Мэри Лоусон
Городок, что зовется Гармония

A TOWN CALLED SOLACE by MARY LAWSON

Copyright © 2021 by Mary Lawson

First published in Great Britain in 2021 by Chatto & Windus и Anna Jarota Agency

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии Lutyens & Rubinstein Literary Agency

Перевод с английского Марины Извековой

Оформление обложки Елены Сергеевой

© Марина Извекова, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2024

* * *

Посвящается Алексу и Фрейзеру

1

Клара

Коробок было четыре – больших, тяжелых, набитых до отказа, судя по тому, как тот человек их заносил – скрючившись в три погибели, на полусогнутых ногах. В тот вечер он привез их в дом соседки Клары, миссис Орчард, да так и оставил на полу посреди гостиной. Значит, ничего из предметов первой необходимости, вроде пижамы, внутри не было, иначе он распаковал бы свой багаж.

Коробки посреди комнаты не давали Кларе покоя. Тот человек натыкался на них всякий раз, переступая порог. Куда удобнее было бы их поставить к стене. И, если уж он их перенес из машины, то почему не распаковал? Сначала Клара решила, что коробки доставлены для миссис Орчард, а она вернется и разберет. Но миссис Орчард все не возвращалась, а коробки никуда не девались, как и чужой человек.

Прикатил он на большой голубой машине, в сумерках, ровно через двенадцать дней после того, как ушла из дома Роза. Двенадцать дней – это неделя и еще пять дней. Клара стояла тогда на своем посту у окна гостиной, стараясь не слушать, как мама говорит по телефону с сержантом Барнсом. Телефон у них в прихожей, и разговоры слышны во всех комнатах.

Мама кричала в трубку на полицейского: «Шестнадцать! Розе шестнадцать – вы что, забыли? Она еще ребенок!» Голос у нее срывался. Клара заткнула уши и, расплющив нос об оконное стекло, загудела. Гуденье выходило прерывистым, потому что она то и дело останавливалась глотнуть воздуха – если мама расстраивалась, Кларе становилось трудно дышать. А когда гудишь, всегда легче. Звук отдается во всем теле, словно внутри сидит шмель. Если сосредоточиться, то можно больше ни о чем не думать.

Тут раздался шум, перекрыв гуденье, – во двор миссис Орчард, шурша колесами по гравию, въехала большая голубая машина. Незнакомая. Красивая, светло-голубая, а сзади что-то вроде крыльев. В другое время, спокойное, Кларе она бы наверняка понравилась, но время было неспокойное, и ей не хотелось перемен. Никаких чужих машин во дворах.

Шум двигателя стих, и из машины выбрался незнакомец. Закрыл дверцу и замер, глядя на дом миссис Орчард. С виду дом как дом – темно-зеленый, с просторной верандой, с белыми оконными рамами и перилами. Раньше Клара к нему никогда не присматривалась, а сейчас ей пришло в голову, что он точь-в-точь как сама миссис Орчард – старый, но симпатичный.

Незнакомец поднялся на крыльцо, достал из кармана брюк ключи, открыл дверь и зашел.

Клара ужаснулась: откуда у него ключи? Не должно у него их быть. Миссис Орчард ей говорила, что комплектов ключей (от передней двери и от задней) у нее три: один у нее самой, другой у миссис Джойс, которая приходит раз в неделю убирать, третий у Клары. Клара хотела сказать маме, которая уже повесила трубку, но разговоры с полицией зачастую доводили маму до слез, и лицо у нее шло красными пятнами, и Клара боялась к ней подступиться. Да и от окна было не отойти. Вдруг Роза не вернется, если она перестанет ждать у окна?

В прихожей у миссис Орчард зажегся свет – озарил на миг крыльцо, прежде чем незнакомец закрыл дверь. Дом погрузился во тьму. В обеих гостиных – в Кларином доме и у миссис Орчард – было по два окна, передние выходили на дорогу, а боковые смотрели друг на друга. Клара перебралась к боковому (для Розы главное, чтобы она стояла у окна, все равно у какого), и тут как раз в гостиной у миссис Орчард зажегся свет и незнакомец переступил порог. Кларе видно было все, что делается в комнате, и первое, что она увидела, – как из-под дивана выскочил Моисей (он всегда там прятался от всех, кроме миссис Орчард и Клары) и пулей вылетел в открытую дверь, так что незнакомец точно его не успел заметить. Наверное, выбежал в тамбур, а оттуда в сад, подумала Клара. В тамбуре три двери – в гостиную, на кухню и в сад, и у той, что ведет в сад, внизу есть дверца для кошки. Улепетнул, сказала бы миссис Орчард. Больше ни от кого из знакомых Клара не слышала слова «улепетнул».

В тамбур Клара заходила около часа назад, покормить Моисея. По утрам и вечерам она разрешала себе ненадолго покинуть свой пост, ведь она обещала миссис Орчард присматривать за Моисеем, пока та в больнице. Роза все поймет.

– Он тебе обрадуется, – говорила ей миссис Орчард. – Ты для него свой человек – правда, Моисей?

Она учила Клару обращаться с чудом техники – новой открывалкой, электрической. Надо просто надеть ее на банку и придерживать, а открывалка все делает сама, даже банку поворачивает потихоньку, когда срезает с нее крышку.

– Техника, – сказала миссис Орчард. – Так-то я с техникой не дружу, но старый консервный нож опасный, еще не хватало, чтобы ты поранилась.

Моисей терся об их ноги, выпрашивая ужин.

– Можно подумать, его тут голодом морят, – сказала миссис Орчард. – Ну так вот, открывалка снимает с банки крышку – видишь? Она магнитная. Осторожно, не берись за край крышки, когда ее снимаешь с магнита. Тянуть надо сильно, а край острый-преострый. Открытую банку держи в холодильнике, а когда корм закончится, прополощи и выбрось в мусорку на улице, а не здесь, а то завоняет. Миссис Джойс придет убирать и вынесет мусор. С твоей мамой я уже поговорила, она согласна, чтобы ты кормила Моисея утром и вечером, пока меня не будет. Ну а я скоро вернусь.

Но неделя шла за неделей, а миссис Орчард все не возвращалась. Корм уже несколько раз кончался, и Клара просила у мамы денег, чтобы пополнить запасы. (Это было еще до побега Розы, в спокойные времена, когда Клару отпускали одну в магазин.) Клара была разочарована – она думала, что на миссис Орчард можно положиться. Взрослые, по мнению Клары, вообще народ ненадежный, но миссис Орчард она считала исключением из правил.

Слышно было, как в кухне хлопочет мама. Наверное, она уже пришла в себя.

– Мама! – позвала Клара.

Чуть погодя мама откликнулась: «Что?» – но голос у нее был сдавленный.

– Ничего, – поспешно отозвалась Клара, – я так.

Незнакомец расхаживал по дому и всюду зажигал свет – Клара видела, как на газон ложатся бледные тени. И свет он за собой нигде не гасил. Если бы так сделала Клара или Роза, папа крикнул бы: «Выключи свет!» Но Розы здесь нет. И где она, неизвестно. Мама твердит Кларе, что Роза в Садбери или, может быть, в Норт-Бее и все у нее хорошо, но скорей бы она вернулась, или позвонила, или открытку прислала, дала бы знать, что жива-здорова. Значит, мама на самом деле не знает, все ли у Розы хорошо, вот она и накричала на полицейского, потому что Розу он до сих пор не нашел.

Свет в доме миссис Орчард мешал разглядеть, что делается на улице. Клара и у себя в комнате мало что видела, но свет нарочно не включала, чтобы тот человек ее не заметил. Если ты сам на свету, то не видишь тех, кто в темноте, зато тех, кто на свету, из темноты видно хорошо. Это ей Роза говорила. «Можно стоять в шаге от окна, – объясняла она, – и тебя не заметят. Я недавно подсматривала, как миссис Адамс раздевается. Совсем! Догола! Все снимает – и трусы, и лифчик! На животе у нее огромные складки жира, а сиськи как два воздушных шара! Ну и гадость!»

Незнакомец вернулся в гостиную и стал рассматривать фотографии на серванте у миссис Орчард. Фотографий у нее много, все в рамках, и в серебряных, и в простых деревянных. Из них две, где она с покойным мужем, на одной они сидят в обнимку на диване, на другой стоят возле дома, тоже в обнимку. Раньше была еще фотография, где мистер Орчард стоит около какого-то дома, привалившись к дверному косяку, руки в карманах, улыбается в объектив. Дом, судя по всему, красивый, потому что вся стена увита цветами. Клара слышала не раз, как миссис Орчард разговаривает с этой фотографией, словно с живым мистером Орчардом. И голос у нее был совсем не грустный, обычный.

Клара помнит и такую фотографию: мистер Орчард, а рядом с ним маленький мальчик. Мальчик сидит за столом, завтракает – именно завтракает, потому что перед ним банка джема «Шериф», Клара разобрала надпись на этикетке. У мистера Орчарда через руку переброшено кухонное полотенце, и он держит тарелку с едой. (Клара, присмотревшись хорошенько, заключила, что там бекон и сосиски, как и положено на завтрак.) Мистер Орчард, весь прямой и чопорный, смотрит на мальчика, а мальчик – на него и улыбается во весь рот. Клара спросила у миссис Орчард: «Это ваш сын?» – а та ответила, что нет, это соседский ребенок, своих детей у них нет, но этого мальчика они очень любили. «Это ваша любимая фотография?» – спросила Клара, а миссис Орчард улыбнулась и ответила, что любит все одинаково. Но Клара подозревала, что это не так, потому что миссис Орчард, когда ложилась в больницу, взяла с собой две – эту и ту, где мистер Орчард на фоне увитой цветами стены, Клара сразу заметила, что их не хватает. Если из всех фотографий берешь только две, значит, они и есть любимые.

А незнакомец тем временем разглядывал фотографии, наклонившись к ним поближе. «Не трожьте!» – яростно прошептала Клара, а он, будто назло, взял одну в руки. Клара сжала кулаки. «Это не ваше!» – сказала она вслух. Фотография была в деревянной рамке. Наверное, та, где мистер и миссис Орчард вместе, но, может быть, и другая – скажем, фотография мисс Годвин, сестры миссис Орчард, она жила в этом доме одна, потом миссис Орчард к ней переехала, а несколько лет назад мисс Годвин умерла.

Незнакомец поставил фотографию обратно на сервант, к остальным. Постоял, посмотрел, развернулся и вышел.

Клара вновь подбежала к окну во двор, откуда лучше просматривалась подъездная дорожка миссис Орчард. Незнакомец вроде бы собрался уезжать – но нет, открыл багажник, достал оттуда коробку, потом другую и еще две с заднего сиденья, отнес в дом и поставил посреди гостиной. Клара сначала обрадовалась – наверное, это он привез для миссис Орчард (хотя на что ей такая тяжесть, которая полкомнаты занимает?), занесет в дом, а сам сядет сейчас в машину и уедет. Но незнакомец разрушил все ее надежды: он достал чемодан.

Ужинала Клара, стоя у окна. Хорошо, если папа придет до того, как она ляжет спать, и можно будет ему рассказать про незваного гостя, но тут Клара вспомнила: у папы в школе совещание и вернется он поздно. И после ужина Клара пожелала в мыслях спокойной ночи Розе, где бы та ни была, и вслух маме и пошла к себе наверх. Она готова была хоть всю ночь простоять у окна, но с папой у них был уговор, они заключили его в тот день, когда Клара начала свое «бдение» (как назвал это папа), через неделю после того, как пропала Роза.

В те дни на Клару темной холодной тенью надвинулся страх. Страх, что с сестрой что-то случилось. «Я себя в обиду не дам, – сказала ей перед уходом Роза в их комнате наверху. – Поняла?»

Клара понуро кивнула, глядя, как Роза крутится, хватая одежду то с пола, то из комода и запихивая в школьную сумку. Это была правда: Роза умная и сильная. Клара это знала, как знала, что Роза красивая, с юмором и вечно ссорится то с родителями, то с учителями (к папиному стыду, ведь папа учитель истории у них в школе), потому что терпеть не может, когда ею командуют. Знала Клара и то, что Роза в пылу ссоры с мамой может что-нибудь ляпнуть сгоряча – скажем, «уйду из дома и не вернусь». Она и раньше убегала пару раз, но через день-другой возвращалась, сочтя, что как следует припугнула маму. Для того она все и затевала, и это Клара тоже знала. Роза убегала, чтобы досадить маме.

Однако теперь все было иначе; никогда раньше Роза не говорила маме: «Ты меня больше не увидишь. Никогда. Слово даю». Обещаниями Роза не бросалась. И раньше она всегда выкрикивала угрозы, а в этот раз говорила тихо, почти шепотом, и от этого Кларе сделалось еще страшнее. Казалось, кухня дымилась от Розиного гнева.

Даже повод для ссоры был пустяковый – Роза в очередной раз вернулась поздно, – но зашел спор о том, имеет ли мама право ей указывать, что можно, а что нельзя, и Роза сказала: нет. Так они и кричали друга на друга, чем дальше, тем страшнее, и наконец мама сказала: «Пока ты живешь в этом доме, милая моя, будешь делать что говорят». И зря она так сказала.

– За меня не волнуйся, – сказала Роза Кларе, стоя посреди их комнаты и держа в руках свою любимую футболку. – Обещай не волноваться, – прибавила она строго. Глаза ее были густо подведены. Роза всегда ходила в боевой раскраске – светлый, почти белый тональный крем, толстый черный карандаш для глаз, черная тушь, тени голубые или зеленые (в тот раз были зеленые), а помада такая светлая, что губ почти не видно. Однажды она нарисовала на щеке черную слезу. Волосы она красила в черный, а кончики осветляла до соломенно-желтого и делала начес. «Я страшна как смерть, – сказала она однажды, любуясь собой в зеркале над ванной. – Правда, страшна как смерть?» «А по-моему, ты красивая», – ответила Клара искренне. Красивей Розы нет никого на свете.

– Но куда ты собралась? – спросила Клара, глядя, как сестра укладывает вещи. – Где ты будешь спать? – Горло саднило от непролитых слез. Роза терпеть не могла, когда Клара плачет. – Когда я тебя снова увижу? Как я узнаю, все ли с тобой в порядке?

Роза призадумалась.

– Этого я пока не могу сказать, – ответила она наконец. – Но я тебе передам весточку. Не знаю, когда и как, но передам. Так что жди. Но когда получишь, маме с папой ни слова, ладно?

С минуту она пристально смотрела на Клару, грызя ноготь, – Роза вечно себя ругала за привычку грызть ногти. «Не вздумай, – предостерегла она однажды Клару. – Если начнешь грызть ногти – убью. Обещай, что не начнешь».

Вынув изо рта палец, она добавила уже ласковей, а это было на нее не похоже, ведь Роза не любила телячьих нежностей:

– Как найду, где жить, приезжай ко мне в гости. Вот будет весело! По вечерам будем гулять допоздна, все-все тебе покажу!

Она улыбнулась, и Клара попыталась улыбнуться в ответ, но губы так дрожали, что улыбки не получилось, и у Розы вдруг сделалось несчастное лицо. Она затолкала футболку в сумку, сумку бросила на кровать, обняла Клару и стала ласково укачивать.

– Я тебя страшно люблю, – шепнула она Кларе в макушку. – Ужасно. Обещай не забывать, что я тебя ужасно люблю.

– Обещаю, – еле выговорила Клара, потому что слезы душили ее. Но Роза, против обыкновения, не разозлилась на Клару, а прижала ее к себе и долго не отпускала. А потом ушла.

Что правда, то правда, постоять за себя Роза всегда умела. Однажды Рон Тейлор подкрался к ней сзади, положил свои жирные лапищи на ее маленькие грудки, а Роза вывернулась и врезала ему школьной сумкой по лицу, так что из носа у него брызнула кровь. Клара все видела своими глазами. И если Роза сказала, что не пропадет, – значит, не пропадет. Поэтому первое время Клара за сестру почти не волновалась, просто ждала, скорей бы та вернулась. Но спустя неделю в душу закралась тревога. Мало того, что Роза никогда так надолго не пропадала, еще и мама совсем измучилась, а папа притворяется, будто все хорошо, и это просто ужасно. А вдруг там, в большом мире, подстерегают опасности, о которых Роза не ведает? Раз родители так волнуются, получается, так оно и есть.

Кларе всюду мерещилась Роза. На девятый день после ухода сестры Клара шла домой из школы, считая шаги (по дороге в школу и обратно она считала шаги сотнями, иначе Роза может не вернуться домой), и уже на повороте к дому ей почудилось, будто на той стороне дороги мелькнула сестра. Деревья на том участке никогда не вырубают, на сотни и тысячи миль тянется чащоба, и оттуда выходят к обочине пастись олени, а может выйти и медведь, и тогда все сидят по домам, боясь высунуть нос на улицу. Но в тот день Кларе почудилась на обочине меж деревьев алая вспышка, точь-в-точь того же оттенка, что и Розина куртка.

Сержант Барнс и местные жители, конечно, уже прочесали вдоль и поперек лес и всю округу. Но Роза, как видно, всех перехитрила – скорее всего, уехала далеко-далеко, а вернется, когда устанут ее искать и махнут на все рукой.

Клара, затаив дыхание, всматривалась в чащу. Ни признака жизни. Осторожно, боясь спугнуть Розу, словно олененка, Клара перешла дорогу и застыла на самом краю леса. «Роза», – окликнула она шепотом. Никто не отозвался. Ни один листок не дрогнул. «Рози», – позвала она снова и тихими, осторожными шагами двинулась в лес. Тут снова мелькнуло что-то красное – вспорхнула с ветки краснокрылая птаха и исчезла.

Значит, не было в лесу никакой Розы, но Клара не могла отделаться от мысли, что это все неспроста. Может быть, Роза передала-таки ей весточку неким таинственным образом.

В тот вечер Клара впервые заняла свой пост у окна. Когда мама, заглянув в гостиную, позвала ее ужинать, Клара объявила, что за стол больше не сядет. И в школу тоже больше не пойдет. До возвращения Розы.

Мама удивилась:

– Как кота кормить, так можно отойти от окна, а как самой поесть или в школу пойти, так нельзя? – Она схватилась за голову, словно та вот-вот расколется пополам.

В мамином голосе звучало отчаяние, и оно передалось и Кларе: ну как же ей объяснить? Моисея надо навещать и кормить, потому что она обещала миссис Орчард, а все остальное время нельзя отходить от окна, чтобы не пропустить Розу или весточку от нее. Ведь непонятно, что это будет за весточка. Вначале Клара ждала записку или открытку, будто бы от кого-то другого, чтобы она одна догадалась, что это от Розы. Но, может статься, будет и совсем иначе. Если Роза вернулась и прячется где-то поблизости, то наверняка захочет поговорить с Кларой, узнать, подходящее ли сейчас время, чтобы вернуться домой, а если ее не высматривать, можно и прозевать. Но как объяснить это маме, не выдав Розу? Мама сразу же позвонит сержанту Барнсу, и все снова станут прочесывать лес, а Роза убежит насовсем, и поминай как звали.

– Я жду, когда Роза вернется, – сказала наконец Клара, не глядя на маму.

– Доченька, – ответила мама, – знаю, ты по ней скучаешь, и мы с папой тоже скучаем, но оттого что ты будешь стоять у окна, она не появится. Прошу тебя, пойдем поужинаем как следует. Еще этого мне не хватало… – Голос у мамы срывался, словно она вот-вот заплачет. Клара вдруг разучилась дышать. В голове зашумело, и она бы упала, но тут зашел папа.

– Что тут у вас? – спросил он убийственно бодрым тоном, который усвоил с тех пор, как пропала Роза. Клара боялась смотреть и на него, и на маму. В глазах у папы не было слез, он словно нацепил веселую маску, но сидела та криво.

Папа не выносил споров. Если кто-то спорил, он непременно старался вмешаться и всех помирить. Он тут же встревал (Розино словечко). «Ну-ну, – говорил он, двигая руками, словно гладил кого-то, – не кипятитесь, попробуем пойти друг другу навстречу». Или: «Давайте договоримся. Разберемся для начала, кто чего хочет». Розу и маму это выводило из себя (по словам Розы, общего между нею и мамой лишь то, что папа их одинаково бесит). Встревал он и в школе, говорила Роза, и многим хотелось его за это прибить. Но, по мнению Клары, мирить спорщиков он был мастер. Все можно уладить, считал папа, главное – найти решение, и он всегда находил.

Ссорились у них в семье обычно – точнее, всегда – только двое, Роза и мама. Клара ненавидела споры точно так же, как папа, да и не с кем было ей спорить – по крайней мере, до сегодняшнего дня. Роза ее никогда не обижала, а маму Клара всегда слушалась, потому что боялась расстроить. Так что в этот день она впервые испытала на себе папино миротворчество. И была ему за это благодарна.

В отличие от мамы.

– Уходи отсюда! – прикрикнула та на него. – Хоть раз в жизни не встревай!

Но папа все-таки встрял, иначе он не мог. И все в итоге уладил, хоть и не сразу. Он предложил уговор: пусть Клара ходит в школу и спать ложится в обычное время, а есть она будет у окна в гостиной или где захочет.

– Как она будет есть? – Мама почти сорвалась на крик. – Здесь даже стол не поместится.

– Будем ставить тарелку на подоконник, – сказал папа мягко.

– Упадет! Взгляни, какой у нас подоконник, совсем узкий. А тарелки слишком большие, вся еда будет на полу. Хочешь, чтобы Клара ела с пола? Зачем глупости предлагать?

– Еду будем приносить в маленькой мисочке, – ответил папа еще спокойней. – Давай хотя бы попробуем, Ди, посмотрим, что из этого выйдет.

– Может, хватит меня поучать? Я твоя жена, а не ребенок. И прошу, перестань делать вид… – Мама осеклась на полуслове и вышла из комнаты.

И все-таки ужин Кларе с тех пор подавали в миске, и она все время – не считая ночи, школы и кормления Моисея – простаивала у окна, ждала Розу.

У Клары была своя спальня, но она там не спала, только хранила одежду. С самого раннего детства она любила спать в Розиной комнате, где стояли две кровати, и Роза ее не гнала. Изредка Роза даже пускала ее к себе в кровать, хоть Кларе уже почти восемь и вдвоем им тесно. Ничто не могло с этим сравниться. Клара старалась подольше не засыпать, ведь это так чудесно, когда Роза лежит рядом, тепло дыша ей в затылок, – но всегда засыпала почти сразу.

Вечером того дня, когда в соседнем доме появился незнакомец, Клара, почистив зубы и надев пижаму, приготовила себе на утро одежду, а потом вернулась в Розину спальню, собрала с пола одежду Розы и развесила в шкафу как полагается. Затем достала из шкафа другую одежду, швырнула на пол возле Розиной кровати и потопталась на ней хорошенько.

Розина половина спальни и Кларина отличались так разительно, что сестры всегда на этот счет шутили; Роза, по ее же словам, родилась свиньей, а Клара – чистюлей. «Аккуратистка с рождения. До ужаса аккуратная, – смеялась Роза. – Патологически». Розина половина смахивала на свалку. Мама даже кричать на Розу устала. «Хочешь жить в хлеву, ну и пожалуйста, – сказала она, – я за тобой убирать точно не стану». Роза радовалась победе.

В ночь, когда Роза ушла, Клара сложила в шкаф все ее вещи – Роза вернется, а в спальне порядок, а потом пускай себе свинячит на здоровье. Это была ошибка. Комната стала до того неживой, что Клара не могла уснуть и в конце концов встала, вытащила из шкафа часть Розиной одежды и раскидала по полу. И с тех пор каждый вечер убирала одни тряпки и раскидывала новые – если Роза сюда проберется среди ночи, пусть все будет так, как ей нравится.

В тот вечер Клара залезла под одеяло, свернулась клубочком на своей половине кровати, мечтая, скорей бы Роза вернулась, а тот человек уехал, и два желания через несколько минут слились в одно и она заснула.

Ей приснилось, будто Роза бродит одна в темноте. Босиком, тихими шагами. Вначале Клара видела ее со спины, а потом Роза оглянулась и улыбнулась. Но не так, как обычно, а словно пряча за улыбкой страх.

2

Элизабет

Марта опять завела свое. Не могу разобрать, что она там бубнит, но чем-то она страшно недовольна. Сегодня она начала с самого утра, во время обхода, когда сестра Робертс мерила нам пульс и температуру. Сестра Робертс сказала (и подмигнула мне, стоя в проходе между нашими кроватями):

– Согласна, просто возмутительно! Нельзя такое позволять. А сейчас подержите это во рту, хорошо?

Терпение у нее ангельское, почти все медсестры здесь терпеливые, но сестра Робертс особенно. Просто чудо!

Марта раскричалась на воображаемого собеседника: «Да включите вы мозги!» – и градусник выпал у нее изо рта на одеяло. Сестра Робертс подняла его, вытерла салфеткой и сказала:

– Постараюсь. Давайте так: подержите две минуты градусник во рту, а я попробую включить мозги, ладно?

Ты бы, мой милый, влюбился в нее с первого взгляда. (В сестру Робертс, а не в Марту. Уж точно не в Марту!) Ты всегда влюблялся в юных красоток, особенно если у них есть голова на плечах. Меня это никогда не огорчало.

Вообще-то Марта меня уже не так злит, как вначале. В первые дни я просто с ума сходила от ее болтовни и воплей, но ко всему можно привыкнуть. Теперь мне даже интересно угадывать, когда она совсем не в себе, а когда хоть что-то соображает. Иногда у нее бывают светлые минуты.

Ее никто никогда не навещает. Но ведь и ко мне тоже никто не приходит. Те из моих подруг, что еще живы, за руль уже не садятся. Когда Диана узнала, что я ложусь в больницу, то обещала привозить ко мне малышку Клару, но я ее отговорила. Ехать ужасно далеко, а дороги отвратительные. Не хочу, чтобы ко мне ездили из чувства долга. Хотя, по правде сказать, теперь я немного жалею. Не думала задержаться в больнице и не представляла, как долго здесь тянутся дни.

Но мне грех жаловаться, ведь у меня есть ты, любимый. Ты и Моисей.

Появись тут Моисей, он всех бы развеселил. Все в палате повскакали бы с коек и выстроились в очередь его потискать.

У меня из-за него душа не на месте. Корм, наверное, давно кончился. Диана, думаю, купила еще, если Клара ее предупредила (а она точно предупредила), но что будет с Моисеем в самом худшем случае – если я здесь умру? Клара наверняка захочет его забрать, но у Дианы аллергия на кошек, и она не сможет при всем желании. Я полночи не сплю от тревоги. Вот глупости!

Нет слов, как я хочу домой! Больше всего мне не хватает привычного распорядка дня. Поставить бы чайник, поболтать с Кларой, если она заглянет после школы. До чего же я люблю наши разговоры, никогда не знаешь, куда они заведут. Она не будоражит мне душу так, как Лайам, но если на то пошло, больше ни одному ребенку это не удавалось.

Клара в семье младшая; у старшей ее сестры переходный возраст, и родителям приходится тяжко, но Клара – милая девочка. Нет, милая – слово неподходящее. Интересная, иногда трогательная, но милой ее уж точно не назовешь. Для начала, она от природы недоверчива. Я ее знаю с пеленок, и, без преувеличения, едва она научилась говорить и стала задавать вопросы, в ответах она всегда сомневалась. Укажет, к примеру, на тостер, спросит: «Что это?» – объяснишь ей, что в нем жарят хлеб, а она посмотрит искоса, словно хочет сказать: «Так я и поверила!» В три года это было забавно, но ей уже скоро восемь, а повадки эти никуда не делись и порой почти пугают. Когда я ей сказала, что ложусь в больницу, она спросила: «Зачем?» – будто подозревала, что я прикидываюсь больной. Я ответила, что сердце у меня пошаливает, но это пустяки, скоро вернусь. Она спросила сухо: «На сколько дней?» Я ответила, что точно неизвестно, на неделю-две, а она, подумав, спросила: «И сердце вам вылечат?» Я заверила: «Надеюсь». Видно, не такого ответа она от меня ждала, ей подавай «да» или «нет», без оговорок. Я поспешила сменить тему, чтобы избежать вопросов о смерти. Спросила, будет ли она кормить Моисея и играть с ним каждый день, чтобы он не скучал, и она решительно кивнула: «Да».

Затем она спросила: «Вам будет там одиноко?» – чем удивила меня. Мне казалось, она не отличается ни чуткостью, ни богатым воображением. Я отвечала: «Наверное, нет, в больнице всегда полно людей». Клара призадумалась, и ответ в итоге ее устроил, а мне, честно признаюсь, любимый, стало страшно как никогда. Даже если кругом люди, это не спасает от одиночества. Я решила взять с собой фотографии – ту, где ты с Лайамом, и ту, где ты в Чарльстоне, – эти две особенно греют мне душу. Они сейчас на тумбочке возле моей кровати, чуть под углом друг к другу – совсем близко, стоит лишь руку протянуть.

Сестра Робертс говорит, что ты очень красивый. Я ей на это отвечаю, что у нее хороший вкус.

Итак, о Кларе: не ради меня, конечно, она приходит в дом. На сей счет я не обольщаюсь. Приходит она ради Моисея. Ему она нравится (редкий случай, к людям он относится с опаской), иногда он даже дает ей себя погладить. Взять его на руки она не пытается, и правильно делает, ему бы не понравилось. Обычно она просто садится на корточки и смотрит на него, а он садится и смотрит на дыру в плинтусе, где живет мышь. С мышью у Моисея давние счеты. Он часами просиживает возле дырки с видом полного безразличия, лишь легкое подрагивание хвоста выдает его нетерпение. Бывает, в дырке кто-то мелькнет или покажется усик. Думаю, мышь его дразнит, играет с ним в «мышки-кошки», презрев обычный порядок вещей. Моисей замирает в предвкушении, припадает к полу, готовый к броску. Замирает и Клара, вытянув шею, стараясь не пропустить ни секунды действа. Не знаю, какой развязки она ждет, даже боюсь спросить.

Мне ее не хватает. Если бы меня мог здесь навестить всего один человек, я выбрала бы ее.

На обед сегодня печенка. Терпеть не могу печенку. И, на мой взгляд, чудовищная бестактность подавать потроха тем, у кого они не в порядке. Зато на десерт был яблочный пирог с мороженым – все-таки утешение. Яблок, конечно же, недоложили, зато тесто здешнему повару удается на славу – сладкое, рассыпчатое. Говорят, под старость людей тянет на сладкое. Похоже, так оно и есть.

Мы здесь живем от завтрака до обеда, от обеда до ужина. Наверняка они об этом знают, так почему бы им не постараться хоть немножко?

После обеда я вздремнула, а проснулась с мыслью: если бы можно было сюда позвать кого-то одного, то я выбрала бы не Клару, хоть мне и хорошо с ней рядом. Конечно, я выбрала бы Лайама. Ты и так со мной, а значит, нас было бы трое, как тогда.

Новый день. Кажется, вторник, да не все ли теперь равно? Я сегодня с утра упала. Ты, наверное, сказал бы: сама виновата. Говорили же мне не вставать с постели самой, надо позвать кого-нибудь, но мне нужно было в туалет, а рядом никого, терпеть стало невмоготу, и я решила: была не была. Ноги тут же подкосились – раз, и я уже на полу. У Марты, наверное, было просветление – она вскрикнула «Боже!» и, отбросив одеяло, стала выбираться из постели. Хотела броситься мне на помощь – мило с ее стороны, но глупо, ведь она намного слабее меня, и потому тоже в два счета очутилась на полу. Кто-то закричал, влетели медсестры, поднялась кутерьма, и через пару минут общими усилиями нас наконец снова уложили. Я шепнула на ухо сестре Робертс, что дела-то я так и не сделала, а она в ответ, тоже шепотом, пообещала принести мне утку, а я возмутилась: не надо мне утку, ненавижу утки, хочу сходить в туалет, как культурный человек, – а она присела на краешек кровати, взяла меня за руку и сказала ласково: «Сегодня не стоит, миссис Орчард. Раз вы упали, значит, не надо. Дождемся, когда вы будете тверже стоять на ногах».

Невозможно злиться на такого доброго человека, но я все-таки злилась.

Я старая брюзга. Ненавижу себя за это. Нет смысла жить, если для всех ты стал обузой.

Марта опять ночью разбушевалась. Кричала – возможно, на того же человека, что и в прошлый раз. Твердила ему – или ей, – что давно пора повзрослеть. Интересно, кому это она? – спрошу у нее все-таки. Понимаю, не мое это дело, но дни здесь все на один лад, каждое развлечение на вес золота. Иначе умрешь от скуки, и неважно, с каким диагнозом ты сюда попал.

Мы завтракали, сидя в кроватях. Марта жевала пшеничную соломку. Ее покрошили, но надо было еще мельче, у Марты все время торчало что-то изо рта, как у лошади, жующей сено, только у лошади ничего изо рта не капает. Сказать по правде, если ешь в постели, трудно не обляпаться. Даже не выпрямишься как следует – наверное, потому, что сидишь, вытянув ноги. Вдобавок зубы у Марты шатаются, и это нисколько не помогает делу. Медсестра повязывает ей на шею полотенце, и оно всякий раз промокает насквозь.

– На кого вы так злитесь? – спросила я.

Марта обернулась.

– Шшо? – прошамкала она с полным ртом. Многое можно сказать о человеке, посмотрев, как он ест, – готова поспорить, в детстве Марту не научили вести себя за столом. Я-то, к счастью, за столом себя вести умею. Как и ты – твои манеры были безупречны. О себе ты рассказывал редко, любимый, – почти никогда, только после настойчивых расспросов, поэтому о твоем детстве я знаю совсем мало, но точно могу сказать, что воспитывали тебя очень хорошо. (Интересно, все англичане такие воспитанные или дело в классовой принадлежности? Я так и не поняла, как устроена ваша классовая система и какое место в ней ты занимал. Но раз ты учился в пансионе, полагаю, ты из состоятельной семьи. На мой взгляд, отдавать детей в пансион – варварский обычай, но об этом поговорим в другой раз.)

– Вы на кого-то кричали во сне, – сказала я Марте. – Вот я и спрашиваю на кого.

Марта еще пожевала, задумалась. Сглотнула два-три раза, и ее морщинистая шея дернулась, как у змеи, проглотившей мяч для гольфа.

– На Дженет, – сказала она наконец.

– Кто это, Дженет?

– Сестра моя.

– Чем она вас так разозлила?

– Вешалась на мужчин, на всех подряд. В конце концов сбежала со скользким, лживым…

Прошла минута, другая, она все молчала, и я спросила:

– В итоге все у нее уладилось? Кончилось хорошо?

– Нет, – нахмурилась Марта. – Ничего хорошего.

Внебрачный ребенок – вот чем, наверное, кончилось для Дженет. Позор, пятно на репутации семьи. Незаконнорожденный. Нежеланное дитя.

Нежеланное дитя. Слова эти – и даже сама мысль – кажутся мне кощунством.

Отбой. Пришли ночные медсестры. По ночам дежурят всего две – сидят за письменным столом посреди палаты и читают, завесив полотенцем настольную лампу, чтобы нам не мешал свет. Судя по храпу, кое-кому из моих соседок удается проспать всю ночь – просто удивительно. Я сплю пару часов, не больше.

Зато у меня есть ты, любовь моя. Я вспоминаю какой-нибудь день или случай из прошлого – не переломный, а будничный. Наши будни в то недолгое время, когда с нами был Лайам, были для меня величайшим счастьем. Вчера вечером, к примеру, я извлекла из памяти сущий пустяк: я была на кухне, готовила нам с тобой перекус на ночь (поужинали мы в тот день очень рано, с Лайамом, который спал теперь на старой раскладушке в изножье нашей кровати), я никак не могла открыть банку и пошла с ней в гостиную, попросить твоей помощи, а ты был с головой погружен в книгу (нечто увлекательное то ли о паразитах, то ли о новой болезни пшеницы), и мне стало неловко отрывать тебя от чтения.

Вот оно, чудо: в комнате у нас спит этот прекрасный малыш, и это до того естественно, до того обыденно, что ты можешь забыться с книгой, а я – спокойно приготовить перекус.

Ну так вот, чтобы тебя не отвлекать, я просто опустила банку и стала ждать, когда ты ее увидишь краем глаза, и вот ты взял ее левой рукой, правой придерживая книгу, и – не отрываясь от чтения – свинтил крышку, а банку осторожно передал мне. Я сказала: «Спасибо, милый», и, когда я повернула на кухню, уже не надеясь дождаться ответа, ты сказал рассеянно, словно ты вообще где-то не здесь: «Рад помочь».

Это воспоминание согревало меня до утра. «Рад помочь».

3

Лайам

Когда он затащил в дом все коробки и отнес наверх чемодан, еще не совсем стемнело, и он решил прогуляться до центра городка, посмотреть, что там есть интересного. Как выяснилось, почти ничего. Две улицы под прямым углом друг к другу, одна тянется с севера на юг, вдоль берега озера, другая ведет от озера на восток и через несколько кварталов теряется в лесу. Две эти улицы, несколько крохотных ферм, почти новая школа старшей ступени, одиноко стоящая посреди пустыря, да лесопилка, да лагерь лесорубов в двух милях от центра – вот и весь город. Гармония, север провинции Онтарио, сентябрь 1972-го.

Лайам провел в тот день шесть часов за рулем, ехал лесными дорогами. Его, горожанина до мозга костей, угнетало здешнее обилие деревьев. Холмы сверкали золотым и алым, но вблизи за этим разноцветьем зловеще темнела чащоба. Стоит только немного углубиться в лес, и затеряешься во тьме, и не видать тебе больше солнца.

Вдоль двух главных улиц выстроились магазины, самые необходимые плюс немного экзотики для туристов. Продуктовый магазинчик с винным отделом в глубине, будто нарочно спрятанным от властей; почта; банк; пожарная часть; магазин одежды, где в начале сентября на витрине уже красуются теплые куртки и зимние сапоги. Спортивный магазин с рыболовными снастями, рядом приземистая синяя сувенирная лавка с вывеской «Индейские и эскимосские народные промыслы», а внутри бусы и резные изделия с трехзначными, а то и четырехзначными ценниками. К двери пришпилена записка: «Закрыто, откроется в следующем году».

Чуть в стороне от дороги – старая церковь, обсаженная кленами, возле нее начальная школа, такая же старая. И обе, пожалуй, великоваты для такого крохотного городка. Наверное, остались с тех времен, когда люди приезжали на север за богатством. А сейчас жизнь здесь едва теплится за счет туристов и лесозаготовок.

На улице, что ведет в сторону от озера, – хозяйственный магазин, библиотека – маленькое неказистое современное здание, – два бара (один по соседству с полицейским участком), аптека и два кафе. Лайам понял, что проголодался, и одновременно понял, что оба кафе закрыты. Куда ни глянь, все закрыто. Мало того, кругом ни единой живой души. Он здесь один, не считая собак возле кафе. Он глянул на часы: начало восьмого. Четверг, восьмой час вечера, а город уже вымер.

На минуту закралась дикая мысль: а вдруг ему все это пригрезилось, и не только затерянный в дебрях северный городишко, но и остальное – Фиона, последние восемь лет, его так называемая карьера, вся его жизнь? Сегодня за рулем он то и дело отвлекался, мысли блуждали, хотелось спать, в висках стучала тупая боль. Все ускользало от него, кружило, воспоминания ухали куда-то, точно скатывались с горки. Всю дорогу он уверял себя, что устал, только и всего, и сейчас снова напомнил себе об этом. Иди в дом, сказал он себе. Найди что-нибудь перекусить, и на боковую.

На обратном пути, для полноты картины, он свернул к озеру и постоял немного, глядя в зеркало воды, где отражались последние лучи заката. Тишина стояла необычайная. Дальний берег, еле различимый, весь был изрезан заливами и бухточками. Как на рекламе турфирмы, подумал Лайам, только лося на водопое не хватает. Втянув голову в плечи – стало вдруг холодно, – он зашагал в сторону дома.

Дом миссис Орчард – его дом – ютился на самой дальней боковой улочке в северной части города. Уходя, Лайам оставил внизу свет, и сейчас, стоя посреди темной улицы, смотрел на фасад. Дом, судя по всему, ровесник церкви и начальной школы – возможно, викторианский. Деревянный – неудивительно, учитывая, сколько здесь деревьев, – и построен на совесть. Недвижимость так далеко на севере дорого не продашь, но вместе с деньгами, что завещала ему миссис Орчард, это целое состояние. На эти деньги можно хотя бы пожить какое-то время и спокойно подумать.

Задержусь здесь на пару недель, решил он, поднимаясь на крыльцо. Считай, отпуск. Если повезет, бабье лето простоит до октября. Так или иначе, как только он увидит первую снежинку, сразу же выставит дом на продажу и уедет. Пережидать зиму на севере нет никакого желания, хватит с него и зимы в Торонто.

Хорошо, что он не выключил свет. Чуть раньше, когда он подошел к крыльцу, он почти ожидал, что дверь откроется, выйдет миссис Орчард и улыбнется ему и что внешне она совсем не изменилась с тех пор… Сколько же они не виделись? Тридцать лет, тридцать один? Около того.

Прикрыв за собой дверь, он замер – ему почудился шорох, чуть слышный, словно дуновение ветра. Но нет, тишина. Он постоял, прислушиваясь. Тихо. Воображение разыгралось, вот и все. Лайам заглянул в гостиную – ничего не изменилось с тех пор, как он уходил.

Поставив на плиту чайник, он стал ходить по дому, задергивая занавески, – а раньше никогда не задергивал, хоть и жил в городах, где под самыми окнами снуют люди. В комнатах стоял затхлый дух, с утра надо будет открыть все окна, проветрить.

В гостиной стоял телевизор – можно сказать, древний; Лайам включил его, вгляделся в зернистое изображение, прошелся по всем каналам, отыскал новости. Новости, вообще-то, его не интересовали, но тишина угнетала. Прибавив звук, он вернулся на кухню поискать, чем бы перекусить. В кухонных шкафчиках нашлись обычные запасы: мука, сахар, соль, чай, растворимый кофе, жестянки с консервами – суп, тунец, персики, ничего из этого ему не хотелось. А на кухонной стойке он увидел большую стеклянную банку с тугой крышкой, до половины наполненную печеньем. Лайам снял крышку, понюхал и тотчас узнал запах: овсяное; он с детства его не очень любил – его любимое, с шоколадной крошкой, миссис Орчард пекла каждый раз к его приходу, а овсяное у них в доме водилось всегда, и, вдохнув запах, он улыбнулся. Аромат напомнил ему о прошлом, о мистере и миссис Орчард, теперь происходящее уже не казалось ему таким странным.

Лайам заглянул в холодильник. Миссис Орчард, как видно, прибрала там, перед тем как лечь в больницу, ничего скоропортящегося – ни молока, ни мяса, ни фруктов. Банка майонеза, банка джема, почти пустая коробочка маргарина, упаковка заплесневелого чеддера – Лайам выбросил его в мусорный пакет под раковиной. Пакет был пустой: то ли миссис Орчард вынесла мусор перед отъездом, то ли уборщица приходила. Десяток яиц. Лайам разбил одно на пробу, скривился от вони, а потом одно за другим раскокал остальные и смыл в раковину – он не ожидал, что это будет непросто, пришлось поработать вилкой, проталкивая их в слив.

Если покупаешь яйца, значит, ты уверен, что вернешься домой, что уезжаешь всего на несколько дней. Он представил, как миссис Орчард (такая же, как на фотографиях, только старше) жарит омлет и ест за маленьким кухонным столом или в гостиной перед телевизором (как собирался есть он), радуясь, что ее больничные мытарства наконец позади. Интересно, когда она поняла, что домой уже не вернется?

Он сварил себе кофе, подсластил двумя ложками сахара – раз нет молока, так хотя бы сахара побольше – и отнес вместе с банкой печенья в гостиную. Целый час он грыз печенье, глядя, как мерцают на телеэкране зыбкие фигуры. В десять вечера поднялся наверх. Угадав, где комната миссис Орчард (самая обжитая), не стал там ничего трогать, а прошел в самую дальнюю. Поставив на стул чемодан, отыскал в нем зубную щетку. Почистил зубы над треснутой раковиной в ванной и вернулся в комнату.

Постель, к немалому его облегчению, оказалась застелена; он разделся, бросил одежду на пол возле кровати и забрался под одеяло. Полежал с минуту, впервые ощутив в полную силу, до чего он вымотался, затем выключил ночник, и в тот же миг на него обрушились все мысли, которые он с трудом держал в узде по дороге на север. Медленное, неуклонное разрушение брака, решение разойтись, дележ дома, растянувшийся на месяцы, и последний достопамятный вечер в их бывшем доме, когда они решали, кому что достанется.

Забирай, тебе всегда это было дороже, чем мне.

Это тебе подарок на день рождения, я для тебя покупала. Бери себе.

Не хочу. Оставь себе или выбрось.

Книги, пластинки, сувениры – греческая ваза, память о долгожданном отпуске, от начала до конца изгаженном ссорами и обидами. Постельное белье, столовые приборы, обеденный сервиз. Фиона заворачивает в газету хрустальные фужеры (свадебный подарок ее любимой тети) и второпях ломает у одного ножку. Ее жгучие слезы. Их брак, расчлененный, четвертованный, уместился в картонные коробки – семь ей, четыре ему (и вот они стоят на полу посреди гостиной).

Вскоре он отчаялся уснуть. Включил ночник, встал с постели и, расстегнув молнию на кармане чемодана, достал письмо миссис Орчард восьмилетней давности, найденное в глубине ящика стола, когда они с Фионой делили осколки брака. Он сел на кровать, достал письмо из конверта и разложил на коленях.

Дорогой Лайам!

Ты меня, наверное, почти не помнишь, тебе было три года, когда твои родители поселились рядом с нами в Гуэлфе, а когда мы виделись в последний раз – всего четыре. Но в это недолгое время ты занимал очень важное место в моей жизни и в жизни моего мужа Чарльза, вот я и решила тебе написать.

Чарльза не стало три месяца назад, в начале марта. Стоило бы написать тебе сразу, но я очень горевала после его смерти. У него случился приступ аппендицита, понадобилась операция, а после наркоза он не проснулся. Я подумала, что если ты его все-таки помнишь, то нужно сообщить тебе о его смерти.

Как видишь, я переехала из Гуэлфа в Гармонию, что на севере Онтарио. Здесь живет моя старшая сестра, и она любезно пригласила меня к себе.

Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо – отправляю его на старый адрес твоего отца, что нашелся у Чарльза. Пишу тебе с надеждой, в благодарность за ту радость, что ты дарил Чарльзу и мне.

От всей души надеюсь, что ты счастлив и доволен жизнью, Лайам. Я часто вспоминаю, как мы проводили время вместе, и воспоминания греют мне душу.

Всегда любящая тебя

Элизабет Орчард

Лайам спрятал письмо в конверт и оставил на столике у кровати. Миссис Орчард и ее мужа он помнил смутно, но помнил, что они тепло к нему относились и он подолгу у них гостил. И еще помнил, как сильно однажды расстроился, когда его от них уводили, – видимо, накануне переезда семьи в Калгари. Впрочем, он был тогда совсем мал, откуда он мог знать, что расстается с ними навсегда?

Письмо, найденное в ящике стола, он успел перечитать раз пять-шесть. Восемь лет прошло с тех пор, как он его получил, и сколько всего пережито за эти восемь лет – развод, пущенная под откос карьера, – а сейчас, сидя на кровати в доме миссис Орчард, вспомнил он и еще одну неприятность, связанную с этим письмом, – когда оно пришло, они с Фионой рассылали приглашения на свадьбу, и письмо послужило поводом для ссоры.

Оба недавно устроились на работу в Торонто, Фиона юристом, Лайам бухгалтером. Хорошие должности, приличные деньги, и это только начало. Хлопот у них было невпроворот – переезд из Калгари, покупка дома, свадьба, – и Фиона, как более дисциплинированная, предложила разделить обязанности. Лайам, кроме всего прочего, взял на себя покупку дома, а Фиона – свадебные хлопоты.

Было, однако, среди свадебных приготовлений и то, что мог сделать только Лайам, – скажем, написать приглашения своим родным и друзьям, и Фиона, опять же как более дисциплинированная, назначила ему срок. И этот срок наступил.

Письмо ждало его на столике в прихожей, когда он вернулся с работы. На конверте стояло его имя, но отправлено письмо было на рабочий адрес отца, в Университет Британской Колумбии, с пометкой аккуратными печатными буквами: «Прошу переслать». Ни имени отправителя, ни обратного адреса, и почерк незнакомый – красивый, чуть старомодный, с наклоном. Не зная, что и думать, Лайам открыл письмо, увидел внизу подпись миссис Орчард и тотчас перенесся на тридцать лет назад.

Письмо он прочел тут же, стоя в прихожей. Весть о смерти мистера Орчарда потрясла его так, как он и сам не ожидал, притом что об Орчардах он не вспоминал почти тридцать лет. Но, судя по письму, он был им дорог, и в ту минуту он всем сердцем почувствовал, что и сам ими дорожит. Он решил ответить не откладывая.

– Где у нас бумага для писем? – спросил он. Фиона была на кухне, готовила ужин. У них был уговор: она стряпает, Лайам моет посуду.

– В верхнем ящике стола слева.

Лайам нашел бумагу и ручку, принес их на кухню, сел за маленький круглый столик с пластиковым верхом и начал писать.

Дорогая миссис Орчард!

Только что получил ваше письмо, и мне очень жаль…

Он скомкал страницу и начал заново.

Дорогая миссис Орчард!

Он задумался.

– Ты не ту бумагу взял, – сказала Фиона. Она макала отбивные в мисочку с размешанным яйцом, а потом обваливала в сухарях.

– Что? – встрепенулся Лайам.

– Это обычная писчая бумага. А для приглашений – светло-голубая.

– Это не приглашение. Я на письмо отвечаю. Только что получил – от одной знакомой, я ее помню с детства. У нее муж умер.

– Ох, как жаль.

Лайам вновь взялся за перо. Он хотел написать от души – добавить воспоминаний о мистере Орчарде, приятных и дорогих, разделить их с миссис Орчард. Только вот воспоминания оказались очень смутными – не воспоминания даже, а ощущения.

– Может, лучше сначала приглашения напишешь, а потом письмо? – предложила Фиона. – Чтобы не отвлекаться.

– Хочу побыстрей отправить, – рассеянно ответил Лайам.

– Одно другому не мешает. Но если сначала заняться приглашениями, то никуда спешить не придется, тебе же проще.

– Мне и сейчас спешить некуда, я все успею.

Помню, как весело нам было вместе…

Он скомкал листок, потом снова расправил – сгодится на черновик.

– Лучше бы с приглашениями сперва разобрался, честное слово, – настойчиво указала Фиона.

– Хочу сначала письмо написать. Это важно.

Зря он это сказал. Он тут же пожалел о своих словах, но тревога из-за письма вылилась в злость на все подряд.

– Ага, все с тобой ясно, – сказала Фиона. – Понимаю. Вот что для тебя важно.

Лайам прикрыл глаза. Ну пошло-поехало, подумал он. Красивая, умная, с юмором, Фиона была при всем при том крайне обидчива – другой такой он не встречал.

– Ты же знаешь, я совсем не то хотел сказать.

– Что хотел, то и сказал.

– Ну ладно. – Лайам бросил ручку. – Будь по-твоему. Стопка приглашений на свадьбу важнее какой-то старухи, у которой умер муж. – Лайам встал из-за стола и пошел в гостиную. Отыскал светло-голубую бумагу, вернулся, сел за стол, взял ручку.

– Что писать?

– Что хочешь, это же твои письма. – Гнев из ее голоса улетучился, одержав над ним верх, Фиона всегда добрела. Но Лайама взяла досада. Желание писать ему отбили на несколько дней, теперь, взяв в руки ручку, он будет вспоминать этот спор, и мысли будут путаться от злости.

– У тебя же был для всех готовый текст, – сказал он с нажимом.

– Да, но это для моих друзей. А для своих у тебя, может быть, другие слова найдутся.

– Думаю, твой текст всем подойдет.

И так далее и тому подобное. Ссора была пустяковая – они не метали друг в друга слова, точно копья, не наказывали друг друга молчанием. Лишь позже ему пришло в голову: вот ведь ирония судьбы – поссориться из-за приглашений на свадьбу. Однако именно тогда он впервые задумался – мимолетом, и тут же устыдился этой мысли, – любит ли он Фиону, готов ли прожить с ней жизнь, да и вообще хороший ли она человек.

Ночью поднялся ветер, а утром Лайам проснулся от того, что ветки старой березы стучали в окно. Он подошел к окну посмотреть. Ветки березы, унизанные крохотными золотыми листьями, свисали до самой земли, колыхаясь на ветру. «Рапунцель, Рапунцель», – подумал он. Пол в ванной под раковиной оказался мокрым. Вряд ли он так наплескал вчера, когда чистил зубы на ночь. Он присел на корточки, пощупал отсыревшие доски. Надо будет разобраться, в чем тут дело.

Позавтракав чашкой кофе с овсяным печеньем, он поехал в центр на поиски чего-нибудь посущественней. Включив в машине радио, услышал, что на Олимпиаде в Мюнхене погибли одиннадцать израильских спортсменов. Подробности потонули в помехах. Лайам поискал другую станцию и с досадой выключил приемник – везде одни помехи.

Выбор продуктов в магазине оказался совсем скудный, в основном консервы: тушенка, фасоль, персики. Странно, здесь ведь фермы кругом. Может быть, фрукты-овощи местные жители покупают у фермеров с рук. Или же урожаи здесь небогатые, слишком холодно, а с юга везти далеко и дорого.

Лайам и Фиона всегда закупали продукты вместе по субботам. Теперь, когда уже не надо было учитывать ее вкусы, он не знал, что покупать. Бросил в тележку пакет пшеничной соломки, добавил упаковку чеддера (других сортов сыра в магазине не водилось), литр молока и баночку маргарина. Нарезанный белый хлеб (выбирать было не из чего), упаковку говяжьего фарша, арахисовое масло. Джем – банка в холодильнике почти пустая. Кофе, яйца. В конце первого ряда он увидел, что свежие фрукты-овощи здесь все-таки есть, в ящиках на полу, – кукуруза, морковь, фасоль, лук, яблоки, груши. Фиона непременно запаслась бы овощами, подумал Лайам и взял только яблок и груш – в знак протеста, хоть это и глупо, по-детски. Когда нес к машине два бумажных пакета с покупками, он увидел на улице, на самодельном прилавке из перевернутых ящиков, корзинки с голубикой, вернулся и купил одну.

На обратном пути он решил опять сделать крюк к озеру, оставив машину на площадке рядом с пляжем. Вчера озеро казалось безмятежным, а сейчас разгулялись волны, накатывали на камни, рассыпаясь фонтанами брызг, лизали каменистый берег. Лайам постоял, посмотрел на волны без единой мысли в голове, потом заставил себя вернуться к реальности и зашагал обратно к машине.

Дома он выгрузил из багажника продукты и свалил на кухонную стойку. Пошел запереть входную дверь и на полпути замер: вновь ему послышался шорох. Он снова решил, что померещилось, а когда подошел к двери, то увидел, как во двор въезжает полицейская машина.

4

Клара

Она подумала, уж не приснился ли ей незнакомец, – но нет, не приснился, поутру его машина никуда не делась. Кларе стало страшно за Моисея. Вдруг незнакомец его найдет? Вдруг он не любит кошек? Он же его убьет! Жестянки с кормом, плошка Моисея, кошачий туалет – все стоит в тамбуре. Банки корма хватает на два дня – счастье, что в холодильнике нет сейчас початой банки. Если незнакомец еще не заметил корм, то скоро заметит и догадается, что в доме есть кот. Клара представила, как он станет выслеживать Моисея. Искать, заглядывать за шкафы, под кровати – всюду, пока не отыщет. Моисей в ужасе забьется в угол, сверкая глазами, выгнув спину, разинув пасть в немом вопле.

Надо будет спрятать кошачье барахлишко. Пойти туда, когда незнакомца нет, собрать все и отнести… Но куда? К ней домой Моисею нельзя, у мамы аллергия на кошек. В гараж. Пристроить все у родителей в гараже, там же и кормить Моисея.

Однако в первый день утром ничего не получилось – когда настала пора Кларе собираться в школу, тот человек еще не ушел. Значит, Моисею придется весь день голодать. Кларе снова стало не по себе, но тут она вспомнила: он же отличный охотник, вечно таскает домой убитых птиц. (Кларе это не нравилось, но миссис Орчард говорила, что кошки – прирожденные охотники, это у них в крови. Такова их кошачья натура.) И все равно Моисей решит, что она его забыла, бросила.

Тревога за Моисея добавилась к тревоге за Розу и миссис Орчард, и все три мучили Клару целый день. От страха у нее даже живот разболелся, и она ни слова не слышала из того, что рассказывала на уроке миссис Куинн.

С тех пор как пропала Роза, миссис Куинн обращалась с Кларой особенно бережно. Вообще-то она бывала строгой, ругала тех, кто не слушает, но Клара не могла слушать, как ни старалась, и миссис Куинн ее не ругала, и к доске не вызывала, и не расспрашивала об исчезновении Розы – вот и хорошо.

А Кларины подруги расспрашивали о Розе, обычно на переменах – на игровой площадке или в школьной столовой.

Рут сказала, с трудом переводя дух (она принесла с собой новую скакалку и пыталась прыгнуть сто раз подряд):

– Мама говорит (вдох), твоя сестра хулиганка (вдох) и сама нарывалась.

Сьюзен, склонив голову набок, спросила с любопытством:

– Почему она убежала? Ей доставалось от родителей?

Шэрон спросила, дернув прядь волос, – волосы были у нее длинные, золотистые и вились колечками, а она хотела прямые:

– У нее будет ребенок? Она ведь с мальчиками много гуляла, да?

Дженни, лучшая Кларина подруга, шепнула:

– Не бойся, я все равно с тобой дружу. Я твоя подруга навеки, ну и пусть говорят что хотят. – Тон был до того самодовольный, что Кларе сразу расхотелось с ней дружить.

С тех пор Клара на переменах держалась поближе к школьному крыльцу, рисовала Моисея палочкой на земле. Два кружка, нижний побольше, с лапками и хвостом, а верхний поменьше, с ушами, глазами, носом и ртом, и с каждой стороны по три палочки – усы. Кота нарисовать дело нехитрое. Клара рисовала кошек и стирала носком ботинка, и так без конца. Когда рисуешь, можно ни на кого не смотреть.

Когда Клара вернулась домой, машина незнакомца стояла на том же месте. Впрочем, сам он мог и уйти. Или в центр, или к озеру; надо выждать немного. Не застав маму ни на кухне, ни в гостиной, Клара пошла наверх. Дверь в родительскую спальню оказалась закрыта, но, стоя у порога, Клара услыхала мамин голос:

– Здравствуй, родная, заходи.

Клара открыла дверь. Занавески были задернуты, но в сумраке она различила на кровати маму.

– Я прилегла, – сказала мама. Чувствовалось по голосу, что она улыбается, но улыбка вымученная. – Устала немного. Но скоро встану, ужин тебе приготовлю. Как в школе дела?

– Нормально, – ответила Клара.

– Вот и хорошо. Полежу еще минутку и встану.

– Ты не заболела, мамочка?

– Нет, я здорова. Спускайся, а я буду вставать.

Клара спустилась в гостиную и заняла свой пост, на этот раз у бокового окна. Спряталась за занавеской, так незнакомец точно ее не увидит, если выглянет из окна дома миссис Орчард. С тех пор как пропала Роза, прошло уже тринадцать дней, то есть почти две недели. Вчера вечером Клара слышала, как мама отчитывает папу:

– Знаешь, что самое невыносимое? Твой оптимизм. Твой вечный, непрошибаемый оптимизм на пустом месте! Можно подумать, у нас тут пикник!

Мама умолкла, и папа сказал так тихо, что Клара еле расслышала:

– Ди, я просто пытаюсь со всем этим справиться. Как и ты.

– Не прикидывайся, не как я! Не ты с ней поссорился! Ты с ней никогда не ссоришься, всю грязную работу сваливаешь на меня, а сам изображаешь доброго, чуткого папочку! И можешь успокоиться, не из-за тебя она ушла! Ты тут ни при чем. И не делай вид, будто меня понимаешь.

Клара слушала, и сердце у нее больно сжималось. Мама с папой очень-очень расстроились, твердила она про себя Розе, которая где-то далеко, там, где Клара никогда не бывала. Пора домой, Рози. Возвращайся, пожалуйста.

Не увидев никого в доме миссис Орчард, Клара решила сходить за барахлишком Моисея, но тут незнакомец вошел в гостиную, жуя на ходу печенье. Есть надо только за столом, а на ходу нельзя, весь пол будет в крошках.

Он подошел к книжному шкафу и стал разглядывать книги миссис Орчард. Стоял он к Кларе спиной, но, когда оборачивался, видно было, как у него ходят челюсти. Если Моисей в доме (а это вряд ли – убежал, наверное, в сад, а оттуда в лес), то забился под диван, смотрит, как сыплются крошки, как топают по полу чужие ноги. Ждет, как и Клара, чтобы незнакомец ушел. Ушел и больше не возвращался. Чтобы вернулась и миссис Орчард, и Роза, и жизнь вошла в обычную колею.

Наконец, дожевав печенье, незнакомец все-таки ушел. На машине он не поехал, а вышел со двора и свернул налево, к центру. Клара чуть выждала (на случай, если он вдруг передумает) и, взяв ключи, пробралась к дому миссис Орчард. Даже зная, что незнакомца нет, шла она все равно крадучись. Скользнула в дом через заднюю дверь, чтобы забрать из тамбура Моисеевы вещи, минуя опасные места – кухню, прихожую, гостиную, – и сразу выскочить, если этот человек вдруг вернется.

Вместо забора задние дворы разделял ряд деревьев, так что обходить дом спереди ей не пришлось. Клара забрала миску Моисея и корм (всего три банки осталось, надо попросить маму прикупить) и отнесла в гараж. Поставила в уголок, чтобы папа не раздавил, когда будет заезжать, потом сбегала за лотком. Надо будет заманить Моисея в гараж чем-нибудь вкусненьким, он не любит незнакомых мест.

Все шло хорошо, но до поры до времени. Клара забыла, что банки придется открывать. Электрическая открывалка миссис Орчард висела в кухне на гвозде, а в кухню Клара заходить боялась. Если дверь из коридора в кухню открыта, тот человек ее увидит, как только войдет в дом. Клара сходила в свою кухню за маминым консервным ножом, но никак не могла проткнуть банку острым концом. Она пробовала снова и снова, пока не заныла рука и дыхание не сбилось от страха.

Клара решила попросить маму помочь, но мама еще не встала. Клара вышла из дома и с банкой в руках уселась на боковом крыльце. Она совсем растерялась. Но тут появился Моисей, пристроился рядом – обычно он так не делал, и Клара очень обрадовалась. Он сидел, аккуратно положив хвост на лапки, и следил за парой ворон на крыше гаража, а вороны следили за ним. То одна, то другая нет-нет да вспорхнет, каркнет на него, но Моисей и ухом не повел – пусть себе каркают. На банку с кормом он почти не смотрел, хоть и остался сегодня без завтрака. Не иначе как охотился. Надо его кормить вовремя, тогда и охотиться ему не придется.

Так они и сидели вдвоем, наблюдая за воронами, и Кларе понемногу стало легче дышать. Наконец она успокоилась и сказала Моисею:

– Надо зайти к миссис Орчард на кухню, взять открывалку – прямо сейчас, а то он вернется.

Клара встала, за нею Моисей, и вдвоем они пересекли оба задних двора. Клара зашла в тамбур, а следом Моисей. С бьющимся сердцем Клара прислушалась, но Моисей уже шмыгнул мимо нее на кухню – значит, незнакомца там точно нет. И все-таки в кухню Клара зашла на цыпочках. Поднесла банку к открывалке, чтобы та примагнитилась, включила открывалку, но сразу выключила, а сердце так и заколотилось от ужаса. Она и забыла, что от открывалки столько шуму. Клара замерла и прислушалась – никто не идет, ключ в замке не щелкает. Моисей терся о ее ноги, начисто забыв про ворон.

– Навостри ушки, – шепнула Клара Моисею. – Как услышишь, что он идет, дай мне знать. Понял? – Моисей перестал виться вокруг ее ног по часовой стрелке и пошел против – можно подумать, это поможет делу.

Клара снова включила открывалку и почти не дышала, пока та работала. А потом, схватив открытую банку, пустилась наутек, и Моисей за ней.

Шли дни. Дома с каждым днем становилось все хуже. Дом будто стал ей тесен – или, подумала Клара, дело в ней самой? Казалось, в доме нечем дышать. Каждую минуту чувствовалось: что-то не так.

В школе Клара, сидя за партой, слушала миссис Куинн, смотрела, как та пишет на доске, но ничего не видела и не слышала.

А потом случилось вот что. Однажды, возвращаясь из школы, она увидела впереди на дороге Дэна Каракаса. Домов дальше по улице не было, ни справа ни слева, только лес, а значит, делать там нечего, если, конечно, ты не идешь домой после занятий. Но ведь Дэн Каракас – ровесник и одноклассник Розы, учится в школе старшей ступени. Отец его фермер, семья живет далеко за городом, и Дэн, как и все деревенские ребята, в школу ездит на автобусе. Как видно, с автобуса он сошел заранее, в нескольких милях от дома.

Впрочем, он, похоже, никуда не торопился – стоял с сигаретой в руке, будто ждал кого-то. Уж точно не Клару – старшеклассник даже под дулом пистолета не стал бы разговаривать с малолеткой, тем более с девчонкой.

Клара приближалась к нему. Теперь она вспомнила: Роза к Дэну хорошо относилась. Точнее, не презирала. Дескать, он хотя бы не придурок, не то что все остальные.

– Привет, – сказал он, когда Клара с ним поравнялась.

Клара застыла столбом: можно подумать, он ее узнал и хочет с ней поговорить. А ведь они даже не знакомы, Клара помнит его в лицо, потому что Роза однажды на него указала, да и то издали. Но он славный, подумала Клара. Черные волосы такие густые, что стоят торчком, хоть и длиной больше дюйма. Он затянулся, бросил на землю окурок и затоптал. Вокруг валялись еще окурки.

– Привет, – робко отозвалась Клара. Вправду ли он на самом деле хочет с ней поговорить или надо идти мимо?

– Ты ведь Клара, да?

Клара кивнула.

– Я вот что спросить хотел. – Дэн, не глядя на Клару, пинал камешек носком ботинка. – Роза с тобой не связывалась? Не присылала тебе письмо, открытку или что-нибудь еще?

У Клары глаза на лоб полезли – откуда он знает, что Роза собиралась ей написать?

– Не присылала? – переспросил Дэн и снова уставился в землю.

– Нет, – ответила Клара. И тут же ей пришло в голову: а вдруг он и есть посланник? Вдруг он ей принес весточку от Розы? – А тебе? – Клара так и задохнулась от радости.

Дэн с размаху пнул камешек, и тот выкатился на дорогу. Дэн подгреб его к себе носком ботинка и запустил в кусты.

– Нет, – ответил он. – Я думал, вдруг она тебе написала. Никаких новостей от нее нет?

– Никаких, – сказала Клара. И добавила, потому что наконец появился тот, с кем можно поделиться: – Она обещала мне написать, но так и не написала.

Дэн кивнул:

– Ага. Она и мне обещала написать. Мы решили, что письмо она отправит Рику Стилу, чтобы родители не спрашивали, кто мне пишет, а он мне отдаст. У него есть в Торонто друг по переписке, так что его родители ничего не заподозрят. Но Рик тоже письма не получал.

Клара уставилась на него, ее захлестнула жгучая обида. Он говорит так, будто Роза его любила, а это неправда. Роза ей все рассказывала, а о нем упоминала всего лишь раз – он, мол, не придурок. Роза написала бы только тому, кому доверяет и кого очень-очень любит, как Клару. Да и когда Роза успела ему сказать, что уезжает? Она же не знала, что так страшно поссорится с мамой.

– Когда? – строго спросила Клара.

– Что когда?

– Когда она тебе сказала, что уезжает?

– В тот же день, когда уехала. Вечером. Она пришла к нам на ферму, звала меня с собой. А я не смог. Надо урожай убирать, а отцу одному не управиться, разве я его брошу? Я и обещал, что как урожай соберем, так сразу и приеду. Роза собиралась написать, где она.

В голове у Клары все шло кувырком. Роза звала его с собой? В первый миг Клара потеряла дар речи, потом сказала:

– Ну, я пошла домой.

– Ага, – Дэн бросил на нее озадаченный взгляд, – ладно.

Клара пустилась прочь, а через минуту услышала за спиной топот и Дэн ее нагнал.

– Эй, Клара, – окликнул он. Клара не остановилась, но и Дэн не отставал. – Вот что, прости, если я тебя обидел, просто хотел узнать, не писала ли она тебе. Все ли у нее хорошо.

Клара все шла и шла.

– Слушай, – продолжал Дэн, – не знаю, на что ты так взъелась, но надо нам держать связь – вдруг у кого-то из нас будут новости? Если захочешь со мной поговорить, оставь записку… – Он замялся. – Гм, ты читать-писать уже умеешь?

Клара круто развернулась:

– Читать-писать я давно умею! Мне скоро восемь! – Выходит, Роза ошибалась на его счет, все-таки он придурок.

– Ох, ну ладно, прости. Вот и отлично. Я вот что хотел сказать: захочешь со мной поговорить – передай записку через сестру Рика Стила. Зовут ее… то ли Милли, то ли Молли. Она в седьмом или в восьмом классе, в вашей школе. Знаешь ее?

Клара нехотя кивнула. Молли – одна из старших девчонок, Клара с ней ни разу не говорила, но в лицо ее знала.

– Договорились, – сказал Дэн. – А я, если что узнаю, тоже тебе передам через Милли.

– Молли ее зовут! Она в восьмом классе.

Дэн, кажется, улыбнулся, и это было обидно – ну что она такого смешного сказала?

– Молли так Молли, – отозвался он. И добавил: – Пока.

Развернулся и пошел своей дорогой.

Только тем и был хорош незнакомец, что каждый вечер около шести уходил куда-то на час, а то и дольше. На машине он ездил, только если шел дождь. Наверное, ужинает в «Горячей картошке», заключила Клара, он ведь мужчина, а мужчины готовить совсем не умеют. На кухонной стойке он постоянно оставлял грязную посуду, но это от завтрака и от обеда. Из-за этого казалось, что на кухне беспорядок, а от беспорядка у Клары делалось неспокойно на душе. Ее так и тянуло придвинуть к раковине стул, взобраться на него, встать на колени, вымыть посуду и убрать на место, в шкаф. У миссис Орчард никогда ничего не валялось где попало.

Ложилась Клара в семь (иногда ей разрешали посидеть еще полчаса), так что можно было целый час спокойно играть с Моисеем, чтобы ему не было одиноко. Кормила она его по-прежнему в гараже, но уже не так боялась заходить к миссис Орчард на кухню или в гостиную, потому что незнакомец все делал строго по распорядку.

У Клары с Моисеем тоже был свой распорядок. Как только Моисей поужинает, они шли в гостиную миссис Орчард, и Моисей караулил мышь, а Клара ходила из угла в угол и разглядывала вещи. Четыре коробки так и стояли посреди комнаты, заклеенные широкой коричневой лентой, так что заглянуть в них Клара не могла. Однако все они были подписаны. Корявым почерком, но Кларе все-таки удалось разобрать, хоть и не сразу. На одной было написано: «Гостиная», на другой: «Одежда, печатная машинка», на третьей: «Книги, документы», а на четвертой какое-то непонятное слово, то ли «Разн», то ли «Рази».

Иногда она устраивалась в кресле, в котором всегда сидела, когда они с миссис Орчард пили чай или лимонад. Рядом стоял столик, как раз нужной высоты, на него так удобно было ставить чашки, а на столике всегда было блюдце с печеньем, но теперь не осталось ни чая, ни лимонада, ни печенья – все запасы уничтожил незнакомец. После встречи с Дэном Каракасом ей от волнения не сиделось на месте, и оттого что она здесь одна и в соседнем кресле не сидит миссис Орчард, у нее заныло в груди, и она уже готова была встать, но тут Моисей снова сделал кое-что необычное – забыв про мышь, прыгнул к Кларе в кресло, свернулся клубочком у нее на коленях и замурлыкал. Клара рот раскрыла от изумления и радости. Она и раньше слышала, как Моисей мурлычет, – а мурлыкал он громко, – но сейчас не просто услышала, а почувствовала. Звуки отдавались у нее внутри, будто она и сама мурлычет.

И все же в дом заходить Клара побаивалась: вдруг он вернется раньше времени? Но ведь она обещала миссис Орчард заботиться о Моисее – значит, остается только прислушиваться. Клара пыталась переманить Моисея в гараж – выпросила у мамы старое полотенце, расстелила на цементном полу, чтобы ему было где спать, но Моисей ни в какую. Можно было бы, на худой конец, не пускать его в дом, но Моисей просился, да и холодно теперь ночевать на улице или даже в гараже. Он хотел жить там же, где всегда, в гостиной у миссис Орчард.

Клара поняла: как она ждет Розу, точно так же он ждет миссис Орчард. Для него бросить дом значило бы предать хозяйку. Кларе все было ясно. И ясно, почему он почти все время сидит под диваном и вылезает, только когда приходит она. Он живет в постоянном страхе. И она тоже. С каждым днем ее страх разрастался, а чего она боится, она и сама не знала.

Прошло девять дней после приезда этого странного человека, то есть три недели после ухода Розы, и однажды он притащил в гостиную пустые коробки и стал складывать вещи миссис Орчард, а их нельзя трогать, тем более перекладывать с места на место. Раз он их уложил, значит, решил вынести без ведома миссис Орчард. То есть он вор.

К счастью, дело было в субботу, Клара была не в школе, а дома и все видела.

– Мама! – закричала она и бросилась в кухню. – Мамочка! Он крадет вещи миссис Орчард!

Мама, сидя на кухне за столом, просматривала свежий номер «Тимискамингского вестника», местного еженедельника. Не первую страницу, а дальше. В самом низу была Розина фотография. А под ней подпись: «Продолжаются поиски школьницы из Гармонии», а еще ниже – пара строк мелким шрифтом. Та же фотография была и в прошлом выпуске, только побольше размером. А в позапрошлом ее напечатали на первой странице, еще крупнее, с подписью: «Вы видели Розу?» – и с подробностями ее исчезновения.

Мама, подняв взгляд на Клару, невесело улыбнулась.

– Как видишь, это уже не новость, – сказала она. – Теперь обсуждают самое свежее. Цены на кукурузу.

По маминому лицу было видно, что мысли ее заняты одной Розой и ни до чего другого ей дела нет. Клара не могла понять, чего ей хочется – то ли обнять маму, то ли накричать на нее. Папа уехал в Норт-Бей, наводить справки, не видели ли там Розу. Ездил он каждый день после школы, и по выходным тоже, по всем городам. Клара жалела, что его нет рядом, ей тяжело было оставаться наедине с маминым отчаянием. Но зачастую возвращался папа поздно, когда Клара уже спала.

Клара вернулась в гостиную. Незнакомец убирал с каминной полки безделушки: два медных подсвечника (свечи он бросил в коробку, не завернув, так они точно поломаются), стеклянный шар с собачьей упряжкой внутри, статуэтку гагары из черного сланца. В отдельную коробку, поменьше, он положил красивые настенные часы с римскими цифрами (миссис Орчард объяснила Кларе, что они римские, и научила считать с ними до ста) и набор резных деревянных фигурок (самое любимое у Клары в этом доме, не считая Моисея). У четырех деревянных старичков, что сидели с трубками за карточным столом, были видны даже складки на одежде и тонюсенькие шнурки на ботинках. Очень тонкая работа.

Часы и статуэтки незнакомец аккуратно завернул в газету (каждый старичок был вырезан отдельно, на крохотном стульчике, с веером карт) и убрал в коробку. Подошел к столу, где стояли фотографии мужа миссис Орчард (ими она дорожила больше всего на свете!), выбрал три и тоже аккуратно упаковал.

Все остальное он просто свалил в коробки, как будто ему безразлично, что будет с этими вещами. Упаковав все, кроме книг, он выпрямился, потер поясницу, взглянул на часы (было почти шесть) и ушел, как обычно, ужинать.

Незнакомец ушел, а минутой позже случилось ужасное. Вообще-то Клара должна была бы радоваться – папа вернулся пораньше. Завидев на подъездной дорожке его машину, Клара выбежала в прихожую его встречать.

– Папочка! – Она распахнула перед ним дверь. – Он ворует вещи миссис Орчард!

– Привет, малышка! – сказал папа. – Что опять стряслось? – Лицо у него было землистое, усталое, но Кларе было все равно.

– Тот дядька все украл у миссис Орчард! Разложил по коробкам и сейчас заберет!

– А-а, – рассеянно отозвался папа, бросив на столик ключи от машины. – Ну, дело его.

Клара застыла от изумления. Это еще что такое? Как это – дело его?

– Но это же вещи миссис Орчард! Когда ее выпишут из больницы, они ей будут нужны!

Папа взглянул на нее. Прошла минута, а он все молчал, и Клара, набрав побольше воздуху, снова сказала – нет, закричала:

– Это вещи миссис Орчард!

Папа опустился на корточки, взял ее под локти. И сказал ласково:

– Клара, что ж ты так расстроилась из-за пустяка! Тот дядька – это вообще не повод для беспокойства. Он… – папа замялся, – скажем так, за домом присматривает. Миссис Орчард в курсе, она не будет против. Честное слово, не будет.

– Будет! Это ее любимые вещи! Я ее знаю лучше, чем ты, я-то знаю, она ими дорожит! – Клара вдруг разрыдалась, громко, взахлеб. Вообще-то она никогда не давала воли слезам, ведь Роза, хоть и любит ее, не выносит ее слез. Но Розы здесь нет, она неизвестно где, а они все делают вид, будто ничего не случилось, вместо того чтобы сказать ей правду. Все, все ей врут, даже миссис Орчард и та ее обманула – обещала скоро вернуться, а сама не вернулась, и теперь вор таскает ее вещи у всех под носом.

Папа хотел ее обнять, успокоить, но Клара вывернулась.

– Все ты врешь! Ты ее не знаешь, а я знаю! Я знаю, что вещи ей будут нужны! Врешь ты все! Врешь!

Папа встал. И сказал:

– Хватит, Клара. Понимаю, ты расстроена, но так говорить нельзя.

Вдруг он посмотрел куда-то мимо нее, и Клара, оглянувшись, увидела, что в прихожей стоит мама и они смотрят друг на друга поверх Клариной головы. В глазах у мамы застыл немой вопрос, а когда Клара оглянулась на папу, он чуть заметно тряхнул головой.

– Все вы обманщики! – закричала Клара. – Врете вы все, врете, врете!

В их с Розой комнате она села на кровать и закусила ноготь. И грызла, пока не сгрызла под корень, осталась лишь розовая полоска кожи с кровавой каймой.

5

Элизабет

Миссис Кокс с самой дальней койки надела свою любимую ночнушку. Одежда для сна здесь не казенная, а у каждого своя, ее отдают в стирку домой, а одиноким стирают в больнице. Ночнушка у миссис Кокс розовая, в рюшечках и едва достает до колена. У миссис Кокс самые безобразные ноги, какие только можно представить – толстые, бледные, изрытые целлюлитом, с набухшими темно-лиловыми венами. Ночнушку она, должно быть, заказала по каталогу, наивно полагая, что та придаст ей сходства с девушкой-моделью. В доме у нее явно не хватает большого зеркала. Счастье в неведении, я полагаю.

Что до меня, то я всю жизнь сплю в пижаме. Самый надежный вариант.

Дышать мне с каждым днем все труднее. Думаю, это все постельный режим виноват. Что-то давит на грудь, словно на меня уселся кто-то очень тяжелый – медведь, наверное. С утра на обходе я пожаловалась доктору. Он рассмеялся, достал стетоскоп, послушал меня и сказал: на медведя не похоже. А что это, так и не объяснил, добавил только, что лучше спать на двух подушках, и сестра Робертс мне принесла вторую. Кажется, и вправду помогло, хоть небольшая одышка осталась.

Сестра Робертс ходит печальная. С утра пришла бледная, с красными глазами. После обхода, когда она разносила таблетки, я спросила шепотом, чтобы никто больше не услышал:

– Что-нибудь случилось?

Она улыбнулась, чуть заметно пожала плечами и коротко ответила:

– Дела сердечные.

Впрочем, Марта ее развеселила – как и всю палату, сама того не желая. Сестра Робертс собралась ей сделать укол, а Марта огрызнулась:

– Ненавижу уколы.

Сестра Робертс ответила ласково, но твердо:

– Понимаю, ну а кто их любит?

– Я их ненавижу сильнее, чем все другие, – заявила Марта: – Терпеть не могу, когда в меня тычут всякими штуками, страсть как ненавижу! – И, помолчав, добавила: – Я даже секс не особо любила, если уж говорить правду.

Сестра Робертс так и покатилась со смеху, чуть не задохнулась, пришлось ей сесть на кровать. Но укол Марте она все-таки сделала. Марта долго дулась, ну как ребенок, честное слово. Целых полчаса молчала. Я прямо-таки вздохнула свободно. Почаще бы ей уколы делали, по три раза в день – самое то.

Вчера она спросила, как моя фамилия.

– Элизабет… А как дальше?

Меня кольнула тревога, когда я назвала свою фамилию. Мы с ней примерно одного возраста, но с тех пор уже тридцать лет прошло, вдобавок она с севера, из какой-то глухомани, в те времена газет там, наверное, не было. Так или иначе, она не догадалась, кто я.

После обеда, в час посещений, молоденькую миссис Дюбуа, которая лежит рядом с миссис Кокс, прямо напротив меня, навестил муж с двумя детьми. Младшему на вид года полтора, он не так давно научился ходить, а старшему, думаю, ближе к трем. Оба кареглазые, с чудесной оливковой кожей, все в мать. Оба пришли в одинаковых свитерах в желто-синюю полоску и носились по палате, как два толстеньких шмеля. Мистер Дюбуа, ясное дело, работает и приводить их может только по выходным. Его жене можно посочувствовать – она так редко видит детей, а они так быстро растут, что ни день меняются. Она здесь лежит уже три месяца, бедняжка, – операция на позвоночнике.

Отец очень хорошо с ними ладит, любо-дорого смотреть. Их матери не разрешают вставать, разве что голову приподнять, и отец берет их на руки, сажает к ней на кровать, а она их гладит по щечкам, по волосам, повторяет, какие они чудесные, как она их любит и скучает без них.

Она старается сдерживать слезы, но не всегда удается, и малыши тогда, разумеется, тоже плачут, и приходится отцу их ссаживать с кровати на пол. На такой случай у него всегда припасен пакет игрушек, и они быстро успокаиваются. Даже, пожалуй, слишком быстро. Боюсь, как бы их мать не подумала, что они от нее отвыкли.

Зато вся палата радуется их приходу. Есть что-то бесконечно трогательное в юных существах.

Пока малыши здесь, я могу на них смотреть почти без грусти. А когда они уходят, сразу накатывают воспоминания, порой очень живые. Одно возвращается постоянно, по накатанной дорожке. Я стою на кухне возле раковины, полощу малярные кисти. Мне тридцать пять, на мне старая юбка и твоя рубашка с протертым воротом. Кажется, я напеваю про себя – или это память со мной играет такие шутки. Я только что покрасила вторым слоем краски – веселой светло-желтой – стены комнатки, будущей детской.

Воспитателем в детском саду я уже не работаю. Я скучаю по своим подопечным, но не расстраиваюсь, что пришлось уйти, я так счастлива, что мне вообще не до огорчений. Спустя три года отчаянных попыток – наконец! – врач подтвердил, что я беременна, на пятом месяце. По утрам меня уже не тошнит, и меня переполняет радость, не знаю, куда девать силы. Ты человек осторожный (а иногда даже чрезмерно меня опекаешь), боишься, как бы я не перетрудилась, и ради твоего спокойствия я разрешила тебе побелить потолок.

И вот погожим весенним днем я стою на кухне возле раковины, радуюсь ласковому ветерку, что дует в раскрытое окно, смотрю, как течет с кисти бледно-желтый ручеек; я безмерно, несказанно счастлива, так счастлива, что не сразу замечаю, как что-то стекает по ноге.

Первая наша утрата. В понедельник, второго апреля 1934-го, в четвертом часу дня, мы потеряли нашего первенца.

Не хочу больше об этом вспоминать, любимый. Буду лучше думать о Лайаме. Помнишь тот день, когда мы с ним познакомились? Двадцать четвертое августа 1940-го. В тот день упали бомбы на Лондон. По вечерам мы слушали Би-би-си, и новости становились день ото дня мрачнее.

Помню твое напряженное лицо, когда ты сидел в кресле, наклонившись поближе к приемнику, чтобы ничего не пропустить. Увы, поддержки от меня в те дни было мало. До сих пор чувствую вину перед тобой. Мои собственные горести заслонили от меня все остальное.

Но вернемся к Лайаму. Ральф Кейн тогда только что приехал в Гуэлф – из Куинса, по-моему. Кажется, ты ему помог устроиться на работу, не помню точно. То ли ты ему сказал, что соседний дом продается, то ли они по случайному совпадению поселились с нами рядом – этого я тоже не помню. Зато врезалось в память, как ты сказал, что у него есть жена и, кажется, дети.

Я была тогда не в себе. Полтора месяца назад случился пятый выкидыш, на этот раз на позднем сроке, почти шесть месяцев. Мне дали подержать на руках нашего малыша – нашего сына, – а потом унесли. Он боролся за жизнь, но был обречен.

Я подсматривала из-за занавески в гостиной, как Кейны въезжают в дом, – вот до чего дошло! Можно подумать, от одного взгляда на чужих детей я рассыпалась бы на куски. Наши дома разделял пустырь в сотню ярдов, лиц на таком расстоянии было не разглядеть, я увидела только, что детей трое – две девочки и мальчик. Смотреть на них было невыносимо больно, но и отвести взгляд я тоже не могла.

Из вежливости следовало зайти поприветствовать новых соседей, но это было выше моих сил. Ты пошел один, когда вернулся с работы. Конечно же, сказал им, что я нездорова, и это была чистая правда.

Но на другой день ты стал меня уговаривать позвать их в выходные на чашку чая или бокал лимонада:

– Ничего не поделаешь, Элизабет. Они нам соседи, а Ральф мой будущий коллега, нельзя делать вид, будто их не существует.

– А вдруг я при них расплачусь? – спросила я со слезами на глазах. – Вдруг расплачусь и не смогу успокоиться? – Рыдала я по несколько раз на дню и ничего не могла с собой поделать.

Ты ответил, что ничего подобного не случится, все будет хорошо. Как же я разозлилась, Чарльз, никогда в жизни я на тебя так не злилась! Кричала, мол, что за глупости, где тебе знать! Ты уставился в пол. Ты столько лет учился, а сладить с обезумевшей от горя женщиной не мог. Ты и сам горевал, это я понимала, но думала, что твое горе меньше моего, не столь всеобъемлющее. То, что очень многие женщины пережили то же, что и я, не сломались и нашли силы жить дальше, лишь добавило к моему отчаянию чувство вины. Я всегда считала себя сильной, трезвомыслящей, а оказалась беспомощной. Я не забывала о наших потерянных детях ни на день, ни на минуту. Не могла отвлечься, не могла отпустить.

Кейнов мы все-таки пригласили на чай. С тяжелым сердцем я испекла два торта, шоколадный и заварной, и десяток корзиночек с начинкой. Да еще печенье с драгоценной шоколадной крошкой – мне ее прислала подруга из Штатов, и я ее приберегала для особого случая. Только попробуй скажи, что я не старалась! В субботу с утра я приготовила лимонад. Надела лучшее платье, сделала прическу, даже чуть тронула губы помадой. Можно подумать, я собиралась на эшафот в твердой решимости умереть гордо.

Но чем дальше, тем больше я боялась сорваться, увидев детей, и к приходу гостей была уверена, что не смогу выдавить из себя ни слова – открою рот, а вместо приветствия вырвутся рыдания.

Когда в дверь постучали, я робко вышла за тобой следом встречать гостей. Они толпились на крыльце: девочки-близнецы впереди, за ними взрослые, а позади всех мальчик лет трех – спрятавшись за мать, он тянул ее за юбку, тащил прочь. Все выглядело довольно бестолково: ты распахнул перед гостями дверь, Ральф, представив девочек, подталкивал их вперед, Аннет пыталась отцепить малыша от своей юбки, то браня его, то увещевая, а тот будто не слышал матери. Одной ногой упершись в ее туфлю, он согнул другое колено и откинулся назад, почти лег на землю. К счастью, он не кричал, он берег силы для самой важной работы.

Меня так увлекла эта схватка, что я едва заметила Ральфа и девочек – даже, кажется, с ними не поздоровалась.

Аннет с тревогой взглянула на меня и извинилась. Одной рукой она держала малыша под локоть, а другой пыталась разжать ему кулак.

– Мне так стыдно, – проговорила она, задыхаясь. – Он совсем не умеет себя вести с новыми людьми. Лайам, поздоровайся с миссис Орчард.

Лайам явно не собирался этого делать. Он тянул мать назад с прежним упорством. Его можно понять, подумала я, ведь всего пару дней назад мальчика увезли из родного дома в незнакомый, не поинтересовавшись его мнением. Ему это было не по душе. Ему здесь все не нравилось, особенно то, что его тащат в чужой дом, к «славным тете с дядей», которых он знать не знает.

Он точно так же не горел желанием знакомиться со мной, как и я с ним минуту назад. Его поза в точности выражала мое душевное состояние, и я, как ни странно, едва не рассмеялась. На душе посветлело, словно по волшебству.

Я сказала:

– Здравствуй, Лайам, заходи, хочешь печенья? – Я мельком глянула на его мать, та кивнула и слабо улыбнулась. Она явно была смущена таким неудачным началом. Должно быть, она знала, что я в прошлом воспитатель, и боялась моего осуждения, но мне это и в голову не пришло. Сразу видно было, что Лайам упрямец и далеко не подарок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.