Тана Френч
В лесу

Посвящается моему отцу Дэвиду Френчу и моей матери Елене Хвостофф-Ломбарди

Наверное, это просто чей-то противный черный пудель.

Но мне всегда было интересно…

Что, если это на самом деле был Он

и Он решил, что я не достоин?

Тони Кушнер “Светлая комната, что зовется День”[1]

IN THE WOODS by TANA FRENCH

Copyright © 2007 by Tana French

© Анастасия Наумова, перевод, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Пролог

Представьте себе лето, словно слизанное с фильма о взрослении, который снят в пятидесятых где-нибудь в маленьком городишке. Это лето выбивается из череды ирландских годин, когда тучи и моросящий дождик, точно повинуясь капризам пресыщенного знатока, втискивают все оттенки в скудную акварельную палитру. Это лето – бескомпромиссное и чрезмерное, будто разлитое по шелку горячей синевой. Такое лето взрывается на языке вкусом жеваной травинки, твоего собственного свежего пота, печенья “Мария” с растаявшим на нем маслом, красного бутылочного лимонада – любимого напитка тех, кто прячется по шалашам на деревьях. Оно покалывает кожу ветром летящего велосипеда, лапками божьей коровки, что ползет по руке. Оно наполняет каждый вдох запахом скошенной травы и развешанного на веревках белья, оно звенит и откликается птичьим пением, жужжанием пчел, шелестом листвы, стуком футбольного мяча, посвистом скакалки и криками: “Раз! Два! Три!” Это лето бесконечно. Каждый день его начинается с мелодичных переливов из машины мороженщика и стука в дверь – это пришел твой лучший друг – и заканчивается долгими тягучими сумерками, когда в дверях появляется силуэт матери и та зовет тебя домой, а между черными деревьями с криками мечутся летучие мыши. Это Классическое лето во всем его великолепии.

Представьте небольшой аккуратный лабиринт из домиков на холме всего в нескольких милях от Дублина. Когда-то власти решили устроить из этого места образчик чудесной пригородной жизни, безупречную замену городской скученности, бедности и всяческим городским заразам, но сейчас там лишь пара десятков одинаковых двухквартирных домов – странные и неуклюжие, они выглядят относительно новыми. Пока власти пели про “Макдоналдсы” и многозальные кинотеатры, молодые семьи – те, кого тяготило съемное жилье с уборными на улице, о которых в Ирландии 1970-х упоминать не любили, те, кто мечтал о палисадниках и дорогах, где дети прыгали бы в классики, или те, чья зарплата учителя или водителя автобуса просто позволяла купить жилье не слишком далеко от города, – покидали пожитки в пакеты для мусора и затряслись по ухабистой, местами поросшей травой и маргаритками колее к новой, как блестящая монетка, жизни.

С тех пор минуло десять лет. Зыбкие воображаемые магазины и дома культуры, что именовались инфраструктурой, так и не появились (время от времени мелкие политики распинались в палате представителей о сомнительных земельных сделках). Фермеры по-прежнему пасут по ту сторону дороги коров, а в ночной темноте проглядывают разве что скромные созвездия окон на соседних холмах, за землями, где когда-то обещали построить торговый центр и разбить маленький уютный парк, но где добрую квадратную милю и бог весть сколько сотен ярдов так и тянется лес.

Подойдем ближе, понаблюдаем за тремя детьми, что перелезают через хлипкую оградку из кирпичей и цемента, отделяющую лес от домов. В их фигурах кроется явное нежелание медлить, они стремительны и естественны, подобны легким аэропланам. Бледные “татуировки” на теле: молния, звездочка, огонек – все, как обычно, когда наклеишь на кожу вырезанную из пластыря картинку, а солнце позолотит вокруг нее загаром. Голова с копной светлых волос высовывается над оградой, нога ищет опору, колено упирается в стену – и на другую сторону, с глаз долой.

Лес – это трепет, шелест и мираж. Словно нарисованный пуантилистом, он складывается из миллиона звуков – шорохи, щебетанье, безымянные оборванные крики. Лесная пустота полна тайной жизни, суету которой замечаешь лишь краем глаза. Осторожней: из трещин в коре накренившегося дуба выползают пчелы; остановись, подними камень – и под ним встревоженно зашевелятся чьи-то странные личинки, а усердные муравьи тем временем цепочкой обовьют тебе лодыжку. В разрушенной башне, в былые времена служившей кому-то оплотом, между камнями зеленеют стебли крапивы толщиной с руку, а на закате кролики вытаскивают из устроенных в фундаменте нор крольчат и играют с ними на древних могилах.

Лето принадлежит этим трем детям. Они изучили лес так же хорошо, как и рельеф собственных ободранных коленок. Завяжите им глаза и поместите в лесную лощину или на поляну – и они найдут дорогу домой, ни разу не заплутав. Это их территория, они правят ею с безудержным великодушием, свойственным молодым животным; целыми днями напролет и по ночам, во сне, они пробираются между деревьями и играют в прятки в лесных оврагах.

Они переносятся в легенду, в рассказанные перед сном истории и ночные кошмары, о которых родители никогда не узнают. Они следуют по едва заметным тропинкам – таких тебе в одиночку ни за что не найти, они скатываются по разрушенным каменным стенам, оставляя позади, точно следы от кометы, эхо голосов и шнурки от ботинок. А на берегу реки – кто это ждет там, высунув руки из-за ивовых веток, чей смех раздается с качающегося дерева, чье лицо, нарисованное солнечным светом и тенями листвы, ты вдруг замечаешь боковым зрением в подлеске, а потом оно тут же исчезает?

Эти дети так и не повзрослеют, ни этим летом, ни другим. Август не станет уговаривать их найти скрытые силу и храбрость, чтобы посмотреть в лицо взрослой жизни со всеми ее печалями, мудростью и обязательствами. Это лето предъявит им другие требования.

1

Прошу учитывать, что я сыщик. Мои отношения с правдой основательны, но надтреснуты и, подобно расколотому стеклу, искажают действительность. В этом суть нашей деятельности, конечная цель каждого движения. Мы следуем стратегиям, целиком и полностью взращенным на лжи, утаивании и всякого вида уловках. Правда – самая желанная дама в этом мире, а мы – ревнивейшие любовники, машинально отказывающие кому бы то ни было в счастье хоть одним глазком лицезреть ее. Увязшие во лжи, мы привычно изменяем ей, а затем возвращаемся к ней, размахивая неизменным флагом всех любовников: я поступил так из любви к тебе.

Я легко придумываю образы, особенно несложные, поверхностные. Не позволяйте мне обмануть вас, нарисовав картинку, на которой мы, эдакие “ласковые рыцари”, парами скачем за Госпожой Истиной на белой кобылице. По правде говоря, действуем мы непродуманно, глупо и отвратительно. Допустим, некая девушка обеспечивает своему парню алиби на тот вечер, когда он, согласно нашим подозрениям, ограбил торговый центр в Нортсайде и пырнул ножом сотрудника. Сперва я с ней кокетничаю – мол, оно и понятно, что с такой красоткой он решил дома остаться. У девицы сальные, обесцвеченные волосы, а сама она хилая и убогая – сказались поколения, пренебрегавшие правильным питанием. Будь я ее парнем, то с радостью отселился бы от нее, даже если бы пришлось делить камеру с волосатым громилой с погонялом Бритвак. Я говорю ей, что в его стильных белых кроссовках мы обнаружили меченые банкноты, и добавляю, что, по его словам, это она в тот вечер куда-то ходила, а вернувшись, отдала банкноты ему. Я произношу это очень убедительно, старательно имитируя одновременно неловкость и сочувствие из-за предательства ее возлюбленного, поэтому ее окрепшие за четыре проведенных вместе с этим парнем года чувства рассыпаются песочным замком, и (причем в этот момент парень ее сидит в соседнем кабинете и твердит моему напарнику: “Да пошел ты, мы с Джеки дома тусили”) девица, хлюпая носом, выкладывает все как на духу – начиная с той минуты, как он вышел из дома, и заканчивая тем, какой он лох в постели. Тогда я участливо похлопываю ее по плечу, протягиваю ей салфетку и придвигаю стаканчик с чаем и бланк заявления для признательных показаний. В этом и заключается моя работа, а если вы по натуре своей не готовы принимать ее требования, работать вы здесь не станете, а если и станете, то выдержите недолго. Итак, прежде чем перейду к рассказу, прошу учитывать два момента. Я жажду истины. И я лжец.

* * *

Я ознакомился с документами по своему делу на следующий же день после того, как стал следователем. К этой истории я буду возвращаться снова и снова, рассматривать ее под самыми разными углами. Не повезло мне, зато дело это мое собственное, эта история – единственная в мире, которую не рассказать никому, кроме меня.

Четырнадцатого августа 1984 года, после полудня, трое двенадцатилетних детей – Джермейн (Джейми) Элинор Роуэн, Адам Роберт Райан и Питер Джозеф Сэведж – играли на дороге, проходившей возле их домов в крохотном поселке Нокнари в графстве Дублин. День выдался жаркий и безоблачный, местные сидели в палисадниках, и многие неоднократно видели, как дети залезают на стену в конце улицы, катаются на велосипедах и раскачиваются на подвешенной к дереву автомобильной покрышке.

В те времена Нокнари был местом малонаселенным и граничил с лесом, который от поселка отделяла стена высотой пять футов. Часа в три дети оставили велосипеды перед домом Сэведжей и сказали миссис Анжеле Сэведж – та как раз развешивала белье для просушки, – что пойдут поиграть в лесу. Они туда часто бегали и хорошо знали эту часть леса, поэтому миссис Сэведж не боялась, что они заблудятся. У Питера имелись часы, и мать велела ему вернуться домой к вечернему чаю, то есть к половине пятого. Это подтвердила и живущая по соседству миссис Мэри Терес Корри, а по заявлениям многочисленных очевидцев, дети перелезли через стену и скрылись в лесной чаще.

Когда без четверти пять Питер Сэведж так и не появился, его мать опросила матерей двух других детей, предположив, что ее сын засиделся в гостях у кого-то из друзей. Оказалось, что никто из детей тоже не вернулся. Обычно Питер Сэведж родителей слушался, однако родители пока не тревожились – они решили, что дети увлеклись игрой и забыли о времени. Где-то без пяти семь миссис Сэведж зашла в лес, не слишком далеко, и стала звать детей. Ответа не последовало, а судя по тому, что она видела и слышала, рядом не было ни души.

Она возвратилась домой, чтобы напоить чаем своего супруга, мистера Джозефа Сэведжа, и четверых младших детей. После чая мистер Сэведж и мистер Джон Райан, отец Адама, углубились в лес. Они постоянно звали детей, но ответа так и не дождались. В двадцать пять минут девятого, когда стали сгущаться сумерки, родители всерьез забеспокоились: а что, если дети все-таки заблудились? Тогда мисс Алисия Роуэн, мать Джермейн (она воспитывала девочку в одиночку), имевшая в доме телефон, вызвала полицию.

Начались поиски. Предположили, что детям вздумалось сбежать. Мисс Роуэн собиралась отправить Джермейн в школу-интернат в Дублине, откуда та должна приезжать домой лишь на выходные. Отъезд планировался через две недели, и трое друзей очень переживали скорую разлуку. Тем не менее поверхностный осмотр комнат показал, что и одежда, и деньги, и все прочее на месте. В принадлежащей Джермейн матрешке-копилке лежало пять фунтов и восемьдесят пять пенсов, а сама копилка стояла нетронутая.

В двадцать минут десятого полицейский, который с фонарем прочесывал лес, обнаружил в густой лесной чаще Адама Райана. Мальчик вжался спиной в большой дуб. Ногтями он с такой силой впился в кору, что они обломались. Судя по всему, он простоял так довольно долго, но на зов не откликался. Мальчика отвезли в больницу. Вызванные кинологи пустили собак по следу двух других детей, и след привел к месту неподалеку от того, где нашли Адама Райана, однако дальше собаки сбились со следа.

Когда меня нашли, на мне были синие джинсовые шорты, белая хлопчатобумажная футболка, белые носки и белые зашнурованные кроссовки. Кроссовки были перепачканы кровью, носки тоже, но меньше. Согласно сделанному позже анализу, кровь просочилась сквозь кроссовки наружу, но на носки попала именно с кроссовок. Получалось, что с меня сняли кроссовки и залили в них кровь, а затем, когда она начала подсыхать, кроссовки снова надели мне на ноги – так носки и запачкались кровью. На футболке имелись четыре параллельные прорехи длиной от трех до четырех дюймов. Они располагались по диагонали от середины левой лопатки до правого подреберья сзади.

Повреждений у меня не оказалось, разве что незначительные царапины на икрах, занозы (впоследствии выяснилось, что это дубовая кора) под ногтями и глубокие, уже запекшиеся ссадины на коленках. Получил ли я эти ссадины в лесу, так и не выяснили. Пятилетняя Эйдин Уоткинс, игравшая в тот день на нашей улице, сообщила, что видела, как я ранее свалился с ограды и приземлился прямо на коленки. Однако в показаниях она путалась, и поэтому их сочли ненадежными. Сам я находился в полубессознательном состоянии и почти тридцать шесть последующих часов почти не шевелился, а затем две недели не разговаривал. А заговорив, не мог вспомнить ничего, что происходило после того, как я вышел из дома, и до момента, когда оказался в больнице.

Анализ обнаруженной у меня на кроссовках и носках крови на группу и резус-фактор (в 1984 году в Ирландии еще не проводилась экспертиза ДНК) показал, что кровь относится ко второй группе с положительным резусом. Хотя тип крови совпал с моим собственным, пришли к выводу, что едва ли столько крови вытекло из ссадин на коленках, пускай раны и глубокие. Двумя годами ранее, перед операцией по удалению аппендикса, Джермейн Роуэн тоже проводили анализ крови, и у нее тоже была вторая группа. Группа крови Питера Сэведжа была неизвестна, но он в качестве источника крови на моих кроссовках и носках не рассматривался: у обоих его родителей кровь относилась к первой группе, а значит, никакой другой у него тоже быть не могло. При такой неопределенности следователи не исключали, что кровь принадлежит кому-то еще, но при этом допускали, что это могла быть кровь не одного человека. Поиски продолжались и всю ночь четырнадцатого августа, и потом несколько недель. Команды добровольцев прочесали близлежащие поля и холмы, осмотрели каждую компостную яму и сточную канаву, водолазы облазили лесную реку. Тщетно. Четырнадцать месяцев спустя мистер Эндрю Рафтери, местный житель, гуляя с собакой, заметил в кустах, примерно в двухстах ярдах от того дерева, возле которого нашли меня, наручные часы. Часы были примечательные: на циферблате нарисован футболист, а на конце секундной стрелки – футбольный мячик. Мистер и миссис Сэведж узнали часы своего сына Питера. Миссис Сэведж подтвердила, что в день исчезновения Питер был при часах. Пластмассовый браслет был разорван – вероятнее всего, Питер, убегая, зацепился браслетом за ветку. Криминалисты нашли на браслете и циферблате частично сохранившиеся отпечатки пальцев, все они совпадали с отпечатками на вещах, принадлежащих Питеру Сэведжу. Несмотря на обращения полиции к жителям и громкую кампанию в средствах массовой информации, след Питера Сэведжа и Джермейн Роуэн был утерян.

* * *

Я стал полицейским, потому что хотел расследовать убийства. Время, которое я провел за учебой, и позже, когда уже надел полицейскую форму, – училище Темплмор, бесконечные тренировки, патрулирование захолустных поселков, когда ты расхаживаешь в жилетке мультяшного вида и вырвиглазного цвета, выяснение, кто из трех местных малолеток разбил окно в сарае миссис Мак-Суини, – время это проходило в каком-то странном угаре по сценарию Ионеско и смахивало на испытание монотонностью, которое мне нужно выдержать, если хочу получить награду в виде профессии. Я никогда не вспоминаю те годы, да и помню их плохо. Друзей я тогда так и не завел и воспринимал свое одиночество как нечто неизбежное, словно побочный эффект успокоительного лекарства. Однако в глазах других копов моя отстраненность выглядела высокомерием, плевком в их крестьянскую основательность, в их крепкие деревенские амбиции. Возможно, так оно и было. Недавно я нашел дневник, который вел в колледже. Одна из записей посвящена моим однокашникам – их я описываю как “стадо тупых деревенщин, словно сработанных по одному лекалу, настолько типичных, что от них почти воняет капустой с беконом, коровьим дерьмом и церковными свечками”. Даже если допустить, что у меня просто выдался неудачный день, такое описание явно выдает неуважение к культурным различиям.

К тому моменту, когда я поступил в отдел убийств, моя новая рабочая одежда – безупречно скроенные костюмы из такой чудесной ткани, что она будто оживала в руках, рубашки в тоненькую зеленую или синюю полосочку, мягкие кашемировые шарфы – уже почти год висела у меня в шкафу. Я обожаю этот дресс-код, принятый по умолчанию. Это была одна из причин, по которым я мечтал оказаться в Убийствах, – а еще короткие, стенографически короткие, почти тайнопись, обозначения: отпечатки, вещдоки, судмеды. В городке, словно вышедшем из романа Стивена Кинга, куда я попал после Темплмора, произошло убийство – обычное преступление на бытовой почве, преступник просто-напросто не рассчитал силушку, однако и предыдущая пассия убийцы умерла при подозрительных обстоятельствах, и поэтому из Убийств прибыла парочка следователей. Всю неделю, что они пробыли у нас, краем глаза я вел непрерывное наблюдение за кофеваркой, и когда следователи подходили налить себе кофе, я тоже торопился за кофе, подолгу и обстоятельно наливал молока и грел уши, слушая, как детективы перебрасываются четкими, жесткими фразами. Токсикология? Криминалисты скоро пришлют. Зазубрины? В лаборатории устанавливают их происхождение. Я снова начал курить – чтобы выходить следом за детективами на парковку и торчать с сигаретой поодаль, уставившись в небо и прислушиваясь. Они мимолетно улыбались мне, иногда щелкали видавшей виды зажигалкой, давая прикурить, а после, едва шевельнув плечом, словно отодвигали меня на второй план и возвращались к своим коварным многоплановым стратегиям. “Сперва вызови мамашу, а он пускай посидит дома часик-другой, подергается из-за того, что она наболтает. Позже опять вызывай его. Посадишь его в комнату, но входи к нему сразу, не тяни, чтобы он собраться с мыслями не успел”.

Если вы предположили, что к ремеслу сыщика меня привела сумасбродная идея разгадать загадку моего детства, то вы ошибаетесь. Материалы по собственному делу я прочел один-единственный раз, вечером, когда остался в кабинете один, а источником света мне служила настольная лампа. Почти забытые имена эхом откликались в голове, точно летучие мыши, мелькали перед глазами, оживая в выведенных выцветшими чернилами буквах: вот Джейми пинает собственную мать, потому что не желает отправляться в школу-интернат, вот “грозного вида” подростки топчутся на опушке леса, вот мать Питера разгуливает с синяком под глазом. С тех пор я ни разу не брал свое дело в руки. Нет, я жаждал тайн, почти невидимых знаков, похожих на шрифт Брайля и доступных лишь посвященным. Та парочка детективов напоминала мне породистых, чистокровных животных, каким-то чудом попавших на сельскую ферму, воздушных гимнастов, что красуются в лучах софитов. Они играли в высшей лиге, и в той игре равных им не было.

Я понимал, что они действуют жестоко. Люди грубы и безжалостны, а хладнокровно придумывать уловки, подгонять их, пока человеческий инстинкт самосохранения не даст течь, – это жестокость в чистейшем ее виде, наиболее отточенная и отлаженная.

* * *

Про Кэсси мы слышали еще до того, как она стала частью нашего отдела, наверное, даже до того, как ей предложили к нам присоединиться. Сплетни здесь по-старушечьи эффективны. Отдел убийств вечно загружен работой, и к тому же он небольшой, постоянных сотрудников всего двадцать. Поэтому когда хлопот у нас прибавляется, то отдел поражает что-то навроде истерии, которая приводит к возникновению сложных альянсов и безумных слухов. Обычно мне удается избегать этого, но сплетни о Кэсси Мэддокс оказались достаточно навязчивыми и добрались даже до меня.

Во-первых, она, будучи женщиной, сразу стала объектом для плохо завуалированных оскорблений. Всех нас отлично обучили презирать предрассудки, но где-то глубоко внутри в каждом из нас сидит тоска по пятидесятым (даже мои ровесники не исключение, ведь в Ирландии пятидесятые во многом продолжались до 1995-го, а потом мы сразу перескочили в эпоху, смахивающую на тэтчеровские восьмидесятые). В те времена, чтобы выбить у подозреваемого признание, достаточно было пригрозить ему, что ты нажалуешься его мамаше, единственными иностранцами в стране были студенты-медики, а от женских придирок ты спасался разве что на работе. Кэсси – всего лишь четвертая женщина, которую взяли в Убийства, и по крайней мере одна из ее предшественниц оказалась большой ошибкой (если верить некоторым, вовсе не случайной) – в отделе она запомнилась тем, что едва не угробила и себя, и своего напарника, потому что психанула и швырнула пушку в голову загнанному в угол подозреваемому.

Кроме того, Кэсси было только двадцать восемь и она всего несколько лет как выпустилась из Темплмора. Наш отдел относится к элитным, и если тебе меньше тридцати, а твой папаша не политик, то к нам тебе не попасть. Как правило, сперва нужно попотеть на побегушках, а после потрудиться в одном или двух других отделах. За плечами же у Кэсси имелся всего лишь год в наркоотделе. По слухам, вполне предсказуемым, выходило, что Кэсси спит с какой-то важной шишкой, или что она чья-то внебрачная дочка, или – версия с налетом оригинальности – что она застукала кого-то важного за тем, как он покупал наркоту, и повышение – плата за ее молчание.

Меня появление в отделе Кэсси Мэддокс не раздражало. Сам я проработал в Убийствах всего несколько месяцев, но во мне уже развилась стойкая неприязнь к неандертальской атмосфере, похожей на ту, что царит в раздевалках в спортклубах, меня бесило стремление сравнивать машины и средства после бритья, а придурковатые шутки, которые тут считаются “ироничными”, вызывали желание прочесть долгую нудную лекцию о том, что такое ирония. В целом женщины нравятся мне больше мужчин. Кроме того, я сам мучился от неуверенности, не с силах определить собственное место в отделе. До своих теперешних почти тридцати одного я два года пробыл мальчиком на побегушках и еще два провел в Домашнем насилии, и мое назначение вызывало меньше вопросов, чем в случае Кэсси. Тем не менее порой мне казалось, будто меня считают хорошим детективом без особых на то оснований, примерно так же мужчины находят красоткой высокую тощую блондинку, даже если у нее лицо переевшей курицы. И все лишь потому, что я обладаю всеми необходимыми данными и у меня идеальный выговор диктора Би-би-си, которым я обзавелся в школе-интернате, чтобы прятаться за этим камуфляжем. От колониального наследия так просто не избавишься. Ирландцы вроде как рады поддержать любой протест против Англии, и мне известны пабы, где закажи я выпивку – и в голову мне тут же полетит стакан, и тем не менее считается, что если у тебя истинно английский выговор, то ты умнее, лучше образован и правда на твоей стороне. Вдобавок ко всему я высокий, худой и жилистый, а умело скроенный костюм придает мне элегантной подтянутости, добавляет этакой небанальной привлекательности. Участвуй я в кастинге на роль героя в фильме, наверняка сочли бы, что из меня выйдет прекрасный сыщик – возможно, авантюрист-одиночка, который бесстрашно рискует жизнью и непременно ловит преступника.

С этим персонажем у меня нет ни капли общего, вот только не факт, что другие это понимают. Иногда, залившись в одиночестве водкой, я придумывал буйно-бредовые сценарии, в которых начальник отдела выясняет, что на самом деле я сын чиновника из Нокнари, после чего меня переводят в Защиту интеллектуальной собственности. Я надеялся, что Кэсси Мэддокс отвлечет внимание и уведет подозрения от меня.

Когда она наконец появилась, я испытал своего рода разочарование. Благодаря навязчивым слухам я нарисовал себе телесериальный образ красотки с ногами от ушей, волосами из рекламы шампуня и, возможно, в облегающем комбинезоне. О’Келли, наш начальник, представил ее на утреннем смотре в понедельник, и Кэсси произнесла несколько стандартных фраз о том, как она рада присоединиться к нашему отделу и что надеется соответствовать его высокому уровню. Рост у нее едва дотягивал до среднего, это если еще учитывать шапку черных кудряшек, а сложена новенькая была по-мальчишески угловато. Совсем не в моем вкусе, мне всегда нравились девушки женственные, хрупкие и нежные – такие, чтобы подхватить и закружить, – и все же эта Кэсси чем-то цепляла. Может, из-за ее позы – как она выставила вперед одну ногу, изящно и непринужденно, точно гимнастка, а может, из-за тайны, которая окутывала ее назначение.

– Говорят, у нее родичи масоны и они пригрозили разогнать весь отдел, если мы ее не примем, – прошептал у меня за спиной Сэм О’Нил.

Сэм – коренастый оптимист из Голуэя. Что водоворот слухов затянет и его, я не ожидал.

– О господи, – купился я.

Сэм ухмыльнулся и, покачав головой, направился к своему столу. Я снова посмотрел на Кэсси. Та уселась, уперлась ногой в кресло напротив своего и положила на колени блокнот. И одета не так, как у нас в Убийствах. Когда нацелился устроиться сюда, кожей ощущаешь, что тебя хотят видеть образованным профессионалом и чтобы стиль у тебя был ненавязчиво элегантный, с ноткой оригинальности. Такие клише дают понять налогоплательщикам, что деньги их тратятся не впустую. Чаще всего костюмы наши из “Браун Томаса”, а ходим мы туда исключительно на распродажи, и порой нотки оригинальности у нас получаются одинаковые. До того момента наибольшей звезданутостью среди нас отличался дебил Куигли с голосом Даффи Дака и донегольским акцентом: под пиджаком он носил футболки со всякими надписями (БЕШЕНЫЙ ПСИХ) – типа, вот такой он дерзкий. Когда до него дошло, что он никого из нас не впечатляет, то вызвал на подмогу свою мамашу и вместе с ней обновил свой гардероб в “Браун Томасе”. В первый день я отнес Кэсси к той же категории. Она заявилась в армейских ботинках, бордовом шерстяном свитере с чересчур длинными рукавами и мешковатых трениках, и я растолковал это так: Я выше всяких ваших условностей, сечете? Это подлило масла в огонь неприязни к ней в отделе и добавило привлекательности в моих глазах. Вообще женщины, которые меня подбешивают, кажутся мне особенно притягательными – водится за мной такое.

Следующие две недели я почти не обращал на нее внимания, ну насколько такое возможно, когда в мужской компании появляется справного вида женщина. В курс дела Кэсси ввел Том Костелло, наш седой ветеран. Я тогда был занят убийством забитого в переулке бомжа – унылая неотвратимость его жизни окрасила и смерть бедолаги, и расследование с самого начала относилось к разряду безнадежных: никаких зацепок, никто ничего не слышал, а убийца, вероятно, был пьян или под наркотой, так что ничего не помнил, поэтому моя присущая новичкам напористость дала трещину. В напарники я получил Куигли, и срабатывались мы плохо. В его понимании юмор – это когда ты пересказываешь целые куски мультика про Уоллеса и Громита, а чтобы подчеркнуть, какие они смешные, ты через два слова на третье разражаешься смехом дятла Вуди. До меня постепенно доходило, что нас поставили в пару не затем, чтобы он опекал новичка, а просто работать с ним больше никому не хотелось. У меня не было ни времени, ни сил познакомиться с Кэсси поближе. Иногда я раздумываю, надолго ли это затянулось бы, ведь даже в маленьких отделах всегда есть те, общение с кем ограничивается приветственными кивками и дежурными улыбками, – наверное, оттого, что пути ваши никогда не пересекаются.

Нас подружил ее мотороллер, кремового цвета “веспа” 1981 года выпуска, – несмотря на свой легендарный статус, эта модель напоминает мне дворнягу, у которой в роду затесались бордер-колли. Чтобы позлить Кэсси, я окрестил ее мотороллер Тележкой для гольфа, она же в отместку называет мой белый “лендровер” Компенсатором и лицемерно жалеет моих девушек, а когда на нее находит бунтарский настрой, она обзывает его Экомобилем. Однажды влажным и ветреным сентябрьским днем ее подлая Тележка для гольфа сломалась прямо возле входа в наше здание. Я как раз выехал с парковки и увидел мою крохотную коллегу, в мокром красном дождевике смахивающую на Кенни из “Южного парка”. Она стояла возле облитого водой мотороллера и что-то сердито кричала вслед окатившему ее из лужи автобусу. Я опустил стекло и окликнул ее:

– Может, лучше руками поработаешь?

Кэсси взглянула на меня.

– Это ты в каком смысле? – крикнула она в ответ и, заметив мою растерянность, рассмеялась.

За пять минут, пока я пытался завести “веспу”, я успел влюбиться в Кэсси. Из-за не по размеру большого дождевика она выглядела лет на восемь, да вдобавок на ней были резиновые сапоги с нарисованными божьими коровками. Из глубины капюшона на меня смотрели огромные карие глаза, прямо как у котенка, но со слипшимися от дождя ресницами. Мне захотелось закутать ее в пушистое полотенце и усадить греться перед камином. Но потом Кэсси сказала:

– Слушай, давай-ка лучше я. Тут надо знать, как эту хрень поворачивать.

Я снисходительно взглянул на нее и переспросил:

– Хрень? Ну разумеется, женщины, что с них взять.

Я тотчас же пожалел о сказанном – добродушные шутки вообще не по моей части, и окажись она радикальной занудой-феминисткой, непременно прямо там, под дождем, прочтет мне лекцию про Амелию Эрхарт[2]. Но вместо этого Кэсси взглянула на меня снизу вверх и, захлопав в ладоши, дрожащим, как у Мэрилин, голосом проговорила:

– Ох, я всю жизнь мечтала, как меня, бедняжку, прискачет спасать рыцарь в сверкающих доспехах! Вот только в моих мечтах он был красивый.

Словно с поворотом стеклышка в калейдоскопе, образ передо мной тотчас же изменился. Влюбленность испарилась и уступила место симпатии. Окинув взглядом ее куртку с капюшоном, я воскликнул:

– Господи, они сейчас убьют Кенни![3]

После я загрузил в багажник ее Тележку для гольфа и подбросил Кэсси до дома.

Она жила в квартирке-студии – владельцы квартир обычно называют такие “гостинками”, куда и друзей пригласить можно. Располагалась ее квартирка на самом верху в обветшалом георгианском особняке на тихой улочке Сандимаунта. Из большого створчатого окна открывался вид на крыши окрестных домов и сандимаунтский пляж вдалеке. В квартире имелся деревянный стеллаж, битком набитый старыми книгами в бумажных обложках, викторианский диванчик с ядовито-бирюзовой обивкой, накрытая лоскутным покрывалом кровать, никаких украшений или плакатов, разве что россыпь ракушек и каштанов на подоконнике.

Тот вечер мне ничем особым не запомнился, и, если верить Кэсси, ей тоже. Я помню обрывки наших разговоров, некоторые особенно отчетливые образы, но конкретных слов уже не приведу. Сейчас мне это кажется странным, а когда у меня соответствующее настроение, даже волшебным – мы словно погрузились в фугу[4], состояние, какое обычно насылают феи, ведьмы или инопланетяне и из которого человек выходит совсем другим. Но подобные временны́е провалы – удел одиночек, а мы были как два близнеца в бессловесной невесомости, слепо тянущие друг к другу руки.

Я знаю, что остался тогда на ужин, по-студенчески скромный – макароны с готовым соусом из банки и подогретый виски из китайских чашек. Помню, как Кэсси открыла громоздкий платяной шкаф, занимающий почти всю стену, и вытащила оттуда полотенце, чтобы я вытер голову. Внутри гардероба тоже оказались вставлены полки – похоже, сама Кэсси их и смастерила. На них теснились самые разные предметы. Я особо не вглядывался, но успел заметить облупленные эмалированные кастрюли, тетрадки в разводах, мягкие свитера контрастных расцветок, ворохи исписанных листов. Все это напоминало волшебный домик, какими их изображали на старых картинках.

Еще я помню, как в конце концов спросил:

– Как ты вообще попала в наш отдел?

До этого мы обсуждали ее переезд, и я думал, что мой вопрос прозвучал вполне естественно, однако Кэсси наградила меня подозрительной, едва заметной улыбочкой, словно мы с ней играем в шашки, я сделал неудачный ход и решил отвлечь ее внимание.

– Ты о том, что я женщина?

– Да нет, я в том смысле, что ты совсем молодая, – поспешил исправиться я, хотя, конечно, подразумевал и то и другое.

– Костелло назвал меня вчера “сынок”, – сказала Кэсси, – “в добрый путь, сынок”. А потом занервничал и запнулся. Небось испугался, что я на него в суд подам.

– С его стороны это комплимент, – успокоил я ее.

– Вот я так и подумала. На самом деле он довольно милый. – Кэсси сунула в рот сигарету и протянула руку.

Я кинул ей зажигалку.

– Говорят, будто ты работала под прикрытием, изображая проститутку, и наткнулась на кого-то из начальства, – сказал я, но Кэсси лишь ухмыльнулась и бросила зажигалку обратно.

– Это Куигли говорит, да? Про тебя он сказал, что ты стукач и работаешь на МИ-6.

– Чего-о? – Я возмутился и тем самым угодил в собственную ловушку. – Куигли дебил полный.

– Думаешь? – И она расхохоталась, а через секунду к ней присоединился и я.

Слухи про МИ-6 меня расстроили: если кто-нибудь и впрямь в это поверит, мне вообще перестанут о чем-либо рассказывать, да и вообще бесит, когда меня принимают за англичанина. И все же отчасти приятно, когда ты – кто-то вроде Джеймса Бонда.

– Я из Дублина, – пояснил я, – а выговор у меня такой, потому что я учился в интернате в Англии. И этот деревенский дебил тоже в курсе.

Первые несколько недель после того, как я поступил в отдел, Куигли непрестанно доставал меня вопросом, что англичанин делает в ирландской полиции, прямо как ребенок, который дергает тебя за руку и повторяет: “Почему? Почему? Почему?” Наконец я отступился от моего принципа не болтать лишнего и объяснил, откуда у меня такой выговор. Видимо, мне следовало обойтись меньшим количеством слов.

– Как ты вообще с ним работаешь? – спросила Кэсси.

– Медленно схожу с ума, – ответил я.

Я до сих пор не знаю, почему Кэсси решилась, но что произошло, то произошло. Она взяла чашку в другую руку (Кэсси клянется, что мы тогда пили кофе, и настаивает, мол, про виски я запомнил, только потому что той зимой мы очень часто его пили, но я-то знаю – я помню, как покалывало у меня язык и как хмельной пар бил в нос) и приподняла свитер, почти обнажив грудь. От изумления я не сразу сообразил, что именно она мне показывает. Вдоль ребра тянулся длинный шрам, красный и рельефный, а поперек шрама виднелись отметины шва.

– Ножом пырнули, – сказала Кэсси.

Настолько очевидное объяснение мне и в голову не приходило. Пострадавший при исполнении детектив имеет право выбрать отдел для дальнейшей службы. Наверное, такой возможности я не допускал, потому что про поножовщину уж точно поползли бы слухи.

– О господи, – сказал я, – как это тебя угораздило?

– Я работала под прикрытием в Университетском колледже Дублина, – начала Кэсси.

Да, это объясняло и манеру одеваться, и отсутствие достоверных сведений – данные об агентах под прикрытием не разглашаются.

– Поэтому я так быстро стала детективом. В университетском кампусе целая сеть пушеров, и в Наркотиках хотели выяснить, кто за всем этим стоит, поэтому им нужен был кто-нибудь свой в студенческой среде. Меня внедрили под видом аспирантки психологического факультета. Перед Темплмором я несколько лет проучилась на психфаке в Тринити, поэтому в теме, да и выгляжу молодо.

Это точно. Лицо у нее было такое чистое, ясное, я прежде, наверное, и не видел таких – кожа по-детски сияющая и гладкая, пухлые губы, скулы высокие и округлые, нос вздернутый, другие лица в сравнении казались каким-то тусклыми и расплывчатыми. Насколько я в этом разбираюсь, косметикой Кэсси не пользовалась, разве что красноватым, с запахом корицы бальзамом для губ, благодаря которому казалась еще моложе. Красивой ее мало кто назвал бы, но мне всегда нравилась индивидуальность, а не шаблоны, и Кэсси радовала глаз намного больше, чем грудастые блондинистые клоны, навязываемые журналами.

– И тебя раскусили?

– Нет! – Она возмутилась. – Я вышла на основного пушера – тупого богатенького сынка из Блэкрок. Он, разумеется, на экономическом учился. Несколько месяцев я потратила на то, чтобы втереться к нему в доверие, – смеялась над его идиотскими шутками, вычитывала его курсовые. Потом предложила распространять товар среди девушек – сказала, что девчонки охотнее будут покупать у девушки. Эта мысль ему понравилась, все шло прекрасно, и я стала намекать, типа, мне бы напрямую с поставщиком работать, а не через него товар получать, так всем проще будет. Вот только наш малыш-пушер стал злоупотреблять собственным товаром, а дело было в мае, на носу экзамены. Он слегка сбрендил, решил, будто я хочу у него бизнес отжать, и полез с ножом, – она поднесла чашку к губам, – только Куигли не проговорись. Дело еще не закрыто, поэтому мне тоже особенно болтать нельзя. Пускай этот придурок пребывает в заблуждении.

Если честно, я очень проникся ее рассказом. Меня впечатлило не столько ее ранение (все-таки, напомнил я себе, ничего особенно храброго или умного она не совершила, просто-напросто не успела быстро среагировать), а скорее заряженная адреналином романтика работы под прикрытием и будничность, с которой Кэсси рассказывала историю. Сам я приложил немало усилий, чтобы научиться сохранять невозмутимость, и притворство сразу уловил бы.

– Господи, – повторил я, – надеюсь, когда его взяли, то хорошенько отделали.

Лично я подозреваемых не бил – как выяснилось, в этом и нужды нет, главное, чтобы они в такую возможность верили и боялись. Однако копы не все такие, как я, и если ты пырнул ножом полицейского, рассчитывай, что по дороге в участок заработаешь пару зуботычин.

Кэсси изумленно уставилась на меня:

– Нет, конечно. Тогда бы вся операция коту под хвост. А надо до его поставщика добраться. Сейчас там новый человек под прикрытием работает.

– И ты не хочешь, чтобы его закрыли? – спросил я и тут же устыдился собственной наивности. – Он же тебе чуть кишки не выпустил.

Кэсси пожала плечами:

– Если разобраться, то заслуженно. Я притворялась его другом, а сама кинула его. А он одуревший от наркоты сопляк. От таких другого не жди.

Дальше в памяти у меня снова туман. Я знаю, что твердо решил в ответ тоже удивить ее, но у меня за спиной не имелось ни поножовщины, ни перестрелок. Поэтому я рассказал ей длинную, путаную и почти правдивую историю о том, как отговорил одного дядьку с ребенком на руках прыгать с крыши многоэтажного дома. Случилось это, когда я работал в Домашнем насилии (по-моему, я слегка поднабрался – вот еще одна причина, заставляющая меня думать, что пили мы подогретый виски). Я помню, как мы горячо обсуждали, кажется, Дилана Томаса, как Кэсси, с ногами забравшись на диван, оживленно размахивала руками и как тлела в пепельнице ее забытая сигарета. Мы подначивали друг друга остроумно, но с опаской, будто застенчивые дети, и после каждого ответного выпада старались украдкой удостовериться, что не перегнули палку и не ранили чувств другого. Мы говорили про “Пламя страсти” и “Ковбоев Джанки”[5], а еще Кэсси мило, с хрипотцой, пела.

– Наркота, которую тебе твой университетский пушер давал, – сказал я позже, – ты ее и правда студенткам толкала?

Кэсси поднялась поставить чайник.

– Иногда, – ответила она.

– А это тебя не смущало?

– Когда под прикрытием работаешь, тебя вообще все смущает, – отрезала Кэсси. – Все.

* * *

На следующее утро мы пришли на работу друзьями. Это оказалось и впрямь просто – мы посадили семена дружбы, ничуть не раздумывая, а проснувшись, увидели первые всходы. Во время перерыва мы с Кэсси переглянулись, я изобразил сигарету и мы пошли на улицу, где уселись на скамейку, каждый на своем конце, и закинули нога на ногу – ну точно подставки для книг. После смены Кэсси ждала меня и все возмущалась, как долго я собираю вещи (“Ты прямо как Сара Джессика Паркер! Не забудь подводку для губ, красотка, а то придется водителя лишний раз гонять”), а на лестнице спросила: “По пиву?” Мне не постичь волшебства, которое растянуло один вечер на много лет. Единственное доступное мне объяснение – впрочем, чересчур очевидное, – это что мы слеплены из одного теста.

Как только Костелло ввел Кэсси в курс дела, мы с ней стали напарниками. О’Келли, правда, слегка посопротивлялся, ему не нравилось, что двое молодых, многообещающих салаг будут работать в паре, и к тому же ему пришлось искать напарника для Куигли. Однако как раз в тот момент я – скорее благодаря слепому везению, а не изощренным умозаключениям – нашел парня, который слышал, как кто-то хвастался, будто замочил бомжа, поэтому у О’Келли я был на хорошем счету, чем и воспользовался. О’Келли предупредил, что будет давать нам только простейшие дела и совсем “висяки”, иначе говоря, “такие, где настоящее расследование не требуется”. Мы кротко покивали и в сотый раз поблагодарили его. Убийцы – и мы это знали – не в курсе, что им следует чередовать сложные дела с простыми. Кэсси переложила вещи на стол по соседству с моим, а ветеран Костелло, которому пришлось встать в пару к Куигли, несколько недель подряд бросал на нас взгляды одновременно грустные и укоризненные, словно страдающий лабрадор.

* * *

За следующие пару лет мы, похоже, завоевали неплохую репутацию в отделе. По делу об убийстве бомжа мы взяли подозреваемого и допрашивали его шесть часов – впрочем, если выкинуть из записи постоянно повторяющуюся фразу “Да ты охерел”, то вся запись займет минут сорок, не больше, а потом он все-таки признался. Этого маргинала звали Уэйн (“Уэйн, – сказал я Кэсси, когда мы с ней вышли принести ему «Спрайта» и наблюдали через одностороннее стекло, как наш подозреваемый расковыривает прыщи. – Да лучше бы его родители сразу при рождении сделали ему на лбу татуировку: «Мы даже в школе не доучились»”). Бомжа с погонялом Бородатый Эдди он избил за то, что тот спер у него одеяло. Подписав признательные показания, Уэйн поинтересовался, вернут ли ему одеяло. Мы передали Уэйна дежурным, пообещав, что те разберутся, взяли бутылку шампанского и поехали к Кэсси, где проболтали до шести утра. На работу на следующий день мы явились с опозданием, сонные и по-прежнему в слегка приподнятом настроении.

Нам, вполне предсказуемо, пришлось пройти через вопросы, которыми забрасывали меня Куигли и еще кое-кто. Их интересовало, трахаемся ли мы с Кэсси, и если да, то легко ли ее развести на секс. Поверив все же, что мы не трахаемся, они заподозрили, что Кэсси больше по девочкам. (Лично мне Кэсси всегда казалась очень женственной, однако готов признать, что при определенном раскладе ее прическа, отсутствие косметики и мешковатые брюки вполне способны навести на мысли о лесбийских наклонностях.) В итоге Кэсси надоели слухи, и она положила им конец, явившись на рождественскую вечеринку наряженной в черное обтягивающее платье с открытыми плечами, да еще и в сопровождении умопомрачительного красавчика-регбиста по имени Джерри. На самом деле он был ее троюродным братом, к тому же благополучно женатым, однако Кэсси ревностно опекал, поэтому ради ее карьеры с легкостью согласился целый вечер с обожанием смотреть на нее.

После этого сплетни стихли и все оставили нас заниматься своим делом, что нас обоих вполне устраивало. Несмотря на внешность, Кэсси не особенно общительная, не больше, чем я сам. Она бодрая, жизнерадостная и острая на язык, но когда у нее есть выбор, то предпочитает мое общество большим компаниям. Я часто оставался ночевать у нее дома, на диване. Процент раскрываемости у нас был довольно высокий, и даже когда мы запаздывали с отчетами, О’Келли не грозил, что даст нам других напарников. Мы посетили судебное заседание, на котором Уэйна признали виновным в убийстве (“Да ты охерел!”). Сэм О’Нил нарисовал неплохую карикатуру на нас двоих в образе Малдера и Скалли (этот рисунок до сих пор где-то у меня валяется), и Кэсси прилепила ее сбоку на монитор компьютера, рядом с наклейкой “Плохой коп! Не дам печеньку!”.

Вспоминая то время, я прихожу к выводу, что для меня Кэсси просто появилась в подходящий момент. Будучи непосвященным, я создал для себя сверкающий, непостижимый образ отдела убийств, где нет ни Куигли, ни сплетен, ни шестичасовых допросов бомжей, чей словарный запас ограничивается шестью словами, а от акцента зубы сводит. Я рисовал себе существование, в котором нет ничего незначительного, мелкого, зато есть такое напряжение, что чиркни спичкой – и полыхнет, однако реальность привела меня в замешательство и выбила из колеи, как ребенка, который открыл сверкающий рождественский подарок и обнаружил там шерстяные носки. Не будь рядом Кэсси – и я, скорее всего, превратился бы в полицейского, какими их показывают в “Законе и порядке”, измученного и во всем видящего правительственный заговор.

2

Дело Девлин мы получили в августе, утром в среду. Если верить моим записям, было 11:48, поэтому все остальные пили кофе. Мы с Кэсси играли на моем компьютере в “Червяков”.

– Ха! – И Кэсси отправила своего вооруженного бейсбольной битой червяка на моего.

Мой червяк по имени Подметальщик Уилли завопил: “Ой мамочки!” – и полетел с обрыва в океан.

– Я тебе просто поддался, – заявил я.

– Ну да, конечно, – ответила Кэсси, – настоящих мужиков девчонки не побеждают. Это даже червяку ясно – только слюнтяй с маленькими яйцами способен…

– К счастью, я не сомневаюсь в собственной мужественности, поэтому мне даже отдаленно не грозит…

– Тсс! – И Кэсси развернула мою голову в сторону монитора: – Вот так, молодец. Веди себя хорошо и позаботься о своем червячке. Видит бог, ему недолго осталось.

– Переведусь, пожалуй, в Службу спасения. Там спокойнее, – сказал я.

– В Службе спасения надо быстро реагировать, солнышко ты мое, – съязвила Кэсси, – а ты полчаса думаешь, как поступить с нарисованным червяком, так что вряд ли тебя отправят заложников освобождать.

В этот момент в кабинет ввалился О’Келли.

– Где все? – поинтересовался он.

Кэсси стремительно нажала Alt-Tab. Одного из своих червяков она окрестила О’Дурелли и нарочно отправляла в самые безнадежные передряги, чтобы посмотреть, как его разнесет на куски динамитная овца.

– У нас перерыв, – объяснил я.

– Тут археологи труп раскопали. Кто возьмется?

– Мы, – ответила Кэсси и, оттолкнувшись ногой от моего кресла, отъехала на свое место.

– Почему мы? – спросил я. – А патологоанатомы что, не могут разобраться?

Когда археологи находят человеческие останки на глубине менее девяти футов под землей, то закон обязывает сообщить в полицию. Это на тот случай, если какому-нибудь умнику придет в голову закопать тело, например, на кладбище четырнадцатого века, рассчитывая, что труп сойдет за средневековый. Считается, наверное, что если кто-то умудрился выкопать яму глубже девяти футов и остался при этом незамеченным, он заслуживает некоторого поощрения за такой энтузиазм. Бывает, что при обвалах и эрозии почвы находят скелет, тогда вызывают полицейских и патологоанатомов, но, как правило, это формальность. Отличить современные останки от древних сравнительно несложно. Следователей вызывают лишь в исключительных случаях – допустим, если труп найден в торфянике и его свежесть не оставляет сомнений.

– Не в этот раз, – ответил О’Келли, – труп недавний. Девочка, похоже на убийство. Патрульные нас ждут. Это тут, в Нокнари, так что ночевать не придется.

У меня сбилось дыхание. Кэсси складывала в сумку вещи, но тут замерла, и ее взгляд на долю секунды остановился на мне.

– Простите, сэр, но полноценное расследование убийства мы сейчас не осилим. У нас полно работы по делу Мак-Лофлина и…

– А вы, Мэддокс, думали, что после обеда у вас выходной? – перебил ее О’Келли. Кэсси он недолюбливал по ряду до одури банальных причин – из-за пола, стиля одежды, возраста, полугероического прошлого, – и эта банальность бесила ее намного сильнее, чем собственно неприязнь начальника. – Так что если вы собирались за город прошвырнуться, то в самый раз. Криминалисты уже выехали. – И он вышел из кабинета.

– Вот паскудство, – расстроилась Кэсси. – Райан, прости, пожалуйста, я просто думала…

– Да забей, Кэсс, – успокоил ее я.

Что мне в Кэсси нравится больше всего, так это ее способность помолчать и не лезть когда не надо. Была ее очередь садиться за руль, однако она выбрала мою любимую машину без опознавательных знаков – “сааб” 98 года, прямо мечта, а не машина – и бросила мне ключи. В машине Кэсси достала из рюкзака стопку компакт-дисков и передала их мне: водитель выбирает музыку, а сам я все время забываю захватить диски. Я поставил тот, где, по моим соображениям, будут громкие басы, и прибавил громкости.

В Нокнари я не бывал с того самого лета. Меня отправили в школу-интернат спустя несколько недель после несостоявшегося отъезда Джейми, но не в ту же самую школу, а в Уилтшир – чтобы услать меня еще дальше, у родителей просто не хватило денег. Когда я на Рождество приезжал домой, то жили мы в Лейкслипе, то есть по другую сторону от Дублина. Как только мы съехали на двухполосную дорогу, Кэсси вытащила карту и, ориентируясь по ней, повела нас по разбитым, в колдобинах, проселкам, где разросшиеся кусты царапали стекла.

Мне, что неудивительно, всегда хотелось вспомнить, что произошло тогда в лесу. Те немногие, кто помнит про исчезновение в Нокнари, не раз предлагали мне пройти сеанс гипноза, однако меня от этой идеи почему-то воротит. Я вообще с недоверием отношусь ко всяким примочкам в духе нью-эйдж, само явление, насколько я могу судить с безопасного расстояния, вполне имеет право на существование, а вот связанные с ним люди меня смущают. Такие обычно отлавливают тебя на вечеринках и втолковывают, как пришли к выводу, что они – победители и заслуживают счастья. Я боюсь, что гипноз сделает меня кайфанутым просветленным придурком наподобие семнадцатилетнего сопляка, открывшего для себя Керуака, и я начну проповедовать пьянчужкам в пабах.

* * *

Археологические раскопки в Нокнари проходили на пологом откосе возле холма. На обнаженной, развороченной почве темнели непостижимые археологические письмена – траншеи, ямы, огромные муравейники земли, жилые вагончики, разбросанные обломки каменной стены, все это складывалось в безумный лабиринт, сюрреалистический, постапокалиптический. С одной стороны с лабиринтом соседствовала рощица, а с другой возвышалась стена, которую венчали аккуратные зубцы. Стена тянулась от деревьев до дороги. На самой высокой точке склона, неподалеку от стены, копошились криминалисты, от всех остальных их отделяла сине-белая лента, отчего зрелище походило на сцену из детективного фильма. Скорее всего, я знал каждого из этих криминалистов, но ситуация – их белые комбинезоны, ловкие руки в перчатках, безымянные бережные инструменты – превращала людей в зловещих незнакомцев, агентов вездесущего ЦРУ. Лишь два объекта выглядели открыточно надежно и успокаивали взгляд – низенький беленый фермерский дом возле дороги, перед которым растянулась черно-белая пастушья собака, да каменная башня, увитая плющом с листвой, на ветру походившей на подернутую рябью воду. За дальним концом поля темнела полоса реки, посверкивающая солнечными бликами.

кроссовки упираются в берег, тень от листьев пятнами покрывает красную футболку, удочки из веток, леска дергается, когда ее хватает мелкая рыбешка. “Тише ты! Рыбу спугнешь!”

Как раз на этой территории когда-то, двадцать лет назад, рос лес. Полоска деревьев – все, что от него осталось. Сам я жил прежде в одном из домов за стеной.

Такого я не ожидал. Ирландские новости я не смотрю, для меня они представляют собой однородный, вызывающий головную боль поток неотличимых один от другого политиков с глазами социопатов, которые издают бессмысленную белиберду вроде той, что получается, если в ускоренном темпе прокручивать запись. Я предпочитаю зарубежные новости – расстояние упрощает достаточно, чтобы появилось успокаивающее заблуждение, будто лица на экране совсем разные. До меня доходили слухи, что возле Нокнари ведутся археологические раскопки, которые стали объектом неких разногласий, и все же ни подробностей, ни точного местоположения раскопок я не знал. Такого я не ожидал.

Я заехал на парковку с противоположной от жилых вагончиков стороны дороги и затормозил между фургоном криминалистов и большим черным “мерседесом”, который принадлежал Куперу, патологоанатому. Мы вылезли из машины, и я остановился проверить пистолет: чистый, заряженный, на предохранителе. Пистолет у меня в наплечной кобуре, так ее не видно. Светить пушкой я считаю оскорбительным, все равно что членом на публике трясти. Кэсси говорит, что класть она хотела, что там оскорбительно, а что нет. Когда ты девушка ростом пять футов и пять дюймов, уважение тебе не повредит, поэтому она носит кобуру на поясе. Нередко такое отношение нам на руку: вокруг не понимают, кого следует бояться больше, крохотную девушку с пушкой или здоровенного парня, похоже, безоружного, и необходимость выбирать выводит из равновесия.

Кэсси привалилась к машине и вытащила из рюкзака сигареты.

– Будешь?

– Нет, спасибо, – отказался я.

Я осмотрел ремни и затянул их, удостоверившись, что нет перекрученных. Собственные пальцы казались мне толстыми и неуклюжими, будто не связанными с остальным телом. Мне не хотелось, чтобы Кэсси сказала, что кем бы ни была убитая, вряд ли убийца прячется за вагончиками и ждет, когда его возьмут на пушку. Она откинула голову и выпустила в ветви дым. День выдался по-ирландски летний, вроде как невнятный – скользящие по небу облака и пронзительный ветер, а на смену всему этому того и гляди придут ливень, или палящее солнце, или и то и другое сразу.

– Ладно, – проговорил я, – пора вживаться в образ.

Кэсси затушила сигарету о подошву, сунула окурок в пачку, и мы перешли через дорогу.

Между вагончиками с потерянным видом бродил мужчина средних лет в мешковатом свитере. Увидев нас, он оживился.

– Следователи, – догадался он, – вы же следователи, да? А я доктор Хант… то есть Йэн Хант. Руководитель раскопок. Куда вы хотели бы пойти – в кабинет, или к телу, или?.. Я же не знаю, как правильно. А у вас протокол и прочее.

Таких, как он, невольно представляешь мультяшными героями: крылья, клюв – и вот вам пожалуйста, вылитый Вуди Вудпекер.

– Я детектив Мэддокс, а это детектив Райан, – представила нас Кэсс. – Если можно, доктор Хант, то пусть кто-нибудь из ваших коллег покажет детективу Райану территорию, а вы пока отведете меня к телу.

“Вот стервочка”, – подумал я. Состояние у меня было одновременно возбужденное и заторможенное, как бывает, когда обкуришься, а потом перепьешь кофе. Крошечные кусочки слюды на перерытой земле блестели чересчур ярко и коварно. Не надо меня оберегать. Однако у нас с Кэсси есть неписаное правило, согласно которому мы, по крайней мере в присутствии посторонних, друг с другом не спорим. Иногда кто-то из нас этим пользуется.

– Э-хм, хорошо. – Хант посмотрел на нас и мигнул. Мне показалось, что он постоянно все роняет – желтые линованные страницы, жеваные салфетки, наполовину развернутые леденцы, – хотя в руках у него ничего не было. – Разумеется. Они все… Обычно территорию показывают Марк и Дэмьен, но за Дэмьена вы… Марк! – Он показал на открытую дверь вагончика, и я разглядел внутри несколько столпившихся у стола человек. Армейские куртки, бутерброды, кружки, от которых идет пар. Комья земли на полу. Один из мужчин кинул на стол стопку карт и стал пробираться между пластмассовыми стульями к выходу.

– Я их всех попросил остаться, – сказал Хант, – я же точно не знал… Доказательства. Следы и… волокна.

– Отлично, доктор Хант, – похвалила Кэсси, – мы попытаемся очистить место преступления, чтобы вы побыстрее вернулись к работе.

– Нам всего несколько недель тут осталось, – сказал парень, который остановился в дверях вагончика. Низенький и жилистый, в мешковатом комбинезоне поверх футболки он смахивал на ребенка. На ногах у него, однако, были грязные берцы, а под футболкой выпирали мышцы, накачанные и рельефные, как у боксера в полулегком весе.

– Тогда поторопитесь и покажите нам с напарником территорию, – сказала ему Кэсси.

– Марк, – подал голос Хант, – Марк, детективам надо показать территорию. Как обычно, проведешь и расскажешь.

Марк смерил Кэсси взглядом, а затем кивнул. По всей видимости, некую личную проверку она прошла. После чего он повернулся ко мне. Лет двадцати пяти, волосы собраны в длинный хвост, лицо по-лисьи узкое, с невероятно живыми зелеными глазами. Такие мужчины – те, для кого собственное мнение о других намного важнее того, что другие о них думают, – всегда внушали мне жуткую неуверенность в себе. Они сочатся такой убежденностью в собственном превосходстве, что я остро ощущаю свою бестолковость, неестественность и бесхребетность, на мне будто чужая одежда, и нахожусь я не там, где надо.

– Вам тогда резиновые сапоги нужны, – он ехидно взглянул на мою обувь, что и требовалось доказать, – в сарае есть запасные.

– Спасибо, обойдусь, – ответил я.

Я понимал, что археологи работают в выкопанных в грязи канавах глубиной в несколько футов, но мне страшно не хотелось бродить за этим чуваком, нелепо заправив брюки в чьи-то стоптанные резиновые сапоги. Мне срочно требовался какой-нибудь предлог – чашка чая, перекур, – чтобы минут пять спокойно посидеть и обдумать, как поступить дальше.

Бровь у Марка поползла вверх.

– Как скажете. Нам вон туда.

Он развернулся и зашагал между вагончиками, даже не обернувшись, чтобы удостовериться, что я следую за ним. Кэсси неожиданно ухмыльнулась – мол, вот ты и купился, и от этого мне слегка полегчало. Средним пальцем, так, чтобы Кэсси видела, я потер щеку.

Марк повел меня по территории, по узенькой тропинке между загадочными земляными сооружениями и кучами камней. Ступал он словно мастер единоборств или браконьер – шаги широкие, легкие и пружинистые.

– Средневековая сточная канава, – сказал Марк.

С раздолбанной, полной дерна тачки взлетели две вороны, но, решив, что мы неопасны, вернулись и продолжили клевать дерн.

– А это поселение эпохи неолита. Начиная с каменного века эта территория почти всегда оставалась заселенной. И до сих пор. К примеру, этот дом – он построен в восемнадцатом веке. В свое время в нем разрабатывался план Ирландского восстания 1798 года.

Марк посмотрел на меня через плечо, и я вдруг ощутил нелепое желание объяснить свой английский выговор и сказать, что я не просто ирландец – я еще и родился прямо тут, практически за углом.

– Нынешний владелец дома – потомок тех, кто этот дом построил.

Мы добрались до каменной башни в центре площадки. Посреди плюща темнели бойницы, часть разрушенной стены сползла на землю. Выглядело это до оторопи знакомо, но оттого ли, что я действительно вспомнил башню, или же я полагал, будто должен вспомнить, – этого я точно не знал.

Марк выудил из кармана пачку табака и принялся сооружать самокрутку. Ладони у него были замотаны малярной лентой.

– Центральную часть замка построил в четырнадцатом веке клан Уолшей, а в течение следующей пары столетий замок достроили, – продолжал он, – им принадлежала вся окрестная территория, вон от тех холмов, – он мотнул головой в сторону горизонта, где горбились, заслоняя один другой, поросшие темными деревьями холмы, – до излучины реки внизу, за фермерской усадьбой. Все они были бунтовщиками и налетчиками. В семнадцатом веке они отправлялись в Дублин, до самых английских казарм в Рэтмайнз, хватали там ружья, нападали на солдат, разбивали пару черепушек и смывались. К тому времени, когда англичане организовывали погоню, эти ребята были уже на полпути назад, сюда.

Рассказывал он отлично. Воображение нарисовало мне вздымающиеся копыта, свет факела, грозный смех и нарастающий темп армейских барабанов. За его спиной я увидел возле сигнальной ленты Кэсси – она разговаривала с Купером и что-то записывала.

– Мне ужасно неловко вас перебивать, – сказал я, – но, боюсь, на полноценную экскурсию у меня нет времени. Мне нужны лишь самые поверхностные сведения о территории.

Марк облизнул папиросную бумагу, заклеил самокрутку и вытащил зажигалку.

– Как скажете. – И он принялся показывать в разных направлениях: – Поселение эпохи неолита, ритуальный алтарный камень бронзового века, круглый дом железного века, жилые дома викингов, центральная часть замка четырнадцатого века, замок шестнадцатого века, жилой дом восемнадцатого века.

Кэсси и криминалисты стояли как раз возле “ритуального алтарного камня бронзового века”.

– По ночам территория охраняется? – спросил я.

Он рассмеялся:

– Не-а. Мы запираем сараи, где сложены находки, и офис, но все самое ценное сразу же отправляем в город. И сараи с инструментами мы тоже начали запирать – правда, только месяц-два назад. Кое-какие инструменты пропали, и мы обнаружили, что в сухую погоду фермеры поливают поля из наших шлангов. Но больше ничего. Какой смысл охранять это все? Через месяц тут в любом случае ничего не останется, кроме вот нее. – Он похлопал по камням башни, верхняя часть которой пряталась в плюще.

– Почему? – спросил я.

Он уставился на меня, во взгляде – недоверчивое отвращение.

– Через месяц, – слова он выговаривал с деланой отчетливостью, – наше гребаное правительство собирается закатать всю эту территорию в асфальт и построить тут дебильное шоссе. Для средней части замка они любезно согласились оставить островок – так у них появится возможность лишний раз подрочить на собственное великодушие, ведь они спасают наше культурное наследие.

Тут уже и я вспомнил про шоссе. О нем говорили в каком-то новостном выпуске, кроткий и вежливый политик ужасался действиями архитекторов, потому что те готовы были выгрести миллионы из карманов налогоплательщиков, чтобы переделать план застройки. Вероятнее всего, в этот момент я переключил канал.

– Мы постараемся вас надолго не задерживать, – сказал я. – Вон у того дома я видел собаку, она лает, когда на территории появляются чужаки?

Марк пожал плечами и вновь занялся самокруткой.

– На нас не лает, но пес нас знает. Мы его объедками подкармливаем, да и вообще. Если кто-то слишком близко к дому подходит, он может и потявкать, особенно ночью, но не на тех, кто около стены. Это уже не его территория.

– А машины – на них он лает?

– На вашу лаял? Это пастушья собака, а не сторожевая. – И Марк выпустил между зубами тоненькую струйку дыма.

Значит, убийца мог прийти откуда угодно – по дороге, со стороны дома, даже вдоль реки, если он из тех, кому нравится все усложнять.

– Пока вы мне уже достаточно помогли, – сказал я, – спасибо, что уделили время. Подождите вместе с остальными, а мы через несколько минут сориентируем вас.

– Не наступайте на объекты, которые смахивают на археологические, – попросил Марк и зашагал обратно к вагончикам. Я же направился к телу.

Ритуальный алтарный камень бронзового века представлял собой плоский массивный валун, футов семь в длину, три в ширину и три в высоту, вырубленный из скальной породы. Землю вокруг очистили и разровняли бульдозером, а судя по тому, как проминалась почва у меня под ногами, случилось это относительно недавно, но рядом с камнем земля осталась нетронутой, и получился своего рода остров над разрытой землей. На вершине этого сооружения сквозь крапиву и высокую траву проглядывало что-то бело-голубое.

Это не Джейми. Я и раньше об этом почти догадался, ведь существуй хоть малейшие подозрения – и Кэсси сообщила бы мне, однако до сих пор меня никакими удивительными новостями не огорошили. У девочки были длинные темные волосы, одна коса упала на лицо. Сперва я лишь это и заметил – темные волосы. Мне и в голову не пришло, что тело Джейми не могло настолько хорошо сохраниться.

Купер от меня ускользнул и теперь опасливо двигался к дороге, после каждого шага встряхивая, как кошка, ногой. Один из криминалистов делал снимки, другой посыпал стол порошком для дактилоскопии, несколько местных полицейских топтались за лентой и болтали с ребятами из морга. Трава была размечена треугольными пронумерованными метками. Кэсси и Софи Миллер склонились над каменной поверхностью, рассматривая что-то у самого края. Софи я сразу узнал – ее прямую как доска спину никаким комбинезоном не замаскируешь. Софи мне нравится больше всех остальных техников-криминалистов. Она худощавая, темноволосая и сдержанная, а в белой одноразовой шапочке ей самое место возле израненных бойцов, и чтобы вдали гремели пушки, а Софи шептала бы бойцам слова утешения и поила их водой из солдатской фляги. Но на самом деле она стремительная и нетерпеливая, и ей достаточно нескольких хлестких слов, чтобы поставить на место всех, начиная с инспекторов и заканчивая общественными обвинителями. А такие несоответствия я люблю.

– Куда? – спросил я, остановившись у заградительной ленты. Без отмашки криминалистов на место преступления заходить запрещается.

– Привет, Роб! – крикнула Софи. Она выпрямилась и сдвинула маску на подбородок. – Погоди!

Кэсси подошла ко мне первой.

– Смерть наступила только сутки назад или около того, – тихо, чтобы не услышала Софи, проговорила она. Губы у нее слегка побелели – когда видишь мертвого ребенка, такое часто бывает.

– Спасибо, Кэсс, – сказал я, – привет, Софи.

– Привет, Роб. С вас двоих выпивка.

За пару месяцев до этого мы обещали ей по коктейлю, если криминалисты в лаборатории побыстрее сделают для нас анализ крови. С тех пор мы постоянно повторяли, что надо бы выпить, но так и не собрались.

– Сделайте и этот побыстрее, и мы тебя ужином угостим, – пообещал я. – Что у нас тут?

– Женщина, белая, возраст от десяти до тринадцати, – ответила Кэсси, – без документов. В кармане ключ, похожий на ключ от дома, но больше ничего нет. Голова разбита, а еще Купер обнаружил мелкие кровоизлияния и кровоподтеки на шее. Так что причину смерти узнаем после вскрытия. Она полностью одета, но, похоже, ее изнасиловали. Тут полно всяких странностей, Роб. Купер говорит, ее убили примерно тридцать шесть часов назад, однако насекомых почти не наблюдается, и если она тут вчера весь день пролежала, то непонятно, как археологи ее не заметили.

– Так ее не здесь убили?

– Однозначно нет, – ответила Софи, – камень не забрызган, и даже вытекшей из раны крови на нем нет. Ее убили где-то еще. Возможно, продержали тело с денек и только потом выбросили.

– Вы что-нибудь нашли?

– Целую кучу! Даже чересчур много. Тут, похоже, местные детишки пасутся. Сигаретные бычки, пивные банки, парочка банок из-под колы, жвачка, три выкуренных косяка. Два использованных презерватива. Когда у вас появится подозреваемый, в лаборатории задолбаются проверять его на соответствие. Но, честно говоря, по-моему, это обычный подростковый мусор. Повсюду следы. И заколка для волос. Вряд ли это ее, заколка была найдена под камнем, и, похоже, она довольно долго пролежала там. Но, возможно, вы все равно решите перепроверить. Обычно такие заколки подростки не носят, она пластмассовая, а сбоку земляничка, тоже из пластмассы. Такие бывают у детей помладше.

прядь светлых волос

Меня словно повело назад, и я, чтобы не потерять равновесие, взмахнул руками. Я слышал, как Кэсси, стоящая где-то рядом с Софи, быстро проговорила:

– Возможно, заколка не ее. Одета девочка в белое и голубое, даже резинки для волос в тон подобраны. Девочка явно старалась. Но мы все равно проверим.

– Ты чего это? – спросила меня Софи.

– Ничего, – отмахнулся я, – просто кофе хочу.

У нашего нового Дублина, стильного, полного движухи и влюбленного в двойной эспрессо, имеется огромный плюс: любые выкрутасы настроения можно свалить на недостаток кофе. В эпоху чая такое не работало – по крайней мере, до повальных отмазок не доходило.

– Я ему на день рождения капельницу с кофеином подарю, – сказала Кэсси. Ей тоже нравилась Софи. – От него, пока дозу в себя не вольет, пользы даже меньше, чем обычно. Расскажи ему про камень.

– Да, мы обнаружили два интересных момента, – сказала Софи. – Примерно вот такой величины камень, – судя по тому, как она раздвинула ладони, дюймов восемь в ширину, – наверняка стал орудием убийства, у меня почти нет сомнений. Мы нашли его в траве возле стены. С одной стороны к камню прилипли волосы и кусочки кости, есть следы крови.

– Отпечатки пальцев? – спросил я.

– Нет. Несколько смазанных пятен, но, похоже, они от перчаток. Интересно вот что: мы нашли камень возле стены. Возможно, убийца перелез через стену со стороны поселка, хотя не исключено, что он просто хотел, чтобы мы так подумали. И он выбросил камень тут. Логичнее было бы забрать камень с собой, отмыть и спрятать у себя в саду, а не тащить сюда вместе с телом.

– Может, сперва упал камень? – предположил я. – А затем убийца сбросил тело, перетащив его через стену.

– Вряд ли, – усомнилась Софи.

Она переминалась с ноги на ногу, осторожно подталкивая меня к плоскому камню. Софи явно не терпелось вернуться к работе. Я отвел взгляд. Трупов я не боюсь и выдерживал зрелища и похуже. Годом раньше, например, один папаша избил своего едва начавшего ходить ребенка, да так, что практически расколошматил тельце всмятку, но сейчас мне никак не удавалось избавиться от какого-то странного головокружения, глаза словно не желали фокусироваться. Я подумал, что мне, наверное, и впрямь надо кофе выпить.

– Камень лежал испачканной стороной вниз. А трава под ним лишь примята. Значит, камень там недолго пролежал.

– К тому же когда тело принесли сюда, кровь уже свернулась, – добавила Кэсси.

– Ах да, и еще кое-что любопытное, – сказала Софи, – иди глянь.

Я смирился с неизбежным и поднырнул под ленту. Другие криминалисты взглянули на нас и посторонились, освобождая место. Оба совсем молодые, почти практиканты, и я вдруг представил, какими они видят нас – матерые, отстраненные, поднаторевшие в искусстве взрослой жизни и разговорах. В какой-то мере эта картинка меня слегка встряхнула: вот парочка детективов из отдела убийств с непроницаемыми минами, плечом к плечу шагают к телу убитого ребенка.

Она лежала, свернувшись калачиком, на левом боку, словно заснула на диване под мирную беседу взрослых. Левая рука вытянута вдоль края камня, правая, с неестественно вывернутой кистью, прижата к груди. На девочке были серо-голубые брюки с заклепками и молниями в самых неожиданных местах, белая футболка, на груди украшенная принтом из васильков, и белые кроссовки. Кэсси была права, одежду девочка подбирала старательно – на толстой, упавшей на щеку косичке синел шелковый василек. Хотя девочка выглядела маленькой и щуплой, задравшаяся штанина обнажила упругую и накачанную голень. Возраст – от десяти до тринадцати, – скорее всего, установили верно: едва наметившаяся грудь чуть оттопыривала футболку. На носу, губах и по краю передних зубов запеклась кровь. Мягкие, невесомые кудряшки на лбу трепал ветер.

На руки девочке надели прозрачные полиэтиленовые пакеты, которые завязали на запястьях.

– Похоже, она сопротивлялась, – сказала Софи, – несколько ногтей сломано. Сомневаюсь, что под другими ногтями мы найдем материал для ДНК, ногти довольно чистые, но с одежды надо собрать волокна и другие материалы.

На миг меня охватило желание больше не тревожить ее – оттолкнуть руки криминалистов, заорать бездельникам из морга, чтобы они валили отсюда. Ее и так лишили всего. Кроме смерти, у этой девочки ничего не осталось, и пусть у нее будет хотя бы она. Хотелось завернуть ее в мягкое одеяло, пригладить спутанные волосы, расстелить перину из опавших листьев, и чтобы в них шуршали всякие мелкие зверьки. Оставить ее спать, навсегда отпустить в тайную подземную реку, а над головой у нее будут кружить семена одуванчиков, убывающая и растущая луна и снежинки. Она так старалась выжить.

– У меня такая же футболка есть, – тихо сказала у меня за спиной Кэсси, – в детском отделе “Пенни” продавались.

Кэсси как-то ее надевала, но больше – я не сомневался – не наденет. Невинность была осквернена столь необратимо, что ирония по поводу такого совпадения выглядела совершенно невозможной.

– Я вот что тебе показать хотела, – заторопилась Софи.

На месте преступления она не позволяет себе ни сентиментальности, ни черного юмора. По ее словам, это отнимает время, которое лучше использовать для расследования, но на самом деле явно считает, что это для слюнтяев. Она показала на край камня.

– Перчатки нужны?

– Я не буду ничего трогать, – заверил я и опустился на корточки.

С этой точки я заметил, что один глаз у девочки приоткрыт, словно она лишь притворяется спящей и ждет подходящего момента, чтобы вскочить и закричать: “У! А вы и поверили!” По ее руке медленно полз маленький черный жучок.

Сверху на камне, в паре дюймов от края, был вырезан желобок шириной в палец. Время и погода почти до блеска отполировали его, и все же в одном месте рука у резчика сорвалась, отчего сбоку образовалась тонкая неровная насечка. Внутри нее темнело пятно.

– Это Хелен обнаружила, – сказала Софи, и девушка-криминалист с горделивой скромностью улыбнулась мне. – Мы сделали экспресс-текст, это кровь. Человеческая или нет, я попозже сообщу. Сомневаюсь, что это как-то связано с трупом, поскольку к тому времени, как девочку притащили сюда, кровь у нее уже свернулась. Уверена, что это пятно появилось тут много лет назад. Возможно, кровь принадлежит животному, а может, кто-то из подростков здесь поранился, но вообще это интересно.

Я вспомнил нежную впадинку на запястье Джейми, загорелую кожу на затылке Питера и белую там, где ему только что остригли волосы. Я чувствовал, как старательно Кэсси не смотрит на меня.

– Я здесь связи не вижу. – Сидеть на корточках, не придерживаясь за камень, стало сложно, я встал на ноги, и у меня тут же закружилась голова.

* * *

Перед тем как уйти, я поднялся на невысокий пригорок за телом девочки и оглядел территорию, отпечатывая в памяти картину: траншеи, постройки, поля, подходы, углы и расположение. Вдоль стены оставили полоску деревьев, видимо чтобы оградить чувствительных местных жителей от жестокости археологических раскопок. На высокой ветке одного из деревьев болтался обрывок синей веревки. Потрепанный, выцветший, он наводил на мысли о мрачной готической истории – зверские самосуды, полуночные самоубийства, – однако я знал, откуда на самом деле здесь взялась эта веревка. К ней была привязана шина.

О случившемся в Нокнари я научился думать так, будто это произошло с кем-то незнакомым, и тем не менее какая-то часть меня навсегда застряла здесь. Пока я рисовал схемы в Темплморе и расслаблялся на диване в квартирке Кэсси, тот мальчик все раскачивался на шине-тарзанке, карабкался на стену, чтобы услышать смех, увидеть, как светловолосая голова Питера исчезает в лесу, как мелькают загорелые ноги.

Были времена, когда я верил – во многом с подачи полиции, журналистов и моих потрясенных родителей, – будто я счастливчик, мальчик, которого ужасная волна выбросила на берег, тогда как Питера и Джейми отлив унес прочь. Больше не верю. В каком-то смысле – а для меня события эти слишком мрачные и значимые, чтобы играть в метафоричность, – из того леса я так и не выбрался.

3

Про случившееся в Нокнари я никому не рассказываю. С какой, собственно, стати? Это привело бы к бесконечным навязчивым расспросам о моих несуществующих воспоминаниях или к пропитанным сочувствием, но ошибочным выводам о моем психическом состоянии, а я не нуждаюсь ни в первом, ни во втором. Разумеется, о том, что случилось, знают мои родители, и Кэсси, и Чарли, мой друг по интернату, – он сейчас работает в коммерческом банке в Лондоне, мы с ним по-прежнему на связи – и еще Джемма, девушка, с которой мы встречались, когда мне было лет девятнадцать (мы много времени проводили вместе и много пили, она отличалась повышенной тревожностью, и я надеялся, что, рассказав ей мою историю, подогрею интерес ко мне). А больше никто.

В интернате я перестал представляться Адамом и оставил только второе мое имя. Не помню, кто это придумал, родители или я сам, но, по-моему, придумано неплохо. В телефонном справочнике Дублина пять страниц Райанов, но Адам – имя не особенно распространенное, а та история получила широкий резонанс (даже в Англии: газеты, которые мне как старосте выдавали на растопку, я тайком просматривал, относящиеся к моему делу заметки вырывал, а позже, в туалете, прочитывал и спускал в унитаз. Рано или поздно кто-нибудь догадался бы. Сейчас же никому и в голову не придет связать детектива Роба Райана, обладающего идеальным английским выговором, с маленьким Адамом Райаном из ирландского поселка Нокнари.

Я, разумеется, понимаю, что мне следовало бы рассказать обо всем О’Келли: дело, над которым я работаю, возможно, связано с моей историей, однако, честно говоря, мне и в голову не приходило так поступить. Меня сразу же отстранили бы от расследования – тебе никогда не разрешат работать над делом, предполагающим твою эмоциональную вовлеченность, – и, скорее всего, вновь и вновь донимали бы вопросами про тот день в лесу, а это вряд ли принесет пользу и расследованию, и обществу в целом. Во мне до сих пор живы яркие, тревожные воспоминания о том, как меня допрашивали в первый раз. Тогда мужские голоса с тоскливыми нотками отчаянья что-то бормотали фоном, а в голове у меня все плыли и плыли по синему небу бесконечные белые облака, и ветер вздыхал в бескрайней траве. Первые две недели после случившегося я ничего, кроме этого, не слышал и не видел. Не помню, чтобы в то время я что-либо чувствовал по этому поводу, однако впоследствии меня стала ужасать мысль, что мне напрочь стерло память, а вместо нее одна лишь эта картинка. И каждый раз, когда следователи возвращались и пытались вновь и вновь разговорить меня, картина всплывала на поверхность и где-то в затылке начинали саднить некие ассоциации, ввергая меня в угрюмую раздражительную несговорчивость. Но полицейские все не сдавались – сперва они приходили каждые несколько месяцев, на школьных каникулах, потом раз в год, вот только сказать мне было нечего, и к окончанию школы они махнули на меня рукой. Сам я несказанно этому обрадовался, я не понимал, чего мы хотим достичь, выворачивая наизнанку мою память.

Честно сказать, думаю, так я тешил собственное эго, взращивая в себе этакую загадочность. Мысль о том, что я ношу в себе это странное, таинственное бремя, оставаясь вне подозрений, мне льстила. Полагаю, в тот момент я ощущал себя избранником судьбы, мрачным харизматичным одиночкой из фильма.

* * *

Я позвонил в отдел розыска пропавших без вести, и мне сразу же предложили подходящую кандидатуру. Кэтрин Девлин, двенадцать лет, рост четыре фута девять дюймов, худощавая, брюнетка с длинными волосами, глаза карие, исчезла из дома 29 по Нокнари-Гроув (я вдруг вспомнил, что улицы в поселке назывались Нокнари-Гроув, Нокнари-Клоуз, Нокнари-плейс и Нокнари-лейн, так что почтальон то и дело ошибался) в 10:15 днем ранее, когда мать девочки пришла будить ее и обнаружила, что Кэтрин исчезла. Считается, что примерно с двенадцати лет дети склонны к побегам, а девочка, очевидно, покинула дом самостоятельно, поэтому в Пропавших без вести ей дали день на возвращение и лишь потом собирались объявлять беглянку в розыск. Они уже подготовили сообщение для журналистов, чтобы к вечерним новостям разослать его по соответствующим изданиям.

Получив личные данные жертвы, пускай даже и предварительные, я обрадовался – пожалуй, даже чересчур. Разумеется, я знал, что в такой небольшой стране, как Ирландия, не находят трупов маленьких девочек, особенно здоровых и явно домашних, без того чтобы кто-нибудь не заявил об исчезновении. Однако в этом деле уже и так многое наводило ужас, и, вероятно, суеверная часть меня нафантазировала, что этот ребенок останется безымянным, точно он с неба свалился, что ДНК девочки совпадет с кровью на моих детских кроссовках и прочую чушь в духе “Секретных материалов”. Мы взяли у Софи снимок для опознания – фотографию, сделанную на “полароид” под таким углом, чтобы по возможности смягчить удар для родных, – и снова направились в вагончики.

Когда мы подошли, из одного из них выскочил Хант, прямо как куколка из старых швейцарских часов.

– По-вашему, это… То есть вы думаете, что это убийство, да? Бедный ребенок. Чудовищно.

– У нас есть подозрения, да, – подтвердил я, – но сейчас нам нужно быстро сказать пару слов вашим сотрудникам. Потом побеседовать с теми из них, кто обнаружил тело. Остальные могут возвращаться к работе, однако подходить к месту преступления им запрещается. С ними мы поговорим позже.

– А как… Как они поймут, где… куда им нельзя заходить? Там есть ограждения?

– Вокруг места преступления натянута заградительная лента, за ее пределами можно свободно передвигаться.

– Нам нужно место, чтобы устроить нечто вроде кабинета, – сказала Кэсси, – на сегодня и, возможно, еще на несколько дней. Где нам лучше расположиться?

– Лучше всего в сарае для находок, – объявил появившийся неизвестно откуда Марк, – наш офис нам нужен, а в остальных вагончиках замурзано.

Такого словца я прежде не слыхал, но то, что успел увидеть в открытые двери вагончиков, – комья грязи, следы от ботинок, колченогие скамейки, сваленный в кучу сельскохозяйственный инвентарь, велосипеды и желтые светоотражающие жилетки, напомнившие мне о тоскливой патрульной службе, – вполне ему соответствовало.

– Нам главное, чтоб там были стол и пара стульев, – сказал я.

– Тогда вам в сарай с находками. – Марк кивнул на один из вагончиков.

– А что с Дэмьеном случилось? – спросила Кэсси у Ханта.

Он беспомощно заморгал, а рот у него приоткрылся в карикатурном изумлении:

– Что?.. С каким Дэмьеном?

– Дэмьеном, вашим сотрудником. Вы говорили, что экскурсии обычно проводят Марк и Дэмьен, но Дэмьен не сможет показать территорию детективу Райну. Почему?

– Дэмьен был среди тех, кто обнаружил тело, – ответил Марк, пока Хант собирался с мыслями, – и он все еще в шоке.

– Дэмьен – а дальше? – Кэсси сделала пометку в блокноте.

– Доннелли. – Хант обрадовался, что наконец обрел почву под ногами. – Дэмьен Доннелли.

– Когда нашли тело, с ним еще кто-то был?

– Мэл Джексон, – ответил Марк, – Мелани.

– Мы бы хотели поговорить с ними, – сказал я.

Археологи по-прежнему сидели за столом в своей импровизированной столовой. Там их собралось человек пятнадцать–двадцать. Когда мы вошли, все, словно птенцы, повернули головы к двери. Все молодые, чуть за двадцать, выглядели они еще моложе благодаря по-студенчески небрежной одежде и какому-то обветренно-простодушному виду, который – впрочем, обманчиво – навел меня на мысли о кибуцниках и “Уолтонах”[6]. На девушках ни грамма косметики, волосы заплетены в косу или собраны в хвост из практических соображений, а не ради красоты. Парни небритые, с обгоревшими на солнце лицами. Один из них, в вязаной шапочке и с физиономией настолько простодушной, что любой учитель пришел бы в ужас, развлекался тем, что, положив на старый компакт-диск какую-нибудь штуковину, пытался ее расплавить с помощью зажигалки. Результат (погнутая ложка, монеты, опаленная целлофанка) был на удивление занятный – совсем как запредельно серьезные современные городские арт-объекты. В углу вагончика примостилась заляпанная едой микроволновка, и хулигану во мне захотелось предложить парню засунуть туда компакт-диск и посмотреть, что будет.

Мы с Кэсси заговорили одновременно, и она замолчала первой. Официально основным следователем считалась Кэсси, потому что это она ответила “мы” на вопрос, кто возьмется за дело, но мы никогда не придерживались этого правила, и остальные в отделе постепенно привыкли, что на доске, где отмечаются дела, в графе “Дело ведет” значится “М и Р”. Сейчас же меня вдруг охватило упрямое желание показать, что я справлюсь с расследованием ничуть не хуже.

– Доброе утро, – сказал я.

Большинство присутствующих что-то невнятно пробормотали.

– Добрый день! – громко и радостно проговорил “художник”.

Формально он был прав, и я задумался, перед кем из девушек он выделывается.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс. Как вам известно, сегодня здесь нашли тело девочки.

Один из парней громко выдохнул. Надежно защищенный с обеих сторон девушками, он сидел в углу, вцепившись в большую чашку, от которой шел пар. Его короткие каштановые кудряшки и смазливое лицо, открытое и веснушчатое, сделали бы честь любому бойз-бэнду. Я не сомневался, что это и есть Дэмьен Доннелли. Остальные (все, кроме “художника”) выглядели подавленными, но у конопатого даже веснушки побелели, да и кружку он стискивал слишком уж крепко.

– Нам надо будет побеседовать с каждым из вас, – сказал я, – пожалуйста, до этого не покидайте территорию. Сразу же провести беседу со всеми не получится, поэтому, пожалуйста, подождите, даже если вам придется немного задержаться.

– Мы чего, подозреваемые, что ли? – спросил “художник”.

– Нет, – ответил я, – но нам необходимо выяснить, известно ли вам что-либо важное для следствия.

– А-а… – разочарованно протянул он и откинулся на спинку стула.

Он взял шоколадку и, держа ее над компакт-диском, принялся было плавить ее зажигалкой, но перехватил взгляд Кэсси и отложил зажигалку в сторону. Я позавидовал ему, мне часто хочется оказаться на месте тех, кто воспринимает все – причем чем страшнее ситуация, тем лучше – как захватывающее приключение.

– Еще кое-что, – добавил я. – Вероятно, с минуты на минуту прибудут журналисты. Не разговаривайте с ними. Я серьезно. Любая информация, даже та, что кажется совершенно несущественной, переданная журналистам, может пустить под откос все расследование. Мы оставим вам наши визитные карточки на тот случай, если вы вдруг вспомните что-то, о чем нам следовало бы знать. Вопросы есть?

– А чего, если они нам… ну, типа, миллион предложат? – поинтересовался “художник”.

* * *

От сарая с археологическими находками я ожидал большего. Хотя Марк и сказал, что все ценное они сразу вывозят, воображение тем не менее рисовало мне золотые чаши, скелеты и пиастры. Вместо этого там стояли два стула и стол, застеленный бумагой для рисования, а само помещение было буквально забито осколками посуды, упакованными в полиэтиленовые пакеты и сложенными на самодельные металлические этажерки.

– Наши находки. – Хант обвел рукой этажерки. – Думаю… Хотя нет, лучше как-нибудь в другой раз. У нас есть очень интересные древние монеты и крючки для одежды.

– Мы с удовольствием посмотрим на них, доктор Хант, но не сейчас, – сказал я. – А пока дайте нам, пожалуйста, десять минут и пришлите сюда Дэмьена Доннелли, хорошо?

– Дэмьен, да. – Хант кивнул и вышел из вагончика.

Кэсси прикрыла за ним дверь.

– Господи, – сказал я, – неужто он способен руководить раскопками?

Я принялся убирать со стола рисунки – сделанные под разным углом карандашные наброски старой монеты. Сама монета, сильно погнутая с одного края и темная от въевшейся в нее земли, лежала в прозрачном пакете посреди стола. Ее я переложил на канцелярский шкафчик.

– Способен, но благодаря таким, как Марк, – ответила Кэсси. – Он-то очень организованный. Так чего там с той заколкой?

Я выровнял сложенные стопкой рисунки.

– Мне кажется, похожая заколка была на Джейми Роуэн.

– А-а. Я так и предполагала. Это в материалах дела есть или ты помнишь?

– А какая разница? – Прозвучало грубее, чем я рассчитывал.

– Если есть связь, то скрывать ее нельзя, – рассудительно ответила Кэсси. – Например, мы попросим Софи сравнить пробы с образцами, взятыми в восемьдесят четвертом году, и нам придется обосновать почему. Объяснить будет намного проще, если в деле упоминается заколка.

– Почти уверен, что упоминается, – сказал я.

Стол покачнулся. Кэсси взяла чистый листок бумаги, сложила его и подсунула под ножку стола.

– Я вечером проверю. Подожди пока с Софи говорить, ладно?

– Конечно, – кивнула Кэсси. – Если в деле ничего нет, мы как-нибудь вывернемся. – Она оперлась на стол, тот почти не шатался. – Роб, ты сможешь это дело вести?

Я не ответил. За окном парни из морга заворачивали в полиэтилен тело, Софи размахивала руками и отдавала указания. Сверток они подняли, практически не напрягаясь, и когда его несли к фургону, выглядел он почти невесомым. От ветра стекло передо мной задрожало. Я обернулся. Меня вдруг потянуло яростно выкрикнуть: “Да заткнись уже”, или “Катись оно все к херам собачьим!”, или еще что-нибудь в этом роде, настолько же опрометчивое, бессмысленное и отчаянное. Но Кэсси, облокотившись на стол, молча смотрела на меня спокойными карими глазами, а система торможения у меня отлично срабатывает, благодаря этому дару я всегда выбирал смирение, отказываясь от необратимого.

– Да, вполне, – кивнул я. – А если я стану вдруг слишком унылым, просто огрей меня по башке.

– С удовольствием, – ухмыльнулась Кэсси. – Ты глянь, сколько тут всего… Вот бы посмотреть повнимательнее. В детстве я мечтала стать археологом, я тебе рассказывала?

– Может, всего миллион раз, не больше, – поддел я ее.

– Повезло, что у тебя память как у рыбки, да? Я проводила раскопки у нас во дворе, но обнаружила только фарфоровую уточку с отколотым клювом.

– Жалко, я в детстве ничего не раскапывал, – сказал я. В другой момент я бы выдал что-нибудь про то, как много потеряли бы правоохранительные органы, пойди она по археологической стезе, но сейчас я был слишком напряжен и дружеские подколки лишь усилили бы мою нервозность. – Иначе наверняка собрал бы крупнейшую в мире коллекцию черепков.

– Ну что ж, попробуем подкатить к ребятам. – И Кэсси достала блокнот.

С пластмассовым стулом в одной руке и чашкой чая в другой Дэмьен неловко протиснулся в вагончик.

– Я вот, захватил, – он накренил кружку в сторону стула, – доктор Хант сказал, вы со мной поговорить хотели?

– Ага, – кивнула Кэсси. – Я бы сказала, присаживайтесь где вам больше нравится, но вижу, вы уже все предусмотрели.

Засмеялся он не сразу, а когда все же засмеялся, то посмотрел на нас – убедиться, что мы не против. Дэмьен опустился на стул, собрался было поставить чашку на стол, но передумал и примостил ее на колене, а потом поднял на нас покорные голубые глаза. Однозначно клиент Кэсси – судя по виду, явно привык к женской заботе. Дэмьена уже потряхивало, а когда таких допрашивает следователь-мужчина, они так дергаются, что от них ничего путного не добьешься. Я незаметно вытащил ручку.

– Послушайте, – мягко начала Кэсси, – знаю, что вы пережили потрясение. Не торопитесь и постарайтесь рассказать нам, как это произошло, хорошо? Начните с того, чем вы занимались утром до того, как подошли к камню.

Дэмьен глубоко вздохнул и облизал губы.

– Мы… э-хм… мы работали в средневековой канаве. Марк решил проверить, можно ли раскопать ее чуть дальше. Мы вроде как подчищаем хвосты, потому что скоро раскопки свернут и…

– А раскопки давно ведутся? – спросила Кэсси.

– Года два, но я здесь только с июня. Я еще в колледже учусь.

– Я тоже когда-то хотела археологом стать, – призналась Кэсси.

Я пнул ее под столом, а она в отместку наступила мне на ногу.

– Как раскопки идут?

Дэмьен буквально просиял, словно ошалел от радости. Впрочем, он и до того производил впечатление ошалелого.

– Потрясающе! Я так рад, что поучаствовал.

– Я даже завидую, – сказала Кэсси. – А волонтеров вы берете – ну, скажем, на недельку?

– Мэддокс, – брюзгливо произнес я, – давай ты смену профессии попозже обсудишь?

– Про-остите… – Кэсси закатила глаза и ухмыльнулась Дэмьену.

Он в ответ тоже улыбнулся, явно проникшись к Кэсси симпатией. А вот во мне зарождалась еще едва заметная, неуловимая неприязнь к Дэмьену. Я прекрасно понимал, почему Хант назначил проводить экскурсии именно его. Дэмьен прямо-таки создан для взаимодействия с общественностью, весь такой голубоглазый и робкий, вот только мне умилительные и беспомощные типы никогда не нравились. Полагаю, примерно так же – с неприязнью, цинизмом и завистью – Кэсси относится к впечатлительным девушкам с детскими голосками, которых мужчины так стремятся взять под крыло.

– Ладно, – сказала она, – итак, вы подошли к камню?..

– Хотели убрать грязь и траву вокруг него, – принялся объяснять Дэмьен, – основную часть на прошлой неделе сняли бульдозером, но непосредственно рядом с камнем немного осталось, и мы боялись, как бы бульдозер не повредил камень. Мы сделали перерыв, выпили чаю, а после Марк велел нам с Мэл взять мотыги и обработать там землю, пока все остальные работают в сточной канаве.

– Во сколько это было?

– Перерыв заканчивается в четверть двенадцатого.

– И?..

Он сглотнул и отхлебнул чаю. Подавшись вперед, Кэсси терпеливо ждала.

– Мы… э-хм… На камне что-то лежало. Я решил, что это куртка или еще что-нибудь в этом роде. И я… э-хм… спросил: это что? Мы подошли поближе и… – Дэмьен уставился в чашку, руки у него снова задрожали, – и это оказался человек. Я думал, ну, знаете, может, она просто сознание потеряла, поэтому я ее встряхнул, ну, за руку, и… Рука была странная. Холодная и… и неживая. Я наклонился посмотреть, дышит ли она. А она не дышала. На ней была кровь, я видел. На лице. И я понял, что она мертвая. – Он снова сглотнул.

– Все отлично, вы нам очень помогаете, – мягко проговорила Кэсси. – Что вы сделали дальше?

– Мэл сказала “О господи” или как-то так, и мы побежали к доктору Ханту. Он велел нам собраться в столовой.

– Ясно, Дэмьен. Дальше вам надо все вспомнить как можно подробнее. Вы не замечали ничего необычного сегодня или в последние дни? Никого чужого возле раскопок, никаких странных происшествий?

Приоткрыв рот, он уставился перед собой, снова хлебнул чаю.

– Есть кое-что, но, наверное, это ерунда.

– Нам все пригодится, – сказала Кэсси, – даже совсем ерунда.

– Ясно. – Дэмьен серьезно кивнул. – В понедельник я автобуса ждал, домой ехать. Стоял возле ворот. И увидел, как по дороге к поселку идет мужчина. Даже и не знаю, почему я обратил на него внимание. Я просто… Перед тем как войти в поселок, он огляделся, как будто проверял, заметил ли его кто-нибудь.

– Во сколько это было? – спросила Кэсси.

– Мы работаем до пяти, значит, где-то без двадцати шесть. Тут вот что странно. В этих краях без машины никуда не доберешься, разве что в магазин или паб, а магазин закрывается в пять. Вот я и не понял, откуда он взялся.

– Как он выглядел?

– Высокий, футов шесть. Лет тридцати. Грузный. По-моему, лысый. В темно-синем спортивном костюме.

– Вы сможете описать его художнику, чтобы тот нарисовал его портрет?

Дэмьен испуганно заморгал.

– Э-хм… Я его не очень хорошо разглядел. Он шел по дороге, по другую сторону от входа в поселок. А я особо не приглядывался, поэтому вряд ли вспомню…

– Ничего страшного, Дэмьен, – успокоила его Кэсси, – не переживайте. Если вдруг вспомните еще что-то, свяжитесь со мной, ладно? А пока просто берегите себя.

Мы взяли у Дэмьена адрес и номер телефона, дали ему визитки (я бы ему, такому храброму мальчугану, еще и леденец вручил, но они у нас в отделе неходовой товар) и отправили его к остальным, попросив позвать Мелани Джексон.

– Какой симпатяга, – с деланым равнодушием бросил я.

– Ага, – сухо ответила Кэсси, – если захочу питомца завести, рассмотрю его кандидатуру.

* * *

От Мэл пользы оказалось не в пример больше, чем от Дэмьена. Высокая и костлявая, типичная шотландка с загорелыми накачанными руками и песочного цвета волосами, собранными в неряшливый хвост, она даже села по-мужски, уверенно расставив ноги.

– Возможно, вы уже в курсе, но она из поселка, – сразу же заявила она, – по крайней мере, точно местная.

– А вы откуда знаете? – спросил я.

– Местные дети иногда здесь играют. Летом им особо нечем заняться. Им интересно, не раскопали ли мы сокровища или скелеты. Я ее несколько раз тут видела.

– Когда в последний раз?

– Недели две-три назад.

– Она одна приходила?

Мэл пожала плечами:

– Я больше никого не запомнила. Скорее всего, их, детей, несколько человек было.

Мэл мне понравилась. Увиденное потрясло и ее, но она не желала этого показывать. В руках она крутила резинку – ловко перебирая огрубелыми пальцами, складывала из нее всевозможные узоры. Ее рассказ во многом повторял рассказ Дэмьена, разве что мычала и мялась она меньше.

– После перерыва Марк попросил меня пройтись мотыгой вокруг ритуального камня, чтобы очистить основание. Дэмьен вызвался помочь – мы обычно в одиночку не работаем, это скучно. Еще издали мы заметили на камне что-то бело-голубое. Дэмьен спросил, что это, и я ответила, мол, наверное, чья-то куртка. Когда мы подошли ближе, я поняла, что это ребенок. Дэмьен дернул ее за руку и проверил, дышит ли она, но там сразу было ясно, что она мертва. Я раньше мертвых тел не видела, и все равно… – Мэл прикусила щеку и покачала головой. – Говорят, типа, он словно уснул, но это ж все гонево, верно? Там все сразу ясно.

Люди сейчас так редко задумываются о смерти, разве что истерично пытаются отогнать ее разнообразными модными прибамбасами – спортом, мюсли с высоким содержанием клетчатки и никотиновыми пластырями. Я же вспоминаю суровую викторианскую привычку не забывать о смерти, их внушительные надгробные камни: “Каков ты есть, таким я был; каков я есть, таким ты будешь…”

Сейчас смерть – это некруто и старомодно. На мой взгляд, нашу эпоху определяет суета: все до абсурда подчинено маркетингу, товарам и брендам, созданным так, чтобы удовлетворить всех. Мы окончательно привыкли, что все вещи делаются ровно такими, какими мы желаем их увидеть, поэтому смерть, неизменная, напрочь лишенная суеты, воспринимается как вопиющее нарушение. Мертвое тело поразило Мэл Джексон намного сильнее, чем поразило бы самую трепетную викторианскую деву.

– Если тело появилось на камне еще вчера, вы могли его не заметить? – поинтересовался я.

Глаза Мэл широко распахнулись.

– По-вашему, оно пролежало тут все время, пока мы… Вот же дерьмо… – Она покачала головой. – Нет. Вчера после обеда Марк с доктором Хантом всю территорию обошли – составляли список того, что осталось сделать. Они бы увидели это… то есть ее. Сегодня утром мы не сразу ее нашли, потому что работали внизу, в самом конце сточной канавы. А камень находится на холме, так что если на камне что-то лежит, то снизу этого не видно.

Ничего необычного Мэл не заметила, в том числе и странного типа, которого описал Дэмьен.

– Как бы там ни было, я бы никого и не увидела. Я на автобусе не езжу. Мы – те, кто не из Дублина приезжает, – живем в доме, который специально для нас сняли. До него пара миль по дороге. У Марка и доктора Ханта машины, они нас и подбрасывают. Через поселок мы не ходим.

За это ее “как бы там ни было” я зацепился – похоже, Мэл, как и я сам, сомневалась в существовании зловещего незнакомца в спортивном костюме. Дэмьен производил впечатление фантазера, способного придумать что угодно, лишь бы собеседника порадовать. Жаль, я не спросил его, не было ли на незнакомце туфель на шпильках.

* * *

Софи и ее детки-криминалисты закончили с алтарным камнем и теперь изучали территорию вокруг него. Я предупредил Софи, что Дэмьен Доннелли прикасался к телу, наклонялся над ним, поэтому нам понадобятся его отпечатки пальцев.

– Вот придурок, – посетовала Софи, – спасибо еще, что не додумался укрыть ее своей курткой.

В своем комбинезоне Софи вспотела. Парень-криминалист за ее спиной тайком вырвал из блокнота листок и принялся записывать заново.

Оставив машину возле раскопок, мы зашагали в поселок кружным путем, по дороге (где-то в мышцах по-прежнему жило воспоминание о том, как перелезать через стену и куда надо ставить ногу, я помнил, как бетон обдирает коленки, и удар, сотрясающий тело при соприкосновении с землей). Кэсси потребовала, чтобы по пути мы заскочили в магазин, – шел уже третий час, и не исключено, что другой возможности перекусить нам не представится. Ест Кэсси как мальчишка-подросток и терпеть не может, когда приходится пропускать обед. Обычно меня это устраивает: женщины, питающиеся строго отмеренными порциями салата, ужасно бесят, но сегодня мне хотелось разделаться с обедом побыстрее.

Я решил дождаться возле магазина и закурил, но Кэсси вынесла две коробочки с сэндвичами и протянула одну мне:

– На.

– Я не хочу есть.

– Хватит, Райан, жуй этот гребаный сэндвич. Если ты в голодный обморок грохнешься, я тебя домой не потащу.

Вообще-то за всю жизнь я ни разу не падал в обморок, но иногда забываю поесть и вспоминаю об этом, лишь когда делаюсь странноватым или раздражительным.

– Говорю же, не хочу я есть. – Я услышал в собственном голосе брюзжание и все же открыл коробочку с сэндвичем. Кэсси права – возможно, нас ждет долгий день.

Мы уселись на бордюр, и Кэсси достала из рюкзака бутылку лимонной колы. Если верить описанию, то сэндвич был с курицей и овощами, но на вкус напоминал полиэтиленовую обертку, а кола оказалась теплой и приторно-сладкой. Меня слегка затошнило.

Не дай бог кто-нибудь решит, будто случившееся в Нокнари сломало мне жизнь и что я двадцать лет жил эдаким трагическим героем, который не в силах избавиться от призраков прошлого и с грустной улыбкой взирает на мир сквозь завесу сигаретного дыма и воспоминаний. События в Нокнари не наградили меня ни ночными кошмарами, ни импотенцией, ни патологической боязнью деревьев, ничем таким, что, будь я героем фильма, привело бы меня к психологу, заставило искать искупления и анализировать отношения с моей отзывчивой, но перепуганной женой. Честно говоря, порой я несколько месяцев подряд об этом даже не вспоминал. А потом в какой-нибудь газете натыкаюсь на статью о пропавших без вести, и вот они, Питер и Джейми, – улыбаются мне с обложки воскресного приложения на зернистых фотографиях, рядом со снимками исчезнувших туристов и сбежавших женушек, вместе со всей остальной компанией пропавших в Ирландии людей. Я проглядывал статью и словно со стороны отмечал, как подрагивают у меня руки, как трудно мне дышать, но этот чисто физиологический рефлекс утихал через несколько минут.

Полагаю, те события и впрямь наложили на меня определенный отпечаток, однако невозможно и, на мой взгляд, бессмысленно пытаться определить, какой именно. В конце концов, мне было всего двенадцать, а в этом возрасте дети еще не оформились, они способны измениться за одну ночь, какой бы стабильной ни была их жизнь, к тому же спустя несколько недель я уехал в интернат, где меня обтесали и обкатали, может, и менее травматичным, но уж точно более действенным способом. Никому и в голову не пришло бы трубить обо мне на каждом углу и вопить: “Ты глянь-ка, это ж тот самый, из Нокнари!”

Но вот оно снова здесь, прошлое, перелицованное и неизбежное, в самом центре моей жизни, а я совершенно не представляю, что с ним делать.

– Бедный ребенок, – ни с того ни с сего сказала Кэсси, – бедная, бедная малышка.

* * *

Девлины жили в двухквартирном доме с плоским фасадом. Перед входом, как и повсюду в поселке, имелся клочок земли. Соседи, рьяно доказывая собственную оригинальность, насажали живых изгородей и герани, за которыми фанатично ухаживали, а Девлины ограничились тем, что просто косили на лужайке траву, что само по себе уже претендует на оригинальность. Они жили почти в центре поселка, от археологических раскопок их отделяли пять или шесть улиц, неудивительно, что они не заметили ни полицейских, ни криминалистов, ни вагончик патологоанатомов – ничего из того суматошного ужаса, который раскрыл бы все, что им хотелось знать.

Кэсси позвонила в дверь, и ей открыл мужчина лет сорока. На несколько дюймов ниже меня, уже начавший полнеть, с аккуратно подстриженными волосами. Под глазами большие мешки. На нем была кофта на пуговицах и брюки защитного цвета, в руках он держал миску с кукурузными хлопьями, и мне тут же захотелось сказать ему, что все в порядке, ведь я знал, что отпечатается в его памяти на ближайшие годы, именно эти незначительные детали запоминаются лучше всего в такие моменты – они ели кукурузные хлопья, когда полицейские пришли сообщить им о смерти дочери. Однажды я видел, как свидетельница упала на пол и забилась в рыданиях, осознав, что когда ее парня зарезали, она занималась йогой.

– Мистер Девлин? – спросила Кэсси. – Я детектив Мэддокс, а это детектив Райан.

Глаза у него расширились.

– Из отдела розыска пропавших?

Ботинки у мужчины были в грязи, брюки внизу влажные. Видимо, вместе с поисковым отрядом прочесывал окрестные поля, а сейчас зашел перекусить, чтобы потом продолжить поиски.

– Не совсем, – мягко ответила Кэсси. Обычно такие разговоры я предоставляю ей – не только из трусости, но и оттого что у нее они получаются лучше, и мы оба это знаем. – Можно нам войти?

Он взглянул на миску и неловко приткнул ее на столик в прихожей. Молоко выплеснулось на связки ключей и розовую детскую бейсболку.

– Вы что-то сообщить хотите? – спросил он. Страх добавил его голосу злости. – Вы нашли Кэти?

Я услышал какой-то шорох и посмотрел за спину мужчине. На лестнице, в самом низу, схватившись обеими руками за перила, стояла девочка. Даже в такой солнечный день в доме было темновато, но лицо ее я разглядел, и меня колючей волной накрыл ужас. На какой-то невообразимый, стремительный миг я решил, будто передо мной призрак. Это была наша жертва, мертвая девочка с алтарного камня. В ушах у меня загрохотало.

Секундой позже все встало на свои места, грохот стих и я понял, что именно вижу. Предъявлять снимок не понадобится. Кэсси тоже увидела девочку.

– Мы пока не уверены, – сказала Кэсси. – Мистер Девлин, это сестра Кэти?

– Джессика, – хрипло проговорил он.

Девочка шагнула вперед. Не сводя глаз с Кэсси, Девлин отступил назад, положил руку на плечо девочки и подвел ее к двери.

– Они близнецы, – сказал он, – одинаковые… Вы поэтому… Потому что… Вы нашли похожую на нее девочку?

Джессика смотрела в пространство между мной и Кэсси. Руки безвольно висели, пальцы она спрятала в рукавах просторного серого свитера.

– Пожалуйста, мистер Девлин, – сказала Кэсси, – мы бы хотели присесть и с глазу на глаз побеседовать с вами и вашей женой. – Она взглянула на Джессику.

Девлин опустил глаза, увидел, что по-прежнему сжимает плечо дочери, и резко отдернул руку. Ладонь повисла в воздухе, словно он не знал, куда ее девать.

К этому моменту он, разумеется, все понял. Ну конечно. Если бы ее нашли живой, мы сразу так и сказали бы. И все же Девлин машинально отошел от двери и слегка взмахнул рукой. Мы прошли в гостиную. Я слышал, как за спиной Девлин говорит дочери:

– Иди наверх, к тете Вере. – После этих слов он последовал за нами и прикрыл дверь.

Гостиная приводила в ужас своей нормальностью, ее словно выдернули из юмористического скетча про сельскую жизнь. Тюлевые занавески, мягкий гарнитур с цветастой обивкой, салфеточки на подлокотниках и подголовниках, коллекция расписных чайничков на буфете, и все это вычищенное и натертое до блеска, – вся эта банальная обыденность просто не могла состыковаться с трагедией. Такое ощущение обычно охватывает в домах жертв или на месте преступления. Сидящая в кресле женщина отлично вписывалась в обстановку: бесформенно-грузная, с шапкой осветленных волос и большими блекло-голубыми глазами. Между носом и уголками рта пролегли глубокие складки.

– Маргарет, – начал Девлин, – это детективы.

Голос у него звучал напряженно, как гитарная струна, но к женщине Девлин не подошел. Он остановился возле дивана и сунул руки в карманы кофты.

– Так что случилось? – настойчиво спросил он.

– Мистер и миссис Девлин, – начала Кэсси, – говорить такое непросто. Рядом с вашим поселком, на территории, где проводятся археологические раскопки, обнаружено тело девочки. Боюсь, у нас есть основания предполагать, что это ваша дочь Кэтрин. Мне очень жаль.

Маргарет Девлин охнула, словно ее ударили под дых. По щекам покатились слезы, но женщина, похоже, их не замечала.

– Вы уверены? – с трудом выдавил Девлин. – Откуда вы знаете?

– Мистер Девлин, – мягко сказала Кэсси, – я видела эту девочку. Она похожа на вашу дочь Джессику. Мы просили бы вас прийти завтра на опознание тела, чтобы подтвердить личность, однако у меня сомнений нет. Примите мои соболезнования.

Девлин отвернулся к окну, но затем опять повернулся к нам и, потерянный, ошарашенный, зажал ладонью рот.

– О господи, – вырвалось у Маргарет. – О господи, Джонатан…

– Что с ней произошло? – грубо перебил ее Девлин. – Как она… как…

– Боюсь, все свидетельствует о том, что это убийство, – сказала Кэсси.

Маргарет заставила себя подняться. Двигалась она через силу, будто в толще воды.

– Где она? – Слезы текли по ее лицу, однако голос прозвучал спокойно, почти деловито.

– Ее увезли, – сказала Кэсси.

Если бы Кэти умерла иначе, мы могли бы отвезти родителей к ее телу. Но Кэти раскроили череп, а лицо ее перемазано кровью… В морге с нее, по крайней мере, сотрут этот внешний, пугающий слой.

Маргарет потерянно огляделась, судорожно шаря по карманам юбки.

– Джонатан, я куда-то ключи подевала.

– Миссис Девлин, – Кэсси дотронулась до ее локтя, – боюсь, мы пока не можем отвезти вас к Кэти. Ее должны осмотреть специалисты. Как только вам разрешат увидеть ее, мы сообщим.

Маргарет отшатнулась и медленно двинулась к двери, неловко размазывая рукой слезы.

– Кэти. Где она?

Кэсси с надеждой покосилась через плечо на Джонатана, но тот, упершись ладонями в подоконник, невидяще глядел в окно. Дышал он быстро и тяжело.

– Пожалуйста, миссис Девлин, – заговорил я, стараясь незаметно встать между ней и дверью, – обещаю, как только появится такая возможность, я отвезу вас к Кэти, но прямо сейчас увидеть ее не получится. Это просто невозможно.

Женщина непонимающе посмотрела на меня. Глаза красные, рот приоткрыт.

– Доченька моя, – выдохнула она, а потом как-то обмякла и зарыдала – хрипло, безудержно. Голову она откинула назад и не сопротивлялась, когда Кэсси приобняла ее за плечи и усадила обратно в кресло.

– Как она умерла? – спросил Джонатан. Он все еще не отрываясь смотрел в окно. Слова вышли неразборчивыми, словно губы у него онемели. – Как?

– Этого мы не узнаем, пока специалисты не осмотрят ее, – ответил я. – Мы будем держать вас в курсе всех наших действий.

На лестнице послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возникла девушка. За ее спиной в прихожей по-прежнему топталась Джессика. Сунув в рот прядь волос, Джессика смотрела на нас.

– Что случилось? – запыхавшись, спросила девушка. – О господи. С Кэти что-то случилось?

Ответа не последовало. Маргарет прижала кулак к губам, и рыдания превратились в страшные хриплые вздохи. Девушка переводила взгляд с одного лица на другое. Высокая и худощавая, с рассыпанными по плечам каштановыми кудряшками. Восемнадцать ей или двадцать, сказать было сложно, однако накрасилась она не по-подростковому умело, да и одета была дорого: черные брюки по фигуре, туфли на высоких каблуках, белая рубашка, на шее шелковый сиреневый шарф. Она буквально излучала витальность, наэлектризовывая ею все вокруг. В этом доме она казалась поразительно не к месту.

– Пожалуйста. – Она обращалась ко мне. Голос был высокий, чистый и выразительный, а выговор как у диктора, совсем не похожий на мягкий провинциальный говор Джонатана и Маргарет. – Что случилось?

– Розалинд, – сказал Джонатан хрипло и откашлялся. – Они нашли Кэти. Мертвую. Ее убили.

Джессика издала тихий невнятный звук. Розалинд на секунду задержала взгляд на Девлине, а потом глаза у нее закатились и она пошатнулась, но успела ухватиться за дверной косяк. Кэсси обхватила ее за талию и усадила на диван.

Розалинд откинулась на подушки и наградила Кэсси едва заметной благодарной улыбкой. В ответ Кэсси тоже улыбнулась.

– Можно мне воды? – прошептала девушка.

– Я принесу, – вызвался я.

На кухне – выскобленный линолеум, лакированные стулья и стол в псевдодеревенском стиле – я открыл кран и быстро огляделся. Ничего примечательного, разве что батарея баночек с витаминами на полке буфета, из-за которых выглядывал внушительного размера пузырек с валиумом, если судить по этикетке, выписанным для Маргарет Девлин.

Розалинд сделала глоток воды и глубоко вздохнула, прижимая худую руку к груди.

– Иди наверх и Джесс с собой забери, – сказал Девлин.

– Пожалуйста, можно я останусь? – Розалинд вскинула голову. – Кэти моя сестра, и я хочу знать, что с ней произошло… Я… Я справлюсь. Со мной все в порядке. Простите, что я… Я выдержу, честно.

– Мистер Девлин, позвольте Розалинд и Джессике остаться, – сказал я. – Возможно, им известно что-нибудь, что нам поможет.

– Мы с Кэти очень близки. – Розалинд посмотрела на меня. Глаза она унаследовала от матери – большие и голубые, с поволокой. Потом перевела взгляд мне за спину. – Ох, Джессика, – она протянула руки, – Джессика, родная, иди сюда.

Джессика юркнула мимо меня. Глаза у нее блестели, как у дикого зверька. Она пристроилась на диване рядом с Розалинд.

– Мне очень неловко беспокоить вас в такое время, – сказал я, – но нам необходимо задать вам несколько вопросов, это поможет нам отыскать преступника. Вы сейчас в состоянии ответить на них или нам лучше зайти через несколько часов?

Джонатан Девлин выдвинул из-за стола стул, со стуком переставил его, сел и с трудом сглотнул.

– Давайте сейчас. Спрашивайте.

Мы принялись не спеша задавать вопросы. В последний раз они видели Кэти в понедельник вечером. Два часа – с пяти до семи – она провела в балетной студии в Стиллоргане, что в нескольких милях от центра Дублина. Без четверти восемь Розалинд встретила ее на автобусной остановке и они пошли домой. (“Она сказала, занятия прошли чудесно. – Розалинд уткнулась лбом в сцепленные руки, и волосы волной упали ей на лицо. – Что она прекрасно танцевала… Знаете, ее ведь приняли в Королевское балетное училище. Еще несколько недель – и она бы уехала”. Маргарет всхлипнула, Джонатан вцепился в подлокотники стула.) После Розалинд с Джессикой ушли к живущей на другом конце поселка тетушке Вере, пообщаться с двоюродными сестрами.

Кэти перекусила дома – тост с консервированной фасолью и апельсиновый сок – и отправилась выгуливать соседскую собаку. Она так подрабатывала, копила на жизнь в балетном училище. Вернулась где-то без десяти девять, приняла душ и села смотреть телевизор с родителями. В десять часов, как обычно летом, Кэти пошла спать и успела немного почитать, но потом Маргарет велела ей выключить свет. Джонатан и Маргарет остались смотреть телевизор, а спать легли чуть за полночь. Перед сном Джонатан по привычке проверил, все ли заперто – двери и окна – и накинута ли на входную дверь цепочка.

На следующее утро, в половине восьмого, он встал и уехал на работу – он трудится в банке старшим кассиром. Кэти он утром не видел. Джонатан заметил, что цепочка снята, но предположил, что Кэти, ранняя пташка, уже поднялась и пошла к тетушке, чтобы позавтракать вместе с сестрами. (“Она так иногда делает, – сказала Розалинд, – она любит яичницу с зажаркой, а мама… Мама по утрам плохо себя чувствует и не готовит”. Маргарет душераздирающе зарыдала.) По словам Джонатана, у всех девочек имеются ключи от входной двери, просто на всякий случай. В двадцать минут десятого Маргарет проснулась и пошла будить Кэти, но дочери в комнате не оказалось. Маргарет немного подождала, предположив, как и Джонатан, что Кэти встала пораньше и убежала к тете. Потом она позвонила Вере. Затем обзвонила друзей Кэти. И, наконец, сообщила в полицию.

Мы с Кэсси неловко ерзали в креслах. Маргарет плакала, тихо, но безостановочно. Спустя некоторое время Джонатан принес ей упаковку салфеток. По лестнице спустилась щуплая женщина с глазами навыкате – я предположил, что это тетушка Вера. Сцепив руки, она неуверенно потопталась в прихожей, после чего медленно удалилась на кухню. Розалинд терла обмякшие пальцы Джессики.

По их словам, Кэти была доброй девочкой, в школе училась неплохо, но особыми талантами не обладала, зато обожала балет. Характер у нее был непростой, однако в последнее время ни с друзьями, ни с родными она не ссорилась. Чтобы мы сами в этом удостоверились, нам сообщили имена друзей. Из дома она никогда не убегала – ничего подобного за ней не водилось. Она вообще в последние дни ходила счастливая, еще бы – ее ждет балетное училище. Джонатан сказал, что мальчиками она пока не интересовалась, господи, да ей всего двенадцать, однако тут Розалинд мельком глянула на него и выразительно перевела взгляд на меня, поэтому я отметил про себя, что надо будет поговорить с ней с глазу на глаз.

– Мистер Девлин, какие отношения были у вас с Кэти? – спросил я.

Джонатан уставился на меня.

– Вы что, меня, блядь, обвиняете? – прохрипел он.

Джессика издала громкий истерический смешок, и я подскочил от неожиданности. Розалинд поджала губы и, нахмурившись, покачала головой, потом приобняла сестру и ободряюще улыбнулась ей. Джессика наклонила голову и сунула в рот прядь волос.

– Никто вас ни в чем не обвиняет, – твердо произнесла Кэсси, – но нам нужны основания для того, чтобы исключить какую-либо возможность. Если мы этого не сделаем, то когда найдем этого человека – а мы его найдем, – адвокат защиты выдвинет вполне обоснованные возражения. Подобные вопросы очень болезненны, понимаю, но уверяю вас, мистер Девлин, еще больнее будет, если этого человека оправдают лишь потому, что мы их не задали.

Джонатан втянул носом воздух и немного успокоился.

– У нас с Кэти были потрясающие отношения, она мне рассказывала обо всем. Мы доверяли друг другу. Я… возможно, я слишком баловал ее.

Джессика вздрогнула, Розалинд снова метнула на него взгляд.

– Мы и ссорились тоже, как ссорятся отец с дочерью, но она была прекрасной дочерью и прекрасной девочкой, и я ее любил. – Впервые его голос сорвался, и Джонатан сердито мотнул головой.

– А у вас, миссис Девлин? – спросила Кэсси.

Маргарет рвала салфетку, клочки сыпались ей на колени. С какой-то детской покорностью она посмотрела на нас.

– Они у нас все замечательные, – прошептала она сдавленным, дрожащим голосом, – а в Кэти мы… души не чаяли. И с ней всегда было легко. Не знаю, как мы теперь без нее. – Губы ее дернулись.

Ни Розалинд, ни Джессику никто из нас спрашивать не стал. В присутствии родителей дети редко откровенничают о братьях и сестрах, а единожды соврав, ребенок, особенно маленький и растерянный, как Джессика, склонен цепляться за собственную ложь и загонять правду на самые задворки сознания. Позже мы попробуем добиться от Девлинов разрешения поговорить с Джессикой, да и с Розалинд тоже, если ей еще нет восемнадцати, наедине. Впрочем, что-то мне подсказывало, что это будет непросто.

– Как вы полагаете, кто мог бы желать Кэти зла? – спросил я.

Сперва все молчали. Затем Джонатан резко отодвинул стул и вскочил.

– Господи, – пробормотал он и замотал головой из стороны в сторону, как разъяренный бык, – все эти звонки.

– Звонки? – переспросил я.

– Господи. Я его прикончу. Вы сказали, ее на раскопках нашли?

– Мистер Девлин, – ровно произнесла Кэсси, – прошу вас, сядьте и расскажите нам об этих звонках.

Он посмотрел на нее и постепенно пришел в себя, сел на место. Однако взгляд его остался отстраненным, и я готов был поклясться, что он придумывает, как ему лучше расправиться с тем, кто названивал.

– Вы же знаете, что там, где сейчас раскопки, собираются шоссе пустить? – спросил он. – Местные, почти все, этого не хотят. Некоторые, правда, уже подсчитали, насколько вырастут в цене их дома, если шоссе пройдет прямо возле поселка, но большинство из нас… Этому месту надо присвоить статус культурного наследия. Оно уникально и принадлежит нам, правительство не имеет права его разрушать, причем нас они даже не спросили. Мы в Нокнари проводим кампанию “Стоп шоссе!”, я председатель и все координирую. Мы устраиваем демонстрации возле зданий правительства, пишем политикам письма – несмотря ни на что.

– Безуспешно? – спросил я.

Тема шоссе явно придала ему сил. Я удивился: сперва он произвел на меня впечатление человека, задавленного жизнью, явно не любителя бросаться на амбразуры, однако внешность оказалась обманчива.

– Я думал, это все бюрократы виноваты, вечно они не желают ничего менять. Но потом начались звонки, и я задумался… Сначала позвонили поздно вечером, мужчина. Сказал что-то вроде: “Жирный мудак, ты вообще не въезжаешь, куда лезешь”. Я подумал, он номером ошибся, бросил трубку и пошел спать. Вспомнил про него, только когда позвонили во второй раз.

– Когда именно вам позвонили в первый раз? – спросил я.

Кэсси делала отметки в блокноте.

Джонатан взглянул на Маргарет. Прижав пальцы к глазам, та покачала головой.

– В апреле, ближе к концу, примерно так. Второй раз звонили третьего июня, в половине первого ночи, я это записал. У нас в спальне телефона нет, он стоит в прихожей, а Кэти засыпает поздно, вот и сняла трубку. Она говорит, что ее спросили: “Ты дочка Девлина?” А она ответила: “Да, это Кэти”. И в трубке на это сказали: “Кэти, передай отцу, чтобы он забыл про это гребаное шоссе, потому что я знаю, где вы живете”. Потом она передала мне трубку, и мне он сказал: “Какая у тебя дочка миленькая, Девлин”. Я велел ему больше не звонить и бросил трубку.

– Вы не припомните его голос? – спросил я. – Акцент, возраст, еще что-нибудь? Голос не показался вам знакомым?

Джонатан сглотнул. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, хватаясь за этот разговор, словно за спасательный круг.

– Нет, незнакомый. Не молодой. Пожалуй, высокий. Выговор сельский, а вот откуда именно, определить сложно, но точно не Корк и не север, ничего ярко выраженного. Я решил, что, может, он просто пьяный.

– Еще звонки были?

– Еще один, несколько недель назад. Тринадцатого июля, утром. Трубку взял я. Звонил тот же тип. “Ты чего…” – Тут Джонатан посмотрел на Джессику. Обняв девочку, Розалинд что-то шептала ей на ухо. – “Ты чего, Девлин, – это он так сказал, – глухой, что ли? Я тебя предупреждал, чтоб ты забыл про долбаное шоссе. Ты пожалеешь. Я знаю, где вся твоя семья живет”.

– Вы сообщили в полицию? – спросил я.

– Нет.

Я ждал, что он объяснит причину, но не дождался.

– Вы не волновались?

– Честно говоря, – с жутковатой смесью страдания и вызова усмехнулся он, – мне это даже польстило. Мы вроде как сдвинулись с мертвой точки. Кто бы он ни был, если названивает – значит, наша кампания представляет для кого-то серьезную угрозу. Но теперь… – Неожиданно он стиснул кулаки, набычился и подступил ко мне. Я с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться. – Если выясните, кто звонил, скажите. Скажите! Пообещайте, что скажете!

– Мистер Девлин, – начал я, – обещаю, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы выяснить, кто вам звонил и имеет ли он отношение к смерти Кэти, но я не могу…

– Он Кэти напугал. – Тоненький сиплый голосок принадлежал Джессике.

Мы – похоже, все – вздрогнули. Примерно так же я удивился бы, заговори вдруг одно из кресел. Я уже было решил, что у нее аутизм или еще какие-нибудь отклонения.

– Правда? – спокойно спросила Кэсси. – Чем напугал? Что он сказал?

Джессика молчала, словно не поняла вопроса. Глаза девочки снова затуманились – она возвращалась в прежнюю полудрему.

Кэсси наклонилась вперед.

– Джессика, – ласково проговорила она, – Кэти еще кого-нибудь боялась?

Голова Джессики едва заметно качнулась, рот приоткрылся. Она вытянула тонкую ручку и ухватила Кэсси за рукав.

– Это все правда? – прошептала она.

– Да, Джессика, – нежно ответила Розалинд. Она разжала пальцы девочки и, притянув ее ближе, погладила по голове. – Да, Джессика, это правда.

Из-под ее руки на нас смотрели широко открытые, но невидящие глаза Джессики.

* * *

Интернета у них дома не было, а значит, пугающая вероятность дружбы с каким-нибудь психом с другого конца света исключалась. Сигнализации тоже не имелось, но даже если бы была, едва ли Кэти похитили прямо из кровати. Мы обнаружили ее тело полностью одетым, и Маргарет подтвердила, что дочь старалась подбирать вещи по цвету, переняла эту манеру от преподавательницы балета, которой поклонялась. Свет в комнате она выключила, дождалась, когда родители уснут, и лишь затем, ночью или рано утром, встала, оделась и ушла. Ключи от дома лежали у нее в кармане, следовательно, она собиралась вернуться.

Мы все равно осмотрели ее комнату, отчасти надеясь найти подсказку, куда Кэти направилась, а отчасти чтобы проверить стандартную гипотезу, что родители убили девочку и обставили все как побег. Окно в спальне – их с Джессикой общей – оказалось совсем крохотным, а лампочка светила тускло, что усилило гнетущее впечатление от дома. На стене над кроватью Джессики висели чуть зловещие, но яркие иллюстрации: пикники в духе импрессионизма, рэкхемовские феи, толкиновские пейзажи из тех, что повеселее (“Это я ей подарила, – сказала с порога Розалинд, – правда, солнышко?” – и Джессика, не поднимая головы, кивнула). На стене у кровати Кэти вполне предсказуемо висели плакаты на тему балета: фотографии Барышникова и Марго Фонтейн, похоже вырезанные из телепрограмм, газетный портрет Анны Павловой, письмо о приеме в Королевское балетное училище, изящное карандашное изображение юной танцовщицы, а в углу подпись: “Кэти в день рождения, с любовью от папы. 21.03.2003”.

Белая пижама, которую Кэти надевала в понедельник, валялась, скомканная, на кровати. Мы на всякий случай забрали и ее, и постельное белье, и мобильник – тот обнаружился в тумбочке, выключенный. Дневник Кэти не вела.

– Она некоторое время назад завела один, но через пару месяцев ей надоело и она его “потеряла”, – последнее слово Розалинд обозначила “кавычками” из пальцев и улыбнулась мне, – а новый у нее так и не появился.

Но мы забрали школьные тетради и дневник – все, где можно найти хоть малейшую зацепку. У обеих сестер было по парте “под дерево”, и на парте Кэти стояла коробочка с резинками для волос. Внезапно я узнал два шелковых василька.

* * *

– Уф! – выдохнула Кэсси, когда мы вышли из поселка на дорогу, и, запустив руки в волосы, взъерошила кудряшки.

– Где-то я это имя видел, причем сравнительно недавно, – сказал я. – Джонатан Девлин. Как вернемся, давай его по базе пробьем.

– Господи, хоть бы все и правда оказалось так просто, – откликнулась Кэсси. – В этом доме что-то все наперекосяк.

Я обрадовался – скорее, испытал облегчение, – когда она сказала это. В доме Девлинов меня многое насторожило. Джонатан и Маргарет, например, ни разу не дотронулись друг до друга, и никто из них почти не смотрел на супруга. Вместо кучки любопытных отзывчивых соседей рядом маячила призрачная тетушка Вера. Каждый из домочадцев словно прилетел с собственной планеты, но я так нервничал, что не знал, следует ли мне доверять собственным суждениям, поэтому хорошо, что эти странности и от внимания Кэсси не укрылись. Я не сломался и не рехнулся – я прекрасно знал, что надо лишь добраться до дома, сесть и переварить увиденное. И тогда все в голове уложится. Однако, в первый раз увидев Джессику, я едва сердечный приступ не заработал, и даже то, что они с Кэти близнецы, положение не спасло. Уж слишком это дело изобилует странными параллелями, и мне никак не удавалось стряхнуть неприятное ощущение, что это неслучайно. Каждое совпадение напоминало бутылку, которую море выбросило к моим ногам, на стекле выгравировано мое имя, а внутри – послание, написанное издевательски неразборчивым шрифтом.

Едва попав в интернат, я сказал соседям по спальне, что у меня есть брат-близнец. Мой отец хороший фотограф-любитель, и тем летом, однажды в воскресенье, он увидел, как мы с Питером проделываем на велике новый трюк – катаемся по ограде высотой до колена и соскакиваем с нее в конце. Он заставлял нас повторять его снова и снова, а сам скрючился в три погибели и все менял объективы, пока не извел всю черно-белую пленку и не получил задуманный кадр. На снимке мы зависли в воздухе – я держусь за руль, а Питер сидит спереди, раскинув в стороны руки, мы оба зажмурились и разинули рты (и громко, по-мальчишечьи вопили), а волосы дико разлохматились, – и я уверен, что сразу после того, как отец сделал этот снимок, мы бросились скакать и кататься по лужайке, а моя мать устроила отцу выволочку за то, что он нас настропалил. Он заснял нас так, что земли вообще не видно и складывается ощущение, будто мы, невесомые, взлетаем прямо в небо.

Я наклеил снимок на картонку и пристроил ее на тумбочке, где нам разрешалось поставить две фотографии родственников, и в подробностях рассказывал остальным мальчишкам всякие истории – настоящие и вымышленные, но совершенно неправдоподобные – о приключениях, в которые мы с братом-близнецом попадали на каникулах. Брат у меня в другом интернате, говорил я, в Ирландии, потому что наши родители где-то прочитали, что близнецов полезно разлучать. Брат учится конному спорту.

К началу второго класса я осознал, что рано или поздно моя выдумка выйдет мне боком (на спортивном празднике кто-то из одноклассников весело спросил моих родителей, почему Питер не приехал с ними), поэтому я отвез снимок домой, спрятал под матрасом, словно какую-то грязную тайну, и перестал упоминать брата, надеясь, что все о нем забудут. Когда мальчишка по имени Стручок – из тех, кому приносит наслаждение ломать конечности маленьким пушистым зверькам, – почувствовал мое волнение и прицепился ко мне с расспросами, я наплел ему, что летом мой брат-близнец упал с лошади и умер от сотрясения мозга. Весь оставшийся год я боялся, что слухи о смерти брата Райана дойдут до учителей, а потом и до моих родителей. Сейчас, задним числом, я понимаю, что, скорее всего, учителя обо всем узнали, но, так как были в курсе событий в Нокнари, решили проявить чуткость и понимание – я до сих пор сгораю от стыда, вспоминая об этой лжи, – и не стали распространять слухи дальше. По-моему, я чудом спасся. Случись это в середине восьмидесятых – и мне поспешили бы оказать психологическую помощь и вынудили делиться чувствами с пальчиковыми куклами.

И все же моего выдуманного близнеца мне не хватало. Я находил успокоение в мысли, что Питер жив и в сознании пары дюжин мальчишек катается где-то на лошади. Если бы на снимке была и Джейми, я бы, наверное, придумал тройняшек, и тогда вывернуться стоило бы мне немалого труда.

* * *

Когда мы вернулись на место преступления, туда уже прибыли журналисты. Я выдал им пустые стандартные фразы (я всегда это делаю, потому что выгляжу более ответственным и солидным, чем Кэсси): обнаружено тело девочки, имя не разглашается, пока не уведомлены все родственники, полиция считает это смертью при подозрительных обстоятельствах, всех, кто обладает какой-либо информацией, мы просим связаться с нами, без комментариев, без комментариев, без комментариев.

– Это дело рук сатанистов? – спросила крупная женщина в неприглядных спортивных штанах. Я ее и прежде встречал, она трудится в одном из тех таблоидов, что питают страсть к каламбурам в заголовках и ради этого коверкают слова.

– У нас нет никаких оснований это предполагать, – снисходительно ответил я.

У нас их никогда не бывает. Сатанисты-человекоубийцы – это полицейская разновидность снежного человека, никто ни разу их не видел, а доказательств их существования нет, есть лишь смазанный след, из которого журналисты стремительно породили целую историю, поэтому нам приходится относиться к этой выдумке, по крайней мере, полусерьезно.

– Но ее нашли на алтаре друидов, который те использовали для человеческих жертвоприношений, верно? – не отставала репортерша.

– Без комментариев, – машинально ответил я.

Я вдруг понял, что именно напоминает мне глубокая канавка вдоль края камня – столы для вскрытия в прозекторской, а канавка нужна для того, чтобы стекала кровь. Меня так занимали события 1984 года, что я не провел параллели с предметом, который видел всего несколько месяцев назад. О господи.

В конце концов журналистам это надоело и они стали расходиться. Кэсси сидела на ступеньках сарая для находок. Неприметная сама, она зорко наблюдала за происходящим. Заметив, как крупная журналистка направилась к Марку, – тот как раз вышел из столовой и зашагал к уборной – Кэсси вскочила и бросилась к ним, стараясь привлечь внимание Марка. Я видел, как он посмотрел на нее, и через минуту Кэсси, покачав головой, вернулась обратно.

– Это что было? – спросил я и достал ключ от сарая.

– Он ей втирает про раскопки, – Кэсси отряхнула сзади джинсы и ухмыльнулась, – а каждый раз, когда она спрашивает про труп, он говорит: “Вы погодите” – и принимается ругать власти, потому что они собираются разрушить величайшую археологическую находку со времен Стоунхенджа, или разъяснять, как было устроено поселение викингов. Я бы еще посмотрела – не исключено, что эти двое нашли друг друга.

* * *

Остальным археологам добавить было нечего, разве что “художник”, которого звали Шон Кэллаган, настаивал, чтобы мы рассмотрели вероятность, что тут замешаны вампиры. Когда мы показали ему снимок, Шон слегка пришел в себя, он, как и все остальные, неоднократно видел на этой территории Кэти или, возможно, Джессику, иногда в компании ровесников, иногда вместе с девушкой постарше, по описанию похожей на Розалинду, но ничего странного он не заметил. Никто вообще не видел ничего зловещего, однако Марк добавил: “Кроме политиков, которые фотографируются на фоне объекта культурного наследия, который они намереваются сровнять с землей. Вам описать подробнее?” Человека в спортивном костюме никто не вспомнил, и я укрепился в подозрении, что либо Дэмьен видел жителя поселка, вышедшего на прогулку, либо описал своего воображаемого друга. Такие, как Дэмьен, встречаются в каждом расследовании. Они стараются сказать вам ровно то, что, по их мнению, вы ожидаете услышать, и из-за этого вы тратите на них уйму времени.

Вечер в понедельник и затем во вторник археологи из Дублина – Дэмьен, Шон и некоторые другие – провели дома. Остальные – в съемном жилье в нескольких милях от раскопок. Хант, который, разумеется, оказался очень сообразительным во всем, что касается археологии, вместе с женой сидел дома, в Лукане. Он подтвердил предположение репортерши о том, что камень, на котором нашли тело Кэти, – жертвенник бронзового века.

– Мы не знаем, людей они приносили в жертву или животных, хотя… Э-хм… Судя по форме камня, это, вероятнее всего, были люди. Правильные размеры и пропорции. Крайне редкий артефакт. Следовательно, в бронзовом веке этот холм выполнял особо важную религиозную функцию, верно? И какой позор – шоссе.

– Вы обнаружили еще какое-то подтверждение этому? – спросил я.

Если это так, нам несколько месяцев понадобится, чтобы отбить у журналистов желание навешать на это дело ритуально-мистические ярлыки.

Хант обиженно посмотрел на меня.

– Отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия, – укоризненно проговорил он.

Он был последним в ряду опрошенных. Когда мы собирали наши записи, в дверь вагончика постучали и к нам заглянул парень-криминалист.

– Э-э, – начал он, – здрасьте. Софи велела вам передать, что мы на сегодня все и что она вам хочет еще одну штуку показать.

Они уже убрали метки и оставили жертвенник, так что сейчас территория раскопок обезлюдела: репортеры давно разъехались, а археологи разошлись по домам – все, кроме Ханта, но и тот как раз садился в красный “форд-фиеста”. Когда мы вышли из-за вагончиков, я заметил, как между деревьями мелькнуло что-то белое.

Привычная процедура сбора показаний меня в немалой степени успокоила (Кэсси называет такие предварительные беседы стадией “ничё”: никто ничё не видел, ничё не слышал и ничё особенного не делал), но когда мы вошли в лес, по спине снова пробежал холодок. Не страх, а внезапная настороженность, так бывает, когда тебя неожиданно окликают или когда над головой беззвучно и стремительно проносится летучая мышь. Почва в леске была мягкой и плотной, ноги утопали в многолетнем ковре из листвы, а свет за кронами сплоченных деревьев сиял негасимым зеленым пламенем.

Софи и Хелен ждали нас на небольшой полянке ярдах в ста от опушки.

– Я специально оставила, чтобы вы взглянули, – сказала Софи, – но хочу собрать тут все еще до заката. Устанавливать освещение я не собираюсь.

На этой полянке явно кто-то ночевал. В одном месте, размером с лежанку, опавшая листва была примята. Чуть поодаль, в нескольких ярдах, на расчищенной земле темнело кострище. Кэсси присвистнула.

– Это место убийства? – спросил я – впрочем, без особой надежды.

Будь это так, Софи сообщила бы нам во время опросов.

– Нет, исключено, – ответила она. – Мы тут все прочесали – ни следов борьбы, ни крови. Возле кострища что-то пролили, пятно там большое, но не кровь. Если судить по запаху, скорее всего, красное вино.

– Какой изысканный походник, – сказал я, приподняв бровь.

Я уже успел представить себе живописного забулдыгу, но рыночные законы убедительно указывают на то, что ирландские забулдыги предпочитают крепкий сидр или дешевую водку.

Я подумал было, что место, возможно, стало пристанищем какой-нибудь романтической парочки, которой захотелось приключений или просто некуда было податься, однако лежанка явно предназначалась для одного.

– Еще что-нибудь нашли?

– Мы возьмем на анализ пепел – вдруг тут сожгли окровавленную одежду, например, но по виду похоже на обычную древесину. Нашли следы ботинок, пять окурков и вот еще что. – Софи протянула мне полиэтиленовый пакетик с этикеткой.

Я поднял его, чтобы посмотреть на свет, Кэсси, приподнявшись на цыпочках, заглянула мне через плечо.

Светлый вьющийся волос.

– Рядом с кострищем нашли, вон там, – Софи указала большим пальцем на пластмассовый указатель.

– Есть соображения, когда здесь побывали в последний раз? – спросила Кэсси.

– Пепел не прибило дождем. Я уточню, какая погода стояла тут в последние дни, но там, где я живу, дождь шел в понедельник с утра, а это всего в двух милях отсюда. Похоже, тут ночевали либо этой ночью, либо предыдущей.

– Можно на окурки взглянуть? – спросил я.

– Да сколько влезет, – великодушно разрешила Софи.

Я нацепил медицинскую маску, вооружился пинцетом и присел на корточки возле одной из маленьких пластмассовых этикеток рядом с кострищем. Окурок был от самокрутки, тоненький, докуренный почти до основания. Кто-то явно берег табак.

– Марк Хэнли курит самокрутки, – я выпрямился, – и у него длинные светлые волосы.

Мы с Кэсси переглянулись. Шел уже седьмой час, с минуты на минуту позвонит О’Келли и потребует отчета. Беседа с Марком, вероятнее всего, затянется, даже если мы не заблудимся в путанице местных дорог и отыщем жилище археологов.

– Забудь, завтра с ним поговорим, – сказала Кэсси, – а сейчас я хотела еще к учительнице балета по дороге заскочить, если с голода не умру.

– Она прямо как щенок, – сказал я Софи.

Ее помощница Хелен изумленно посмотрела на меня.

– Ага, зато породистый, – весело огрызнулась Кэсси.

Мы зашагали через раскопки к машине (как Марк и предупреждал, обувка моя совсем потеряла вид, в каждый шов забилась буро-рыжая грязь, а ведь отличные были ботинки! Я успокаивал себя тем, что ботинки убийцы теперь тоже наверняка ни с какими другими не спутаешь), и по пути я оглянулся на лес и снова заметил белое пятно. Софи, Хелен и парень-криминалист медленно двигались между деревьями, тягуче и плавно, словно призраки.

4

Школа танцев Кэмерон в Стиллоргане располагалась над видеосалоном. Возле здания трое детей в мешковатых штанах, вопя, съезжали на скейтах с невысокой стены. Нас встретила учительница-практикантка, очень милая молодая женщина по имени Луиза в черном леотарде, черных пуантах и пышной юбке до середины икры – когда мы поднимались за ней по лестнице, Кэсси выразительно глянула на меня, – и сказала, что Симона Кэмерон заканчивает занятие, поэтому нам придется немного подождать.

Кэсси подошла к доске для заметок, а я огляделся. Здесь располагались два танцевальных зала, каждый с маленьким круглым окошком на двери. В одном из залов Луиза показывала совсем малышам, как изображать бабочек, или птичек, или кого-то в этом роде, а в другом дюжина молоденьких девушек в белых леотардах и розовых лосинах, объединившись в пары, прыгали и кружились под “Вальс цветов” из старенького магнитофона. Насколько я понимал, по способностям девочки, мягко говоря, разнились. Учила их женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, тело у нее было поджарое и худое, как у молодой спортсменки. Одета она была так же, как Луиза, в руках держала указку, которой показывала на плечи и локти девушек, и командовала.

– Ты глянь-ка, – тихо позвала меня Кэсси.

В девочке на плакате я, хоть и не сразу, узнал Кэти Девлин. Облаченная в белое прозрачное одеяние, она стояла, с показной непринужденностью вскинув назад ногу в совершенно немыслимой позиции. Надпись внизу гласила: “Отправим Кэти в Королевское балетное училище! Поможем ей стать нашей гордостью!” – следом подробности сбора пожертвований: “Дом культуры при церкви Сент-Олбанс, 20 июня, 19:00. Танцевальный вечер, подготовленный учениками Школы танцев Кэмерон. Стоимость билетов: взрослый – 10 евро, детский – 7 евро. Собранные средства будут потрачены на обучение Кэти”.

Интересно, куда теперь пойдут собранные деньги?

Под плакатом висела вырезка из газеты – претендующий на художественность снимок Кэти возле балетного станка. Ее отражающиеся в зеркале глаза смотрят на фотографа с внимательной серьезностью. “Юная дублинка готовится к взлету”. “Айриш таймс” от 23 июня. “Наверное, я буду скучать по родным, но все равно я очень этого жду, – говорит Кэти, – я хотела танцевать с шестилетнего возраста. Мне не верится, что я и правда туда поеду. Иногда я просыпаюсь и думаю, что это мне приснилось”. Статья, несомненно, помогла собрать средства на обучение Кэти – и этот момент нам тоже придется прояснить – и столь же очевидно усложнила нашу задачу: педофилы тоже читают утренние газеты, фотография запоминающаяся, а список потенциальных подозреваемых расширился до масштабов всей страны. Я пробежал глазами остальные объявления: продается балетная пачка, размер 7–8; не хочет ли кто-нибудь из родителей учеников второго уровня, живущих в Блэкроке, объединиться и возить детей на занятия по очереди?

Дверь зала открылась, и мимо нас устремился поток девочек. Все они одновременно говорили, толкались и визжали.

– Вам помочь? – спросила, остановившись на пороге, Симона Кэмерон.

Голос у нее оказался чудесный, низкий, хрипловатый и вместе с тем очень женственный, она была старше, чем я решил поначалу, худощавое лицо в глубоких морщинах. Я догадался, что она, скорее всего, приняла нас за родителей, которые приехали узнать о занятиях для их дочери, и на миг мне пришла в голову безумная идея подыграть ей – спросить про стоимость и расписание и распрощаться, чтобы ее звездная ученица хотя бы для нее еще ненадолго осталась живой.

– Мисс Кэмерон?

– Симона, – поправила она.

Глаза у нее были удивительные – большие, золотистые и с тяжелыми веками.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс, – в тысячный раз представился я. – Вы не уделите нам несколько минут?

Она провела нас в зал и поставила в углу три стула. Всю длинную стену занимало зеркало, вдоль него на разных уровнях тянулись балетные станки. Краем глаза я то и дело подмечал в зеркале собственные движения, поэтому подвинул стул так, чтобы не видеть своего отражения.

Про Кэти Симоне рассказал я – явно пришел мой черед. Я ожидал, что она расплачется, но этого не произошло, она лишь слегка мотнула головой, а морщины словно сделались резче, но на этом все.

– В понедельник Кэти приходила к вам на занятия, верно? Как она выглядела?

Молчать умеют немногие, но Симона Кэмерон как раз к таким и относилась, она замерла и, ухватившись за спинку стула, дождалась, когда к ней вернется способность говорить. Прошло немало времени, прежде чем она произнесла:

– Почти как обычно. Немного перевозбужденной – ей пришлось постараться, чтобы сосредоточиться, но это нормально. Через несколько недель Кэти предстояло уехать в Королевское балетное училище. Она все лето этого ждала, и ей уже просто не терпелось. – Симона едва заметно качнула головой. – Вчера Кэти не пришла на занятие, но я решила, что опять заболела. Если бы я позвонила ее родителям…

– Вчера вечером она была уже мертва, – мягко проговорила Кэсси, – вы бы ничего не изменили.

– Опять заболела? – переспросил я. – Она недавно уже болела?

Симона снова качнула головой.

– Не то чтобы недавно. Но здоровье у нее слабое… – веки на миг опустились, – было слабое. – Симона снова посмотрела на меня. – Я учила Кэти шесть лет. Все эти шесть лет она постоянно болела. Началось это, наверное, когда ей было девять. Ее сестра Джессика тоже частенько простужалась, кашляла, но думаю, что она просто очень изнеженная. А вот Кэти страдала от рвоты и диареи. Иногда дело обстояло настолько серьезно, что ее клали в больницу. Доктора подозревали хронический гастрит. Она ведь планировала уехать в Королевское балетное училище еще в прошлом году, но в конце лета случился острый приступ. Чтобы найти причину, ее опять положили в больницу, а когда она поправилась, семестр уже начался, Кэти попросту опоздала. Весной ей пришлось заново сдавать экзамены.

– Значит, в последнее время эти приступы прекратились? – спросил я.

Нам нужно срочно посмотреть медицинскую карту Кэти.

Симона улыбнулась, но воспоминания явно причиняли ей боль, и она отвела взгляд.

– Я переживала за нее, танцорам нельзя пропускать занятия даже по болезни. В этом году Кэти снова приняли в училище, я как-то попросила ее задержаться после занятий и сказала, что надо бы снова обратиться к врачам, выяснить, что с ней не так. Кэти выслушала меня, покачала головой и сказала – торжественно, как будто клятву давала: “Я больше не заболею”. Я попыталась убедить ее, что от болезней нельзя просто отмахнуться, что от этого, возможно, зависит ее карьера, но она лишь повторяла эти слова. И на самом деле с тех пор она действительно больше не болела. Я думала, что, возможно, Кэти просто переросла болезнь, но ведь и воля порой творит чудеса, а Кэти обладает – обладала – сильной волей.

У второй группы тоже закончились занятия. Из коридора доносились голоса родителей, топот детских ног, болтовня.

– Вы и Джессику учили? – спросила Кэсси. – Она тоже сдавала экзамены в Королевское балетное училище?

На начальном этапе расследования, если у вас нет очевидного подозреваемого, единственная верная стратегия – выяснить как можно больше о жизни жертвы и надеяться, что где-то звякнет тревожный звоночек. И я не сомневался, что Кэсси права и нам надо побольше узнать о Девлинах. К тому же Симоне Кэмерон хочется поговорить. Такое часто случается – люди отчаянно цепляются за возможность с кем-то поделиться, потому что когда умолкнут, мы уйдем и оставим их наедине со случившимся. Мы слушаем, киваем, сочувствуем – и записываем все до последнего слова.

– Я занималась со всеми тремя сестрами, в разное время, конечно, – ответила Симона. – Когда Джессика была помладше, у нее имелись способности и она старалась. Но с возрастом появилась патологическая застенчивость, и индивидуальные занятия превратились для нее в муку. Я сказала ее родителям, что лучше избавить девочку от таких страданий.

– А Розалинд? – спросила Кэсси.

– У Розалинд имелся некоторый талант, но ей недоставало прилежания, и она хотела немедленных успехов. Через несколько месяцев она бросила и, кажется, стала учиться игре на скрипке. Мол, так родители решили, хотя, по-моему, ей просто надоело. С детьми такое часто бывает, если они не достигают успехов немедленно и осознают, сколько им предстоит работы, то пугаются и бросают. Но, сказать по правде, ни одной Королевское балетное училище в любом случае не светило.

– А Кэти? – Касси слегка подалась вперед.

Симона долго смотрела на нее.

– Кэти работала… сериио-озно. – Так вот откуда в ее словах такая четкость – похоже, где-то внутри в ее произношении пряталась нотка французскости.

– Серьезно, – повторил я.

– Не просто серьезно, – сказала Кэсси. Ее мать была наполовину француженкой, и детство Кэсси прошло у бабушки с дедушкой в Провансе. По ее словам, говорить по-французски уже разучилась, но на слух все понимает. – Не просто серьезно, а профессионально.

Симона склонила голову:

– Да. Ей даже тяжелая работа нравилась, не только результаты, а именно труд. Настоящие таланты в танцах встречаются редко, а стремление превратить это в дело всей жизни встречается и того реже. А уж одновременно и то и другое… – Она снова прикрыла глаза. – Иногда Кэти просилась прийти сюда вечером, когда один из залов пустует, и порепетировать.

Вот и сейчас близился вечер. Крики мальчишек на скейтах казались далекими и размытыми. Я представил Кэти Девлин в этом зале, в одиночестве. Вот она с отстраненной сосредоточенностью смотрит в зеркало, вот медленно кружится и наклоняется, взмахивает ногой в пуантах, фонари рисуют на полу оранжевые прямоугольники, в стареньком магнитофоне хрипят “Гносиенны” Сати.

Симона и сама, похоже, относилась к работе серьезно. Как она, интересно, вообще оказалась тут, в Стиллоргане, над видеосалоном, где воняет жиром из соседней закусочной и где ей приходится учить балету девочек, чьи матери полагают, будто это полезно для осанки, или хотят сфотографировать дочку в балетной пачке? До меня вдруг дошло, как много значила для нее Кэти Девлин.

– А как мистер и миссис Девлин относились к занятиям Кэти? – спросила Кэсси.

– Они очень поддерживали ее, – без раздумий ответила Симона. – У меня как гора с плеч свалилась, когда я это поняла. Далеко не любые родители готовы отправить ребенка в этом возрасте в училище, и большинство по вполне понятным причинам не жаждут, чтобы дети становились профессиональными танцорами. А вот мистер Девлин, напротив, поощрял желание Кэти поехать. Он был очень привязан к ней. Меня восхищало, что отец так желает дочери счастья, что ради этого даже согласен расстаться с ней.

– А ее мать? – спросила Кэсси. – Она тоже была привязана к Кэти?

Симона слегка дернула плечом.

– По-моему, не так сильно. Миссис Девлин… Я ее не понимаю. У нее всегда такой вид, будто собственные дочери ее смущают. Возможно, она просто не очень умна.

– В последние два месяца вы не замечали ничего странного? – спросил я. – Вас никто не донимал? Обычно балетные курсы, бассейны и скаутские отряды настоящий магнит для педофилов. Если кто-то подыскивал себе жертву, не исключено, что он пришел сюда и выбрал Кэти.

– Понимаю, о чем вы, но нет. Мы за подобным следим. Примерно лет десять назад какой-то тип залезал на ограду вон там, на холме, и в бинокль наблюдал за нашими занятиями. Мы заявили в полицию, но они ничего не предпринимали, пока он не попытался заманить маленькую девочку в машину. С тех пор мы сохраняем бдительность.

– Никто не проявлял к Кэти особого интереса?

Подумав, она покачала головой. Нет, никто. Ею многие восхищались, участвовали в сборах на обучение Кэти, но особенно никто не выделялся.

– Ее таланту завидовали?

Симона рассмеялась, смешок получился короткий и резкий, больше похожий на выдох.

– У нас тут родители не такие искушенные. Они хотят, чтобы их дочки просто немного потанцевали, ведь это миленько, а делать профессионалами их никто не собирается. Некоторые девочки ей завидовали, это точно. Но чтобы убивать? Нет.

Она вдруг показалась мне вымотанной. Ее изящная поза не изменилась, а вот в глазах поселилась усталость.

– Спасибо, что уделили нам время, – сказал я. – Если у нас возникнут еще вопросы, мы с вами свяжемся.

– Она мучилась? – коротко бросила Симона. На нас она не смотрела.

Она первая задала этот вопрос. Я начал было проговаривать обычный ничего не значащий ответ, о результатах вскрытия в том числе, но Кэсси сказала:

– На это ничто не указывает. Мы пока ни в чем не уверены, но на первый взгляд смерть наступила быстро.

Симона с усилием повернула голову и посмотрела Кэсси в глаза.

– Спасибо, – сказала она.

Провожать нас она не стала – насколько я понял, сомневалась, что у нее хватит сил. Закрыв дверь, я заглянул в круглое окошко и напоследок посмотрел на нее. Прямая и неподвижная, она сидела, сцепив руки на коленях, – сказочная королева в башне, оплакивающая принцессу, которую украла ведьма.

* * *

– “Я больше никогда не заболею”, – повторила Кэсси в машине, – и ведь не заболела. Как там Симона сказала? Сильная воля?

– Возможно.

Похоже, ей в это верилось слабо.

– А может, девочка симулировала болезнь, – предположил я, – тошноту и понос изобразить несложно. Может, она так старалась привлечь к себе внимание, а после того, как ее приняли в училище, ей это больше не требовалось. Теперь она и безо всякой болезни получала достаточно внимания – статьи в газетах, сбор денег и прочее… Курить хочется.

– Синдром Мюнхгаузена, только юного?

Кэсси повернулась, ухватила с заднего сиденья мою куртку и нашарила в кармане сигареты. Я курю красные “Мальборо”, у Кэсси любимых сигарет нет, но обычно она покупает легкие “Лаки Страйк” – лично я считаю их девчачьими. Она прикурила парочку и протянула одну сигарету мне.

– А медицинские карты ее сестер нам дадут посмотреть?

– Сомнительно, – ответил я. – Сестры живы, информация закрытая. Если получить разрешение от родителей…

Кэсси покачала головой.

– Почему ты так решила?

Она на несколько дюймов опустила стекло, и ветер сдул с ее лба кудряшки.

– Не знаю… Джессика, ее близняшка, – такая зайка. Может, она, конечно, просто переживает из-за Кэсси, но уж очень худенькая. На ней был свитер не по размеру большой, и все равно видно, что девочка меньше Кэти, а ведь и та не тяжеловес. И вторая сестра… С ней тоже что-то не так.

– Розалинд? – спросил я.

Видимо, голос у меня прозвучал странновато, потому что Кэсси покосилась на меня.

– Тебе она понравилась.

– Да, наверное, – признался я, сам не знаю, почему с вызовом. – Вроде милая девушка. И о Джессике так заботится. А тебе что, не понравилась?

– А это тут при чем? – равнодушно бросила Кэсси, и мне стало слегка не по себе. – Мало ли кто кому нравится? Одевается она эпатажно, сильно накрашена и…

– Она просто следит за собой, это что, плохо?

– Райан, сделай нам обоим одолжение и повзрослей уже. Ты прекрасно понял, о чем я. Она улыбается невпопад и, как ты и сам заметил, не носит лифчик.

От моего внимания это и впрямь не ускользнуло, вот только я не ожидал, что и Кэсси это отметит, и ее проницательность вывела меня из себя.

– Девушка она, может, и милая, но что-то с ней не так.

Я промолчал. Кэсси щелчком выбросила окурок в окно и, сунув руки в карманы, слегка сползла на сиденье, будто нахохлившийся подросток. Я включил ближний свет и прибавил скорости. На Кэсси я слегка разозлился и знал, что она тоже на меня окрысилась, вот только толком не понимал, как это произошло.

У Кэсси зазвонил мобильник.

– О нет, – пробормотала она, взглянув на экран, – слушаю, сэр… Сэр? Алло?.. Вот дебильный телефон. – Она разъединилась.

– Что, связь хреновая? – холодно спросил я.

– Гребаная связь тут зашибись, – ответила она, – просто он спросил, когда мы вернемся и почему мы так долго, а мне неохота с ним разговаривать.

Обычно я обижаюсь дольше, чем Кэсси, но сейчас не выдержал и рассмеялся. В следующий миг засмеялась и Кэсси.

– Слушай, по поводу Розалинд, – начала она. – Я не из вредности цепляюсь, просто переживаю за нее.

– Думаешь, тут сексуальное насилие? – Я неожиданно осознал, что где-то в подсознании подобная мысль мелькала и у меня, но мне она ужасно не понравилась, и я отогнал ее. Первая сестра чересчур выпячивает собственную сексуальность, вторая страдает от недостатка веса, а третья, пережившая череду непонятных недугов, убита.

Я вспомнил, как Розалинд склонилась над Джессикой, и меня накрыло непривычное желание защитить их.

– Отец-насильник. Кэти старается угодить ему и постоянно болеет – либо вследствие отвращения к самой себе, либо таким образом сокращает риски насилия. Поступив на балетные курсы, она решает, что ей нужно выздороветь и разорвать этот порочный круг. Возможно, она угрожает отцу. И тот ее убивает.

– Годится, – кивнула Кэсси. Она смотрела на пролетающие за окном деревья, и я видел лишь ее затылок. – Но с таким же успехом ее и мать могла убить. Если, конечно, Купер ошибся и изнасилования не было. Эдакий Мюнхгаузен, который действует чужими руками. В этом доме она тоже на жертву смахивала, заметил?

Я заметил. Порой горе стирает с нас индивидуальность, воплощается в трагической маске из греческой трагедии, но в остальных случаях оно обнажает истинную сущность скорбящего, и это, разумеется, настоящая и объективная причина, по которой мы сами стараемся сообщать семьям жертв об утрате и не возлагаем эту обязанность на рядовых полицейских. Мы руководствуемся не желанием утешить, а просто хотим понаблюдать за реакцией, подобные новости мы приносим достаточно часто и успели изучить спектр чувств. У большинства от потрясения эмоции притупляются, бедняги пытаются нащупать опору и не знают как. Трагедия – это незнакомая территория, на которую человек заходит без проводника, и ему приходится шагать по ней на ощупь. А вот Маргарет Девлин не удивилась, она выглядела почти покорной, как будто горе – ее обычное состояние.

– То есть ведет себя практически так же, – сказал я. – Одну или всех девочек она делает больными, но Кэти поступает в балетное училище и пытается вырваться, и мать ее убивает.

– Это объясняет, почему Розалинд одевается как сорокалетняя, – сказала Кэсси. – Пытается повзрослеть, чтобы оторваться от матери.

У меня зазвонил мобильник.

– Да что ж за херня! – хором воскликнули мы.

* * *

Я тоже сыграл комедию под названием “Плохая связь”, и остаток пути мы провели, составляя список направлений в расследовании. О’Келли обожает списки, и если повезет, то он забудет, что мы ему не перезвонили.

Мы работаем на нижних этажах Дублинского замка, и, несмотря на колониальный подтекст[7], это один из лучших подарков, которые преподнесла мне работа. Внутри помещения отремонтированы до тщательной безликости, чтобы смахивало на обычную контору, – столы за перегородками, люминесцентные лампы, синтетический, электризующийся ковролин и стены, покрашенные именно так, как принято в государственных учреждениях. Зато снаружи здания остались нетронутыми: красный кирпич и мрамор, старые и живописные, зубчатые стены и башенки, а в самых неожиданных местах – слегка потрепанные, высеченные из камня фигуры святых. Шагаешь по брусчатке туманным зимним вечером – и словно в роман Диккенса попал, желтые дымчатые фонари рисуют странно изогнутые тени, на соборах поблизости звонят колокола, каждый шаг рикошетом откликается в темноте. Кэсси говорит, что в такие минуты воображаешь, будто ты инспектор Эбберлайн и работаешь над делом Джека Потрошителя. Однажды ясной декабрьской ночью, когда в небе светила полная луна, Кэсси не утерпела и прошлась колесом по главному двору.

В окне О’Келли горел свет, но остальные окна были темными, все же восьмой час и все уже разошлись по домам. Мы неслышно прокрались по коридору. Кэсси направилась в отдел, чтобы пробить Марка и Девлинов по базе, а я отправился в подвал, где хранятся старые дела. В былые времена тут был винный погреб, и наш ущербный отдел корпоративного дизайна сюда еще не добрался, поэтому сохранились и каменные плиты, и колонны, и низкие сводчатые арки. Мы с Кэсси договорились когда-нибудь принести сюда одну-две свечки – плевать на технику безопасности и на то, что в подвале проведено электричество – и поискать тайные ходы.

Картонная коробка (Роуэн Дж., Сэведж П., 33781/84) имела такой же вид, как два года назад, когда я в последний раз туда заглядывал. Сомневаюсь, что с тех пор к ней кто-то притрагивался. Я вытащил описание, которое Розыск пропавших получил от матери Джейми, – слава богу, оно никуда не делось. Светлые волосы, карие глаза, красная футболка, обрезанные джинсовые шорты, белые кроссовки, красные заколки с пластмассовыми земляничинами.

Я сунул листок под куртку – вдруг наткнусь на О’Келли – и вернулся в отдел. Вообще-то сейчас, когда связь с делом Девлин очевидна, у меня есть все причины взять эти документы, и тем не менее я чувствовал себя виноватым, таящимся в ночи злоумышленником, умыкнувшим нечто запретное. Кэсси сидела за компьютером. Чтобы Келли нас не засек, свет она включать не стала.

– С Марком все чисто, – сообщила она, – и с Маргарет Девлин тоже. А вот на Джонатана кое-что есть, причем недавно, в феврале.

– Детское порно?

– Господи, Райан, ты просто король мелодрам. Нет, всего-навсего нарушение общественного порядка – во время демонстрации против строительства шоссе он прорвался за полицейское ограждение. Ему присудили штраф в сотню фунтов и двадцать часов общественных работ. Потом их количество увеличили до сорока – это после того, как Девлин заявил, что, насколько он понимает, как раз за общественную работу его и арестовали.

Значит, имя Девлинов встречалось мне в каком-то другом деле, поскольку, как я уже говорил, я вообще с трудом вспомнил о дрязгах по поводу строительства шоссе. Но это объясняло, почему Джонатан не сообщил в полицию об анонимных звонках. Нашего брата он не считает союзником, особенно по делу, связанному с шоссе.

– Заколка есть в показаниях, – сообщил я.

– Чудно, – откликнулась Кэсси, но голос звучал вопросительно. Она выключила компьютер и повернулась ко мне. – Доволен?

– Не уверен, – ответил я.

Разумеется, осознавать, что ты не совсем спятил и не навоображал бог весть чего, приятно, однако теперь я засомневался, действительно ли я вспомнил заколку или просто видел в документах по делу. Какой из двух вариантов нравится мне меньше, я не знал, и жалел, что вообще заговорил про эту долбаную заколку.

Кэсси ждала. В вечернем полумраке ее глаза казались огромными, непроницаемыми и цепкими. Я знал, что она дает мне возможность заявить: “Да пошла она, эта чертова заколка, давай вообще забудем, что мы ее нашли”. Даже сейчас во мне теплится желание – надоевшее и бесполезное – узнать, как все повернулось бы, скажи я так.

Вот только было уже поздно, а день выдался долгий, мне хотелось домой, и когда со мной цацкаются – пускай даже Кэсси, – это вызывает у меня раздражение. По-моему, задавать вопросы напрямую – дело намного более трудоемкое, чем просто пустить все на самотек.

– Позвонишь Софи узнать про кровь? – спросил я.

В почти темной комнате я разрешил себе это проявление слабости.

– Конечно, – кивнула Кэсси, – но попозже, ладно? Пошли с О’Келли поговорим, а то его удар хватит. Пока ты в подвал ходил, он мне сообщение прислал. Я думала, он вообще не в курсе, как это делать, прикинь?

* * *

Я позвонил по внутреннему номеру О’Келли и сказал, что мы вернулись.

– Охренеть как вовремя, – ответил он. – Вы чего, останавливались по пути по-быстрому трахнуться? – И приказал немедленно зайти к нему.

В кабинете О’Келли, помимо его собственного стула, имелся лишь один – эдакая обтянутая кожзаменителем эргономическая штуковина. Это своеобразный намек на то, что тебе не следует отнимать чересчур много времени и места у хозяина кабинета. Я уселся на стул, а Кэсси пристроилась на столе у меня за спиной. О’Келли недовольно взглянул на нее.

– Давайте поживее, – распорядился он, – мне к восьми надо быть в другом месте.

Жена бросила О’Келли годом ранее, и с тех пор слухи приносили известия о его неудачных попытках наладить личную жизнь, среди которых особенно неприятным эпизодом оказалось свидание вслепую с бывшей проституткой, которую он в былые времена неоднократно арестовывал.

– Кэтрин Девлин, двенадцать лет, – сказал я.

– Личность установлена?

– На девяносто девять процентов, – ответил я. – Завтра кто-нибудь из родителей опознает тело в морге – его надо сперва в порядок привести, – но у Кэти Девлин есть сестра-близнец, и она как две капли воды похожа на нашу жертву.

– Зацепки, подозреваемые?

По случаю свидания О’Келли повязал элегантный галстук и перебрал с одеколоном. Я почему-то решил, что одеколон недешевый.

– У меня завтра гребаная пресс-конференция. Скажите, что вы хоть что-то нашли.

– Ее ударили по голове и задушили. Возможно, изнасиловали, – сказала Кэсси. Свет люминесцентных ламп нарисовал у нее под глазами сероватые тени. Для спокойствия, с которым она произнесла эти слова, Кэсси выглядела изможденной и юной. – Что-то более определенное мы скажем завтра утром, когда будут готовы результаты вскрытия.

– Завтра? Охренели, что ли? – взвился О’Келли. – Передайте этому засранцу Куперу, что у нас дело первостепенной важности.

– Уже передали, сэр, – сказала Кэсси, – но сегодня вечером ему надо было в суд. Он сказал, что завтра утром – это самое раннее.

Купер и О’Келли ненавидят друг дружку. На самом деле Купер сказал: “Будьте любезны объяснить мистеру О’Келли, что его дела – не единственные в мире”.

– Мы наметили четыре основных направления расследования.

– Это хорошо. – О’Келли принялся выдвигать ящики стола в поисках ручки.

– Во-первых, семья, – продолжала Кэсси. – Со статистикой вы, сэр, знакомы, большинство убийств детей совершается родителями.

– И с семьей здесь что-то странное, сэр, – добавил я.

Такова была моя роль: если мы хотим разрешения на разработку этой версии, нам обоим надо поддержать ее, если же Кэсси скажет об этом в одиночку, то есть вероятность, что О’Келли примется занудствовать о женской интуиции. К тому моменту мы уже неплохо изучили О’Келли. Наше взаимодействие мы успели отладить до гармонии, которой позавидовали бы Beach Boys. Мы на лету схватывали, когда полагается играть ведущего и защитника, хорошего полицейского и плохого полицейского, когда мне необходимо уравновесить холодной отстраненностью присущую Кэсси веселую непринужденность, причем даже если все это не пойдет нам на пользу.

– Не знаю точно, что именно, но обстановка в доме странноватая.

– Интуицию недооценивать нельзя, – кивнул О’Келли, – это опасно.

Болтавшая ногой Кэсси будто бы нечаянно задела спинку моего стула.

– Во-вторых, – сказала она, – нам надо хотя бы проверить вероятность ритуального убийства.

– О господи, Мэддокс. Что, в “Космо” в этом месяце статейка про сатанизм?

В том, с какой быстротой и презрением О’Келли отметает всякие клише, есть определенное очарование. Меня эта его особенность забавляет, бесит или немного успокаивает – зависит от настроения, но благодаря ей хотя бы несложно заранее продумать стратегию.

– Сэр, я тоже считаю, что это чушь, – подал голос я, – но у нас тело убитой девочки, которое мы нашли на ритуальном жертвеннике. Журналисты уже задавали вопросы. Нам нужно исключить эту версию.

Безусловно, отсутствие чего бы то ни было доказать сложно, а утверждать нечто подобное без веских оснований – значит поддержать теории заговоров, поэтому мы прибегнем к иному приему. Мы проведем не один час, доказывая, чем именно смерть Кэти Девлин не похожа на дело рук некоей гипотетической группы (жертве не пускали кровь, ритуальная одежда отсутствует, оккультных символов не обнаружено и так далее и тому подобное), а дальше О’Келли, к счастью не склонный верить в нелепицы, растолкует все это журналистам.

– Впустую время только тратить, – буркнул О’Келли, – ну да ладно. Поговорите с отделом сексуальных преступлений, поговорите с приходским священником, да с кем хотите, главное – избавьтесь от этой версии. А что в-третьих?

– В-третьих, – сказала Кэсси, – классическое преступление на сексуальной почве. Ее убил педофил – либо чтобы заставить замолчать, либо потому что убийство – часть его личного ритуала. И если эта версия подтвердится, следует проверить дело 1984 года об исчезновении в Нокнари двоих детей. Возраст тот же, местность та же, а еще рядом с телом нашей жертвы мы обнаружили старое пятно крови – криминалисты сейчас сопоставляют ее с образцами восемьдесят четвертого года – и заколку, которая соответствует по описанию той, что была на пропавшей тогда девочке. Связи исключать нельзя.

Эту версию Кэсси взяла полностью на себя. Как уже сказано, вру я неплохо, но стоило мне услышать ее рассказ, как сердце неприятно заколотилось, а О’Келли мужик куда более чуткий, чем кажется с виду.

– Серийный убийца? Спустя двадцать лет? А про эту заколку вы с чего взяли?

– Вы же, сэр, сами советовали нам ознакомиться с незакрытыми делами, – вывернулась Кэсси.

Она была права, он на самом деле советовал – наверное, услышал это на каком-нибудь семинаре или во время осмотра места происшествия, – но О’Келли вообще много чего говорит, а времени у нас вечно в обрез.

– А преступник, например, мог находиться за границей или в тюрьме, или же он убивает, когда переживает сильный стресс…

– Да мы все тут переживаем сильный стресс, – проворчал О’Келли. – Господи, серийный убийца. Как раз его-то нам и не хватало. Дальше что?

– Четвертая версия довольно деликатная, сэр, – продолжила Кэсси. – Джонатан Девлин, отец жертвы, проводит в Нокнари кампанию под названием “Стоп шоссе!”. По всей видимости, это много кого раздражает. По словам Девлина, за последние пару месяцев ему три раза звонил неизвестный – угрожал семье, если Девлин не прекратит кампанию. Нам нужно выяснить, у кого имеются серьезные основания защищать шоссе через Нокнари.

– А это означает сношаться с застройщиками и Советами графств, – резюмировал О’Келли, – о господи.

– Сэр, нам понадобится помощь, и чем больше, тем лучше, – сказал я. – И, наверное, кто-нибудь еще из Убийств.

– Это точно. Забирайте Костелло. Оставьте ему записку, он всегда рано приходит.

– Вообще-то, сэр, – сказал я, – нам бы лучше О’Нила.

Против Костелло я ничего не имею, но над этим делом вместе с ним предпочел бы не работать. Костелло сам по себе унылый, а от этого дела и без него тошно. А еще он из породы дотошных и непременно прочешет старое дело и постарается напасть на след Адама Райана.

– Я не поставлю трех салаг на такое сложное дело. Вам двоим оно досталось лишь потому, что вы, вместо того чтобы дышать свежим воздухом, как все остальные, в перерывах порнуху смотрите или хрен вас знает, чего вы там делаете.

– О’Нил не салага, сэр. Он в Убийствах уже семь лет.

– И мы все знаем почему, – с мерзкой ухмылочкой произнес О’Келли.

Сэм пришел в отдел в возрасте двадцати семи лет. Его дядя Редмонд О’Нил, политик среднего звена, занимает должность парламентского заместителя министра юстиции, или окружающей среды, или чего-то наподобие. Сэм неплохо справляется – благодаря характеру или умелой стратегии поведения, к тому же он незлобивый и надежный, лучший помощник во всем отделе, и потому к нему никто не цепляется. Порой кто-нибудь, как сейчас О’Келли, все же отпускает шпильки, однако скорее по привычке, чем со зла.

– Поэтому он нам и нужен, сэр, – уперся я. – Если мы собираемся лезть в дела Совета графства и при этом не особо мутить воду, то нам очень пригодится тот, у кого есть в этой области связи.

О’Келли взглянул на часы, заерзал и поправил волосы, чтобы получше скрыть лысину. Без двадцати восемь. Кэсси уселась на столе поудобнее.

– Думаю, тут есть за и против, – начала она, – возможно, нам следовало бы обсудить…

– Ладно, пес с вами, забирайте О’Нила, – сердито отрезал О’Келли. – За работу – и хорошо бы, он никого не выбесил. Отчетов жду каждое утро. – Он встал и принялся укладывать бумаги в стопки. С нами вопрос закрыт.

Неожиданно и совершенно беспричинно меня захлестнула радость, острая и беспримесная, такая, какая, по моим представлениям, бывает у героинщиков, когда доза попадает в вену. Меня приводило в восторг, как моя напарница, приподнявшись на руках, ловко спрыгнула со стола, как я отлаженным движением одной рукой закрыл записную книжку, как мой начальник вертел головой и выискивал на пиджаке перхоть, приводили в восторг залитый светом кабинет, и угловой стеллаж с пронумерованными ячейками, и по-вечернему блестящее стекло. Я снова осознавал, что все это по-настоящему и что это моя жизнь. Возможно, Кэти Девлин, доживи она до этого, ощущала бы нечто подобное, глядя на мозоли на больших пальцах ног, вдыхая едкие запахи пота и мастики для пола в балетных залах, вслушиваясь, как разносится по коридорам звонок. Возможно, она, подобно мне, любила бы мелочи и неудобства даже больше, чем чудеса, потому что именно они доказывают твое существование.

Этот момент запомнился мне, потому что, говоря по правде, он для меня в диковину. Я редко подмечаю минуты счастья, разве что задним числом. Мой дар, а может, мой рок – это ностальгия. Иногда меня обвиняют в навязчивом стремлении к совершенству, в том, что стоит мне приблизиться к желанной цели, как я тут же отвергаю ее, и загадочно-прекрасная импрессионистская картина вблизи оказывается просто скоплением грубых мазков. На самом деле все намного проще. Мне не хуже других известно, что совершенство – это сочетание банальностей. Думаю, моя истинная слабость заключается в своего рода дальнозоркости – картину целиком и ее закономерности я вижу, только отойдя от нее на изрядное расстояние, когда становится слишком поздно.

5

На пиво нас не тянуло. Кэсси позвонила Софи и сообщила, что вспомнила заколку по одному из старых дел, – у меня сложилось впечатление, что Софи на такое объяснение не купилась, но и докапываться не собиралась. После этого Кэсси пошла печатать отчет для О’Келли, а я захватил мое старое дело и отправился домой.

Я снимаю квартиру в доме специализированного типа. Моя соседка и по совместительству квартирная хозяйка – не поддающаяся описанию женщина по имени Хизер. Она состоит на государственной службе, и у нее голос как у маленькой девочки – такое впечатление, будто Хизер того и гляди разрыдается. Сперва я даже находил в этом некоторое обаяние, но потом этот ее слезливый голосок начал меня раздражать. Поселился я здесь, потому что мне понравилась идея жить возле моря, да и арендная плата устраивала, а кроме того, мне понравилась хозяйка (рост пять футов и ни дюймом больше, худенькая, широко распахнутые голубые глаза, волосы до ягодиц), и я уже навоображал себе голливудский сюжет о неожиданных для обоих и удивительных отношениях. Не съезжаю я отсюда по инерции, мне попросту лень, а еще потому, что к тому моменту, как у Хизер обнаружился целый букет неврозов, я уже начал копить на собственное жилье, а эта квартира – даже когда мы оба уяснили, что мечты о Гарри и Салли никогда не воплотятся, а Хизер повысила арендную плату – единственная во всем Дублине, живя в которой я смогу хоть что-то откладывать.

Я отпер дверь, крикнул “Привет” и двинулся к себе в комнату. Хизер перехватила меня – с поразительной быстротой она появилась на пороге кухни и прозвенела:

– Привет, Роб, как день прошел?

Порой мое воображение рисует, как Хизер час за часом сидит на кухне, заплетает бахрому скатерти в аккуратные косички, а едва заслышав, как поворачивается в двери мой ключ, вскакивает и устремляется мне навстречу.

– Отлично, – не останавливаясь, сказал я и отпер дверь в свою комнату (замок я установил спустя несколько месяцев после переезда, якобы чтобы возможные грабители не добрались до секретных полицейских документов). – А у тебя как дела?

– Все в порядке, – ответила Хизер и плотнее запахнула розовый махровый халат.

Страдальческий тон означал, что у меня два варианта. Первый – это сказать “Отлично”, зайти в комнату и закрыть за собой дверь. Тогда следующие несколько дней Хизер будет дуться и греметь сковородками, демонстрируя, как ее ранит моя толстокожесть. Второй – это спросить: “Точно в порядке?” В этом случае предстоит битый час выслушивать подробный отчет о выкрутасах ее начальника, или о ее гайморите, или еще о какой-нибудь зловещей беде, из-за которой Хизер так скверно себя чувствует.

К счастью, у меня в запасе имеется и третий вариант, его я берегу для экстренных случаев.

– Точно? – спросил я. – У нас на работе какой-то жуткий грипп ходит, и, по-моему, я тоже заболеваю. Надеюсь, хоть тебя не заразил.

– О господи! – Голос ее скакнул на октаву выше, глаза округлились. – Роб, солнышко, ты уж прости, но, наверное, мне лучше держаться от тебя подальше. Ты же знаешь, как легко ко мне всякие простуды липнут.

– Разумеется, – искренне заверил я, и Хизер скрылась на кухне – видимо, чтобы разнообразить свой сбалансированный рацион лошадиными дозами витамина С и эхинацеи. Я вошел в комнату и закрыл дверь.

Первым делом я приготовил себе выпить. Чтобы избежать добрососедских посиделок с Хизер, я прячу две бутылки – водки и тоника – за книгами. После я разложил на столе документы по моему старому делу. Обстановка у меня в комнате не способствует сосредоточенности. Самому зданию свойственна дешевая, скаредная атмосфера, обычная для новостроек Дублина, – потолки чересчур низкие, фасады безликие, бурые и отвратные в своей неоригинальности, комнаты чудовищно тесные, они словно тычут тебя носом: ты слишком беден, чтобы позволить себе привередничать. Застройщик явно не считает нужным тратить на нас изоляционные материалы, поэтому малейшее движение у соседей над головой или музыка у соседей снизу эхом откликаются в твоей собственной квартире, и мне известно намного больше, чем хотелось бы, о сексуальных предпочтениях парочки за стенкой. За четыре года я почти притерпелся, однако по-прежнему считаю подобные условия оскорбительными.

Чернила на страницах свидетельских показаний выцвели и поблекли, местами текст почти не читался, и, перебирая страницы, я чувствовал, как на губах оседает пыль. Два следователя, которые вели это дело, давно уже на пенсии, но имена Кирнан и Мак-Кейб я выписал – на тот случай, если мы или, точнее, Кэсси захотим с ними поговорить.

Когда рассматриваешь это дело из нашего времени, в первую очередь бросается в глаза спокойствие родителей. Современные родители тут же звонят в полицию, если с первого раза не дозвонились своему чаду по мобильнику. Отдел розыска пропавших сейчас заваливают обращениями о пропавших детях, которые на самом деле просто задержались после школы или засели где-то играть в компьютерные игры. Наивно утверждать, будто восьмидесятые – время более безопасное, особенно учитывая все, что нам теперь известно о ремесленных училищах, опекаемых священниками, и отцах семейств в скалистой глухомани. Однако тогда все это было лишь немыслимыми сплетнями о происходящем где-то далеко, а люди цеплялись за свою убежденность в безопасности с таким страстным упорством, что она, возможно, и превращалась в реальность; вот и мать Питера, вытерев руки о фартук, шла к опушке леса и звала нас, после чего разворачивалась и возвращалась домой готовить чай, а мы продолжали играть там, в лесу.

Имя Джонатана Девлина я нашел в самом конце показаний второстепенных свидетелей, примерно в середине стопки с документами. Миссис Пэмела Фицджеральд, проживающая по адресу Нокнари-драйв, 27 и, судя по корявой подписи, дама престарелая, рассказала следователям о группе неопрятных подростков, которые сидели на опушке леса, “пили, курили, любезничали, задирали прохожих, и вообще времена сейчас такие, что по собственной улице спокойно не пройти, а этим шалопаям надавать бы хороших тумаков”. Внизу страницы с ее показаниями Кирнан и Мак-Кейб записали имена подростков: Кэтел Миллз, Шейн Уотерз, Джонатан Девлин.

Я пролистал страницы – хотел выяснить, опрашивали ли кого-то из подростков. Из-за двери доносились знакомые стуки и шорохи – Хизер готовилась ко сну. Она тщательнейшим образом очищала кожу, затем увлажняла ее, чистила зубы рекомендованные стоматологом три минуты, с благовоспитанной деликатностью сморкалась бесконечное количество раз. Закончила она всю эту нудятину без пяти одиннадцать, а затем постучалась ко мне и театральным шепотом проворковала:

– Спокойной ночи, Роб.

– Спокойной ночи, – ответил я и покашлял.

Показания троих подростков были краткими и почти одинаковыми, за исключением отметок на полях. Про Уотерза было написано: “Оч. волнуется”, а про Миллза: “Плохо сотрудничает”. Девлин комментариев не удостоился. После обеда четырнадцатого августа они получили пособие по безработице, после чего сели на автобус и поехали в Стиллорган, в кино. В Нокнари они вернулись около семи – к чаю уже опоздали – и пошли выпить на поле неподалеку от опушки леса, где и просидели примерно до полуночи. Да, они видели поисковые группы, но просто пересели подальше за кусты, чтобы их самих не заметили. Нет, больше ничего необычного там не было. Нет, их местонахождение в тот день никто подтвердить не сможет, однако Миллз предложил (по всей видимости, с долей сарказма, однако полицейские поймали его на слове) отвести следователей на поле и показать им пустые банки из-под сидра, которые и правда валялись в указанном месте. Молодой кассир из кинотеатра в Стиллоргане находился под воздействием наркотических препаратов и затруднялся с ответом, когда его спросили, помнит он этих троих или нет, даже несмотря на то, что полицейские обыскали его карманы и прочли строгую лекцию о вреде наркотиков.

У меня сложилось впечатление, будто молодежь – ненавижу это слово – поначалу вызывала у следователей серьезные подозрения. Закоренелыми преступниками они не считались – правда, местная полиция неоднократно выносила им предупреждение за распитие спиртных напитков в общественных местах, а Шейн Уотерз, когда ему было четырнадцать, получил шесть месяцев условного срока за магазинную кражу, но этим все и ограничивалось, – но зачем этим недорослям вдруг понадобились бы двое двенадцатилеток? Они просто торчали там, поэтому Кирнан и Мак-Кейб проверили их, чтобы вычеркнуть из списка подозреваемых.

Байкеры – вот как мы их называли, хоть я и не уверен, что у кого-то из них и впрямь имелся мотоцикл. Возможно, это из-за одежды. Они носили черные кожаные куртки в заклепках, расстегнутые на запястьях, вечно ходили небритыми и с длинными волосами, а один со стрижкой “кефаль” – спереди и с боков волосы короткие, а сзади длинные. Облик дополняли тяжелые ботинки и футболки с надписями “Металлика” и “Антракс”. Я думал, что парней так зовут, но потом Питер просветил меня, что это рок-группы.

И который из этих байкеров был Джонатаном Девлином? Мужчина с печальными глазами, брюшком и осанкой конторского служащего ни капли не походил ни на одного из жилистых, загорелых, дерзких парней из моих воспоминаний. Все они напрочь вылетели у меня из головы. По-моему, за двадцать лет я ни разу не вспоминал этих байкеров, и мне ужасно не нравилась мысль, что они никуда не делись и лишь ждали у меня в голове, чтобы потом выпрыгнуть, точно черти из табакерки, и напугать меня.

Один из них круглый год, даже в пасмурную погоду, носил солнцезащитные очки. Иногда он угощал нас жвачкой “Джуси фрут”. Тогда мы подходили и с расстояния вытянутой руки брали угощение, хоть и знали, что они стащили жвачку из магазина.

– Не приближайся к ним, – говорила мать, – и не отвечай, если они с тобой заговаривают. – Почему именно, она не объясняла.

Однажды Питер попросил у Металлики разрешения затянуться сигаретой. Тот показал нам, как курить, и рассмеялся, когда мы закашлялись. Мы останавливались подальше и, несмотря на палящее солнце, пытались разглядеть картинки у них в журналах. Джейми сказала, что в одном журнале была фотография совсем голой девушки. Металлика и Очки чиркали пластмассовыми зажигалками и на спор – кто дольше выдержит – подносили палец к язычку пламени. Вечером, когда они уходили, мы шли на их место и нюхали брошенные в пыльную траву смятые банки, вдыхая кисловатый, выдохшийся, взрослый запах.

* * *

Меня разбудили крики под окном. Я резко сел в кровати. Сердце выстукивало дробь по ребрам. Мне приснился запутанный, тревожный сон – мы с Кэсси в переполненном баре, какой-то тип в твидовой кепке орет на Кэсси, – и на миг мне пригрезилось, будто это ее голос я слышу. Вокруг висел тяжелый ночной мрак, а снаружи кто-то – девушка или ребенок – вновь и вновь кричал.

Я подошел к окну и с опаской сдвинул занавеску. В моем жилом комплексе четыре одинаковых многоквартирных дома. Они выстроены вокруг небольшого квадратного газона, посреди которого стоят две железные скамейки. Риелторы называют это “общей зоной отдыха”, хотя на самом деле никто ею не пользуется (парочка с первого этажа несколько раз устраивала там вечеринки, но соседи жаловались на шум, и управляющая компания повесила в вестибюле сердитое предупреждение). Беловатый свет фонарей заливал двор жутковатым призрачным свечением. На улице я никого не заметил, а пятна тени были слишком маленькими для человеческой фигуры. Крик повторился, громкий, пронзительный и совсем близкий, и по спине иголочками пробежал первобытный страх.

Я ждал, начиная дрожать от холода, который пробирался сквозь стекло. Спустя несколько минут в тени задвигалось какое-то пятно, темное на темном. Оно отделилось от тени и переместилось на газон, это была крупная лиса, настороженная, костлявая в своей куцей летней шубе. Лиса подняла голову и снова завыла, и на миг мне почудилось, будто я унюхал дикий, чужеродный запах. Животное метнулось по траве и скрылось за воротами, по-кошачьи ловко просочившись между прутьями решетки. Вой постепенно стихал.

Хотелось спать, но я был чересчур взвинчен и еще не окончательно избавился от тревоги, а рот наполнился пакостным вкусом. Захотелось чего-нибудь холодного и сладкого. Я прошел на кухню выпить сока. Хизер, как и я, тоже иногда мучается бессонницей, и я поймал себя на мысли, что почти надеюсь увидеть ее и услышать жалобы на что бы там ни было, однако света под дверью не заметил. Я налил себе стакан апельсинового сока и долго стоял перед открытым холодильником, прижимая стакан к виску и слегка покачиваясь.

* * *

Утром начался ливень. Я написал Кэсси, что заберу ее, – в сырую погоду Тележка для гольфа имеет обыкновение дурить. Возле ее дома я посигналил, и Кэсси, одетая в пальто как у медвежонка Паддингтона, выбежала на улицу. В руках она держала термос с кофе.

– Слава богу, вчера дождя не было, – сказала она, – иначе пока-пока, вещественные доказательства!

– Глянь-ка. – Я протянул ей страницы, где упоминался Джонатан Девлин.

Она уселась по-турецки на пассажирском сиденье и погрузилась в чтение, время от времени протягивая мне термос.

– А ты этих типов помнишь? – спросила она, дочитав до конца.

– Смутно. Впрочем, Нокнари – поселок маленький, так что их все знали. Они были нашей местной версией малолетних преступников.

– Вы их боялись?

Мы ползли по Нортумберленд-роуд, а я обдумывал ее вопрос.

– Смотря в каком смысле, – сказал я. – Опасались, но, скорее, из-за их вида, потому что нам они ничего плохого не делали. На самом деле к нам они относились неплохо. Чтобы Питер и Джейми исчезли по их вине – нет, такое у меня в голове не укладывается.

– А что за девушки? Их опросили?

– Какие девушки?

Кэсси взглянула на показания миссис Фицджеральд.

– Она сказала – любезничали. Я бы предположила, что с девушками.

Разумеется, она права. Для меня смысл слова “любезничать” довольно размытый, однако если бы Джонатан Девлин и его приятели проделывали это друг с дружкой, это точно вызвало бы толки.

– В деле про них ничего нет, – сказал я.

– А сам ты не помнишь?

Мы по-прежнему плелись по Нортумберленд-роуд. Дождь заливал стекла, так что казалось, будто мы под водой. Дублин построен для пешеходов и карет, но никак не для машин, здесь полно средневековых улочек, узких и извилистых, час пик начинается в семь утра и заканчивается в восемь вечера, и при малейшем намеке на непогоду весь город тотчас же превращается в череду дорожных заторов. Я пожалел, что мы не оставили Сэму записку.

– Наверное, помню, – неуверенно ответил я, хотя это смахивало на ощущение, а не на воспоминание.

Лимонное драже, ямочки, цветочный аромат духов. “Металлика и Сандра – жених и невеста…”

– По-моему, одну из них звали Сандра.

При упоминании этого имени внутри у меня все сжалось, а во рту возник привкус то ли страха, то ли стыда, вот только причину я не вспомнил. Сандра – круглолицая пышечка, смешливая, в узких юбках, которые задирались, когда она перелезала через стену. Сандра выглядела очень взрослой и непонятной – ей было лет семнадцать или восемнадцать. Она угощала нас конфетами из бумажного пакетика. Иногда с ней приходила еще одна девушка, высокая, с крупными зубами и множеством сережек. Клэр? Или Кьяра? Сандра показала Джейми, как пользоваться тушью для ресниц. Она держала перед Джейми маленькое зеркальце в виде сердечка. Потом Джейми долго моргала и говорила, что глаза у нее словно потяжелели и вообще какие-то чужие.

– Тебе идет, – похвалил Питер.

Немного погодя Джейми решила, что тушь ее бесит, и умылась в речке, а темные, как у панды, круги вокруг глаз вытерла краем футболки.

– Нам зеленый, – тихо сказала Кэсси, я очнулся и проехал еще несколько футов.

* * *

Мы остановились у киоска, и Кэсси сбегала за газетами – надо же знать о деле, над которым мы работаем. Новость об убийстве Кэти Девлин занимала первую страницу каждой из газет, и журналисты, все как один, подчеркивали связь со строительством шоссе. “Дочь лидера несогласных Нокнари убита!” – и все в таком же духе. Репортерша крупного таблоида (статья называлась “Смерть на раскопках” – еще немного, и это сойдет за искажение фактов) несколько раз издалека намекнула на ритуалы друидов, но без обычной истерии про сатанистов – она явно ждала, в какую сторону подует ветер. Я надеялся, что О’Келли как следует выполнит свою задачу. Слава тебе господи, никто ни словом не обмолвился о Питере и Джейми, и все же я понимал, что это лишь вопрос времени.

Мы сбагрили дело Мак-Лафлина, над которым работали до того, как нам дали это задание (там двое мерзейших богатеньких папенькиных сынков запинали еще одного такого же до смерти, когда тот пролез вперед в очереди на такси), Куигли и его новому напарнику Мак-Кэнну и стали искать себе временный кабинет. Такие кабинеты совсем крохотные, и их вечно не хватает, но нам пошли навстречу: дела о детях всегда на первом месте. Когда приехал Сэм – он тоже застрял в пробке, да еще живет где-то в Вестмите, в паре часов езды от города, ведь жилье ближе нашему поколению не по карману, – мы вцепились в него, усадили в кабинете, складно рассказали о следствии и выдали официальную версию о заколке.

– О господи, – сказал Сэм, когда мы умолкли, – только не говорите, что это родители.

У каждого следователя есть дела, работать над которыми почти невыносимо, и профессиональная броня дает трещину. Кэсси, хоть никто и не знает, до смерти боится дел об убийствах с изнасилованием. Я в этом отношении неоригинален и с трудом переношу дела об убитых детях, а на Сэма, значит, наводят мандраж семейные убийства. Похоже, это расследование каждому из нас угодило.

– Мы без понятия, – сказала Кэсси, не вытаскивая изо рта колпачок от фломастера. Она записывала на доске распорядок последнего дня Кэти. – Когда Купер подготовит результаты вскрытия, мы, возможно, узнаем больше, но прямо сейчас данных слишком мало.

– Тебе вовсе не обязательно разрабатывать версию с родителями, – сказал я, прикрепляя с другого края доски фотографии с места преступления. – Забирай версию с шоссе и звонками Девлину. Выясни, кому принадлежит земля вокруг участка, где проводятся раскопки, и кто всерьез заинтересован в строительстве шоссе.

– Это потому что у меня дядя в политике? – спросил Сэм.

Ему вообще свойственна прямота – на мой взгляд, черта странноватая для детектива.

Кэсси выплюнула колпачок и повернулась к Сэму.

– Ага, – ответила она. – Думаешь, проблемы будут?

Мы оба поняли, о чем она. Ирландские политики любят семейственность, кровосмесительство, отношения запутанные и тайные, непонятные даже посвященным. Неискушенный почти не заметит разницы между двумя крупнейшими партиями, которые самодовольно окопались на крайне правых позициях, и тем не менее многие избиратели по-прежнему предпочитают одну из них лишь потому, что их прадеды воевали в Гражданской войне, или потому что папаша мутит какие-то дела с местным кандидатом и утверждает, будто тот парень что надо. Коррупцию все воспринимают как должное и даже невольно восхищаются ею: дух партизанства, присущий колонизованному народу, еще жив в нас, а уклонение от налогов и всякие темные делишки мы воспринимаем как проявление бунтарства – как наши ирландские предки считали бунтарством укрывание лошадей и семенной картошки от англичан.

Коррупция во многом стоит на первобытной, ставшей общим местом ирландской страсти – страсти к земле. Обычно застройщики водят тесную дружбу с политиками, и практически каждая крупная сделка предполагает коричневые конверты, необъяснимые поправки в земельном кадастре и путаные офшорные транзакции. И будет настоящим чудом, если окажется, что планы по строительству шоссе обошлись без дружеских одолжений. А если такое случилось, то едва ли Редмонд О’Нил об этом ничего не знает, и также маловероятно, что он будет рваться выложить нам всю правду.

– Нет, – уверенно ответил Сэм, – не будет проблем.

Похоже, недоверие в наших взглядах было столь выразительным, что он рассмеялся.

– Ребят, честно, я его всю жизнь знаю. Когда я только переехал в Дублин, то пару лет жил у него. Будь он замешан в какой-то грязище, я был бы в курсе. Дядька мой прямой как палка. И если он сумеет, то поможет нам.

– Отлично. – Кэсси снова повернулась к доске. – Ужинаем сегодня у меня, приезжайте к восьми, обсудим, что накопаем.

И на чистом участке доски она нарисовала для Сэма схему, как к ней проехать.

* * *

Когда наш временный кабинет был готов, туда потянулись помощники. О’Келли прислал их дюжины три, все как на подбор: многообещающие, сообразительные, гладко выбритые, лощеные, готовые облагодетельствовать любой отдел, как только появится такой шанс. Они усаживались, доставали блокноты, хлопали друг друга по спине и вспоминали старые приколы, а место выбирали с энтузиазмом первоклашки в первый учебный день. Мы с Кэсси и Сэмом улыбались, пожимали руки и благодарили прибывших за то, что согласились нам помочь. Нескольких я узнал – мрачноватого брюнета из Мейо[8] по фамилии Суини и выходца из Корка, толстяка без шеи, О’Коннора или О’Гормана, как-то так. Вынужденный подчиняться каким-то дублинцам, он компенсировал это унижение неразборчивыми, но бесспорно оскорбительными репликами о дублинской команде по гэльскому футболу. Многие другие тоже показались знакомыми, но имена вылетали у меня из головы ровно в тот миг, когда я выпускал руку новоприбывшего из своей, а лица слились в многоглазое пугающее пятно.

Я всегда обожал эту стадию расследования – когда начинаются первые обсуждения. Она напоминает мне театральный гул, перед тем как поднимается занавес, оркестранты настраивают инструменты, подтанцовка проверяет напоследок растяжку, и все ждут сигнала, чтобы сбросить гетры и напульсники и приступить к действию. Впрочем, прежде я не отвечал за расследование подобного дела и сейчас цепенел от волнения. Битком набитый людьми кабинет, бурлящее нетерпение, любопытные, обращенные на нас взгляды – я вспомнил, какими глазами сам смотрел на следователей из Убийств. В те времена я, как наши новые помощники, тоже был мальчиком на побегушках и молился, чтобы меня взяли в такое дело, как это. Острое, бьющее через край, почти невыносимое желание действовать – вот что я испытывал. Мне казалось, будто следователи – многие из них были старше меня сейчас – принимают всеобщее восхищение с холодной отстраненностью. Сам же я никогда не любил находиться в центре внимания.

Вошел О’Келли и захлопнул за собой дверь, шум тотчас стих.

– Так, ребята, – нарушил он тишину, – добро пожаловать в операцию “Весталка”. Весталка – это вообще кто, если по-простому?

Названия операциям придумывают в Главном управлении. Они бывают разными – от очевидных до загадочных и откровенно странных. По всей видимости, образ маленькой девочки на древнем жертвеннике пробудил в ком-то культурные ассоциации.

– Принесенная в жертву девственница, – ответил я.

– Жрица, – добавила Кэсси.

– Зашибись, – пробурчал О’Келли. – Они хотят, чтобы все думали, будто тут ритуальное убийство? Чего они там вообще начитались?

* * *

Кэсси кратко ввела всех в курс расследования, старательно избегая упоминаний о деле 1984 года, – шансы, что дела связаны, все равно ничтожны, к тому же она сама собиралась в свободное время проверить эту версию. Затем мы распределили обязанности: обойти всех жителей поселка; организовать горячую телефонную линию и составить список дежурств на телефоне, а также список лиц, совершивших преступления сексуального характера и проживающих неподалеку от Нокнари; связаться с британскими полицейскими, морскими портами и аэропортами и выяснить, не приезжал ли в Ирландию в последние несколько дней кто-нибудь подозрительный; раздобыть медицинскую карту Кэти, ее документы из школы; досконально изучить прошлое Девлинов. Помощники бросились выполнять задания, а мы с Сэмом и Кэсси отправились навестить Купера.

Обычно на вскрытии мы не присутствуем. Как правило, туда отправляется кто-нибудь из побывавших на месте преступления, чтобы подтвердить, что тело то же самое (бирки на трупах, бывает, путают, и судмедэксперт звонит следователю и сообщает, что его “подопечный” умер от рака печени), но чаще всего мы перекладываем эту обязанность на полицейских рангом пониже или на криминалистов, а сами потом обсуждаем с Купером сделанные ими записи и снимки. По бытующей у нас в отделе традиции, ты обязан прийти на вскрытие, когда ведешь свое первое дело об убийстве, якобы для того, чтобы осознать всю серьезность новых обязанностей, однако все прекрасно понимают, что это обряд инициации, где тебя судят со строгостью, которой позавидовали бы члены первобытного племени. Я знаком с отличным следователем – он проработал в отделе уже пятнадцать лет, и тем не менее его по-прежнему называют Гонщиком из-за того, с какой скоростью он свалил из морга, когда патологоанатом извлек мозг жертвы.

Лично я выдержал доставшееся мне испытание (несовершеннолетняя проститутка, худенькие руки в синяках и дорожках от уколов), но повторять тот опыт желанием не горел. Я хожу на вскрытие лишь в редких случаях – удивительно, но они самые жуткие, – которые требуют самоотверженности. По-моему, с первого раза преодолеть это никому не под силу. Когда судмедэксперт срезает скальп и лицо жертвы, деформированное и бессмысленное, словно маска на Хэллоуин, сползает с черепа, разум твой бунтует.

Мы едва не опоздали, Купер как раз вышел из прозекторской. На голове у него была зеленая одноразовая шапочка, а халат из водоотталкивающего материала он уже снял и двумя пальцами держал чуть на отлете.

– Детективы, – его брови удивленно поползли вверх, – какая неожиданность. Если бы вы сказали мне, что собираетесь навестить нас, я, разумеется, ради вашего удобства подождал бы.

Вредничал он из-за того, что мы опоздали на вскрытие. Справедливости ради скажу, что еще даже одиннадцати не было, однако Купер приступает к работе с шести до семи, а уходит в три или четыре и любит, когда это учитывают. За это помощники его ненавидят, но ему плевать, потому что ненависть эта почти всегда взаимна. Купер знаменит великим множеством антипатий. Насколько мы успели выяснить, ему не нравятся блондинки, низкорослые мужчины, все, кто носит больше двух серег, те, кто часто повторяет “знаете”, и еще очень многие личности, не вписывающиеся ни в одну из этих категорий. К счастью, он когда-то решил, что мы с Кэсси ему нравимся, в противном случае отправил бы нас восвояси со словами, мол, ждите результатов вскрытия в письменной форме, причем написанных от руки, – все отчеты Купер пишет изящной чернильной ручкой, и сама эта идея никакого отвращения у меня не вызывает, вот только перенять ее я ни за что не осмелился бы. Бывают дни, когда меня не покидает тревога: вдруг лет через десять-двадцать я проснусь и обнаружу, что превратился в Купера?

– Ух ты! – Сэм явно решил подольститься к нему. – Вы уже закончили?

Купер наградил его холодным взглядом.

– Доктор Купер, я очень сожалею, что мы вот так неожиданно свалились вам на голову. Суперинтендант О’Келли устроил летучку, мы с трудом вырвались. – И я закатил глаза.

– Вон оно что. Ну разумеется. – Судя по тону, Купер считал, что упоминание имени О’Келли – вопиющая бестактность.

– Если вдруг у вас найдется время, может, расскажете нам о результатах?

– Ладно уж. – Купер испустил сдержанный вздох страстотерпца.

В действительности, как и любой мастер своего дела, Купер обожает хвастаться своими трудами. Он распахнул двери прозекторской, и в ноздри мне ударила волна – смесь смерти, холода и едкого спирта, заставляющая животное внутри нас инстинктивно съежиться.

В Дублине тела поступают в городской морг, но Нокнари к городу не относится, поэтому найденных в сельской местности жертв просто отвозят в ближайшую больницу, где и проводят вскрытие. Условия там бывают разные. В этой прозекторской, неряшливой, без окон, на зеленой плитке слоями собиралась грязь, а на старых раковинах темнели непонятного происхождения пятна. Единственные предметы, появившиеся здесь после 1950-х, – два патологоанатомических стола из нержавейки с тускло поблескивающими углами.

Кэти Девлин, обнаженная, лежала под безжалостными люминесцентными лампами, слишком маленькая для такого стола и почему-то еще более мертвая, чем вчера. Я вспомнил старое суеверие о душе, которая еще несколько дней после смерти бродит вокруг тела, потерянная и неприкаянная. Серо-белое тело наводило на мысли об инопланетянах из Розуэлла[9], с левой стороны темнела россыпь синюшно-бордовых пятен. Слава богу, помощник Купера уже пришил на место скальп и сейчас заканчивал V-образный шов на туловище – орудуя иглой, по размерам похожей на парусную, он накладывал размашистые стежки. На миг меня накрыл стыд за то, что мы опоздали, за то, что бросили ее, такую маленькую, одну, отдали на последнее поругание. Нам следовало прийти раньше, чтобы хоть кто-то держал ее за руку, пока обтянутые перчатками пальцы Купера протыкали и резали. К моему удивлению, Сэм незаметно перекрестился.

– Половозрелая белая женщина, – сказал Купер, устремившись мимо нас к столу и оттеснив в сторону помощника. – Как мне сказали, возраст двенадцать лет. Рост и вес по нижней границе, но в пределах нормы. Шрамы свидетельствуют о проведенной некоторое время назад операции на органах брюшной полости – вероятно, диагностической лапаротомии. Насколько я могу судить, очевидные патологии отсутствуют. Она умерла здоровой, уж простите мне этот оксюморон.

Как послушные студенты, мы выстроились вокруг патологоанатомического стола. Наши шаги негромким эхом отдавались от облицованных кафелем стен. Невозмутимо жуя жвачку, помощник привалился к раковине и скрестил на груди руки. С одной стороны V-образный разрез, темный и непостижимый, так и остался незашитым, а иголку обыденно воткнули в кожу.

– Хоть намеки на ДНК есть? – спросил я.

– Если позволите, я предпочел бы по порядку, – раздраженно сказал Купер. – Итак. На голове две раны, обе анте мортем. То есть нанесенные до наступления смерти, – любезно пояснил он Сэму, и тот серьезно кивнул. – Обе раны нанесены твердым грубым предметом, продолговатым, но без четко очерченных граней, что соответствует камню, который передала мне мисс Миллер. Один удар пришелся по задней части головы, рядом с макушкой. Он вызвал повреждение мягких тканей и небольшое кровотечение, однако череп остался целым.

Купер повернул голову Кэти и показал небольшую шишку. Чтобы выяснить, есть ли повреждения на лице, кровь смыли, и все-таки на щеке виднелись едва заметные потеки.

– Значит, возможно, ее ударили, когда она вырывалась или пыталась убежать? – предположила Кэсси.

Психологов-криминалистов у нас нет. Если возникает необходимость, нам присылают специалиста из Англии, но в основном у нас в Убийствах эту функцию выполняет Кэсси по той сомнительной причине, что она три с половиной года изучала психологию в Тринити-колледже. О’Келли мы об этом не рассказываем, он считает психолога-криминалиста кем-то вроде бабки-гадалки и даже с ребятами из Англии разговаривает через губу. Впрочем, по-моему, Кэсси в этом смысле молодец, хотя ее годы в компании Фрейда и лабораторных крыс тут ни при чем. Просто она видит вещи под необычным углом и, как правило, бывает близка к истине.

В наказание за то, что Кэсси его перебила, Купер надолго задумался. Но наконец рассудительно покачал головой:

– Маловероятно. Если бы во время удара жертва двигалась, кожа была бы содрана. А это ничем не подтверждается. Второй удар, в отличие от первого…

Купер повернул голову Кэти в другую сторону и одним пальцем приподнял волосы. Фрагмент кожи на левом виске отсутствовал, обнажая обширную неровную рану, из которой торчали осколки кости. Кто-то – Сэм или Кэсси – сглотнул.

– Как видите, – продолжал Купер, – второй удар нанесен с большей силой. Он пришелся над левым ухом и привел к вдавленному перелому черепа и существенных размеров субдуральной гематоме. Вот здесь и здесь, – он показал пальцем, – кожа, о чем я и говорил, содрана и царапины ведут к центру удара. Думается, что жертва дернула головой, поэтому орудие убийства сначала прошло по черепу вскользь. Я доступно излагаю?

Мы дружно закивали. Украдкой взглянув на Сэма, я с облегчением заметил, что ему тоже приходится трудно.

– Этого удара было бы достаточно, чтобы смерть наступила в течение нескольких часов. Тем не менее гематома прогрессировала совсем незначительно, поэтому можно с уверенностью сказать, что жертва умерла по другим причинам, но в скором времени после получения этой травмы.

– Как вы полагаете, ее лицо было обращено к нему или в противоположную сторону? – спросила Кэсси.

– Многое свидетельствует о том, что во время нанесения более сильного удара жертва лежала ничком. Кровотечение было сильное, кровь стекала по левой части лица и собралась в носогубных складках.

Что воодушевляло – если, конечно, это слово вообще здесь уместно, – поскольку означало, что если мы найдем место преступления, то обнаружим там и следы крови. Это также говорило о том, что, скорее всего, мы имели дело с левшой. Подобные детали играют решающую роль разве что в романах Агаты Кристи, но уж никак не в настоящих расследованиях, однако на этом этапе любая тоненькая ниточка – уже хорошо.

– Должен добавить, что перед нанесением удара жертва сопротивлялась. Такого удара достаточно, чтобы жертва потеряла сознание, однако на кистях рук и предплечьях есть повреждения – ушибы, ссадины, три сломанных ногтя на правой руке. Вероятно, она оказывала сопротивление и пыталась защититься от ударов. – Ухватившись большим и указательным пальцами за запястье девочки, он перевернул ее руку и показал царапины. Ногти жертве обрезали и отправили на анализ. На тыльной стороне руки фломастером был нарисован цветочек со смайликом внутри. Рисунок уже успел выцвести.

– Я также обнаружил припухлость вокруг рта и отпечатки зубов на внутренней стороне губ. Это свидетельствует о том, что преступник рукой зажимал ей рот.

Снаружи, из коридора, доносился настойчивый женский голос. Неподалеку громко хлопнула дверь. Воздух в прозекторской был плотным и слишком неподвижным, таким, что даже вдохнуть его сложно. Купер обвел нас взглядом, но мы молчали. Он понимал, что этого нам слышать не хочется. В подобных случаях нам остается лишь надеяться на то, что жертва не осознавала происходящего.

– Пока она находилась в бессознательном состоянии, – невозмутимо продолжал Купер, – голову ей обмотали, вероятнее всего, полиэтиленовой пленкой, которую затем затянули сзади.

Он приподнял голову. На шее виднелась широкая отметина. Там, где пленка собиралась в складки, отметина превратилась в несколько полосок.

– Как видите, странгуляционная борозда отчетливая, из чего я делаю вывод, что пленку накинули, когда жертва была обездвижена. Признаков удушения не наблюдается – следовательно, вряд ли дыхательные пути были полностью перекрыты. Тем не менее петехиальная сыпь на белках глаз и поверхности легких свидетельствует о том, что смерть наступила вследствие гипоксии. Я бы предположил, что на лицо жертве натянули полиэтиленовый пакет, который в течение нескольких минут придерживали на затылке. Жертва умерла от удушения, осложненного черепно-мозговой травмой, нанесенной тупым предметом.

– Погодите-ка, – перебила его Кэсси, – то есть изнасилования не было?

– Хм, – поджал губы Купер, – терпение, детектив Мэддокс, до этого мы еще не дошли. Ее изнасиловали после наступления смерти, и преступник использовал для этого некий посторонний предмет. – Купер умолк, незаметно наслаждаясь эффектом.

– После наступления смерти? – переспросил я. – Вы уверены?

В определенном смысле мне стало легче, это исключало наиболее мучительные образы, но в то же время могло означать, что наш преступник – отмороженный урод. Лицо Сэма скривилось.

– Снаружи влагалища и на три дюйма в глубину присутствуют ссадины, девственная плева нарушена, но ни кровотечений, ни воспаления нет. Это произошло после наступления смерти, без всяких сомнений.

Я ощутил, как мы, все трое, передернулись – никто не желал смотреть на это, сама мысль казалась чудовищной, но Купер лишь удивленно глянул на нас и остался стоять на своем месте в изголовье патологоанатомического стола.

– Что за посторонний предмет? – спросила Кэсси.

Внимательно и бесстрастно она смотрела на горло Кэти.

– Внутри влагалища мы обнаружили частицы земли и две небольшие деревянные занозы, одну обугленную, другую покрытую тонким слоем прозрачного лака. Полагаю, это предмет длиной не менее четырех дюймов, один или два дюйма в диаметре, изготовленный из дерева и покрытый лаком, а кроме того, долго находившийся в использовании, поскольку края у него не острые и к тому же есть след обгорания. Рукоять метлы или что-нибудь в этом роде. Царапины разрозненные и ярко выраженные – следовательно, предмет ввели один раз. Я не обнаружил ничего, что свидетельствовало бы о насильственном введении пениса. В анальном отверстии и во рту следы насильственных действий сексуального характера отсутствуют.

– Значит, и телесных жидкостей нет, – угрюмо заключил я.

– Под ногтями также не найдено ни крови, ни кожи, – с мрачным удовлетворением добавил Купер. – Конечно, анализ еще не завершен, но я бы советовал не возлагать лишних надежд на образцы ДНК.

– Вы осмотрели тело? Семенной жидкости нигде нет? – спросила Кэсси.

Купер наградил ее суровым взглядом, ответом не удостоил.

– После смерти телу придали позу, в которой его и обнаружили, то есть уложили на левый бок. Вторичной синюшности не наблюдается, значит, она пролежала в этом положении не менее двенадцати часов. Воздействие насекомых умеренное, поэтому предположу, что тело находилось в закрытом пространстве или, возможно, его плотно во что-то завернули и оно долго пролежало в таком виде. Разумеется, все это будет отражено в отчете. Ну а пока… У вас остались вопросы?

Нам явно, хоть и вежливо, указывали на дверь.

– Время смерти известно? – спросил я.

– Если знать время последнего приема пищи, то можно с уверенностью полагаться на содержимое желудочно-кишечного тракта. Всего за несколько минут до смерти она съела шоколадное печенье, а плотно поела – пища почти переварилась, но в блюде точно присутствовала фасоль – где-то от четырех до шести часов до смерти.

Тост с консервированной фасолью примерно в восемь вечера. Кэти умерла между полуночью и двумя часами, плюс-минус. Печенье она взяла либо на кухне в доме Девлинов, либо же из рук убийцы.

– Мои ребята закончат с телом через несколько минут, – сказал Купер. Он с торжественным видом поправил голову Кэти. – Это на тот случай, если вы захотите сообщить родным.

* * *

Выйдя на улицу, мы переглянулись.

– Давно я на вскрытия не ходил, – тихо проговорил Сэм.

– Теперь вспомнишь почему, – сказал я.

– После наступления смерти… – Нахмурившись, Кэсси невидяще смотрела на здание. – Что у этого урода вообще в голове?

Сэм отправился рыть информацию насчет шоссе, а я позвонил в наш временный штаб и попросил двух помощников отвезти Девлинов в морг. Мы с Кэсси уже видели их первую реакцию на новости, повторять нам не хотелось, да и не требовалось, а если что и нужно было, так это поговорить с Марком Хэнли.

– Вызовем его к нам? – спросил я уже в машине.

Ничто не мешало нам побеседовать с Марком прямо в сарае для археологических находок, но мне хотелось встретиться с ним не на его территории, а на нашей, отчасти чтобы отомстить за мои испорченные ботинки.

– А как же, – ответила Кэсси. – Он сказал, им всего несколько недель осталось работать? Если я раскусила Марка, то самый быстрый способ развязать ему язык – это заставить потратить впустую рабочий день.

По пути мы составили для О’Келли длинный список доводов, которые, как нам кажется, исключают причастность сатанистов Нокнари к смерти Кэти Девлин.

– И не забудь “поза жертвы не свидетельствует о ритуальном убийстве”, – напомнил я.

За рулем снова сидел я, поскольку моя тревожность никуда не делась, и не будь у меня какого-нибудь занятия, я всю дорогу до Нокнари курил бы.

– “Также отсутствуют тела принесенных в жертву животных…” – записала Кэсси. – Неужто он так и скажет на пресс-конференции? “Цыпляток со свернутой шеей мы не обнаружили”?

– Спорим, что так и скажет? Уж он ни перед чем не остановится.

Обмыв косточки Куперу, мы позвонили ему, и пока говорили с ним, погода изменилась – дождь весь вылился, и горячее щедрое солнце принялось сушить дороги. На деревьях возле парковки блестели капли, и, выйдя из машины, мы вдохнули новый, промытый воздух, напоенный запахами земли и листвы. Кэсси стянула свитер и повязала его на талии.

Археологи, собравшиеся в низинной части территории, ловко орудовали мотыгами, лопатами и тачками. Куртки трудяги побросали прямо на камни, а некоторые даже футболки скинули. Видимо, за вчерашним унынием последовала реакция, сегодня все они пребывали в легкомысленном настроении. Из переносного магнитофона на полную громкость орали Scissor Sisters, и археологи, размахивая в такт мотыгами, подпевали. Одна из девушек держала лопату словно микрофон. Трое устроили водяную битву – бегали и поливали друг дружку из бутылок и шланга.

Мэл подкатила тачку с землей к огромной куче выбранного грунта и, ловко упершись в тачку бедром, перехватила рукоятки и высыпала землю. Когда она возвращалась, в лицо ей угодила струя воды из шланга.

– Придурки! – завопила она, бросила тачку и погналась за миниатюрной рыженькой девушкой, которая держала шланг.

Рыжая завизжала и метнулась в сторону, но споткнулась о свернутый шланг, так что Мэл ухватила ее за шею, и они принялись выдирать друг у дружки шланг. Девушки хохотали и брызгались, а струя воды дугой выгибалась в разные стороны.

– О, зашибись, – воскликнул один из парней, – лесбийские игрища.

– Где мой фотик?

– Это чего у тебя, засос, что ли? – завопила рыжая. – Чуваки, у Мэл засос на шее!

Взрывы смеха и ликующие возгласы.

– Да пошла ты! – со смехом заорала пунцовая Мэл.

Марк что-то сказал им – похоже, осадил, на что получил в ответ: “Ах какие мы нежные!” После все, стряхивая с волос капли воды, вернулись к работе. Я неожиданно ощутил укол зависти – я завидовал их раскрепощенной свободе, визгам и возне, тому, как они обливаются водой из шланга и стучат мотыгами, их разложенной сушиться на солнце грязной одежде, их практичной уверенности.

– А что, ничего себе ремесло, – сказала Кэсси, запрокинув голову и улыбнувшись в небо.

Когда археологи заметили нас, они один за другим опустили инструменты и уставились на нас, ладонями заслоняясь от солнца. Мы направились к Марку, а все остальные так и стояли, не сводя с нас глаз. Заинтригованная внезапной тишиной, из траншеи выглянула Мэл. Мазнув грязной рукой по лицу, она убрала прядь волос. Дэмьен, стоявший на коленях в группке девушек, выглядел все так же удрученно, как и вчера, к тому же умудрился почти не вымазаться. А вот Художник Шон при виде нас оживился и приветственно помахал лопатой. Марк облокотился на мотыгу, отчего стал похож на старого сурового жителя гор, и невозмутимо уставился на нас:

– Ну?

– Нам нужно поговорить с вами, – сказал я.

– Мы работаем. До обеда не ждет?

– Нет. Собирайтесь, поедем в Главное управление.

На лице у него проступили желваки, и на миг я решил было, что Марк упрется, однако он положил мотыгу, вытер футболкой лицо и зашагал к холму.

– До свидания, – попрощался я с археологами, перед тем как двинуться следом за ним.

Никто не ответил. Даже Шон.

* * *

В машине Марк вытащил пачку табака.

– Здесь не курят, – сказал я.

– Что за хрень? – возмутился он. – Вы оба курите. Я вчера видел.

– Полицейские машины считаются частью рабочего места. Курить в них – нарушение закона.

Мне даже выдумывать не пришлось, такую дичь порождает разве что коллективная фантазия государственных служащих.

– Райан, ну правда, что за херня, пускай покурит, – с милым укором вступилась Кэсси, – а то несколько часов подряд придется его еще и на перекур выводить.

В зеркальце заднего вида я перехватил страдальческий взгляд Марка.

– А мне тоже не скрутите? – попросила Кэсси, обернувшись назад.

– Это что, надолго? – поинтересовался Марк.

– Пока неясно, – ответил я.

– А когда станет ясно? Я вообще не понимаю, зачем вы меня забрали.

– Мы вам все объясним. А сейчас уймитесь и курите, пока я не передумал.

– Как раскопки продвигаются? – дружелюбно спросила Кэсси.

Уголок рта у него раздраженно дернулся.

– А сами-то как думаете? Нам дали четыре недели, чтобы сделать то, на что нужен год. Мы бульдозеры пригнали.

– И это плохо? – спросил я.

Он уставился на меня:

– Мы чего, похожи на дебильную “Команду времени”?[10]

Какой ответ ему дать, я не знал, особенно учитывая, что мне и он сам, и его напарники и впрямь напоминали дебильную “Команду времени”. Кэсси включила радио. Марк закурил и с отвращением шумно выпустил в окно струю дыма. День обещал быть долгим.

* * *

Остаток пути я почти ничего не говорил. Я понимал, что, возможно, на заднем сиденье у нас сейчас сидит, едва не лопаясь от злости, убийца Кэти Девлин, но какие чувства это у меня вызывает, я и сам не знал. Разумеется, во многих отношениях я бы предпочел, чтобы он и оказался убийцей, ведь если это Марк, то наше мрачное, скользкое дело завершится, едва начавшись. Уже после обеда расследование закончится, старые документы я отнесу обратно в подвал – Марк, которому в 1984-м было пять лет и который жил тогда очень далеко от Дублина, на подозреваемого не тянет, – О’Келли благодарно похлопает меня по спине, я заберу у Куигли дело о драке на стоянке такси и забуду о Нокнари.

Вот только такой поворот событий почему-то казался мне неправильным. Отчасти он полностью, под корень уничтожил бы все мои ожидания, последние двадцать четыре часа почти полностью ушли у меня на то, чтобы прикинуть, чего же мне ждать от этого дела, и теперь я ожидал чего-то более масштабного, чем один-единственный допрос и арест. И еще кое-что. Я не суеверен, однако поступи этот звонок на пару минут раньше или позже, или не засядь мы с Кэсси играть в “Червяков”, или выйди мы покурить – и тогда это дело всучили бы Костелло или еще кому-нибудь, но не нам. Чтобы такое серьезное и важное событие оказалось совпадением – нет, вряд ли. Мне чудилось, будто явления сдвигаются и перетасовываются, незаметно, но с далеко идущими последствиями приходят в движение крохотные, невидимые шестеренки. Полагаю, какая-то частица меня, где-то глубоко внутри, с нетерпением ожидала того, что случится дальше.

6

К тому моменту, когда мы доехали, Кэсси успела вытянуть из Марка, что к бульдозерам прибегают только в крайних случаях, потому что те уничтожают ценнейшие археологические свидетельства, что “Команда времени” – просто кучка дилетантов, а кроме того, Кэсси сохранила самокрутку, которую Марк ей наслюнявил, так что теперь мы сравним ДНК с самокрутки с ДНК на окурках из леса, причем обойдемся без ордера. Вопрос, кто сегодня будет добрым полицейским, уже не возникал. Я обыскал Марка (зубы стиснуты, возмущенно качает головой) и отвел его в кабинет для допросов, а Кэсси сбегала положить на стол О’Келли список доводов, доказывающих, что в Нокнари сатанистов нет.

Мы несколько минут помариновали Марка – ссутулившись, он сидел на стуле, громко и раздраженно барабаня указательными пальцами по столешнице. Наконец мы вошли в кабинет.

– И снова здравствуйте! – радостно поприветствовала его Кэсси. – Хотите чая или кофе?

– Нет. Я хочу быстрее обратно на работу.

– Детективы Мэддокс и Райан, допрос Марка Конора Хэнли, – проговорила Кэсси в висящую в углу под потолком камеру.

Марк изумленно обернулся, скорчил камере рожу и снова ссутулился. Я выдвинул стул и, не глядя, бросил на стол стопку снимков с места преступления.

– Вы не обязаны ничего говорить, если сами этого не хотите, однако все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательств. Ясно?

– Что за херня? Меня что, арестовали?

– Нет. Вы пьете красное вино?

Он ехидно взглянул на меня:

– А вы что, угощаете?

– Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

– Я уже ответил. Я пью что предложат. А что?

Я задумчиво кивнул и сделал отметку в блокноте.

– А зачем у вас руки обмотаны? – Кэсси подалась вперед и показала на малярную ленту.

– От мозолей. Когда мотыгой работаешь под дождем, пластырь отваливается.

– А почему в перчатках не работаете?

– Некоторые работают. – Судя по тону, Марк явно считал таких слабаками.

– Вы не будете возражать, если мы попросим вас показать, что под лентой? – спросил я.

Он подозрительно взглянул на меня, но неторопливо размотал ленту и бросил ее на стол. С язвительной улыбкой он продемонстрировал нам руки:

– Ну как, нравится?

Упершись локтями в столешницу, Кэсси наклонилась ближе и жестом велела ему перевернуть руки ладонями вверх. Ни ссадин, ни отметин от ногтей я не увидел, лишь остатки лопнувших пузырей мозолей, почти залеченных, у основания каждого пальца.

– Ой, – удивилась Кэсси, – как это вы так?

Марк равнодушно пожал плечами:

– Обычно у меня простые мозоли, жесткие. Но я несколько недель не работал на раскопках – спину повредил и вел учет находок. Кожа за это время стала нежной, вот и натер до пузырей, когда вернулся к раскопкам.

– Вы, наверное, совсем извелись – столько не работать, – посочувствовала Кэсси.

– Да ничего, – дернул головой Марк. – Времени мало, вот в чем дерьмище-то.

Я взял двумя пальцами малярную ленту и бросил ее в мусорную корзину.

– Где вы были вечером в понедельник? – спросил я, привалившись к стене за спиной у Марка.

– В нашем общем доме. Я же вчера вам говорил.

– Вы участвуете в кампании “Стоп шоссе!”? – спросила Кэсси.

– Да, участвую. Как и большинство из нас. Некоторое время назад этот ваш Девлин лично заходил и предлагал присоединиться к кампании. Насколько я знаю, это пока не противозаконно.

– То есть вы знакомы с Джонатаном Девлином? – спросил я.

– Я же только что сказал. Мы с ним не сказать чтобы закадычные друзья, но знакомы, да.

Я наклонился над ним и разворошил снимки на столе так, чтобы Марк мельком взглянул на них, но всмотреться не успел. После чего вытащил один из самых неприятных снимков и пододвинул к Марку.

– Но вы сказали, что вот с ней знакомы не были.

Марк взял снимок за края и долго безучастно разглядывал.

– Я сказал, что видел ее на нашей территории, но имени ее не знал. И не знаю. А должен?

– Полагаю, что должны, да, – ответил я. – Это дочь Девлина.

Он обернулся и, нахмурившись, посмотрел на меня, потом перевел взгляд обратно на снимок, выдержал паузу и покачал головой:

– Да нет. Дочку Девлина я видел весной на демонстрации, но она была старше. Розмари или Розалин, как-то так.

– И как она вам? – спросила Кэсси.

Марк пожал плечами:

– Ухоженная. Много болтала. Она сидела за столом, регистрировала участников демонстрации, но, по-моему, все эти акции протеста ей до лампочки, она больше с мужиками кокетничала. Больше она на демонстрациях не появлялась.

– Значит, она показалась вам привлекательной. – Я подошел к тонированному стеклу проверить, хорошо ли побрился.

– Милая, да. Но не в моем вкусе.

– Однако вы заметили, что на других демонстрациях ее не было. Почему вы ее искали?

В стекле я видел, как Марк подозрительно уставился мне в затылок. Наконец он бросил снимок на стол и откинулся на спинку стула, с вызовом выставив вперед подбородок.

– Я ее не искал.

– Вы делали попытки связаться с ней?

– Нет.

– Откуда вы узнали, что она дочь Девлина?

– Не помню.

У меня появилось плохое предчувствие. Марк нервничал и дергался, град бессвязных вопросов насторожил его, и тем не менее он ни капли не переживал и не боялся, его реакция на происходящее сводилась лишь к раздражению. Виновные обычно не ведут себя так.

– Слушайте, – сказала Кэсси и уселась, подсунув под себя одну ногу, – что там вообще с раскопками и этим шоссе?

Марк грустно хохотнул:

– Эта сказочка прямо-таки волшебная. Правительство обнародовало планы строительства в двухтысячном году. Все знали, что в окрестностях Нокнари полно археологических находок, и чтобы подтвердить это, отправили группу археологов. Археологи вернулись, сказали, что местность представляет собой археологическую ценность намного более существенную, чем полагали ранее, и что застраивать ее согласится разве что совсем придурок. Значит, шоссе надо сдвинуть. В правительстве заявили, что все это очень интересно, всем огромное спасибо, но шоссе они ни на дюйм не сдвинут. Чтобы археологам разрешили раскопки, пришлось сильно пошуметь. Наконец политики любезно согласились и дали нам два года на раскопки. Обычно работа таких масштабов занимает лет пять, не меньше. С тех пор тысячи людей борются всеми возможными средствами – пишут обращения, устраивают демонстрации, подают в суд. Но правительство класть на нас хотело.

– Но почему? – спросила Кэсси. – Почему они просто не сдвинут шоссе?

Он пожал плечами и зло поджал губы.

– Не ко мне вопрос. Когда-нибудь устроят судилище и все выяснят. Только опоздают лет на десять-пятнадцать.

– Во вторник вечером, – вступил я, – где вы были?

– В общем доме. Можно я уже пойду?

– Пока нет. Когда вы в последний раз ночевали на месте раскопок?

Плечи у Марка едва заметно напряглись.

– На месте раскопок я никогда не ночевал, – почти без заминки ответил он.

– Не цепляйтесь к словам. Не прямо на раскопках, а в лесу рядом с ними.

– С чего вы взяли, что я там ночевал?

– Вот что, Марк, – вмешалась вдруг Кэсси, – либо в понедельник, либо во вторник вы ночевали в лесу. Если надо будет доказать, нам помогут данные криминалистической экспертизы, но на это у нас уйдет уйма времени, и уж будьте уверены, с вашим временем мы тоже церемониться не станем. Я не думаю, что девочку убили вы, но нам надо знать, когда вы были в лесу, что там делали и не слышали ли вы чего-нибудь полезного для нас. Мы можем потратить весь оставшийся день, чтобы вытянуть это из вас, или же вы нам просто расскажете все сами и сразу вернетесь к работе. Выбирайте.

– Данные криминалистической экспертизы? – недоверчиво переспросил Марк.

Лукаво улыбнувшись, Кэсси вытащила из кармана пакетик с самокруткой, которую Марк скрутил для нее, и помахала пакетиком:

– ДНК. Вы оставили на поляне в лесу окурки.

– О господи. – Марк уставился на пакетик, явно решая, разозлиться или нет.

– Я просто делаю мою работу, – жизнерадостно объяснила Кэсси и снова убрала пакетик.

– О господи, – повторил Марк. Он прикусил губу, но уголок рта все равно растянулся в презрительной усмешке. – И я купился. Вы, женщины, все одинаковые.

– Так что там с ночевками в лесу?..

Молчание. Наконец Марк посмотрел на часы на стене и вздохнул:

– Да. Я изредка ночевал там.

Я обошел стол, сел и открыл блокнот:

– В понедельник или во вторник? Или две ночи подряд?

– Только в понедельник.

– Во сколько вы туда пришли?

– Примерно в половине десятого. Я разжег костер, а когда он догорел, лег спать. Часа в два ночи.

– Вы такое всегда проделываете? – спросила Кэсси. – Или только в Нокнари?

– Только в Нокнари.

– Почему?

Марк посмотрел на пальцы и опять медленно забарабанил по столу. Мы с Кэсси ждали.

– Вы знаете, что означает “Нокнари”? – наконец спросил он. – “Королевский холм”. Когда появилось это название, точно неизвестно, но мы почти уверены, что здесь есть отсылка не к политическому строю, а к дохристианской религии. Ничего королевского – ни захоронений, ни жилья – там нет, но мы обнаружили предметы религиозного культа бронзового века, алтарный камень, принесенные в дар статуэтки, золотой жертвенник, останки принесенных в жертву животных и, возможно, людей. Этот холм – культовое религиозное место.

– Кому они поклонялись?

Марк пожал плечами и забарабанил громче. Меня так и подмывало хлопнуть его по пальцам.

– Значит, вы тоже решили провести ритуальное служение, – тихо проговорила Кэсси. Прямо на лету схватывает. Она расслабленно откинулась на спинку стула, но не сводила внимательного взгляда с Марка.

Марк неловко дернул головой:

– Что-то вроде, да.

– Вы вылили там вино, – продолжала Кэсси. – Ритуальное возливание?

– Вроде того.

– Давайте-ка уточним, – вмешался я, – вы ночуете в нескольких ярдах от того места, где убили маленькую девочку, говорите, будто вами руководили религиозные побуждения, и считаете, что мы должны вам поверить.

Марк неожиданно завелся, со стремительной яростью подался вперед и выставил указательный палец. Я невольно отпрянул.

– Слушайте, детектив! Ни в какую церковь я не верю, ясно вам? Вообще ни в какую. Религия нужна, чтобы люди знали свое место и несли деньги в общую кубышку. Как только мне исполнилось восемнадцать, я вычеркнул свое имя из списка прихожан. И в государство я тоже не верю. Что оно, что церковь – одна зараза. Слова разные, а цель та же: прижимать к ногтю бедняков и кормить богатых. Если я во что и верю, так это в раскопки! – Глаза его превратились в блестящие щелочки. Такими глазами смотрят в прицел, сидя за обреченными на разгром баррикадами. – Ни в одной церкви мира не найдется столько святынь, сколько на этих раскопках. А они собираются пустить там шоссе! Это же святотатство! Если бы Вестминстерское аббатство решили снести и построить на его месте парковку, а народ стал бы проводить в знак протеста богослужения – вы осудили бы их? Тогда какого хрена вы запрещаете мне делать то же самое?

Он не сводил с меня глаз, пока я не моргнул. Только тогда Марк откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.

– Будем считать, что вы отказываетесь признавать свою связь с убийством, – спокойно проговорил я, когда решил, что голос меня не выдаст. По непонятной причине весь этот напыщенный вздор растревожил меня сильнее, чем я готов был признать.

Марк закатил глаза.

– Марк, – заговорила Кэсси, – я прекрасно вас понимаю. По отношению к своей работе я испытываю ровно то же самое.

Он долго буравил ее взглядом, но в конце концов кивнул.

– Но поймите и детектива Райана. То, о чем вы говорите, многим абсолютно чуждо. И они сочтут ваши действия крайне подозрительными. Нам необходимо исключить вас из числа подозреваемых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тони Кушнер – американский драматург и сценарист, лауреат Пулитцеровской премии. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Амелия Эрхарт (1897–1937) – первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантику.

Вернуться

3

Кенни – один из героев мультсериала “Южный парк”, учится в третьем классе и всегда ходит в дождевике с поднятым капюшоном. Кенни постоянно погибает, чтобы в следующей серии снова возникнуть живым и невредимым. Фраза “Господи, они убили Кенни!” – один из рефренов в мультфильме.

Вернуться

4

Диссоциативная фуга (от лат. fuga – бегство) – психическое расстройство, когда при переезде в новое место человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

Вернуться

5

“Пламя страсти” (Firelight, 1997) – американо-британский фильм Уильяма Николсона с французской кинозвездой Софи Марсо. “Ковбой Джанки” (Cowboy Jankies) – канадская альтернативная кантри-фолк-группа.

Вернуться

6

Американский телесериал, который показывался в 1972 году. Сюжет посвящен жизни сельской семьи в штате Вирджиния в годы Великой депрессии и Второй мировой войны.

Вернуться

7

До 1922 года Дублинский замок был главным форпостом Британии в Ирландии, резиденцией наместников британской короны.

Вернуться

8

Графство на западе Ирландии, дословно – Тисовая долина.

Вернуться

9

Имеется в виду так называемый Розуэллский инцидент – легенда о крушении НЛО близ города Розуэлл в штате Нью-Мексико, США, в июле 1947 года.

Вернуться

10

Британский документальный телесериал о работе археологов.

Вернуться