать ртом воздух и чувствовать, как каждая клеточка тела ноет: «Хватит! Пожалуйста, хватит!». Пришлось перейти на щадящий режим. Следом возникли серьезные опасения, что завтра или даже сегодня к вечеру я буду страдать от болей в мышцах. Для первого раза я явно переборщил с нагрузкой. Все-таки завтра в школу. Мог бы не ходить еще пару дней, но решил пойти, отвергнув всякие сомнения насчет непривлекательности внешнего вида. Да что вид? Он, в общем-то нормальный: губы еще побаливают, есть припухлость, но она сходит. Синяки заметно побледнели. И живот больше не страдает от прежних болей – вот это заслуга Асклепия.

А сегодня у меня еще имелось в запасе полдня, чтобы максимально подготовиться к возможным проблемам с Сухровым. Вернулся домой я как раз к обеду. Мамы дома не было. Со слов Антона Максимовича она уехала эрмимобиле, который дворецкий лично вызвал ей. При этом Антон Максимович не знал, по каким именно делам графиня собиралась и когда она вернется. Елена Викторовна лишь распорядилась, чтобы к обеду ее не ждали.

Ну, не ждали, так не ждали. Зато обед вполне ждал я: после плотной тренировки чувствовал практически первобытный голод, и поспешил в столовую. На огромный настенных часах, которые кроме времени служили барометром и измерителем эрминговых потоков, часовая стрелка указывала на тринадцать часов с небольшим. Как и положено в это время на нашем огромном семейном столе стояли холодные закуски. Из приоткрытой двери на кухню сегодня веяло великолепным ароматом ухи и чем-то еще, дразнящим мой аппетит.

Обозначая свое присутствие, я дернул рычаг сигнального устройства. Тут же молоточек скрытого механизма ударил в бронзовую чашу, рождая долгий мелодичный звон – граф пришел, обед требует. Почти сразу двери на кухню открылись шире и появилась Даша. Вот здесь даже мой пока еще заплывший глаз распахнулся во всю ширь: она была в короткой юбке. Белый чепец прикрывал волнистые, блестящие волосы, тугая грудь пряталась в белую блузу, подхваченную коричневой жилеткой и кожаным ремнем – все красиво, эффектно, сексапильно. Для меня старалась? Но главное, юбка была столь короткой, что при достаточном наклоне можно увидеть ее трусики. И ноги… У Дашеньки прекрасные ноги, может чуть полнее воображаемого мной идеала, но они по-своему прекрасны. Они невыразимо аппетитны.

– Ваше сиятельство, на первое изволите уху по-астрахански или подать борщ? – спросила она, играя улыбкой, отчего на щеках появились милые ямочки.

– А давай уху, – решил я, все-таки именно ее аромат окончательно взбесил аппетит.

Очень быстро передо мной на столе появился фарфоровый супник, и Даша налила в глубокую тарелку ушицы с бледными ломтиками стерляди и кубиками картофеля.

Я старался есть неторопливо, придерживая еще неудовлетворенную жадность, и поглядывая на ножки служанки, которая замерла у края стола. Ну, молодец! Почему так прежде не могла нарядиться?

На второе Даша подала тушеную оленину в ягодном соусе с горкой запеченных овощей. Уже после этого я почувствовал приятную сытость и сказал:

– Спасибо, Дашенька. Все очень вкусно, – я не мог оторвать взгляда от ее розовых ножек.

Она подошла, чтобы убрать грязную тарелку и сделала это очень кстати: моя ладонь тут же легла на ее голое бедро. Даша замерла с грязной посудой в руках и тихо произнесла:

– Александр Петрович…

– Твой наряд сегодня великолепен, – сказал я, лаская нежную кожу служанки выше колена.

– Может быть не надо здесь? – робко спросила она.

– А где ты хочешь? – мои пальцы оттянули край ее трусиков и в ту же минуту под ними стало влажно.

– Боюсь, кто-нибудь увидит. Антон Максимович может зайти, – простонала она. – Очень боюсь!

– Ты хочешь сделать мне приятное? – я потрогал пальцем набухшую вишенку между ее влажных губок.

– Да, – простонала она, вернув посуду на стол со звоном и стуком, едва не разбив тарелки.

Я хотел было повести ее в свою комнату, но после столь шикарного обеда хотелось еще и покурить. Чтобы не воняло табачным дымом в моих покоях, лучше это сделать где-нибудь здесь в подсобном помещении – справа от кухни их имелось несколько.

– Тогда идем, – сказал я, вставая.

– Можно, я только посуду отнесу? – спросила служанка.

– Давай. Приходи во вторую комнату, ту, что за кладовой, – в предвкушении великолепного десерта, я направился к выходу из столовой.

А Даша оказалась права – на выходе я повстречался с дворецким и его сыном, тоже помогавшим по хозяйству. Свернул коридор и через три десятка шагов открыл дверь в небольшую комнату с удобным диваном и платяным шкафом. Распахнул окно, завесив его шторой и, достав пачку «Никольских», со вкусом закурил. Даша пришла вскоре, успев снять белый передник. Зашла и обомлела:

– Ваше сиятельство! Вы курите?! Вдруг мама узнает?

– Даш, не помнишь, что я вчера говорил? – я взял ее руку и притянул к себе.

– Да. Помню. Пожалуйста, простите. Вы – мужчина, и сам все решаете, – выпалила она, точно школьница ответ на вопрос учителя. И добавила: – Можно еще сказать?

– Да, – я затянулся, выпустив струйку дыма в сторону окна.

– Мне очень понравилось, что вы так сказали, – она втянула носиком сизый дымок сигареты.

– Хочешь попробовать? – я приблизил сигарету к ее рту.

– Я уже это делала, – она явно осмелела и, взяв тронула губами фильтр сигареты, потянула в себя табачный дым.

Выпустила дым из ротика, даже не закашлявшись. Я тем временем задрал юбку и просунул ладонь между ее ножек. Опираясь руками на стол, Дашенька прогнулась, позволяя ласкать себя так, как мне того хотелось.

– Девушкам так нравится? – полюбопытствовал я, сам понимая, насколько глуп мой вопрос.

– Очень, – прошептала она, на ее личике отразилось сладкое мучение.

– Теперь покажи, как умеют делать опытные девушки, которым это нравится, – я почувствовал, что служанка совсем разгорячилась от моей ласки.

– Да, ваше сиятельство, – выдохнула она, опускаясь на колени и торопливо разбираясь с пряжкой ремня и застежкой брюк.

Едва мой напряженный член оказался на свободе, она тут же поймала его полными губами, втянула в себя и принялась сосать с неожиданной жадностью. Я еще не докурил сигарету, сделал затяжку, предаваясь сразу двойному блаженству, затем со стоном удовольствия выпустил дым. Наверное, нам стоило устроиться на диване, но и в данном, несколько неудобном положении, имелась своя пикантность. Дашенька иногда поглядывала на меня снизу вверх, словно желая удостовериться, насколько нравится ее бесстыжее усердие графу. Я же смотрел на нее с вполне искренним восторгом, видел, как карие глаза затуманились удовольствием и даже приобрели необычный, чуть зеленоватый оттенок.

– Ласкай себя между ножек, – повелел я.

Она чуть изменила позу, все так же стоя на коленях, расставила ноги шире, свободной рукой задрала юбку.

– М-м-м! – издала Даша гортанный звук, запустив пальчики в лоно.

Вильнула бедрами и принялась чмокать с таким ожесточением, что я побоялся за свой член. Боги, что с ним, несчастным, творилось! При всем внушительном размере он то проваливался в ее глубины, то выныривал и страдал от ее ненасытных губ, стягивавших головку тугим колечком. Иногда Даша выпускала член изо рта, чтобы схватить глоток воздуха и издать сдавленный стон. Потом запрокинула голову, тоненько взвизгнула – кончила. Животик ее задрожал, пошел сладкими конвульсиями, из груди вырвался хриплый выдох. Едва служанка пришла в себя, как ее губы снова потянулись к члену. Теперь ласкать его долго не пришлось – после нескольких чмоков он взорвался, брызгая ей в рот и на лицо.

Молодец девочка, нечего сказать! Давно со мной такого не было. А если говорить о личном опыте юного графа, то… Скажем так: отличное начало взрослой жизни.

– Ты прелесть, Дашенька! – сказал я, со всей искренностью, поглаживая ее волосы, местами слипшиеся от моих излияний.

От моей похвалы служанка ярко порозовела, несколько мгновений смотрела на меня снизу вверх взглядом самой преданной в мире сучки, затем взяла член пальчиками и начала его вылизывать. В этот момент я понял, что великолепна не только Даша, но и мое молодое тело. Полминуты игры умелого язычка и я снова оказался на взводе так, что стало тяжело в области яичек – их тоже не обошел вниманием ее язык. Вот что с ней за это сделать? Сама виновата! Я рывком поднял Дашу с пола, толкнул к дивану, заставив прогнуться, оттопырить попу самым бессовестным образом. Шлепнул ее и тут же вошел в разогретое ласками влагалище. Бесцеремонно вошел. Наверное, даже жестоко. Она вскрикнула, царапая обивку дивана и пытаясь ослабить напор, но моя юная страсть быстро взяла свое: Дашенька, сдалась, развела бедра шире, и твердый воин заскользил в нежных глубинах. Я сжал ее полные груди, с наслаждением ощущая каждый сантиметр проникновения в тугую норку и трепетный отклик ее тела. Для пущего удовольствия, сунул левую руку служанке между ножек, потирая мокрую ложбинку, скоро нашел самую чувствительную точку. Даша сладенько застонала и через десяток толчков кончила второй раз, подмахивая столь горячо, что я с трудом удержался на ней. На самом пике, она жалобно заголосила, затряслась, и я излился в ее пещерку так же мощно, как недавно в ротик.

– Ох, Александр Петрович! – захныкала Даша, отползая к краю дивана. – Я чуть с ума не сошла! Вы то раньше уже делали, да?

Сложный вопрос. Каверзный. Да еще от служанки. От чьего имени ответить? Ответил от имени прежнего хозяина этого тела:

– Что ты, Дашенька. Никогда! Но знаешь, как хотелось!

– Понимаю, у вас в школе там, наверное, такие девушки, – она отчего-то виновато глянула на меня. Пересела, свесив ноги с дивана. – Только бы ваша матушка не узнала, что мы с вами делаем. Она мной и без того очень недовольна. Если что-то заподозрит, сразу прогонит.

– Если она тебе что-то скажет на этот счет, ты мне сообщи, я с ней поговорю, – подтянув брюки, я застегнул ремень.

А чуть позже меня с Дашей ждала маленькая неприятность. Зря мы пошли мимо столовой вместе: как раз в этот момент в коридоре появилась графиня Елецкая, а вид у служанки был такой, что мог навеять некоторые мысли. К тому же Даша испугалась неожиданного появления графини и повела себя нервно: опустила голову, покраснела и поспешила юркнуть на кухню. Я же лишь улыбнулся маме, молча прошел мимо и поднялся наверх. Первым желанием было принять душ. Потом я планировал позаниматься магическими практиками – хотел составить кое-какие заготовки к завтрашнему дню. Общение с графом Сухровым могло пойти по негативному сценарию – уж знаю, я эту высокомерную сволочь, которая так и норовит унизить каждого, кто еще не прогнулся под него. И если он постоянно сталкивался лбом с прежним графом Елецким, как правило, выходя победителем, то с Елецким нынешним он столкнется точно. Завтра я еще не буду готов к полноценному поединку. Мне бы еще день-другой, чтобы лучше зажили раны и тело обрело приемлемую форму. Поэтому, разумнее пока сделать ставку на магию – пару заготовок, которые мне помогут. Ах, да, еще тот долговязый с медальоном Морены и цепями на шее. Он тоже вполне мог подкараулить меня после школы.

Мылся под душем я долго, подставляя тело хлестким теплым струям, перекрестно бившим из отверстий в мраморных барельефах. Затем обтерся досуха полотенцем, закутался в халат и пошел в свою комнату. Едва я расположился на кровати в удобной для концентрации позе, как дверь приоткрылась, в комнату вошла мама.

– Саш, нам нужно серьезно поговорить, – сказала она, строго глядя на меня.

Глава 5. Розовая госпожа

– Что-то случилось, мам? – вскинув бровь, я лениво свесил ноги с кровати.

– Во-первых, завтра в семь тридцать в гостиной тебя будут ждать два телохранителя из «Цитадели» – теперь они лично твои телохранители. Проводят в школу и встретят после окончания занятий. Так что, отправь сообщение Айлин, чтобы не ждала тебя и добиралась сама, – остановившись посреди комнаты, графиня глянула на тускло мерцавший экран коммуникатора. – А во-вторых…

– Так, подожди, давай сначала разберемся с твоим «во-первых». Мама, ты вчера меня внимательно слушала? – я встал с кровати, подойдя к окну, открыл одну из створок. – Не заметила, как я несколько раз пытался донести мысль, что я уже взрослый? Я – взрослый! – с особо ясным ударением произнес я. – И если ты попытаешься решать мои проблемы за меня, тем более без меня, то из этого ничего хорошего не выйдет. Ты согласовывала со мной вопрос о телохранителях? Нет? Так вот, завтра я выйду школу, как обычно, в семь двадцать, чтобы успеть зайти за Айлин, а ты будь любезна в семь тридцать быть в гостиной – займись нанятыми без моего ведома охранниками. Можешь угостить их чаем с пряниками.

– Саша! Да как ты смеешь! – Елена Викторовна притопнула ногой. Сейчас взгляд ее карих глаз казался огненным – именно этого всегда взгляда боялись все наши слуги. Они казались опаснее пожара.

– Итак, с первым вопросом разобрались, – категорично решил я, подавив улыбку. – Что там у тебя за «во-вторых».

– Нет не разобрались! Вовсе не разобрались! Вопрос касается твоей безопасности! Если ты настолько беспечен, то кто, как ни мать обязана защитить тебя! И я это сделаю! – выпалила она, хотя в голосе графини уже не было прежней уверенности.

– Мам, ты что сейчас пытаешься поссориться? Я же ясно сказал, что пойду в школу вместе с Айлин как обычно. Это я не собираюсь обсуждать. И если ты не хочешь снова оказаться в неловком положении, то больше никогда не смей решать мои вопросы без меня, – я сказал это очень твердо. Графиня Елецкая прежде не слышала, да и не могла слышать подобной твердости в голосе своего сына. Хотя не только сына, но даже мужа – все-таки Петр Александрович слыл довольно добрым и мягким человеком, хотя более десяти лет отдал военной службе.

Она приоткрыла рот и растерянно смотрела на меня.

– Так, говори, что там у тебя «во-вторых». Надеюсь, не такая же ерунда, как «во-первых»? – возможно, мои последние слова ей показались обидны. Но ее следовало встряхнуть так, чтобы графиня скорее осознала: перед ней не прежний Саша, и многое теперь иначе. И я поторопил: – Давай, говори. У меня нет времени на всякие глупости, я собирался заняться важной магической практикой.

– Какой еще практикой? У тебя нет магических способностей, – сердито произнесла графиня.

– Мам, ты совсем не помнишь, о чем мы вчера говорили? Или мои слова для тебя столь неважны, что ты им не придаешь значения? Тогда смотри сюда, – я повернулся к рабочему столу, на краю которого лежали скомканные листы бумаги со схемами моих шаблонов.

Вытянув вперед левую руку, я сосредоточился, входя в резонанс с эрминговым потоком, повышая вибрацию до максимума и фокусируя его на комке бумаги. В тот же миг комок вспыхнул. Вспыхнул эффектно, словно внутри его скрывалась щепотка пороха, с негромким хлопком, разбрасывая яркие искры, которых не могло быть от обычного пламени.

– Сашенька… – вот здесь уверенность Елены Викторовны, будто ее сын – беззащитный ребенок, очень даже подсела. Хотя в глазах графини по-прежнему отражалось пламя, но оно было лишь отражением горячащего комка бумаги. – Нужно потушить скорее! – встрепенулась она, бросилась вперед, схватить со спинки кресла мой халат.

– Нужно просто не мешать мне и не пытаться что-то решать вместо меня! – намеренно сердито сказал я, резко выбросил вперед ладонь кинетическим толчком сбивая с кресла велюровый халат – в итоге мамина рука схватила лишь воздух. Сейчас дело было вовсе не в моей вредности: я не собирался этим жестом щелкнуть ее по носу, просто не хотел, чтобы в халате появилась прожженная дыра. Затем сделал пас левой рукой – пламя тут же погасло. – С магией разобрались, да? – спросил я, с удовлетворением отмечая глубину маминого потрясения. – Чтобы впредь не забывать об этом, пометь у себя в коммуникаторе: «Мой сын взрослый. У него магические способности есть». Говори, что там у тебя «во-вторых».

– Во-вторых… А что «во-вторых»? Ах, да… Даша. Что у тебя с ней? Ты имеешь какие-то отношения с нашей служанкой? – Елена Викторовна смотрела на затухающую струйку дыма над столом.

– Мам, а давай мои отношения с кем бы то ни было, будут только моими отношениями. И с Айлин, и с княгиней Ковалевской, и со служанкой Дашей, если таковые имеются. Ты пойми: лезть в мои отношения даже несколько неприлично. Примерно, как если бы, я лез в твои отношения с бароном Евстафьевым. Я знаю, что он тебе нравится. И нравился даже тогда, когда мой отец был жив. Без веских на то оснований, я и слова тебе не скажу о твоих отношениях с другими людьми. Вот и ты, пожалуйста, без серьезных оснований, не трогай моих отношений. Надеюсь, этот вопрос закрыт ровно так же, как вопрос с магией, и мне не придется являть что-то для убедительности.

– Что являть?! – вот сейчас мне показалось, что огонь в глазах мамы окончательно угас, и в них появилось лишь непонимание и испуг.

– Являть доказательства моей свободы в отношениях с кем бы то ни было, – вспоминая послеобеденный десерт, я едва сдержал улыбку. А ведь Даша правда сладкая штучка.

– Не надо больше ничего являть, – согласилась графиня. – Сейчас скажу, чтобы Даша убрала у тебя на столе. Нет, пусть лучше Надежда Дмитриевна зайдет.

– Мам, ты снова не все услышала? Я сказал: сейчас я буду заниматься магической практикой и не надо мне мешать всякой уборкой. Когда мне это потребуется, я сам вызову служанку по говорителю, – я подошел к столу и с помощью старой газеты, сгреб пепел на край.

Все-таки с мамой непросто. Она из тех уверенных в своей правоте, непробиваемых людей, которые меняются очень медленно и только путем маленьких или больших потрясений. Наверняка у нас случится еще много подобных разговоров. Ладно, Астерий умеет быть терпеливым.

– Занимайся. Сам тогда позовешь служанку, – сказала графиня, направляясь к двери.

Мне так и хотелось выкрикнуть: «Вот это прогресс! Слава Сварогу! Сердечная благодарность Артемиде!».

– А к барону Евстафьеву ты зря так настроен, – известила она по пути. – Он – очень хороший человек. Да, Евклид Иванович мне нравится. Я знаю его с университета. И дочка у него – девочка очень миленькая, – остановившись на пороге, Елена Викторовна улыбнулась.

– Мам, ну что ты хочешь от меня услышать? – вот тут моя память прояснилась, я вспомнил имя той пампушки: Талия! Конечно же, Талия Евклидовна. Хотя, самой талии на ее теле не наблюдалось. Наблюдался выступающий животик, а личико у юной баронессы Евстафьевой было симпатичным. Запомнилась она мне умопомрачительной раскрепощенностью и веселостью, так и лившемся из нее через край. Тут я подумал: «Почему бы не сделать маме приятное?» и сказал: – Хорошо, я поеду с тобой в гости к Евстафьевым. Талия – в самом деле интересная девочка.

– Вот и хорошо, – теперь графиня улыбнулась так, что обнажились ее белые зубки. Довольная хотя бы таким итогом, она скрылась за дверью.

Я же сгреб пепел сожженных бумаг на газету и попросту выбросил его в окно. Невзирая на внешнюю простоту трюка с пламенем, дался он мне нелегко. Здесь проблема вовсе не в талантах Астерия, а в особенностях этого мира и его магии. Эрминговые потоки не подразумевали магическое взаимодействие со стихиями, и получалось так, что маг самого высокого уровня здесь не мог задействовать стихию Огня и эффектно ударить каким-нибудь фаерболлом (или назовите как вам удобно огненный сгусток). Чтобы магическим усилием породить в этом мире пламя, требовалось скачкообразно поднимать температуру в узкой области приложения силы: изменять и направлять эрминговых поток, так как мы поступаем с солнечным светом, фокусируя его в точку линзой. Да, по сути, это температурная магия в чистом виде, никак не зависящая от стихий, но очень зависящая от опыта и силы самого мага. Признаюсь, чтобы произвести нужное впечатление на маму, я основательно вложился – до сих пор чувствовал тянущую, болезненную пустоту в области солнечного сплетения. Ведь пока Астерий здесь не так хорош, но это лишь дело тренировок – скоро он станет гораздо лучше. И что мне особо нравилось в этом мире: ни один маг здесь не способен сжигать улицы и города, точно свихнувшийся бог обрушивать с неба огненные потоки и каменные глыбы, превращая мир в хаос. Извините за выражение, задолбало это безумие, творящееся во многих нижних мирах, которые созданы точно для того, чтобы там могли потешить свое самолюбие отдельные неуравновешенные личности. Я такое никогда не любил. А здесь даже боги разумно ограничены в возможностях. И это правильно и хорошо.

До самого сна я прокачивал магические навыки, продумал и воплотил несколько полезных шаблонов – их можно в один миг активировать при необходимости. Вот не хотелось, чтобы такая необходимость возникла. Светить в школе, что граф Елецкий обладает магией, нежелательно. Во-первых, я (в данном случае Астерий) из тех, кто не любит привлекать внимание. А во-вторых, разумнее не вскрывать все карты недоброжелателям. Но если потребуется применить нечто этакое, то я сделаю. Перед тем как лечь в постель, я включил коммуникатор, чтобы отправить Айлин сообщение, что завтра иду в школу и зайду за ней. Прежде чем я успел это сделать в мой терминал свалилось аж три сообщения от самой госпожи Синицыной: «Как ты там? Очень надеюсь, что быстро выздоравливаешь!», затем «Саш, почему молчишь? С тобой все хорошо?!», и последнее «Ложусь спать, а от тебя нет ни слова. Мне тревожно, Сашенька!». Такое беспокойство Айлин очень приятно, а я, увы, черствый и бессовестный тип. Почему за целый день ни разу не зашел в сеть и ничего не написал ей? Ведь Айлин почти каждый день пишет мне, даже если мы этот день проводим вместе. Может, стоит мне носить эйхос? Эйхосами здесь называли устройства, носимые на поясе или подвешенными на груди, на них можно хранить разного рода информацию и прослушивать сообщения, поступившие на личный терминал коммуникатора. Устройства эти довольно тяжелые и громоздкие, этак с половину крупного яблока, я не любил эйхосы из-за неудобства и еще неприятного механического голоса, который, при нажатии кнопки, зачитывал полученное сообщение.

Я написал Айлин: «Прости, весь день был занят. Лечился, приводил себя в порядок, тренировался, чтобы набить морду Сухову. Завтра иду в школу и обязательно зайду за тобой. Не вздумай убежать раньше!». Чуть подумав, добавил: «Айлин, дорогая, я помню твои поцелуи и наши объятия». Отправил… А потом сам себя сердито спросил: «Вот последнее зачем? Ты же этим очень растревожишь ее, дашь этой милой девочке лишнюю надежду. Она любит тебя. Разве можно так играться сердцем, дорогого тебе человека? Хотя… я не играюсь. Ведь я в самом деле помню, те объятия и ее слова. Они меня очень тронули. Мне на самом деле тепло их вспоминать. Что-то изменилось между ей и мной».

Черт! Я подошел к окну и закурил, хотя не собирался делать этого в своей комнате. Мысли неслись вскачь: «Айлин, Айлин… Что между нами будет? Ты же на вид совсем девочка, будто тебе лет 16. Хотя вы с княгиней Ковалевской одногодки и день рождения у вас почти в один день. Вот опять Ковалевская… Далась она, надменная стерва. Зачем я ее сюда приплел?».

Выбросив окурок, я лег в постель. Сон не шел: перед мысленным взором являлись: Айлин, Еграм Сухров, золотые волосы Ковалевской, иногда возникала сердитая мама, потом долговязый с тяжелым медальоном Морены и окровавленным ножом в руке… Появлялось и ускользало миленькое личико Даши. Ясно, сознание графа Елецкого было перегружено эмоциями от последних событий. Нет, так нельзя. Усилием воли я заставил это тело уснуть.

Обычно Айлин дожидалась меня на пороге своего дома, а сегодня там стояла какая-то другая девушка – так мне показалось издалека. Подходя к дому Синицыных, я замедлил шаг и за магазинчиком «Колбасы Никона» на меня вдруг снизошло прозрение: «другая девушка» и есть Айлин! Афродита Неотразимая, где ее длинные голубые волосы?! Их больше нет! Вместо них теперь короткие, розовые. Она стояла, подбоченившись и улыбаясь мне. Под цвет новой прически точно подходило розовое платье на ней с очень короткой юбкой, почти полностью открывавшее стройные, худоватые ножки. Плечи прикрывал френч, такой же синий, как ее глаза.

– Саша! Ты отлично выглядишь! Такие жуткие синяки сошли всего за два дня?! – удивилась она еще издали.

– За полтора, – уточнил я. – Некоторыми стараниями. А ты, Айлин, не узнал тебя. Зачем остригла волосы? – я наклонился, чтобы поднять со ступеней ее сумку с учебниками.

– Тебе не нравится? – она тут же погрустнела. – Ты же сказал позавчера, что тебя раздражают мои длинные волосы.

– Я?! Разве я так говорил? – и тут вспомнилось: когда я только вселился в тело графа, лежавшего с тяжелым ножевым ранением, то действительно сказал что-то подобное, но я имел в виду совсем другое. – Айлин! Ты неправильно меня поняла! Ты тогда опиралась мне на грудь – было больно, и еще твои длинные волосы лезли мне в рот. В общем, они доставляли мне малость неприятностей лишь один раз в один короткий момент, а так мне всегда нравились твои волосы.

– Ну вот… Я хочу… – она вздохнула, идя рядом со мной к школе.

– Что ты хочешь? – я остановился.

– Чтобы мы всегда понимали друг друга правильно. И еще хочу нравиться тебе, – она тоже остановилась.

– Ты мне и так очень нравишься, – сказал я, перехватил вторую сумку в левую руку, правой обнял ее и поцеловал в губы. От ее волос пахло розами.

– Сашенька!.. – мне кажется она вся задрожала. – А знаешь, что я решила?

– Что? – я чуть ослабил хватку.

– Я буду поступать в Суворовскую вместе с тобой. Папа, конечно, будет против, но я уже все решила, – радостно сообщила она.

Я шел молча, чувствуя с каким нетерпением она ждет мой ответ. И уже за поворотом, выходящим прямо к школе, сказал:

– Айлин, дорогая, ты не представляешь как это сложно. В суворовке нет поблажек для девушек. Пойми очень важное: ты не воин в душе. Только не обижайся. Ты просто другая: нежная, женственная – именно это украшает тебя. Понимаешь? Ты хороша такой, какая есть сейчас. Зачем тебе издеваться над собой и стараться изменить свое естество через серьезные трудности? – я искоса глянул на нее и встретился со взглядом упрямых синих глаз.

Она говорила о том, что хочет быть со мной, что вынесет любые испытания, а я представлял какие тяготы, прежде всего физические, свалятся на ее неподготовленное, щупленькое тело. Ведь даже на школьной физподготовке Айлин держалась в скромных середнячках. Да, в суворовке учится довольно много девушек, но это другие девушки, как правило, дочери военных, с детства росшие в достаточно суровых условиях. И тут на ум пришла неплохая мысль.

– Ай…линлин, – сказал я, вовремя дополнив ее имя, чтобы избежать обиды, – а ты знаешь, что там же в Редутах есть Институт Умных Машин, почему бы тебе не поступить туда. Он, кажется, находится на соседней улице с Академией Суворова. Тем более тебе механо-биология всегда нравилась. Если ты поступишь на УмМаш, мы сможем видеться часто. Редуты – маленький городок. Когда будут отпускать, вместе будем ездить в Москву.

– Я подумаю, Саш, – отозвалась она, заходя в приоткрытые ворота на школьную территорию.

– Мы это еще обговорим. Вместе подумаем, как нам двоим будет лучше, – заверил я.

Кажется, мои последние слова ее успокоили.

Мы уже поднимались по ступенькам к центральному входу, здесь Айлин всегда забирала свою сумку с учебниками. До начала занятий оставалось еще минут десять. На лестнице и под длинным портиком собралось много учеников, в основном с третьего и четвертого класса. С нашего пятого стояли лишь Лужин и еще паренек из параллельного класса – его фамилию я не помнил. Лужин, увидев меня, живым и практически без смачны синяков на лице, конечно, обалдел – так и застыл с прилипшей к губам сигаретой. Мы с Синицыной безразлично прошли мимо, поздоровались с директрисой на лестнице и поднялись на третий этаж в класс.

Когда мы с Айлин зашли, на миг наступила тишина. Я лишь уловил чей-то шепот:

– Морда целая. Все наврали.

Граф Сухров сидел на последней парте с Грушевой, бесцеремонно поставив ноги на сидение. В темно-сером, расстегнутом до живота костюме, он походил на сердитого демона.

Потом кто-то из второго ряда сказал:

– Розовая дура!

И многие вдруг подхватили:

– Айлин – розовая дура! Айлин – дура! Идиотка конченая! Связалась с неудачником! Его скоро убьют! Скорее бы уже! – орали с разных сторон. В основном братья Брагины задавали тот. Еще Савойский и Адамов – те, кто всегда шестерил перед Еграмом Сухровым.

– Заткнитесь! – громогласно сказал я. – Если еще хоть одна мразь, оскорбит Айлин, то будет иметь дело со мной!

По классу прошел смешок.

– Ой, как страшно! Сейчас усусь! – скривил физиономию Подамский.

И тогда я понял, что моим изначальным настроениям – не светить магические способности – не суждено сбыться. Я вскинул руки, вмиг впитывая силу эрмингового потока, глубоко вдохнул, переводя силу в ладони, и толкнул кинетическую волну. Тетради, учебники с ближних парт полетели на пол, перевернулся стул и Подамский с грохотом слетел с парты.

Повисла тишина, в этот раз вовсе глухая. На меня смотрели десятки изумленных и испуганных глаз. И, как ни странно, первая подала голос Айлин:

– Саш, ну что ты! Не надо так!.. – она сказала это испуганным шепотом, схватив мою руку.

– Ты думал кого-то напугать своим дешевым фокусом? – Сухров слез с парты и медленно направился ко мне.

За ним последовало оба Брагина. Краем глаза я заметил, как в класс вошел Лужин, став позади меня.

Глава 6. Усы Тигра

Странно что за тысячи лет я никак не могу привыкнуть к мысли: неприятности, если они начались, то самый верный план рушится. Вот и сейчас мои изначальный замысел давал трещину. Я опять оказался в центре внимания, обладание магией я засветил, теперь только оставалось нарваться на драку с Еграмом именно сегодня, не получив хотя бы пару дней на подготовку.

– Пугать никого не думал, я лишь предупредил: если хоть одна дрянь из класса тронет госпожу Синицыну, то отхватит большие проблемы, – сказал я, встретившись с ним взглядом.

С минуту мы стояли друг против друга, играли в гляделки. Сухров не допускал мысли, что он – признанная гора школы – может сломаться и отвести в сторону глаза раньше кого бы то ни было. Только, я – знающий, что такое смотреть в жуткую вечность – мог пронзать его взглядом бесконечно долго. Он моргнул. Моргнул второй раз, дернулась мышца щеки, губы недовольно скривились. Я вполне понимал, как ему неуютно от моих глаз. Граф Сухров все яснее чувствовал, что в этой маленькой безмолвной дуэли происходит что-то не то, к чему он привык. Стоявший позади меня Лужин, сам того не понимая, пришел ему на помощь:

– Еграм, так ты же вчера очень даже ее тронул, а отхватил все равно Елка, – Лужин, как и некоторые другие, пренебрежительно назвали меня «Елкой».

Было желание прямо сейчас, не поворачиваясь, врезать ему локтем под дых. Я чувствовал, где он стоял, и удар мог выйти такой, что Лужа сразу растекся бы по полу. Но, не стоит. Пока я все еще пытаюсь соблюсти некоторые пункты моего простого, на первом этапе мирного плана.

– Получается, я – дрянь? Так? Та самая дрянь, которая от тебя отхватит большие проблемы? – Сухров вернул взгляд от Лужина ко мне, его щеки заиграли желваками.

– У тебя есть сомнения? – я не сводил с него взгляда, твердого, излучающего уверенности больше, чем все звезды вселенной излучают света. – Если есть, то предлагаю поединок через два-три дня. При свидетелях. Можно пригласить весь класс.

– Саша! Пожалуйста, не надо драться! – Айлин вцепилась в мою руку так сильно, что стало больно.

– Кстати, классу будет интересно знать, как ты сбежал позавчера из Шалашей, – вот с этим известием я поторопился. Такой козырь рано было выкладывать. Хотя мои слова мало кто слышал, только стоявшие рядом и даже они могли не понять их смысл.

– Что ты сказал?! – щеки Сухрова отвердели, на них проступил румянец.

– Как интересно! – подала голос Ольга Ковалевская, встала с подоконника и подошла к нам. – Нет, в самом деле будет интересно, если в классе найдется хоть кто-то, кто способен приземлить графа Сухрова, – посмеиваясь она эффектно тряхнула длинными, золотистыми волосами.

Ее глаза… Синие, сверкающие иронией и княжеской гордыней, даже сейчас, когда мне не до княгини, все равно царапнули мое сердце. Конечно, благодаря высокому положению своей семьи, Ковалевская считалась неприкасаемой. Даже Еграм – гора школы – на княжескую колкость не мог ей ответить чем-нибудь оскорбительным. Он будто не заметил слов Ковалевской, и процедил мне:

– Не через два дня. Я не собираюсь ждать! Сегодня, сученок! Сегодня после уроков на пятаке!

Ах, как забавно жизнь смеется надо мной! Она увещает: «Не строй планов – не сработает!». А я такой упрямый…

– Ему нельзя сейчас! У него раны, и ты это знаешь! – вступилась Айлин, уже не сдерживая слезы – они потекли по щекам.

– Раны? Здесь, что ли? – он попытался ткнуть меня кулаком в живот.

Конечно, Сухров, со слов долговязого знал, что тот дважды ткнул меня ножом в живот. И теперь недоумевал: то ли долговязый соврал про нож, то ли я так быстро очухался каким-то совершенно волшебным образом.

Его движение я предугадал и качнулся влево, одновременно отводя кулак Еграма правой. В итоге он попал в пустоту. Со стороны его выпал выглядел неловким, даже смешным. В этот момент, хлопнула дверь, в класс зашел преподаватель по общей механике, и нам пришлось рассесться по местам.

На уроке меня поджидала еще одна неприятность: незачет по полугодовой контрольной. И неприятность оказалась серьезной: общая механика входила в число обязательных предметов при поступлении на любой из факультетов Академии Суворова. Я сидел, просматривая листы своей работы с красными размашистыми пометками проверяющего и думал: «Что ж ты так, Александр Петрович? Черт тебя дери, ведь ты с детства пошел по стопам отца, интересуешься виманами и иной летающей техникой, а тут один из самых основополагающих предметов, на котором строится основа этих машин – незачет!». Мысли эти были обращены скорее к прежнему графу Елецком. Нынешний пока еще не успел отметиться чем-то бесславным в школьных дисциплинах. Разумеется, все знания (или почти все) прежнего Елецкого держались в моей черепной коробке, кроме того, они были дополнены серьезным багажом знаний из моих прежних жизней. Но штука в том, что этот мир, как и наука в нем, изрядно отличались от всего известного мне прежде. Здесь физика несколько иная, другая математика и геометрия со значительными особенностями. Одни построения Закаева чего стоят! Даже таблица химических элементов имела значительные отличия от шести прежних, известных мне. Поэтому постижение как школьных, так и академических наук не обещало стать слишком легкой прогулкой. Но я умел и любил учиться. За многие жизни я разработал свои методы постижения новых знаний, и сейчас был уверен, что общую механику в ближайшее время я подтяну до достаточно высокого уровня. Уже подтягивал, опираясь на прежние знания графа Елецкого, просматривал ошибки в контрольной и одновременно слушал преподавателя, дававшего одну из заключительных тем школьного курса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.