Деметрий Дембовский
Книга Мануэллы

Новелла 1

Сад расходящихся тропинок

Девушка из comptoir¹ считает, что её мир гораздо менее драматичен, чем мир герцогини: на самом же деле герцогиня так же тоскует в своем ослепительном дворце, как и романтически настроенная буфетчица в своей убогой, темной клетушке.

Хосе Ортега-и-Гассет “Мысли о романе”.

1

История эта банальна. Что, впрочем, немудрено в моей серенькой, невзрачной жизни. К чему, спросите вы, писать об этой маленькой жизни, об этих меленьких, смешных страстишках? Жил, жил, спотыкался о камешки, так и спотыкался бы о свои камешки, мало ли таких как ты! А если бы все стали свои писюльки выставлять на обозрение, кто бы тогда читал книжки? Сам Гомер утонул бы в этом болоте из буковок! Буль!..

Но, может быть, это скрасит несколько твоих минут, может быть, ты узнаешь о своем прошлом отсюда больше, чем из наших скупых объяснений, сдобренных стыдливостью…

Я ехал в автобусе, обычном рейсовом автобусе 157 маршрута, на мягкое кресло которого плюхнулся с особым удовольствием, ибо знал, что вечером в направлении центра он едет почти пустым, поэтому никакая суровая бабушка не будет унижать себя уступленным мною местом. Я ехал с удовольствием еще и потому, что взял с собой купленного только вчера Макса Фриша (о нем особый разговор) и направлялся к другу, а может быть больше к подруге, к своей подруге, с которой жил мой друг. Это было тем более приятно, что я не видел их почти два месяца, что скоро моя свадьба, что погода стала налаживаться после отвратительнейшего августа, что был вечер, что я собирался не спеша проехаться по маршруту 7 троллейбуса (о котором тоже отдельный разговор), что у меня не было никаких забот и проблем, в руках Макс Фриш, и впереди милая улыбка…

“В течении всех трех часов, пока мы ждали посадки на самолет, Айви без умолку болтала, хотя уже знала, что я наверняка на ней не женюсь…”

В аэропорт мы приехали рано утром. За два часа до вылета. Странное чувство заброшенности. Она не решалась ко мне подойти, хотя была рада, что я предпочел видеть её до последнего, до того пока она на одиннадцать месяцев скроется в прозрачных лабиринтах аэропорта; а не ловить в этот ранний час кусочки сказочных сновидений.

Я сидел на пластмассовом кресле и, честно говоря, не понимал, зачем я здесь? Чтобы еще раз унизить себя? О, эта великая любовь! Я просто играл по правилам. По своим правилам, которые придумал в детстве: женщину надо боготворить! О, это чудесное создание! Сейчас оно стояло в окружении своих родственников и немногих друзей и бросало на меня благодарные взгляды. Её родители ничего не знали обо мне, её брат смутно догадывался, но сейчас был занят выслушиванием наставлений (он тоже улетал вместе с ней), чтобы обращать на что-нибудь внимание. Благодарные взгляды. Я очаровывал её своим трубадурством. Потом были письма, много писем, почти каждые две недели по новелле. Она говорила, что они согревали её вечерами в Тусоне (ох эти морозные вечера Аризоны!).

Я бы с удовольствием себя выслал вместо них, но не мог выехать из страны. Да и денег было, откровенно говоря, жаль. Однако это было бы трубадурством! Незнакомая страна и одно только улыбающееся тебе лицо. И зачем?

Несколько лет назад я был большим безумцем…

Недавно прогремел очередной взрыв в Москве, устроенный, как говорят чеченскими террористами (и тут же, как альтернативная версия – Березовским, стремящемся очернить нового президента), на этот раз в переходе на Пушкинской площади. Десятки обгорелых жертв. Приступ полицейской бдительности. Я был уже в конце Кутузовского проспекта, как сзади меня женщина, которая, видимо, собиралась сесть, обратила внимание на огромную торбу, оставленную прежним пассажиром. Событие надо сказать неординарное (забыть такой тюк, да еще в терроризированном городе!), и люди стали потихоньку перетекать из задней части (где сидел я) вперед, а кое-кто и вовсе вышел на следующей остановке, решив дождаться следующего автобуса, уже вероятно предвкушая, как будет проезжать мимо обгорелых останков…

Я слишком хорошо устроился в мягком кресле всего за три рубля, чтобы менять его на смутное удовольствие жить дальше. И даже не меркантильный интерес сдерживал меня (потратить еще три рубля, потерять три минуты и возможность усесться в такое же кресло с Фришем: “…Мое лицо, отраженное в зеркале, пока я долго мылю, смываю, а потом вытираю руки, бледное как полотно, вернее изжелта-серое, с лиловыми жилками, отвратительное, как у трупа…”), а боязнь признания собственной трусости. Лучше взлететь на воздух (если так того угодно Богу, чеченскому террористу или Березовскому), чем подниматься с кресла и выходить на ненужной тебе остановке только из-за того, что тебе об этом во всю орет разум. Даже перелизать вперед автобуса глупо: там взрыв лишь искалечит меня, поистине изменит судьбу, а тут сразу, без проблем, бух! И никакой надобности оправдываться за то, как жил и как соизволил умереть. Трагические обстоятельства. А ведь как много мог бы сделать этот незаурядный ум! Жертвы, мученики! Скорбь по безвинно погибшим! Звучит почти как приглашение на небеса. Очень мило! И всего лишь надо поискушать судьбу до нужной тебе остановки. Бесплатно поиграть в мужество. А ко всему прочему посидеть в удобном кресле и почитать Фриша: “Собственно говоря, было просто интересно, чем все это кончится”, – беда лишь в том, что читаться он стал крайне плохо.

Прошло слишком много времени, чтобы я мог на что-нибудь рассчитывать. Помню, как она сказала, когда я встретил её на уборке картофеля, в резиновых сапогах, старой куртке… “Я еще не замужем!” Было ли это ответом на предполагаемый вопрос, который ей последнее время обычно задавали или легкое кокетство (ведь она догадывалась о моих чувствах, наверняка догадывалась!), мне не суждено это узнать. Тогда я лишь улыбнулся, воспринял сказанное с достоинством обольстителя, но как долго носил я его в своем сердце! “Ведь это предложение!” И вот, спустя уже два или три года…

“Время: 11 часов 05 минут”. Наверное, было позже. Я никогда не приезжаю к Сашке рано: уж слишком мало удовольствия смотреть на его просыпающееся по три, а то по четыре часа лицо над огромной чашкой разбавленного кофе. Но больше, наверное, из-за Ритки, которая чувствует себя не в своей тарелке, когда не накрашена, не причесана и не одета. Я решил выйти на Площади победы, и не искушать судьбу вплоть до Киевского вокзала: я достойно выдержал испытание, вышел на остановке, на которой было нужно: в конце концов, сидеть на пороховой бочке и ждать, когда тебя распылят не такое уж приятное занятие. Надо сказать, что мне полегчало, когда автобус отъехал, и стало чуть досадно, когда мелькая вдалеке он так и не взорвался. Как-то банально все вышло.

Я опаздывал, может впервые в своей жизни, слишком долго говорил с Оксанкой. Она опять расплакалась. Ненавижу, когда из-за меня женщины плачут: чувствую себя подлецом. Может, правильно чувствую, но все равно ненавижу. Прямо так и хочется оправдаться, что я не со зла: я хороший, любите меня все, пожалуйста, несмотря на то, что сейчас я собираю дорожную сумку, чтобы отправиться к другой. Трудно быть честным до конца, да и не к чему это. К чему хамить? А ведь именно так это и воспримут. Поэтому я и сказал, что еду к Сашке (это была правда), чтобы подумать (а это – ложь), ибо в присутствии Оксанки я не смогу быть объективным (рационализация) и неправильным решением испорчу жизнь нам обоим (патетика). Она сказала, что если я сейчас уеду, она уйдет. Я уехал. Она не ушла.

“Самолет для меня – это самолет, и, глядя на него, я вижу не доисторическую птицу, а всего лишь “суперконстэллейшн” с отказавшими моторами, и лунный свет здесь ничего не меняет. Почему я должен воображать то, чего нет?” Не знаю, но у меня всегда так получается. Воображать то, что могло бы быть. А если бы Оксанка ушла? Я бы тогда не смог бы сказать, что она меня не отпускает, или…

Он подошел к окну, и подумал про себя: “Черт”. За окном ничего особенного: лето как лето, вполне замечательное, ничем не примечательное, только стоявшего вечером под окнами фольксвагена “Bug” – нету. Затем он прошел в маленькую комнату, где еще подремывала жена и с невозмутимостью сфинкса, ласково так произнес: “Кажется, у нас угнали машину”. “Как?” – удивленно вскрикивает Наташа спустя две минуты, когда до её сознания, сквозь сладкий сон и нежность мужа дополз, наконец-таки, смысл слов. “Как угоняют машины? – переспрашивает он. – Что тебе приготовить на завтрак?”

Конечно, могло бы что-то получиться, что-то совсем другое (и я подозреваю не на долго), чем с Оксанкой. Оно было бы ярче, насыщенней, разнообразней, но был бы я так счастлив? Да, конечно, лесть самолюбию вполне ретушировала некоторые неудобства, да и пользовался бы я положением с отчаянной безысходностью, как временщик, который не может позволить себе роскошь созидать там, где ему не суждено жить.

Это я чувствовал, и скорее был больше неуверен в себе, чем в ней. Она была капризна, но все же очень зависима, – я мог бы с ней сладить. Её взрывы с возрастом становились все менее фатальными, ибо она начинала понимать, что разорвать легко, а построить дальше будет все труднее и труднее. Ничто уже не давалось просто, во время игры, да и горизонты впереди стали казаться не такими широкими, да и люди, люди – тоже. Жизнь учила скромности. Когда она приезжала и рассказывала о брате, я заметил, что брат, наконец, понял это:

– Значит Илья уже не строит из себя принца на белом коне?

– Да какой там: теперь он и ночи не проводит без женщины! Моя Джульетта, бедная Джульетта, потеряла всякую надежду стать единственной.

Интересные у неё отношения были с братом. Достаточно сказать, что она узнала, что он ей не родной (родители было отчаялись иметь собственного ребенка и взяли младенца из детского дома, как на следующий год мать забеременела Наташей) в канун своего пятнадцатилетия. Они жили в одной комнате… “А собственно, в чем вы извиняетесь?.. Байрон и Августа? Ну конечно! Неужели вы в самом деле сомневались?.. Как же иначе? Два юных существа разного пола оказались вдвоем в занесенном снегом мрачном замке и провели взаперти много времени… Как же, по-вашему, они должны были вести себя?”²

– Я была у него первая и он у меня. На самом деле мы просто баловались, мы еще ничего не понимали. Хотя, если бы отец узнал – он бы нас сразу убил.

По-моему, евреи должны быть более терпимы к таким вещам, тем более объективно факта кровосмешения не было. Но тогда она еще была максималисткой, бунтаркой и рационалисткой: все казалось исполненным смысла, грандиозным и завораживающим. А эта архаическая инициация связала их сильнее, чем братские узы.

– Он мне до сих пор по пьяной лавочке объясняется в любви, даже говорит, что бросит распутную жизнь, если я только соглашусь стать его женой. Он однажды при Джульетте стал приставать ко мне. Я не удивлюсь, что о нас уже знают больше, чем ты и Светка.

Наконец подъехала “семерка”. Ленивый троллейбус, очень долго ползущий по местам моего детства: от конечной – улицы генерала Ермолова, где я жил с бабушкой в детстве, до конечной – кинотеатра “Ударник”, в “доме на набережной”, где жил мой друг (надо было лишь перейти через мост). И главное, что за столько времени он не изменил своего маршрута. Метафора вечности. Только сидения продавлены. Я сел на самое высокое, второе сзади, у окна, снова открыл Фриша. “…На Ганне Ландсберг, она из Мюнхена, полуеврейка.”

– Как она?

– Спуталась с каким-то девятнадцатилетним мальчиком, идиотка!

– Да?..

Мы шли по Малой Филевской улице, в сторону отцовского дома. Меня словно током шибануло.

– Значит это серьезно?

– Не знаю, что у неё там серьезно, – Лена явно не хотела входить в мое положение. – Позвони ей.

Я знал, что Лене нужно было убедить подругу не спорить с Лурье и согласиться на предложенный вариант размена, и я своим влиянием вполне мог помочь в этом. Она умело сыграла на моей ревности. “Ты возьмешь меня, такую испорченную женщину, в жены?” Какой кошмар! Даже не знаю, почему я вспомнил о ней. Может потому, что видел недавно Ленку на “Новослободской”. Странная смесь боли и желания: будто лежишь в клинике и сладкий зуд выздоровления постоянно возвращает тебя к жизни. К жизни… Пить водку втроем на краю Ново-Спасского прудика, резать арбуз и ловить устриц в Пахре… Это тоже была жизнь. Ей тоже было двадцать восемь, а её мальчишке десять лет…

“…ход моих мыслей был мне совершенно ясен: я не женился на Ганне, которую любил, так почему же я должен жениться на Айви? Но сформулировать это, не обидев её, оказалось чертовски трудно, потому что она ведь ничего не знала о Ганне и была хорошей бабой…”

Все началось полгода назад, когда мои собственные несчастья одно за другим скрывались под темной водою Леты, а жизнь наполнялась все большими красками…

Наташку увидел в первый же день, она сразу привлекла внимание, не знаю почему. Она выделялась. Секунды, за которые я окинул класс, не могут ничего объяснить. Заметил только, что она была невысокого роста, немного полной, очень красивой, что вызывало недоумения о необходимости количества косметики на лице, живая, светловолосая, очень уверенная в себе, чрезвычайно уверенная, – в отличие от остальных легкомысленных бабочек в ней чувствовалась сила. Может быть, именно это и остановило мой взгляд на доли секунды. Но не более. Самоуверенность штука роковая, циничная и расчетливая, не в пример безобидной восторженной глупости, которую я все время предпочитал. Нечего было и думать. Тем более косметика создавала впечатление вульгарности.

Последние слова её задели, она полдня простояла у зеркала, выискивая у себя “впечатление вульгарности”. Потом мне пришлось объяснять по телефону, что это всего лишь литературный прием, чтобы не было слишком приторно. Она звонила мне не так часто (я лишь писал письма), и рассказывала в основном о внешней стороне жизни:

– Я была уверена в тебе.

– Зато я не был ни в чем уверен.

– Это мне помогало, наполняло силами, за последний год самым популярным моим словом стало: “No!”

– Почему ты не говорила мне этого?

– Разве ты не видел это в моих глазах?

– Как? Ты была на другом конце земного шара!

Ду-ду тоже говорила, что я подлец. Да, собственной персоной, извольте жаловать. И ни я себя толкнул на это – одно дело изменять в тайне, а другое, позвонить и сказать, что уже два месяца живу с другой девушкой. “Ты должен ей сказать об этом”. О чем? О том, что я не знаю, что ждать по её приезде, а тут все и сразу? “Это не телефонный разговор, я должен с тобой встретиться”. “Не смей с ней встречаться, ты понял!” “Но я должен расставить точки над i, попросить, чтобы она меня отпустила”. “А мне что ты должен, ты со мной живешь, а как же ответственность передо мной?” Тут я понял, что ничего никому не должен (а-то бы я разорвался в этой апории), и стало легче.

Почему я говорю об этом? Желание разложить жизнь по полочкам. Это на одну полочку, это на другую, чтобы больше не терзаться бардаком и не рвать на себе волосы от упущенных возможностей, утраченного времени, подвести баланс перед Судьбой. Это, это и это могло бы стоять здесь, тогда бы не было этого и этого, но было бы что-нибудь другое. Лучшее или худшее – сейчас не могу знать, конечно, хочется думать, что было бы лучше, если бы я не допустил таких-то ошибок, но главное не корить себя, а подвести мир с тем, что есть. Жить в мире. Первобытные люди тоже выдумывали мифы потому, что хотели жить в мире и определенности. Да, полочки могли бы быть из красного дерева или из золота, но мне хватает и этих, мой дед умер среди них. А я бы должен им гордиться.

И еще: я не думаю о людях, с которыми отношения были закончены, я о них вспоминаю почти равнодушно; конечно, мне доставляет бóльшее удовольствие встречаться с ними, чем с теми в отношениях с которыми существует напряженность и недосказанность. Может я через-чур стремлюсь к аккуратности, а может быть это инстинктивное желание умалить свое жизненное пространство, чтобы легче было его защищать и удобнее в нем жить.

Оставить в этой пьесе как можно меньше действующих лиц…

Действующие лица:

Я

Ты

Он

Она

Они

Вот с ними-то я сейчас и хочу разобраться.

“Мысли мои все снова и снова возвращались к Ганне…”

Прошло слишком много времени. Станция Азарово. Улица Карачаевская. Какие названия! Конечно, ведь здесь жила моя милая. Я шел с блаженной улыбкой по пустой улице, поднимающейся в гору. Дом 7, дом 15, все ближе и ближе. Я не мог ни на что рассчитывать. Будний день, да и может она уже давно живет у мужа, где-нибудь в другом городе. Жаркий август, дорога извивается, как в закавказских городках, такая же ослепительная зелень прикрывает облезлые пятиэтажки. Я уже знал, что скажу спустя три года: “Я здесь по делам…” Трусость, боязнь выглядеть смешным, тактичность? Мне надо было её увидеть, знать, что у неё все хорошо или я могу еще надеяться…

Панорама “Бородинская битва”. Здесь жил Максим, который раздобрел и переселился в Подмосковье, с женой и маленькой дочкой. Странно, как такой большой человек теперь совмещает себя с изящными цветами. Чуть дальше – моя двоюродная сестра Анечка, к мужу которой я до сих пор испытываю легкую ревность. А вот здесь, за “Кулинарией”, куда я любил заглядывать, торговали пончиками, и Муратова, с ребятами из класса, частенько езживала сюда. Теперь она сама преподает недалеко от почивших в Лете пончиков, и уже давно не Муратова.

А там мы с Вовчиком стреляли по “бегущему кабану”, а там… Если бы кому-то кроме меня были бы интересны раскинувшиеся по Москве березки и елочки, маленькие закоулочки, заборчики, качели, скамеечки, сидя на которых происходило нечто уникальное, сладко стекающее как растопленное масло, которое вот-вот затрещит огоньками в глазах!.. И у каждого свои скамеечки, свои маленькие дворики, где раскинулись невидимые памятники, застывшие в самых выразительных позах. А маршрут седьмого троллейбуса для меня словно экскурсия среди этих невидимых призраков.

“Что касается Ганны…

Я ведь не мог жениться на Ганне”.

Это абсолютно ясно. Не то, чтобы мне мешали неодолимые препятствия, “по сути, это сама Ганна не захотела выйти за меня замуж”. Это потом она говорила, что уехала, чтобы стать кем-то, ибо у неё есть возможность, а у меня нет, и мне будет трудно зарабатывать на хлеб в этой стране, а, получив образование, она решит массу наших (!!!) проблем. Это потом она говорила о нас в будущем времени, когда нас не стало в настоящем. Конечно, по моей вине, ибо я не видел еще такой романтической и наивной самоотверженности. Может быть, потому и вспоминаю, что не могу простить себе потери, может потому и люблю так Оксанку, что выменял её такой невероятной ценой.

“Чуднó устроены люди!

Вот взять хотя бы такой народ, как эти майя, – колеса они не знали, но воздвигали пирамиды и храмы в тропической чащобе, где все поросло мхом и лишайником от сырости. Зачем?” Homo Фабер начал меняться. Он все еще задает вопросы “зачем”, но уже сам сравнивает пирамиду с кораблем в море тропических зарослей. “Каждые пятьдесят два года у них начиналось новое летоисчисление…” У меня до недавнего времени цикл обновления составлял около двух лет. “…они разбивали всю имеющуюся утварь, гасили очаги, выносили священный огонь из храма…” Заканчивалось все обычно любовным разочарованием или фрустрацией социального плана, и я как майя уходил из прежних стен, где поселялись чудовища в безызвестность, чтобы еще раз победить – испытать себя, – или погибнуть. И выносил, как они, только священный огонь: “С одной добродетелью легче идти по мосту”³.

Я сказал – до недавнего времени, потому что сейчас вряд ли могу позволить себе обновление столь радикальное: я счастлив, удовлетворен, обременен имуществом, семейными и общественными обязанностями, – сейчас даже сбежать на неделю в никуда (в Петербург?) составляет для меня проблему. Может быть, я становлюсь похожим на homo faber`а или…

С Яной я познакомился в Интернете, и, как водится, её воочию не видел. Конечно, она прислала мне свои фотографии, но кто за что может поручиться во всемирной сети? Дружба наша, как и полагается, была теплой… “Миша, приветки!

Да.... не получается у меня спокойно жить… а то бы каждый день писала…;) не успела с одним разобраться, (то есть наконец выбрать), как навалились проблемы с родителями… разборки по поводу этого самого выбора… тяжеловато все это… Просто после трех недель общения мы решили, что нам надо срочно жениться, или как минимум жить вместе, чего мои родители, не замечавшие ранее за мной столь необдуманных поступков;) естественно понять могут с трудом…

« Хотел было приехать к тебе вместе с подружкой, полазить по культурным достопримечательностям, посмотреть на Неву, да сорвалось. Надолго ли? Ежели соберешься, напиши. Я большой специалист по достопримечательностям… а с моим умением ориентироваться в городе, поход получится вдвойне интересным – a la Сусанин. А есть несколько районов в городе, где я умудряюсь заблудиться в любом случае, и тогда пути, которыми я выбираюсь просто в книгу рекордов заносить можно;) А расскажи про твою подружку… у интересного человечка должна быть необычная подруга… я прав? кстати, если ты уже пришел в себя после Кортасара, почитай Милорада Павича… Я сама правда только начинаю, времени катастрофически нет, но уже точно знаю, что понравится… Что-то на литературу меня потянуло – ну тогда уж сразу – Макс Фриш и Борхес…

Ну пока все… появляйся… обязательно…» Вот так родился Фриш…

Погода стояла замечательная, не то, чтобы замечательная в смысле яркого солнца (белесая дымка притупляла все краски), но очень мягкая, теплая и ленивая, за что я люблю субботнее летнее утро. Я проезжал мимо “Мосфильма”, где работал Наташкин дедушка и рядом с которым, метрах в трехстах, за церковью и площадкой для гольфа, находился её дом. Я вспомнил, как она, будучи школьницей, принимала у себя на балконе первого этажа по ночам одноклассников, и как потом папа поставил там решетки, чтобы прекратить эти опасные для созревающей девочки посиделки. Вспомнил, как с братом она каталась на плоту по маленькой Сетуни, а потом заявилась домой вся грязная как раз перед каким-то знаменательным событием. Я не смогу это забыть, как того бы хотела Оксанка, другое дело, что сами воспоминания, как это блеклое, теплое небо – не более чем приятны, комфортны. Они уже не способны породить действие или сожаление – это лишь воспоминания, – мертвое прошлое, которое тащится за тобой, и ты не знаешь куда его всунуть, чтобы не отвлекало, не беспокоило, не сбивало, как раз и навсегда повернутая стрелка с пройденного пути. Угрызения совести бессмысленны. Воспоминания, это сон, образ, они должны восприниматься только с эстетической точки зрения, иначе ад. Ведь, не смотря на мое предательство, наши отношения остались удивительно добрыми, – просто не сложилось у нас, не сложилось нас, но каждый продолжает любить другого, как человека, как удивительного человека и благодарить судьбу, что однажды свела наши сердца.

Мне приятно так думать, я не знаю, как думает она сейчас в Тусоне, но, будучи осведомлен о человеческой природе и о характере данного человечка, подозреваю, что не многим хуже.

“Айви ждала меня дома”.

Оксанка любит колоть меня тем, что произошло между нами тремя – это её право, она заслужила его страхом неопределенности, унижением своей гордости (как же это последнее для неё было тяжело!). Она любит вспоминать Наташу, как упрек, но вряд ли подозревает, что любит её; как незабываемое приключение нашего медового месяца, как свой триумф, в конце концов. И ей нравится, что я вел себя именно так, что во мне было “слишком много благородства”, хотя это и причинило много страданий нам троим.

“Марсель прав: огонь – вещь чистая, а земля от ливня – от одного единственного ливня – превращается в жидкую грязь, она начинает шевелиться от бесконечного множества личинок, становится скользкой, а в свете зари кажется гигантской лужей зловонной крови, месячной крови, кишащей головастиками, посмотришь – в глазах рябит от их черных головок и дергающихся хвостиков, точь-в-точь сперматозоиды, в общем – ужасающая картина. (Я хочу, чтобы меня непременно кремировали.)”

Может быть, Оксанка права – я не уверен в себе. За все время, что живу, я научился лишь различать еще издали подарки Судьбы и не брезговать ими пользоваться. Можно даже сказать, что Судьба до сих пор кормила меня, как Капитолийская волчица Ромула и Рема. Хотя не баловала. Но зато учила смаковать то немногое, что давала: “Мало иметь деньги на черную икру, нужно еще уметь наслаждаться ею”⁴. Счастье понимается по-разному, я всегда тешил себя, что его надо искать в качестве – это все лучше, чем злиться на мир и считать себя обделенным. “И сами несчастья свои обрати во благо себе!” Старый христианский принцип.

Выбор, выбор!.. Утраченные иллюзии, упущенные возможности, обкусанные локти, ошибки, горечь, бессилие… да и просто нежелание что-то перевернуть, страх неизведанного, консерватизм, старость… “Не трогайте меня, не прикасайтесь ко мне!” Подите вон, ВОН! Жестокий опыт неудач, поражений, фрустрации, комплексы, фобии – маленький мир, где все стоит на своих местах, пока не случилось пожара. Пожар в ЭХО! Рагнарек! А потом? “С одной добродетелью легче идти по мосту”. Но я ведь не какой-нибудь бессмертный или волшебник, выдирающий волоски из седой бороды – мне трудно не упасть со своей добродетелью без поддержки или хотя бы посоха. Упасть и разбиться. Как долго я протянул! Столько не живут… такие как я. Но и я разбился. А она предлагала помощь. Она просила лишь немножко подождать. Верить! Ждать и верить. Пройти испытание, инициацию, победить дракона: “Скажите, кто из вас согласен Скакать за дочерью моей?”⁵. Совсем немного трубадурства⁶.

Ан нет – жизнь – она пробилась через все мое изящное искусство со свойственной ей разрушительной дикостью. Сила! Грязь, кровь, пот, забившиеся за матрац волосы: “А чьи это волосы? Какие мондавошки еще спали с тобой в этой постели?” А ведь они тоже были любимыми… У них тоже были глаза, красивые глаза, говорящие о любви, увлажняющиеся любовью, блестящие, искрящиеся любовью, добрые, не похожие друг на друга: ни цветом, ни теплом, ни криком в момент оргазма… Были волосы и губы, и руки, и пальцы на ногах, тоже очень красивые и…

Выбор… Как это мелко! Женщин слишком много, жизнь слишком коротка, или длинна, если по-прежнему бояться пожаров… Но уже все равно, уже не страшно, ибо были эти глаза, и они будут, даже глаза Оксанки – прекрасные глаза, когда смеются, ласкают. И были её глаза, она подарила их мне, подарила свой взгляд, свою радость. Хватит себя хоронить! Мы едим дальше, вот уже заканчивается ряд посольств, справа “Золотые ключи”, слева – Университет, – новая территория, новая жизнь. Все течет, этот этап пройден. Да, он так и остался незавершенным, недоговоренным, но все бывает, надо же иногда оставить в жизни тайну. “А что если бы?..” Может быть, у нас был свой ребенок, у меня – хорошая (нравящаяся) работа, мы много бы ездили по миру, ходили в клубы, рестораны, веселились с друзьями, я бы поправил свое здоровье и был бы счастлив, потому что сам распоряжался своим временем. А может быть, все было иначе. И хорошо, что я этого не узнал. Пусть остается тайна, хотя бы одна тайна в моей расставленной по полочкам жизни. Хотя бы одна сказка, которая могла бы обернуться реальностью, прорезающая ярким светом эту тускленькую жизнь “девушки из comptoir”.

2

Ритка встретила меня по-домашнему, как всегда радостно-отстранено, радостно, потому что у нас целая жизнь (за полгода-то!) прошла вместе, и мы не знали друг о друге только то, что самим нам было неинтересно, отстранено, потому что она видела, куда меня занесет, если позволит себе кокетничать. Впрочем, позволяла она это редко, а уж тем более с незнакомыми, легкомысленно. Сначала мужчина замечал её отстраненность (не холодность или застенчивость, а умение держать на расстоянии, не обижая), что приводило в отчаяние предчувствием долгой осады, но в то же время обнадеживало приключением. Она редко говорила сама, особенно о себе, всегда слушала, присматривалась. Эта пустая вселенная оставляла впечатление таинственности, даже когда вспыхивала новыми звездами, освещавшими (как казалось) всю её изнутри. Нераскрытая гедонистка, она стояла в тамбуре между двумя железными дверьми и улыбалась, как один заговорщик улыбается другому, ожидая, что другой поймет все без слов.

Я прошел в коридор, заперев за собой двери, и стал раздеваться, не сводя глаз с моей одинокой хозяйки (мой друг, оказывается, работал, наверное, я это знал, ибо у меня нет привычки приезжать туда без звонка). Мы говорили о том, как наши пути разошлись, не успев даже сблизиться, о том, что теперь у каждого предостаточно проблем с его вожделенным выбором.

– Ну а ты что хотела?..

– Не надо, не женись, это не твое счастье, я вижу… От кого ты бежишь?

– От одиночества, и, может быть, от тебя!

…Женщина, с которой он провел ни один год, от которой у неё ребенок – заметь, она может быть ни о себе думает, – которая его наверняка еще любит, да и обиды за столько времени уже выветрились, которая предполагала, что это её мужчина (!) – они не разведены – эта женщина узнает, что она одна. Я бы на её месте, наверное, тоже не побоялся бы унизиться.

А каково мне? Ты подумал кем я себя чувствую, когда они как голубки переговариваются по телефону, и он собирается к ней в гости, под предлогом ребенка, оставляя меня вечером одну? – бедная овечка, как она умеет при необходимости показать свой горячий характер!

– Привет, Риточка, ты сейчас дома будешь? Мне нужны ключи.

– Какие ключи?.. Нет, я не могу дать, спрашивай у своего друга.

– Он в Звенигороде, он бы дал мне, ты же знаешь, такая ситуация.

– Знаю, но не могу.

– Прости. Не в вас дело, а в нем. Это он должен определить, как себя вести с вами, выбрать кого-нибудь, чтобы другую не мучить надеждой.

– Твой друг прав: ты хочешь и рыбку съесть, и… косточкой не подавиться.

– Да… Я не знаю. Я не хочу никого обижать.

– Благородный герой! Сколько раз ты обманывал Наташку за время её отсутствия? Да и меня заодно?

– Много. От бессилия, от сознания того, что я ей не нужен, что я все равно не смогу быть с ней вместе. А на время – это как подачка, понимаешь?

– А сейчас, ты думаешь, нужен ей?

– Не знаю, но Оксанке я больше нужен, даже если она играет.

– Но тебе-то что нужно, самому?

– Он говорит, что я глупая, и третий раз на те же грабли наступать не будет, но разводится отказывается.

– Страсть к Абсолюту. У него все есть – ребенок, брак в прошлом, женщина, которая нежно глядит на него, – он так и будет плыть по течению, и останется с тобой, и не разведется с женой: он хорошо устроился. Нашел свою лунку с минимумом энергии.

– А если я уйду от него?

– Тогда нарушишь равновесие. Но ты не уйдешь.

Она похвалилась новыми рыбками, теперь уже их рыбками (с какой нежностью и гордостью это было сказано!), она окончательно освоилась в квартире моего друга. Было забавно и чуть грустно на это смотреть. Моя девушка с моим другом, его девушка – со мной…

– Прости, я использовала тебя, я всегда использовала тебя, думаешь мне сложно было напомнить о гостиницах, которых в Москве полно, и номер в которой обошелся бы ничуть не дороже, чем бесполезная поездка в Звенигород? Это мне нужно было, чтобы ты поехал туда!

Она рассказывала мне о наших знакомых, о Ленке, которая все никак не могла устроить свою судьбу…

– Ей нужен принц, у неё слишком большие требования.

– По-моему, у неё вообще нет никаких требований, и ты её напрасно стараешься представить несчастной.

– А откуда, скажи на милость её последняя истерика? Нет, она женщина, а поведение её, как способ защиты.

– Поезд-сказка. Знаешь, я сам посажу тебя на него, ведь не зря же я приехал к тебе.

– Чтобы я уехала, чтобы посадить меня на поезд?

– А почему бы и нет? Я хотя бы видел тебя, и даже чем-то помог.

– А ты меня хотел видеть?

– Тогда – да, но в эту минуту, может быть, кто-то садился на поезд, (– На самолет.) да, на самолет, чтобы лететь ко мне. И знаешь, тот, к кому ты едешь, тоже садится на поезд, и вы встретитесь лицом к лицу на какой-нибудь перегонной станции, опершись локтем на обеденный столик; и ваше тепло будет дышать на оконном стекле маленьким запотевшим кружочком, и будет мешать вам видеть друг друга; и ты поймешь, что он уже видел ту, к которой едет, на одной из таких же станций, и не помашешь рукой, чтобы ехать дальше в никуда, чтобы…

– Хочешь я поговорю с ним?

– Зачем, он все равно сделает так как считает нужным.

– Да, и вообще-то здесь нужен человек нейтральный…

– Почему ты не был чуть более настойчивым, ведь у нас могло бы получиться.

– Правда? – удивился я, чуть смутившись.

– Правда. Ты повел себя как-то не так…

Всегда получается как-то не так. Я Оксанке говорил: зря она выбрала меня, ей надо было искать мальчика-девственника, который бы её боготворил.

Мне было пора уходить, ехать домой, покидать моего милого друга…

– Даже если мы расстанемся с тобой, мы останемся с ним друзьями, понимаешь?

– Понимаю, – отвечал мой друг, через-чур преувеличивая свои способности после второй бутылки водки.

– Даже не смотря на то, что он был средством приблизиться к тебе, мы все равно есть нечто от тебя независящее…

…покидать тихо, спокойно, с ясной убежденностью, что ничто не помешает мне вновь в любую минуту увидеть её, услышать её, уже ставший любимым, голос по телефону. Она рядом. Я вспомнил слова Ортеги, что любить – значит утверждать существование любимого, не мыслить мира и жизни без этого человека. Ими стали Ритка, Ду-ду, Наташа, которая вынужденно передавала эстафету Оксанке, два моих друга и родственники – всесильные и суровые духи-хранители, которых почти не видно в реальной жизни.

Утверждать существование… Но Ортега говорил еще об одном элементе – совершенстве любимого, некой черте, которая заставляет трепетать сердце от счастья столь близкого присутствия к этому необычному свету. Ду-ду была совершенна, она была похожа на меня, и я часто представлял пасторальные картины, которые, конечно же, и для неё были бы счастьем. Я вспомнил, как не удержался от ритуала сойти с троллейбуса на Воробьевых горах и пройти от Мичуринского проспекта до храма Святой Живоначальной Троицы. Это место, где с обрыва открывался восхитительный вид на Москву, было связано для меня с несколькими годами, посвященными единственной и первой возлюбленной. История эта романтична до безобразия, и может быть, когда-нибудь у меня хватит сил и здравомыслия описать её доступным человеческим языком. Наташка тоже была совершенна, уже хотя бы своей простотой. Девушка, которая отзывается на каждый твой взгляд и не придает никакого значения тому, что сама вынуждена оплачивать общие счета. Я ни с кем не был так счастлив. Это было самое сладкое время моей жизни: никаких забот – я и она, – как в раю, друг для друга!.. Даже как-то символично, что её мама работала всего в нескольких метрах от обрыва, где я вздыхал когда-то от несчастной любви. Все на одной полочке, в одном месте, именно поэтому я выходил здесь с Оксанкой, чтобы сфотографироваться, чтобы и её приобщить к этому святому для меня месту.

“Первая любовь” Куприна. “Её звали Елена…” Когда я говорю о ней, словно вспоминаю о затаившейся, забытой боли. Я боялся к ней прикоснуться, но меня тянуло, я вынужден был бросаться с закрытыми глазами в это полымя, часто совсем не соображая, что делаю. Я счастлив, что судьба развела нас, но если бы ей опять потребовалась помощь – я бы не задумывался…

Обратно я возвращался на метро – так быстрее. Не хотел заставлять ждать свою будущую жену, а может быть сам поскорее хотел её увидеть. Как Одиссей, насмотревшийся за время двадцатилетнего отсутствия на мир и рвавшийся в родной край, чтобы обнять ту единственную, которая досталась ему нелегко и честно. Я возвращался к будущему из прошлого; из не такого плохого прошлого к неизвестному будущему, но чем-то я чувствовал, что поступаю правильно, что Оксанка, конечно, любит меня, и у нас должно все получиться хорошо.

Я хотел наконец-то причалить к своей Итаке, завести детей…

– Она говорила, что хочет от тебя ребенка? Конечно, говорила! А ты поддался, глупенький, ты поддался!

…знать, что где-то живет Телемах и ждет твоя Пенелопа. Оксанка была первой, с которой у меня возникло такое желание.

А потом пошло что-то не так. Она говорила, что не хочет растить нашего ребенка в нищете, что не уверена в моих чувствах… Одним субботним утром она швырнула тест на беременность мне в лицо; и я, приподнявшись на подушке, больше испугался, смотря на неё, чем на две полосочки, проявившиеся на мокрой бумаге. Конечно, мы “не планировали” этого так скоро, хотя догадывались, что оно могло произойти в любую минуту, и я был готов, и думал, что она тоже. Потом моя реакция дала право ей утверждать, что “если бы я видела твою радость, если бы…” Она бы все равно не оставила ребенка. Конечно, я никому не говорил об этом позоре и хорошо, что Ритка не догадалась спросить.

А ведь я тебя уже начал любить…

На улице моросил дождик. Теплый летний дождик, как плакальщица, как грустная девушка. Вечерело.

Около метро мои мысли рассеялись; я смотрел на лица в вагоне, в переходе, на эскалаторах. Иногда это бывает забавным, поучительным, а иногда прошибало до слез, – и какой-нибудь мальчишка со скрипкой, или старик с аккордеоном, или (особенно часто в переходе на “Повелецкой”) целое трио студентов (мне нравится думать, что так), особенно, если мальчишка, и “1812 год” или Вагнер. Это что-то невообразимое, неподвластное пониманию – людское море, Лета, настоящая Лета, и островок посередине темной реки, и на нем мальчик, почти маленький принц, и как бы он не играл – он играет виртуозно; и вдруг все останавливается, замирает, и встает солнце над подземельем, и не видно этой ряби, времени. Вечность! Словно дыра в континууме. И оттуда свет, из-под струн этой скрипки, или флейты, волшебной флейты. И волшебство из противоречия, из столкновения двух миров – храм суеты и еретик – чистый ангец, играющий на флейте, как Орест Сартра – то увлекающийся, то вновь захлебывающийся в позорной воде, где визжат эриннии, в каждом взгляде, источаемом темной рекой, вместе с никелированными монетками.

– И знаешь, что еще? Непоправимое есть. Что-то ломается. Ломается навсегда. И уже с этим ничего не поделаешь, как бы не врал себе, как бы не призывал на помощь ответственность перед чувством к человеку, чувством, которого уже нет, мертвецом, которого обнимаешь, не желая верить, что тебе становится все холодней и отвратительней от его объятий.

– Уходишь навсегда, – Ритка рассмеялась этому открытию. – Да, почему-то так всегда и происходит со мной, – совесть не позволяет вернуться, как будто это я виновата. Странно. Это как спавшая пелена – ушел, сделал шаг и уже ответственен за него, уже сказал своим уходом, что этот человек мне не подходит, и ты хоть в лепешку разбейся, хоть перебирай все самое сладкое – уже ничего не поправишь.

– Николь и Марраст, Хуан и Элен, – что-то ломалось даже не смотря на ответственность, на обещания, на боязнь пустоты, отныне пустоты, ибо Николь больше не сможет смотреть на Марраста, даже зная, что он, конечно, простил её и ждет, и Марраст будет видеть этот уход, эту недовольную, этот плевок, наивный, но свершившейся разрыв. И Элен не сможет стать другой, не сможет забыть, и даже простить, не смотря на убеждение, что нет ничего непоправимого в мире. И Хуан будет искать не Элен, будет искать другую мечту, потому, что Элен – обман, галлюцинация, эгоистка и дрянь, как о ней давно говорили друзья⁷. И Оксана не сможет простить, и я. Сентябрьский звонок Наташки открыл глаза на этого мертвеца, которого я обнимал, и все еще кричал, забравшись с головой под одеяло, чтобы никто, кроме неё, не услышал: “Я люблю тебя!” Тогда она во второй раз ответила, что тоже любит, и это было концом, она сказала, что прощает, что она тоже человек со своими слабостями и желаниями, что вовсе не гордая и не твердыня, что ей это не нужно, что она тоже умеет плакать и кричать от боли, – и тут, словно по волшебству, я оказался гол перед чувством, которого уже не было; доспехи стали не нужны, а под доспехами не осталось ничего, бороться было не за что, все было принесено добровольно и это оказалось ненужным! Понимаешь?! То, к чему я стремился, было уже обманом! Она предлагала мне все, а это стало для меня пустым! Я думал, как вежливее повесить трубку, представляешь?!

Ритка правильно говорила: в любви самое красивое – начало, каждый находит там для себя все, что необходимо для полета (еще бы! – незнакомый человек вдруг начинает боготворить меня, а что, если правда так и мое место на небесах?!). С Оксанкой в начале тоже было все до умопомрачения красиво. Это был настоящий медовый месяц, который растянулся на три. Даже сейчас я вижу в ней отголосок того счастья, к которому, как и всегда, относился с подобающим рассеянный пренебрежением (словно не доверяя, ловя его мимолетность с сознанием, что этого не может быть, что это обман, который скоро закончится), но все же упиваясь им. Все дело в этом роковом “скоро”, оно, как и любая смерть, любой конец крайнего, абсолютного, отравляет сознание. Жизнелюбец – это тот, кто ждет смерти. Я играл счастьем с беспечностью ребенка или животного, вопреки всем правилам и обязательствам. Я часто вспоминал слова⁸ Фромма, и находил удовольствие именно в этой последовательной иррациональности: идти вперед, осознавая неизбежность краха только потому, что в данный момент прикасаешься к красоте⁹, к совершенству, к вечности, к мгновению, за которым рано или поздно все равно ничего не останется. Так я вел себя и с Ду-ду. Посторонний, Локки, для которого этот мир не имеет никакой ценности, и в то же время в нем все бесценно: запах цветка и её улыбка – уже целая вселенная, которая оторвалась от губ и глаз и существует в реальности, кричит, поет, не зависимо от взятых обратно слов или холодного сугроба, под которым погребены лепестки. Мир без апелляций, мир, где каждая фраза вписана в чистый лист и уменьшает нашу свободу поступать ей вопреки. Где каждый шаг – путь; где извилистый путь – трусость, а прямой – отчаяние.

Я хотел попросить у тебя прощение за эти слова, за эти мысли, за эту жизнь, но не буду, хоть ты и судья мне. Я не смогу передать тебе первую ночь с женщиной, с любимой женщиной всей моей жизни, когда я искупал её грехи и плакал от столь долгожданного падения в её объятьях. Я не смогу описать тебе КОПЭ над озером, утопающий в тумане, как Вавилонская башня в облаках. И то, что любая девушка с прямыми, длинными, белокурыми волосами, похожая ростом, комплекцией или стилем одежды заставляет замирать мое сердце, как в 1999 году; хотя я, конечно же, буду бежать любой возможности встретиться с нею. И то, что еду сейчас в маршрутке и ловлю себя на мысли, что сидящая впереди девушка ничуть не хуже той, которую я навсегда потерял, и не лучше той, которую я приобрел…

Ты сама должна все это увидеть, испытать эту сладкую боль, а иначе какой смысл?..

Новелла 2

Никогда

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога

Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.

Это думал и иное, прислонясь челом в покое

К бархату; мы прежде двое так сидели иногда…

Ах! При лампе не склоняться иногда

Больше, больше никогда!

Тень ложиться удлиненно, на полу лежит года, –

И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, –

Знаю, – больше никогда!

Э. Алан По “Ворон”

Глава I

Наташа. Наташечка. Любовь моя. Восход жизни моей, грусть моя…

Кажется, спит сейчас за спиной, милая, обнаженная, полуприкрытая теплым одеялом, положив голову на руку… Я боюсь побеспокоить её, поднять сброшенную на пол подушку, перекинуть одеяло по диагонали разобранного дивана, чтобы оно приняло положение умотуманящего тела… Господи, помоги мне!

Как давно это было, сколько дней прошло, лет?.. Бесконечность! Слепящая, головокружительная пропасть, которую никогда не преодолеть, никогда! Только назад есть дорога – в воспоминания. Но и они – отрада.

Все началось полгода назад, когда мои собственные несчастья одно за другим скрывались под темной водою Леты, а жизнь наполнялась все большими красками, как экран монитора, после приобретения хорошенького видеоадаптера. Причем этим последним дело не ограничилось, и я начал задумываться над покупкой автомобиля. Вещь по большому счету суетная и бесполезная, но в иных ситуациях позволяющая избегать жизненного неудобства. Времени в моем распоряжении – вечность, весеннее солнце дурманило голову неопределенно-сладкими грезами, – одним словом, нужно было заняться чем-нибудь несерьезным, например, окончить автокурсы.

Смутные надежды на жизнеопределяющую, долгожданную встречу с волшебным существом, составившим счастье моей жизни или хотя бы осветившим несколько её тусклых мгновений, быстро развеялись уже на первой теоретической лекции. Полуразбитый класс, наполненный эго-маскулинной массой, кое-где скрашенной веселым девичьим безразличием, которое отчасти объяснялось замужним статусом этих жемчужин, напрочь убили во мне интерес. Я отдался учебе. Даже подсевшая ко мне в первый день девушка “де юре” и существо неопределенных амбиций “де факто” не вызвала во мне никаких эмоций, кроме, разве что: “Слава Богу, что это не тот мрачный жирный боров, сидящий во втором ряду”. Одним словом, я был счастлив, что хоть чем-то занимаюсь, что адреналин гуляет в моей крови в предчувствии будущих экзаменов, назло ленивому весеннему солнцу и мечтательной сонливости.

Наташку увидел там же, в первый день, она сразу привлекла внимание, не знаю почему. Она выделялась. Секунды, за которые я окинул класс, не могут ничего объяснить. Заметил только, что она была невысокого роста, немного полной, очень красивой, что вызывало недоумения о необходимости количества косметики на лице, живая, светловолосая, очень уверенная в себе, чрезвычайно уверенная, – в отличие от остальных легкомысленных бабочек в ней чувствовалась сила. Может быть, именно это и остановило мой взгляд на доли секунды. Но не более. Самоуверенность штука роковая, циничная и расчетливая, не в пример безобидной восторженной глупости, которую я все время предпочитал. Нечего было и думать. Тем более косметика создавала впечатление вульгарности.

Но вот прошло две недели, мы героически учились по праздникам и воскресениям, было 8 мая, преддверие великого дня, я пришел как всегда раньше, стул рядом ждал неразгадываемую загадку неопределенных амбиций (помню её единственный “личный” вопрос: “У тебя есть машина?.. А какую ты собираешься покупать – нашу или иностранную?”); как тут в класс входит златовласая Эос, несколько неуверенно проходит мимо, а затем наклоняется и спрашивает: “Можно присесть?” Я улыбнулся про себя, представив конфуз моей прежней сопартницы, видимо полагавшей, что место за ней закреплено навечно (опоздавшим приходилось сидеть в проходах, ибо мест не хватало), и с радостью пропустил эту новую загадку, интерес к которой у меня возник уже в первый день.

Урок прошел необычайно весело. Наш преподаватель несколько раз готов был сопроводить серьезные взгляды щекотливыми замечаниями в адрес новообразовавшегося тандема, прежде ни с той, ни с другой стороны не замеченного в нарушениях общественного порядка. Но сдержался. Наташа успела зарекомендовать себя, а другая звезда, по классификации относящаяся к скромно-интеллектуальному белому карлику, уж слишком не подходила для пошлых шуточек.

Так мы провели два с половиной часа, и домой поехали вместе. Она мне понравилась. Под предлогом координации учебного процесса я взял номер её телефона и предложил свой на её замечание: “Это я скорее буду спрашивать у тебя”. Чудесно, на том и расстались. Не помню, поцеловал ли я её на прощанье, но она крикнула через толпу: “Займи мне завтра место, если придешь раньше!”

“Трудная задача, – подумал я, выходя из метро, – а если раньше придет мой фригидный монстр, как я потребую у неё не садиться на место, на которое она имеет больше прав, чем моя залетная Наталья?” Лучшим способом избежать столь щекотливой ситуации было вообще не идти завтра на учебу. Судьба склонилась к моим мольбам и, к тому времени, когда я должен был решать сложнейшую этическую задачу, она со всей силой своего милосердия ударила мне по почкам, да так, что я сквозь слезы радости созерцал празднующий город через окно машины скорой помощи. Наташка подумала, что я вчера загулял за городом и сейчас плохо себя чувствую. Она была не далека от истины.

Через четыре дня я лежал в своей квартире, помирая от одиночества, взял телефонную трубку и позвонил старой знакомой, – её не было дома. Я достал Наташин номер телефона и, все еще сомневаясь в правильности решения, набрал его: завтра нам предстояло идти “на компьютеры” и я подумал провести вместе тот час разницы во времени, который сложился между нашими группами.

– Алло, Наташу будьте добры.

– Это я, – ответил веселый, знакомый и уверенный женский голос.

– Это Михаил…

– Привет, а я уже сама хотела звонить тебе, – перебила она, необычно оживившись, мой монолог, готовый продолжаться представлением фамилии, места и времени знакомства.

– В самом деле?

– Тебя не было на прошлом занятии, я подумала – может, что случилось?

– Я попал в больницу, но сейчас все хорошо. Что было девятого, тебе удалось найти место?

– Пришло человек десять, решались организационные вопросы, ничего интересного.

– Я подумал, может завтра встретимся, если ты придешь на час пораньше: у меня “компьютеры” в пять кончаются, а у тебя начинаются в шесть, посидим где-нибудь.

– Хорошо, только без пятнадцати шесть я встречаюсь с подругой, чтобы показать ей дорогу…

Вот так все и началось. Жалею ли я, что поддался слабости, мимолетной вечерней грусти, часто обволакивающей разум в одинокой квартире? Ничуть. Даже если со мной случилось это сотню раз, я бы с радостью сделал все точно так же. Господи, как я благодарен тебе за этот подарок! Ни секунды, ни секунды не сомневался я, если бы мне предложили пережить эту боль снова! Боль утраты. Боль воспоминаний о невероятном, нечеловеческом счастье, которое тебе больше не пережить никогда, никогда!!!

Однажды я говорил себе, что в человеческом мире нет ничего раз и навсегда установленного, невозвратимого; что все можно исправить, простить, искупить при достаточной тактичности и тонкости восприятия мира другого человека, но тогда я не учел одного фактора, – что все это действует лишь при возможности общения с данным человеком. А когда ты не знаешь, жив ли он вообще, и где его найти, то остается лишь смутная надежда, что он когда-нибудь вернется в твою жизнь. Только память и ожидание, с которыми приходится жить.

На следующий день после самого короткого нашего телефонного разговора, Наташка ждала меня на выходе из компьютерного класса, она улыбалась. Видя такой расклад, отставленная сопартница, ожидавшая там свою очередь, не пожелала со мной даже поздороваться. Милые женщины!

На улице было холодно, и Наташка пригласила меня в “Штрафной”, куда, как оказалось, сама часто хаживала. Её брат был заядлым футболистом и не мог избежать этого гастрономического чуда, где с двухметрового жидкокристаллического экрана вашему ланчу аккомпанировал истошный голос ведущего силой в восемьдесят децибел. За двумя столиками в середине зала сидели футбольные фанаты, пили пиво и при каждом “опасном моменте” выливали свои ненормативные переживания в воздух. Воздух благоухал. Подошла официантка, протянула меню и вежливо дождалась заказа. Я не был голоден, поэтому взял только чай. Наташка попросила суп и водку. Официантка, немного мешкая, предложила мне к чаю “кусочек пирога”, я, не желая затягивать заказ, быстро согласился. Она ушла. Наталья достала сигареты и закурила. Говорить было не о чем, да и невозможно при таком шуме. Я смотрел на её руки, освещенные неоновыми фонарями, её лицо, преисполненное невозмутимостью сфинкса, её медленные, уверенные движения сигаретой, источающей таинственный фимиам древних мистерий. Моя сивилла смотрела футбол.

Официантка поменяла пепельницу, затем принесла заказ. “Кусочек пирога” оказался удивительно вкусным, огромным и дорогим. С чего-то надо было начинать, и моя милая рассказала о том, как развлекается. Мне стало неловко, я неуклюже парировал ироничными намеками на клубную жизнь, завсегдатаев кофеен и папочкины деньги, нес такой бред, о котором вспоминать тошно. Мне было уже все равно: я рассчитывал ретироваться. После того, как три дня назад от меня уехала Ленка, и я все еще находился под впечатлением, Наташка была для меня все равно, что инопланетянка. Как тут она пригласила меня в ночной клуб! Такого коварства я не мог ожидать.

– Скажи: да, сделай мне приятное, – загорелась она, пристально глядя мне в глаза и моляще улыбаясь.

– Но… – я не знал, что возразить, придумывая на ходу всякие глупости, – мне нечего одеть, у меня…

– Брось, ты совсем не плохо выглядишь: наденешь эти джинсы и какую-нибудь белую футболку. У тебя есть приличная футболка?

– Есть.

– Ну вот. Пойдем. Я покажу тебе один из моих любимых клубов: цены там небольшие, тебе понравится.

Я был в нокауте. Я капитулировал. Договорились на том, что заеду к ней на такси в двенадцать часов.

Глава II

Была ли это прихоть или я действительно ей нравился – вопрос теперь никогда не разрешить. Но, что бы там ни было, той ночью Наташка открыла мне счастье. Это внерационально, ощущение нельзя передать, просто что-то перевернулось в сознании, словно вспыхнувший из детских снов архетип вырвался фантастическим фейерверком. До сих пор захватывает дыхание при мысли об этом. Когда-то Сенека говорил Нерону, строившему очередной дворец: “Ты покажешь себя великим бедняком, ведь если потеряешь его, то другого такого уже не приобретешь”. Нерон не слушал. “Роза, в благовонье растворясь, счастливей той, что на кусте невинном живет, цветет, умрет все одинокой”. Я познал счастье и умер. Умер для жизни, ибо все другие радости потеряли смысл. Без неё. Словно Сверхновая она вобрала все мое существо и исчезла во Вселенной. Навсегда.

14 мая я думал об этом меньше всего. Мои мысли наполняло беспокойство по поводу вещей более земных и конкретных, и главной из них была: “Хочу спать и послать все к чертям!” Будучи индифферентным к ночным развлечениям, быть может, в силу природной утренней активности, я пересилил себя чувством долга и любопытством, оделся, вышел на дорогу, но поймать машину на темном затерянном шоссе не получилось. Я сел в пустой автобус, который довез меня до Кутузовского проспекта. Там я остановил “Волгу”. Наташка ждала, окна её квартиры были открыты. Машина посигналила два раза, из-за занавесок под пение попугаев показалась милая улыбка, через две минуты она вышла. Я был неуклюже-вежлив, хотел спать и, кажется, впервые поцеловал её. Водитель с первого раза понял куда надо ехать: «Tabula Rasa».

На Площади Победы мы остановились купить сигарет: она достала деньги, я вышел, и принес ей пачку “Парламента”. Было холодно и неуютно, мрачноватый водитель старой, гремящей “Волги”, казалось, был недружелюбен ко мне, как большинство похотливых таксистов, разъезжающих по ночной Москве. Левую руку я положил на Наташкино плечо и прижал её к себе. Стало чуть спокойнее и теплее. Она рядом, она едет со мной веселиться и, может быть, она останется рядом со мной навсегда…

Около клуба нам пришлось подождать несколько минут, пока “Монгол шуудан” не закончит свое выступление. Наташка курила, рассказывала про клуб, своих друзей, затем последние аккорды, которые растянулись на пять минут и человек шесть, таких же любителей “Монгол шуудана”, как и мы, прошли вовнутрь. Посредственная обстановка клуба тут же была раскрашена ста граммами водки и началась феерия. Стоит ли рассказывать о ночной алкогольной эйфории, растворенной в ударах светомузыки, поцелуях до потери сознания, безумных глазах, боготворящих тебя, танцах, до боли в селезенке, сизом дыме, обволакивающим черное платье твоей демонической королевы? Описание здесь проиграет действительности, да и действительности в этом празднике ночи было не так много: только её глаза, её тело, её губы и огненный вихрь счастья!

Время от времени я сидел за столом, чем-то напоминавшим добротно сколоченные, засаленные с ободранной краской столы в захудалых пивных или провинциальных закусочных. Сидел, пил “колу” и смотрел на волшебное чудо, очаровывающее танцующих мужчин колдовским обаянием. Мне было интересно наблюдать за ней на грани возможного (стыда, если хотите). Она – моя! О, как много бы я отдал за то, чтобы провозгласить это сейчас, но тогда… Тогда я был счастлив. Под конец вечера в медленном танце я спросил у неё: “Поедем ко мне?” “На Сколковское шоссе?” – улыбнулась она. “Да”, – ответил я. “Поедем”, – запросто сказала она и утопила меня в поцелуе.

Вышли из клуба мы в шесть утра, хотя на моих часах, имеющих склонность при ударе нарушать свой привычный ритм, было только три. Промозглое, блеклое утро разочаровало нас: куда приятней возвращаться домой под звездным, теплым небом, чем обгоняя первые автобусы с полусонными работягами. Но скоро я позабыл об этом, прижав к груди несметное сокровище, словно выплывшее из сказок “Тысяча и одной ночи”. Посреди моросящего, пустынного проспекта я вознесся к небесам, держа в своей ладони её пальцы, утопая в её восхитительных глазах…

Златовласая Эос, она спала среди моих простыней истомленная ночью и восхищением.

Всего лишь каких-то пятнадцать часов назад я собирался расстаться с этой удивительной женщиной, а теперь, ошалевший от счастья, ласкал глазами несравненную красоту, боясь вспугнуть её сладкий сон.

Я поднялся с постели, смыл накопившуюся за последние сутки грязь и из ванной направился на кухню, чтобы приготовить завтрак, ибо сегодня нам предстоял трудный день: внутренний зачет по теории, а мне, помимо, в одиннадцать часов надо было показаться на площадке вождения. Как не хотел я никуда уходить, как не хотел будить мое необычное чудо, улыбавшееся сквозь сон почти лишенными туши ресницами и прелестными алыми губами зарождавшемуся весеннему дню. Я осторожно опустился с подносом на колени, провел ладонью по её волосам, по гладкой спине. Милые ресницы стали вздрагивать и, наконец, взметнулись вверх, открыв душу моей сказочной королевы. Я поцеловал её.

– Прости, но через час мне нужно быть на вождении.

– Сколько времени, – спросила она, поворачиваясь на спину.

– Десять, – я солгал – было половина десятого, – и даже не потому, что не был уверен, что мы вовремя соберемся, а просто до одурения хотел видеть её глаза, говорить с ней.

– Хорошо, сейчас встану, – ответила она, чуть виновато улыбаясь. – Прости, что так получилось ночью.

– О, Господи, милая моя, ты была великолепна, выброси все из головы. Хочешь завтрак? – спросил я, поднимая поднос.

– Принеси стакан воды.

– Может кофе, сок?

– Нет, мне нужно запить таблетку.

Я подчинился. По пути захватил её сумочку, где лежали противозачаточные таблетки. О, как она была прекрасна среди измятых простыней! Приподнявшись на локте, она взяла стакан, раскрыла пакетик, выпила небольшую капсулу. Затем встала, облачилась в рубашку, которую я достал её из своего гардероба, и ушла в ванную. По приходе она позвонила брату, затем стала “приводить себя в порядок”. Этот процесс занял минут двадцать, от завтрака она отказалась.

Выйдя на улицу, она поняла, на сколько это было недальновидно.

– Знаешь, я сейчас жалею, что не скушала яйца.

– Ну, вот! – посетовал я. – Ты дома себе что-нибудь сготовишь?

– Я спать хочу, да и билеты подучить надо.

Милая Наташка, как обескураживало меня по началу её хамелеонство, её изумительная способность переключаться с одного дела на другое, – сейчас она серьезно планировала предстоящий день, как будто и следа не осталось от той восхитительной ночи, что таки нарушала деловитость сонливой задумчивостью. А я хотел танцевать. Я шел рядом, прижимая к груди её руку, согнутую в локте, держал над нашими головами зонтик и умирал в её еле тлеющих глазах!

Эти яблони за окном, “Love doesn't ask why” Celine Dion из колонок компьютера, плачущее небо… Ведь это же примета: отношения, завязанные пасмурным днем длятся всю жизнь. У меня всегда были проблемы с приметами.

Мы поймали машину, Наташка подбросила меня до “Кунцевской”, через несколько часов мы снова встретимся. Снова встретимся. Чтобы избавиться от страха и боли надо смотреть им в лицо. Сейчас произнес эти два слова и побледнел, как смерть, затем лихорадочная волна поднялась по телу, готовая взбрызнуть из глаз ураганным ливнем. Зачем мне это нужно, зачем я снова воскрешаю невозвратимые мгновения, которые душат меня? Я люблю её. Я думаю о ней, но теперь с мукой, ибо никогда больше, никогда не увижу её снова! Говорят, время лечит, но, видимо, сейчас я еще не хочу выздоравливать, у меня есть еще силы терпеть боль. Я люблю её, я еще надеюсь, только на что? Целых полгода и ни одной весточки! Ни одной! Говорил же себе: узнай телефон её родителей, посмотри в записную книжку, перепиши номера двух-трех подруг, но зачем, – я верил ей! Я до сих пор ей верю! Не укладывается в голове, почему она не дает знать о себе, почему??!

На экзамен я пришел чуть раньше, сдал его на отлично, пока писал ответы, вошла моя милая. Она заметила меня и улыбнулась. Спокойно, уверенно, словно увидела близкого человека, способного придать сил. Она сияла, когда вышла из класса: тоже отличная оценка. Она схватила меня за руку и чуть ли не подпрыгивая рассказала о том, как преподаватель восторженно похвалил ее перед инспектором. Сколько в ней человеческого! Как озаряется её лицо, когда преодолено очередное препятствие, достигнута желанная цель, услышана заслуженная похвала! Как у ребенка! Милая Наташка! Сколько в ней жизни! Это мы, питомцы Екклесиаста, выбравшие манифестом “Эссе об абсурде” забыли о том, что значит радоваться по-человечески. Только одну иллюзию мы себе позволяем – любовь, она стала нашим пламенем, нашей жизнью, самым сладким кошмаром, который мы допускаем в себе.

Выйдя из-под арки на Народную улицу мы не долго раздумывали как продолжить наш вместе встреченный день: тут же подъехала “Волга”, за рулем которой сидел наш приятель с автокурсов, тот самый, что пять минут назад тыкал меня в спину ручкой, в надежде получить правильные ответы на экзаменационные вопросы, – и теперь мы неслись к Кутузовскому проспекту со скоростью нарушителя правил дорожного движения. Наташка попросила остановиться около Парка Победы, мы вышли и несколько часов гуляли по мраморным плитам этого непревзойденного творения легендарных московских мэров и возлюбленных ими художников. Она все еще хотела есть, поэтому мы устроились за столиком одного из летних кафе с большим гамбургером и маленькой бутылочкой “Spark`а”, причем эту бутылочку, впервые мной виденную в продаже, посоветовала мне купить она:

– Знаешь, где я её впервые увидела? Когда ездила на Домбай: “Young” организовал рождественские каникулы своим сотрудникам, помню, мы где-то по пути страшно проголодались и увидели эту воду. Правда, вкусная? Мне больше нравится “черная смородина”.

– Да, вкусная, – ответил я, читая этикетку темно-синей бутылочки. – Город Черкесск.

– Да, да, в тех краях.

– Ты работала в “Young`е”?

– Нет, в другом агентстве – в “Young`е” у меня много знакомых и там веселей.

– А долго пробыли на Домбае?

– Две недели. Было что-то незабываемое! Места обалденные. Правда единственное, что я там не решилась сделать – это встать на сноубоард, – мы с подружкой катались на деревянных санках, знаешь – таких детских, с железными полозьями. Правда и тут было столько всего!..

Я заслушивался её восторженными рассказами, как будто сам был вместе с ней на Домбае, участвовал в безумных конкурсах, развеселых вечеринках, любовался на заснеженные склоны, ослепительно блестящие на солнце. Милая моя маленькая волшебница, если ты сейчас действительно в Аризоне, то как бы я хотел стать тем кактусом, который может ощущать аромат твоих духов, безмолвно видеть поздним вечером твой силуэт в горящем окне маленького дома, а после окончить жизнь текилой у тебя на устах в разгар какой-нибудь студенческой вечеринки.

Мы шли вместе под руку мимо великолепной стелы, под бетонными сводами музея “Великой Отечественной войны”, она сказала, что хотела бы побывать в музее, я предложил ей сделать это вместе.

– Причем, знаешь, – рассказывала она, – однажды мы даже собрались, когда к нам приезжали друзья из Америки, специально пошли в этот музей, а он уже был закрыт… А, нет, нет – там были профилактические работы, санитарный день. Представляешь – раз в месяц, и мы на него попали!

Затем она рассказывала военные истории своего деда, водителя “Катюши”, похожие на сценарии приключенческих фильмов, где немцы выступали в виде форменных идиотов, относящихся к секретному оружию русских с мистическим трепетом. Она любила своего деда, как, впрочем, всех, с кем выросла. Может быть, это стало первым, что заставило сильно уважать её, проникнуться необыкновенной привязанностью к человеку, имевшему все, о чем я только грезил самыми страшными ночами, уткнувшись обезображенным от слез лицом в подушку.

Глава III

На следующий день я смотрел, как она выруливает на площадке, в ожидании нашей новой встречи. Машина двигалась со скоростью черепахи, но все-таки двигалась, что для первого занятия большой прогресс. Гараж, разворот, – когда все это закончилось, я её справедливо похвалил. Мы поехали домой. В такси она насмеялась над содержимым моего холостяцкого холодильника, и предложила заехать в близлежащий магазин, чтобы приобрести продукты для гастрономического фокуса, который собиралась показать. Ели ли вы когда-нибудь свинину с ананасами? Весьма недурно, знаете ли. Правда у меня после неё разыгрался очередной приступ почечной колики и к восьми вечера я буквально напоминал посиневшую цаплю, которая просила у телефониста Чуковского капель.

В 31-ой больнице меня продержали в полубессознательном состоянии без “Баралгина” почти сутки: не могли поставить диагноз. Смешно: за две недели третий раз с ложным аппендицитом, никаких намеков в анализах, а обезболивающего – ни-ни, да еще первую ночь пришлось спать на каталке в коридоре. На второй день в больницу пришла Наташка (она даже не знала, куда меня отвезли), принесла два пакета сока, “Икону” Форсайта, салат и хлебцы. Первое мне очень пригодилось, из второго я осилил только двадцать страниц, третье она съела сама, а четвертое у меня пролежало до скончания больничных дней. Но главное, что пришла она. Она сказала, что проблема, которая возникла в первую нашу ночь, благополучно разрешилась и теперь она жалеет, что я в больнице. Господи, как же сильно я об этом жалел после таких её слов!

Спустя два дня мне удалось нелегально вырваться из больницы. Был радостный теплый день, я получил “в мышцу” двойную дозу спасительной жидкости и был готов к героическим подвигам. На маршрутном такси № 688 долетел до “Кунцевской”, встретил мою ненаглядную у кинотеатра, где у нас проходило вождение и!..

Но сначала мы прошлись по магазинам: зашли в “Молодежный“, затем в “Можайский”, купили её любимого йогурта “Danone”, стратегического клиента “Young`а”, доехали до моего дома…

Новая женщина, как неизведанная вселенная – одна за другой раскрываются её тайны с течением времени. Потом уже знаешь, как доставить ей большее удовольствие, что она любит, предпочитает и как сама лучше способна подарить тебе счастье. Вы привыкаете друг к другу. Вы начинаете любить. В тот день я сказал ей об этом. Тогда еще слова не были наполнены смыслом: просто надо было как-то ответить на невероятное удовольствие, ответить адекватно удовольствию, поблагодарить мою сказочную королеву. Солгал ли я тогда? Не знаю. Знаю лишь, что мне с ней было очень хорошо, как будто претворилась мечта из одноименной песни Лозы: “…за которыми верят и любят, и ждут”, – любовь для меня всегда была чем-то выстраданным. Здесь же все легко и ласково. Слишком легко и ласково! Ей от меня ничего не было нужно. Ничего, кроме меня самого; мне и тому подавно. Она имела несколько счетов в иностранных банках, сама планировала свою жизнь, собиралась обзавестись семьей не раньше, чем через десять лет, а настоящее время – посвятить себе и своим любимым. Я же, свободный художник, сколотивший небольшой капиталец на рынке недвижимости, тоже отнюдь не нуждался в чьем-либо попечительстве. У нас были почти одинаковые взгляды, одинаковые вкусы, одинаковые пристрастия; но мало того – я скоро стал растворяться в ней, полностью сливая свою душу с этим волшебным сиянием, до сих пор мною не постижимом в своем совершенстве. Можете ли вы представить – никакого снобизма, абсолютно! Она настолько естественна, настолько четко воспринимает реальную жизнь, настолько лишена гнилых предрассудков, что даже удивляешься и не знаешь кого благодарить: то ли пионерские лагеря, где она проводила каждое лето, то ли её родителей, то ли господа Бога, сотворившего такое великолепие!

Самое ужасное, что это великолепие я больше никогда не увижу. Но если никогда, какое же это великолепие? Что могло помешать ей связаться со мной, как ни её собственное желание? А если так, то какая оправдывающая причина могла стать выше нашей дружбы? Её муж? Эта догадка не менее фантастическая, чем все остальные.

Да, она была замужем, об этом я узнал несколько дней спустя после своего больничного побега. Она сидела у меня дома и, как всегда, звонила брату, чтобы сообщить, что задержится. Вдруг её лицо изменилось, голос стал медленным, ледяным, она перезвонила родителям, которые подтвердили страшную информацию, и принялась лихорадочно курить. Я не настаивал, чтобы она все рассказала, но видеть её в таком убитом состоянии было невыносимо. Она боялась, она не хотела ехать домой и предложила отправиться в боулинг. Я сказал, что это не выход, но если ей так будет лучше… Тут она все рассказала, кроме причины, послужившей к размолвке. Я даже, помнится, пытался защитить мужа, ибо, право же, для меня это было небольшим шоком.

– Ты его защищаешь? – произнесла она с удивлением злобной царицы, от презрительного взгляда которой я готов был провалиться сквозь землю.

– Я не знаю, что послужило причиной разрыва, поэтому не имею права никого защищать, однако ты рассказала на сколько была счастлива с ним, а разбрасываться такими отношениями я считаю кощунством. Но ты очень здравомыслящий человек, поэтому все сделаешь правильно и уж тем более не во вред себе, в этом я уверен. Поговори с ним, это все равно придется сделать рано или поздно.

Она уехала, их разговор прошел спокойно, и муж ни с чем возвратился в Калифорнию. У него уже больше полугода в письменном столе лежали присланные по факсу документы о разводе, но подписывать он их не желал.

Следующий месяц пролетел, как одно мгновение. Мы встречались, наверное, раза два в неделю, созванивались почти каждый день. Первая половина июля была посвящена гостям из Америки и экзаменам в ГИБДД, вторая – сборам и проводам, – времени для нас почти не оставалось. Я скучал, не мог писать и убивал время, раскатывая на велосипеде по немыслимой жаре между озерами Заречья и Немчиново. Я не знал, как смогу пережить её отъезд. Еще в первый день – 8 мая – она сказала, что уедет в конце июня в Аризону учиться на два с половиной года. Разве мог я, сидя в “Штрафном”, серьезно относиться к девушке, которая через сорок пять дней раствориться в бесконечности? А когда начал относится серьезно, разве могло это не превратиться в дамоклов меч, державший меня в постоянном лихорадочном страхе? Я отсчитывал каждую минуту утраченного времени и к каждой секунде, проведенной вместе, относился как к крупицам бриллианта.

Порой я походил на полного идиота и с соответствующим лицом целовал её пальцы, гладил ступни ног, плечи, губы, топил лицо в её коленях, когда она просто смотрела телевизор, сидя за столом. Я не мог на неё налюбоваться, и утопал в своем чувстве еще глубже, чем следовало бы ради собственного душевного спокойствия. Порой она спрашивала, не надоела ли мне, – я отвечал, что с нетерпением жду мгновения, когда снова увижу её; она ничего не говорила в ответ, а просто обнимала меня. Может это и правильно. Она никогда ничего не говорила в ответ. Боялась ли она своих слов, не была ли уверена в своих чувствах или, быть может, просто ничего не чувствовала, – так и останется загадкой. Несмотря на отсутствие малейшего повода в её поведении для сомнений, этот маленький факт партизанского молчания в отношении своих чувств искушает меня на мысль, что наш роман был для неё просто небольшим предотъездным приключением. Так, по крайней мере, она оставалась честной со мной – она ничего мне не обещала! (В смысле любви, но она обещала мне звонить!) Какое средневековое понятие чести! Но ведь я ничего от неё и не требовал! Я лишь старался подарить ей радость и все. Если бы она в скором времени нашла её в другом, то я продолжал бы делать тоже самое, но уже в качестве друга. Она знала это, так какой же смысл в молчании?

Глава IV

Время отъезда приближалось. Как ледокол пронзающий вековую твердь, оно не оставляло надежды бедной сентиментальности. Я не мог ничего поделать. Я знал, что она поступает правильно, но мой альтруизм был слабым утешением. “Два года пролетят, как один миг”, – говорила она, сидя на скамейке в “Филевском парке”, положив свои ноги мне на колени и тесно прижавшись к моей груди. “Да, если не смотреть изнутри этих двух лет”, – отвечал я, гладя её светлые волосы. Мы встречались в последний раз. До этого, три дня назад, мы провели восхитительную ночь у меня дома, не знаю, испытывал ли я раньше с женщиной что-либо подобное. Мы слились в одно целое, я чувствовал это. То была поистине волшебная ночь. Мы много говорили; на кухне, сидя на столе, она рассказывала про себя удивительные истории. Господи, как же я её люблю! Почему она мне не отвечает?!

На утро (часам к двенадцати, к двум? – не помню, когда в тот день у нас началось утро) она поехала к родителям, подготавливаться к очередной вечеринке с друзьями. Меня, конечно, не пригласила – это было сложно перед отъездом, и не имело смысла, тем более родители тогда еще благоволили к её мужу. Я не слишком обижался на то, что она не пускала меня в свою жизнь – мне, как целой Вселенной было достаточно её одной; и тем более не смел я этого делать, что её такая ситуация устраивала. Только теперь я совершенно не могу её разыскать. Хозяин, у которого она снимала квартиру, оказался крайне подозрительным и не пожелал даже разговаривать со мной по поводу Наташкиных реквизитов. Я предпринял другую попытку – стал расхаживать по дворам на Довженко, сочиняя разные истории расспрашивать бабушек у подъездов, в каком доме на первом этаже (это все, что я знал), жила Наташа. Я ненавидел зиму, ненавидел комедиантство, но словно безумец отмораживал себе конечности вместе с носом, обходя каждый дом в надежде, что он окажется последним в моих безуспешных поисках. Порой я задавался вопросом, приходя домой, какого черта делаю, какого кретина строю из себя, – ведь если она не захочет меня видеть (как своего мужа?!), то смысл всех моих поисков лишь в желании окатить себя грязной водой. Но это желание было неистребимо: знать, что все же происходит, знать, что ты не сошел с ума, и воспринимаешь жизненные ценности адекватно реальности, знать, что черное – это черное, а обещания Наташки – не пустой звук, превратилось в жизненную необходимость. Я вновь и вновь садился на 205-й автобус или на свой побитый УАЗик, чтобы оказаться среди бетонных многоэтажек улицы Довженко и, наконец, о чудо! – выходящая из двенадцатого дома бабуля сказала, что да, действительно, она знает её семью, точнее знала, ибо (!!!) прошел уже месяц, как они переехали в другое место! Я был убит. Да, Наташка говорила, что отец собирается купить квартиру, а старую они, скорее всего, будут продавать, но почему это случилось так скоро?!

Я разговаривал с новыми хозяевами, пытаясь узнать адрес Наташиных родителей, они заявили, что не имеют о том понятия. Я посоветовал им заглянуть в договор купли-продажи, и только тогда они признались, что единственно, чем могут помочь, это передать мою информацию. Я оставил номер телефона, прошло пять дней – никто не перезвонил. Может быть, я схожу еще раз и попытаюсь быть убедительней. А может быть, и нет. Я устал. Правда, существует еще одна неиспользованная возможность: поговорить с работниками Домоуправления, – может завтра я так и сделаю.

Наташечка, любовь моя, что случилось с тобою? Однажды ты подарила мне восхитительный фильм на касете: “Знакомьтесь, Джо Блэк”, теперь я просто не знаю, что и думать. Это мистика, фантастика, фатум, этого не может быть, этого не должно быть, уж лучше бы ты меня забыла! Как я хочу думать, что ты просто не желаешь писать мне! Что ты просто счастлива в этой раскаленной солнцем Аризоне. Я люблю тебя, Боже, как я тебя люблю!

Эпилог

Михаил сидел за столом, скорее обеденным, чем письменным и набивал в базу данных цифры, как в дверь позвонили. Он нехотя поднялся, задев ножку стола, от чего рамка с фотографией семимесячной давности потеряла равновесие и упала. Он поднял её, осторожно поставил рядом с монитором, приглушил звук в колонках компьютера и пошел открывать дверь. Позвонили еще раз. “Чертовы газовщики, – подумал он про себя и крикнул. – Кто там?” “Почта, – отозвались с лестничной клетки. – Вы Михаил К.? Распишитесь”. Михаил, завороженный англоязычным текстом на странном конверте какой-то международной почтовой службы, трясущимися руками поставил свою подпись и тут же закрыл за собой дверь. “Господи, это она, она, – вертелось у него в мозгу, – спасибо тебе, Господи!” Он раскрыл конверт:

“Здравствуй! Здравствуй! Прости, что так долго не давала о себе знать, но у меня не было возможности, – я потеряла записную книжку со всеми телефонами и адресами. Прости! Кое-что я восстановила по памяти, кое-что знали мой Масик и Кся, но тебя то никто не знал! Как это ужасно! Кто мог подумать, что человеческая судьба способна зависеть от маленького клочка бумаги? Я забыла твой номер, ты же знаешь, что я пользовалась автонабором, я забыла твой адрес, кроме названия улицы: Сколковское шоссе. Будь у меня хоть одна подружка, которая видела тебя, я попросила бы её найти моего дорогого друга, но увы. И вот я случайно натыкаюсь в старых документах с автокурсов на твой адрес! Представляешь?! Спустя полгода! Где я была раньше? Отзовись, позвони мне тут же, ведь мы обещали друг другу быть вместе. Всегда…”

Навсегда

Нежная, как воспоминание.

Гийом Аполлинер

Однажды ты говорила, что два года – ничто в человеческой жизни, – пролетят, и даже не заметишь их, будешь удивляться, глядя с высот настоящего в их долины и пропасти, в которых когда-то жил, но это было так давно и так быстро закончилось. Я отвечал, что только не изнутри этих лет, и не в этих долинах, где каждая минута – частичка человеческой боли, где каждый час – жертва, и каждый день приближает нас к смерти. И это я говорил, когда обнимал тебя, когда был счастлив словно Вселенная, наполненная светом, когда имел все и не смел желать большего.

А сейчас я один. Я на самом деле абсолютно один; и какие бы люди ни окружали меня, как бы я не отвлекал себя от этого отчаянного, безнадежного чувства, – оно всегда рядом, – идет за мной тенью по тусклым долинам и растворяется каменным отголоском шагов в пропастях. И это становится жизнью, об этом я буду помнить на вершинах – о своем одиночестве, а не о жизни любимого человека, в которой жаждал раствориться целиком. Ты слишком далеко. Я не знаю тебя сейчас. Может это и к лучшему, может быть, это послужит новому сладостному чувству знакомства с прежде неизвестным тебе человеком, а может окончательно разделит нас, заставит оказаться на разных вершинах и не позволит даже докричаться друг до друга.

К чему это теперь, когда все потеряло смысл? Когда больше нет сказки, нет чуда, и все разгадано, истерзанно и голышом брошено на пол? Когда вместо пьянящего танца – похмельная горечь, и раскалывающаяся голова? И зачем искать кто виноват, когда совершил эту ошибку, а когда следующую, зачем обвинять друг друга, когда больше нет главного, когда не вернешь его никакими силами, никаким желанием и прощением? К чему эти разговоры, которые держат нас вместе, словно тяжелые цепи, к чему эти бессмысленные перемывания костей давно погибшего ребенка… невинного, – вот этого уже не вернешь, а еще времени, времени, которое мы сами у себя отняли.

И какого времени! Мы были беззаботно счастливы! Это могло бы длиться вечно, – пожелай мы…

Мне казалось, что это уже вечность, что мы уже вместе. Нам же было так хорошо, а это главное…

Похоже – не главное, если есть еще время. Если бы не оно – ты не поддалась бы упреку.

Мне было больно.

Знаю.

Я и мужу-то изменяла потому, чтобы отомстить и иметь смелость уйти, но даже в этом я была бессильна – уйти я могла только с человеком, который вновь одарил бы меня надеждой, не меньше…

И этим человеком стал я…

Честно говоря, им мог стать почти любой, кто был бы нежен со мной…

Спасибо за правду.

Выбирать я начинала позже: благодарила человека и оставляла его ни с чем. В конце концов в проигрыше оставался он. Думаю, это был типичный вариант моего поведения.

Показать себе, что ты достойна любви? Быть сначала доступной, легкомысленной, веселой, а потом заявить, что это все не его, что ты свободна, как прежде, что у тебя нет ни перед кем обязательств, и что за сердце твое надо приложить усилий во сто крат больше.

Это была не игра.

Это была боль молодой женщины, которой изменила вечность в лице первого мужа. Понимаю.

Ничего ты не понимаешь! Я не хотела играть. Каждый раз, встречая мужчину я говорила себе, что может быть с ним я смогу обрести… Я безобидная. Я хотела счастья.

Но тогда подсознание, судьба, или кто там еще играли с тобой. Ты поступала вопреки очевидному, словно отдаляя свое счастье, испытывая его.

Что очевидное? Твое время? Я, в конце концов, заслужила право испытать любовь!

Да, заслужила – перед мужем, или передо мной сейчас, но не перед человеком, который был несказанно счастлив, и которого ты постоянно держала в сомнениях. Если бы ты хотела испытать нашу любовь ты могла хотя бы заявить о ней. Да, я видел все в твоих глазах, но пойми, что этого недостаточно, – я почти расплакался, схватил её за плечи, а потом с силой прижал к себе, – что твой ответ на мои мольбы встретиться снова, в нашем парке прозвучал просто насмешкой.

Может быть, я была глупа, может, неуверенна в себе и своих чувствах, но какой смысл?..

А какой смысл обвинять меня теперь, если я все понимаю буквально, если ты была не уверена в себе?.. Я может быть тоже играл с другими, был веселым, а когда подходил момент серьезности говорил, что жду человека, что не могу ничего решить не увидев вновь его глаз, не получив свободы…

И здесь мы разошлись…

Второй раз!

Навсегда!..

Да, теперь уже навсегда…

“…И он разродился на второй день, разродился с ужасающей силой, как будто яростное землетрясение, вырвавшееся из глубин страха, осыпало вековые курганные наслоения, обнажая прекрасный дворец перед жадным взором безнадежно трудившихся археологов, обнажая затаенную мечту, которая рушилась вместе с осыпавшемся с его сводов песком…”

Я была дурой.

Тогда еще нет. Ты думала, что нас ничего не разлучит, что мы померимся.

Нет, я была дурой и идиоткой!

И я опять не сделал всего, что мог.

Ты был у меня дома…

Видел твои заспанные глаза…

Боже мой! Ты был рядом, так близко, что я могла обнять тебя!

Ты не обняла меня…

Как я жалею об этом! Теперь…

И я ушел только со счастливым воспоминанием о твоих заспанных глазах.

А ведь я готова была простить… Тогда, в первый день.

А во второй я спросил, что ты делаешь здесь под дождем, рядом со мной, на Площади победы.

И я сказала, что могу уйти.

Да, ты так сказала, и произнесла это так равнодушно.

Ты меня тогда оскорбил: я ведь ехала в машине и только думала об этом, а потом эта твоя девушка, Оксана, которая не хотела тебя отпускать…

Ты пыталась все выведать о ней, о наших чувствах.

Она была не при чем.

Да, но она была после тебя.

Это не имеет значение – она любила тебя.

А ты – нет?

Я посчитала недостойным отнимать счастье у другого человека.

И ты оттолкнула меня, чтобы ничего не объяснять.

Ты говорил, что все равно будешь ждать, ты был так трагичен.

Да, трагичен. Потом все прошло – ты отпустила, нет – оттолкнула меня, нужно было жить дальше.

Я сама не знаю, что делаю. Идиотка! Все больше убеждаюсь, что идиотка!

Но я все равно люблю тебя, и буду любить, и буду разбивать кулаки от наполняющих сердце безысходных воспоминаний, и буду видеть тебя на улицах, и утирать слезы на глазах, буду видеть твои волосы, твой прямой нос с горбинкой, твою талию, которую мог бы сейчас обнимать…

Я люблю тебя.

Зачем ты говоришь это сейчас? Зачем снова ты говоришь это?!

Прости…

Уж лучше бы ты была принцессой Грезой, златовласой Эос, уж лучше бы ты меня не любила.

Это было бы лучше…

Может – это было бы, если бы я продолжал быть тебе верен.

Ты не знаешь. Я любила твои письма, я перечитывала их и была счастливой. Даже смешно: как девушка восемнадцатого века, ласкающая глазами строки её прекрасного гусара. Я была так счастлива, когда вновь увидела тебя!

А я еле унимал дрожь, сидел на скамеечке метро и по сотни раз репетировал, как встану и улыбнусь…

Я подъезжала к “Смоленской”, и боялась, что упаду обморок, когда двери вагона откроются.

Ты не упала.

И у тебя улыбка получилась не такой заученной.

Ты вышла как царица, и я не знал, что с тобой делать. Я растерялся…

И я все взяла на себя… А потом возникла пропасть.

Из времени…

И вины…

Недоверия…

Но ты был рядом со мной, ты смотрел на меня…

Да, я был с тобой, я ждал когда ты сделаешь шаг, потому что сам ни на что уже не имел права.

И я его сделала.

Это судьба…

Развела нас…

И наша девственность, трепетность, – мы могли бы снять номер в гостинице…

Как пошло!

Как романтично.

Ты должен был предложить, настоять.

Но мне об этом самому сказали позже…

Ты ничего не подготовил…

Но я не мог и подумать!..

Ты значишь гораздо больше, чем думаешь о себе. Я ведь к тебе приехала, дурачок! Я ведь приехала с твердым намерением все наладить.

Ты хотя бы дала знак об этом.

Глупенький, какой же ты глупенький! Ты ведь помнишь, как переменился мой голос, когда я услышала по телефону, что ты живешь с другой?

Помню.

Ты ничего не видишь, ничего не хочешь слышать, а я не могу кричать тебе на ухо как твоя Оксана.

Я не уверен в себе. Да, наверное я все испортил!

Что теперь говорить об этом!

Да, какой смысл?..

Наташка смотрела на весело бегущие к небу пузырьки – явление поразительное для тех, кто привык жить в рамках закона тяготения, и думала о том, что пиво очень приятное, светло-карамельное, с белыми облаками, образующими липкие узоры на стенках стеклянного стакана с корабликом. Как давно она знала этот кораблик, разрезающий красные волны, она почти любила его, прикасалась губами к стеклу и думала, что до неё и после неё к нему тоже прикасались губами… Она попыталась представить эти губы… Вышло как-то грубо, почти неприятно. Лучше представлять руки, которые держали этот стакан или глаза… Да, глаза, которые тоже смотрели на пузырьки, вовсе не нарушающие закона тяготения… К черту, к черту!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Конторка, касса, прилавок (франц.).

Вернуться

2

А. Моруа “Письма незнакомке”.

Вернуться

3

Ф. Ницше

Вернуться

4

А. Моруа

Вернуться

5

А. Пушкин “Руслан и Людмила”.

“Ах, если мученик любви

Страдает страстью безнадежно,

Хоть грустно жить друзья мои,

Однако жить еще возможно.

Но после долгих, долгих лет

Обнять влюбленную подругу,

Желаний, слез, тоски предмет,

И вдруг минутную супругу

Навек утратить… о друзья,

Конечно, лучше б умер я!” Я бы не умер, но все равно сражаться с драконами, когда реальная женщина говорит, что хочет от тебя ребенка… “Но дева скрылась от меня, Промолвя с видом равнодушным: «Герой, я не люблю тебя!»”

Вернуться

6

Но надежда мне все ж видна,

В дальней и злой любви моей:

Вставать одному с ложа сна

Горе тому, кто верен ей. (Пейре Овернский.)

Вернуться

7

Персонажи романа Х. Кортасара “62”.

Вернуться

8

“Например, мужчина чувствует сильное влечение к некой женщине и настоятельную потребность вступить с ней в связь. Он убежден, что имеет такое желание, поскольку она красивая, чуткая, или нуждается в любви, или, поскольку он сам изголодался в сексуальном плане, тоскует по симпатии, он так одинок и т. д. Он может вполне отдавать отчет, что испортит жизнь обоих, если вступит с ней в связь, что она боится, ищет защиты со стороны мужчины и поэтому не оставит его так просто. Но, хотя он все это понимает, он продолжает флирт и вступает с ней в любовную связь. Почему?” Э. Фромм “Душа человека”

Вернуться

9

Излюбленная цитата Ортеги-и-Гассета из Платона: “Любовь – это вечная страсть порождать себя в красоте”, – т. е. становиться совершенным, прикасаться к…

Вернуться