Кирилл Килунин
Крылья ангела. История Пассаро

Пролог

*

Острова Крылья Ангела

*

С высоты птичьего полета эти два острова напоминали крылья ангела. Не даром, по древнему поверью португальских моряков, считалось, что это именно те самые крылья, которые обронил Денница сверженный с небес.

На островах было три города и семь крупных поселков. Один город основали португальцы, промышлявшие разбоем и торговыми перевозками, другой – норвеги, невесть, как, забредшие в эти края. Третий город народа шаури – вырос на месте субботнего рынка.

Общая архитектура местных городов в большей степени была позаимствована из средиземноморского опыта, хотя в последнее время все чаще и чаще в городском, архитектурном ансамбле начали проявляться современные конструкторские тенденции, изобилующие стеклом и металлом. Впрочем, эти модные веяния практически не коснулись исторической части островных городов. И мощенные, привезенным из Европы булыжником, богатые тенистыми аллеями и мраморными, в стиле Ампир фонтанами, центральные улицы, такими и оставались, не меняясь веками.

(Идея острова Крылья Ангела Иван Охлобыстин)

*

Так начинается наша история, в которой смешалась настоящая магия и святая вера. Эта история про одну маленькую девочку, которая очень любила мечтать… Тогда, на изломе двадцатого века люди все еще верили в чудеса и силу слов, знали про любовь, и умели отличать зло от добра, иногда им казалось, что они умеют летать…

*

1. Пассаро из рода Диаш

*

Пассаро Диаш

*

Ее звали Пассаро, что в переводе с португальского значит – птица. Моя Пассаро аве, маленькая, мой птенчик – называла ее в розовом детстве мама. И она действительно была маленькой птичкой, стремительной как стриж, пронзающий обетованные небеса, щебечущей без остановки и неимоверно летучей в своих детских мечтаниях и жизненных идеалах. Темноволосая, смуглая, горячая в суждениях, как и все португалки, холодная и расчетливая как их островные братья – норвеги, дитя двух рас, она никогда не расставалась с книгами, влюбленная в шелест страниц, и бесконечные истории, которые они умели рассказывать. А она готова была их слушать часами, ночами и днями, если бы ее не ругали за это Отец и строгая ама Лусия.

В тот день Пассаро – девочке Птице, исполнилось полных двенадцать лет – возраст совершеннолетия, когда те, кого еще вчера называли детьми, встав лицом к солнцу на площади «Ста ветров», могли выкрикнуть, кем они желают стать при собрании их будущих университетских учителей, взволнованных родителей и праздно-любопытствующей толпы горожан.

*

Пассаро была из древнего рода великих путешественников, мореплавателей и первооткрывателей Диаш. Ее легендарный пра – пра – прадед – Бартоломео, по версии внешнего мира пропал в 1500 г. в поисках Индии, куда отправился по поручению короля Жуана 2 в поисках новых торговых путей. А на самом деле заблудившись в штормах, потеряв большую часть команды своего корабля, этот капитан обрел новую родину и счастье на сокрытых от большинства глаз островах – Крыльях Ангела.

*

Диаш на языке арабов значит Солнце. Мавры, некогда владевшие землями испанцев и португалов читали это слово, как – Яркий, а испанцы – Величие Бога.

Возможно, первые Диаш были потомками вечных изгнанников – земель Иудейских сефардов – моранов, для спасения имущества и своих жизней, принявших христианство, но сохранивших старую веру. В 1350 г. католическое духовенство объявило их виновниками вспыхнувшей в Португалии эпидемии чумы. Обезумевшая толпа пролила в тот год реки крови сынов Иудеи, и спасшиеся чудом, торопились поменять свои имена и забыть свои корни. Король Афонсу IV, приказал им носить позорный отличительный знак, запрещая выезд и вывоз имущества за пределы страны. При Фернанду I, богатейшим еврейским родам Лиссабона удалось на время вернуть себе утраченное влияние, однако, Жуан I стал еще большим проклятием богоизбранного народа. Арабы, мавры, евреи, возможно горячая кровь всех этих народов бурлила в малахитовых венах рода Диаш.

Бесспорно одно, начиная с момента как Пассаро пришла, на площадь «Ста ветров», чтобы стать лицом к солнцу и закричать, история рода Диаш уходила в обозримую глубину на шесть сотен лет, о необозримом не знает никто, если только Драконы времени, сотканные из серебра, и парящие над нашими головами до тех пор пока не погаснут эти звезды.

Меж тем, проклятые и благословенные Диаш и сами умело хранили тайны рода, от столетия, к столетию теряя собственные секреты, отчего потомкам пожелавшим узнать правду и внести ее в семейные хроники во многом приходилось довольствоваться домыслами и легендами.

*

Обычай вести «хроники рода» завел внук Бартоломео Диаш, второй из Диаш, рожденных на островах Крылья ангела – Рамао, иначе – Защитник закона. Он не стал капитаном, открывателем дальних земель, как его дед или отец, выбрав стезю, отмеченную самим его именем и судьбою, став главным законником города Айрин. Смуглый и темноволосый как все Диаш, голубоглазый в мать, высокий, тонкий, звонкий и крепкий, словно рапира дамасской стали танцующая перед врагом, он мог поразить одним словом или спасти, оправдать, с помощью двух. Обожая в детстве, сидя у каминной решетки на шкуре белого медведя слушать истории деда, он навсегда впитал их в свой разум и сердце, решив доверить сии откровения полные парусов и отваги, смерти, предательств, потерь и дальних сказочных берегов, тонкой китайской бумаге помещенной в переплет алого бархата и серебро. Спустя столетие истлевший от близости соленого моря алый бархат заменил алый кожаный переплет, окованный черненым серебром с гравировкой в виде восходящего солнца, каравелл, чаек, львов и цветов. Венчали сей фолиант застежки, выполненные искусным ювелиром шаури в форме двух ангельских крыл. На первой странице хроник Диаш находилась карта соседнего острова Марки, усыпанная непонятными значками и буквами, на ней изображались здания, те которые существовали пять столетий назад и развалины уже тогда древнего маяка, помеченные красным крестом. Согласно преданиям рода, начертил эту карту сам Бартоломео, и никто кроме него не знал, как читаются знаки и что все это может быть значить. После Ромао мужчины Диаш традиционно вносили в «Хроники» – истории ныне живущих, не стыдясь писать о самом великом и самом постыдном, что с ними случилось. Благо постыдного за родом Диаш практически не водилось.

Портреты предков, африканские саванны, корабли и морские просторы, поместил на страницы «Хроник» Криадор Диаш, что как вы догадались, значит – Творец. Это был талантливейший живописец, единственный из Диаш унаследовавший черты своей пробабки – злотокудрый мальчик, невыносимо хрупкий, спокойный до флегматизма, со взглядом устремленным сквозь пространства и человеков, он умер от чахотки не достигнув возраста совершеннолетия, так и не раскрыв полностью дарованный Богом талант. Оставив после себя чудесные акварели, впитавшие запах истории рода.

Будучи в возрасте трех лет, и допущенная в святая святых – рабочий кабинет отца, Пассаро под присмотром ама – своей испанской няни – дуэньи, любила разглядывать эти картинки, требуя ама «прочесть еще одну сказку». А в возрасте пяти лет, научившись читать, Пассаро сама с упоением постигала хроники рода, незаметно для отца и двух братьев переместившись из своей детской спальни в замковую библиотеку. А затем и в главное книгохранилище Крыльев ангела – Инкунабулу Кончименто, куда вел с острова Айрин мост Близнецов.

*

Мосты соединяли острова и города, старые улочки и судьбы многих и многих живших поколений людей живших и живущих ныне на Крыльях Ангела. У все у них были свои особые истории и судьба, часто переплетенная с судьбами жителей и судьбою самих островов. Мост Близнецов не был исключением. С двух сторон его венчали хрупкие фигуры – мальчика и девочки, будучи отражением самих себя, разделенные телом моста и готовые броситься на встречу друг – другу, и кажется, замерших лишь на долю мгновения перед этим броском, значащим для них – и долгое расставание и желанную встречу. Созданные гением италийских мастеров из розового мрамора, они существовали три сотни лет каждый по свою сторону моста. И, так и не смогли встретиться. По старому предсказанию, одному из сотни подобных предсказаний, рожденных на Крылатых островах, в час, когда встретятся Близнецы, падет Пурпурная роза, зло перестанет быть злом, и древнее проклятье Серых будет забыто… Господом Богом, но не людьми.

*

Погружаясь в Хроники рода и иные истории, спрятанные под корешками сотен прочитанных девочкой книг, Пассаро мечтала, как красиво и ярко сможет прожить свою жизнь….. Размышляя по какому пути ушедших в вечность Диаш ей захочется пройти.

И вот сейчас, стоя на площади «Ста ветров» лицом к солнцу, она думала, перед тем как закричать….: «как трудно сделать выбор….. Фьють – так незаметно промчалось двенадцать лет, она даже не успела обернуться и набрать в легкие воздух, с трудом вспоминая лицо ушедшей на небеса мамы….».

Пассаро глотает соленые слезы.

«Квей – квей» – кричат чайки, кружащиеся над толпою. И со взмахами птичьих крыл и ветром уносятся из милой головки Пассаро грустные мысли. «Где я? Кем я буду? Бывают ли женщины капитаны….», – думает Пассаро наконец то набрав полную грудь терпкого соленого воздуха, пуская волны морщинок вверх от ресниц, глядя на окружающие ее горизонты незамутненным временем взглядом юной принцессы. «Тук-тук» – бьется ее маленькое сердечко. Там в ее голове – мысли мечутся словно чайки. Там, в ее мечтах – облачных грезах ей хочется открыть неизвестные земли, оказаться где-то за самым горизонтом. И быть, частью большой и красивой истории, быть или стать такой, как ее пра пра прадед Бартоломео, что значит – Счастливчик.

*

2. Бартоломео Диаш

*

Бартоломео Диаш

*

Бартоломео Диаш был счастливчиком с момента своего рождения. Почему? Хотя бы, потому что оказался третьим, как и его потомок Пассаро – девочка Птица – самым младшим ребенком в семье. Единственным ребенком третьей жены своего отца. Дело в том, что над всеми женщинами их древнего рода витало проклятие преждевременной смерти. Редко кто из женщин Диаш доживал до восемнадцати лет, часто они умирали, не успев поставить на ноги своего первенца. Фатума не знала различий, ей было все равно, рождена ли эта женщина в семье Диаш или стала частью рода Диаш, совершив обряд замужества. Костлявая старуха прибирала всех без разбора. Не проходило и года или двух после замужества освященного в церкви, как за ними являлась Старуха с косой, одетая в саван.

Мать отца Бартоломео умерла от неизвестной болезни, так похожей на черную смерть в семнадцать, оставив роду Диаш единственного наследника – сына. Жена одного из старших братьев Бартоломео стала жертвой стаи бродячих псов, так и не оставив наследника, через год после венчания. Один из предков Бартоломео, чтобы спасти любимую – красавицу жену от довлеющего над ними проклятья спрятал ее в старинном монастыре, где хранились святые мощи Мученицы Варвары, однако в тот год в монастыре святого Иоанна случился пожар. Тогда погибло много монахинь и вместе с ними его красавица – молодая жена, которая, как, оказалось, была на сносях.

Отважные и отчаянные мужчины рода Диаш всячески пытались противостоять этой несправедливости бытия, благодаря чему в их роду было так много алхимиков и врачевателей, священников и воителей. Сам Бартоломео и его братья искали новые – дальние земли, в том числе, чтобы избежать семейного проклятия, надеясь, что так далеко оно их просто не сможет достать. Одна из причин, почему Бартоломео решил навсегда остаться на островах Крылья ангела, была той же. Однако пока все это не работало, впрочем, и как сотня клятв и миллионы молитв посланных мужчинами рода Диаш в молчащие небеса.

Мать Бартоломео – итальянка Биатриче умерла, когда ему не исполнилось и трех недель. А случилось все по рассказам братьев и отца так.

Их неожиданно вызвали к королю, тогда еще к Жуану 1, размышляющему о новой войне, и от этого жаждущего необходимых для этого дела владык – богатств, которые ныне могли дать лишь неизведанные земли, сокрытые горизонтом и бурунами соленых вод южных морей. Три опытных капитана рассказали все, что знали или слышали от таких же как они отчаянных сорвиголов об этих самых дальних – таинственных землях. Встав на правое колено и приклонив голову ниц, они уверяли своего короля, что находятся в восхищении от его дальновидности и правоты, и если в их распоряжение дать пять каравелл, парочку круглых нау, и сотни две верных людей, они бросят к ногам своего владыки все сокровища мира.

Жуан 1 был доволен, его довольство, выраженное звонкой монетой – в 500 золотых круазадо, они затем везли в кожаном походном сундуке, сопровождаемые пятью гвардейцами из личной охраны короля. Диаш ликовали, их ждали новые земли, сокровища и паруса, но дома их встретила смерть…

Взломанные ворота, выбитые двери, за дверями двое верных слуг из бывших моряков, изрубленные мясницкими топорами, а главное в спальне – Биатриче с кинжалом – квилоном, с рукоятью в форме розы, который пронзив ее грудь, а далее сердце, приколол бедную женщину к деревянным доскам пола, словно какую-то бабочку. Похоже, ее вначале оглушили – ударом в лицо или она упала в обморок от страшных криков умирающих под топорами убийц верных слуг.

Отец Бартоломео – де Новаиша Диаш плакал тогда словно ребенок, прижимая «свою Биатриче» к широкой груди, не замечая, что испачкал свое лучшее платье в ее крови. Так длилось или остановилось само время, пока откуда-то со стороны кухни не донесся плач младенца. Счастливчик – Бартоломео спасся в руках своей ама, вовремя скрывшейся в одном из кухонных шкафов. Кормилица, спасшая третьего сына третьей жены Новаиша, рассказала, что видела в щель дверцы высокородного господина, одетого в черные одежды и шелковую полумаску, господина в бархатном плаще цвета тьмы, закрепленном на его правом плече фибулой в виде рубиновой розы. С ним двое громил – все в коже, тоже в масках скрывающих лица, с окровавленными мясницкими топорами.

Так у рода Диаш появился кровный враг – персонифицирующий их родовое проклятье. Оба брата и отец три года искали таинственного незнакомца. Они даже наняли двух ассасин – имеющих славу мастеров смерти, заплатив им из золота короля. Но, следы присутствия врага носящего плащ цвета тьмы, закрепленного на правом плече фибулой в виде рубиновой розы, потерялись под этой луной где-то в трущобах Саламанки.

*

Маленький Бартоломео Диаш сразу после трагической смерти матери вместе с ама был отправлен к ее дальней родне в небольшую деревушку в горах, на долгие одиннадцать лет. Лиссабон – Лижбоа, как принято говорить у португальцев или Аль-Ашбуни, на наречии магрибских арабов, он впервые увидел в двенадцать, приехав к отцу, для того чтобы учится ремеслу морехода. Выросшего вдали от больших городов, его сразу поразили величественные каменные дома со стенами, покрытыми небесно-синими плитками азулежу. Стиснутые со всех сторон, словно заросший лес, эти дома похожие на окаменевшие деревья тянулись ввысь на 3—4 этажа, и выходили на улицы узким, в два-три окна, фасадом. Первые дни Бартоломео часто бродил по узким не шире копья, тенистым улочкам Лиссабона, мощенным золотистым булыжником. Он дышал запахами восточных специй, цветущих лимонов и морщился от запаха нечистот, безошибочно вычисляя единственно важный для него – запах моря. Там у моря, бурлила настоящая жизнь. Там, в одну из прогулок в его правую ладонь вцепилась гадалка, сморщенная от яркого солнца, одетая в разноцветные лохмотья, благоухающая мускусом немытого тела – старуха цыганка.

– Твоя судьба море, там ты отыщешь свою славу, спасешься и однажды умрешь, – смеялась она, наслаждаясь испугом мальчишки. А Бартоломео, вырвав ладонь из рук этой старой мошенницы, ответил ей:

– Знаю….

*

Три года мальчик провел в мореходной школе Сагреш, что в переводе с португальского значит – Одинокая скала. В эту особую школу принимали как лиц благородного звания – дворян для подготовки морских офицеров и будущих капитанов, так и простолюдинов, которым предстояло стать штурманами и канонирами. Численность учащихся и преподавателей была невелика. Всего четыре наставника – и двадцать четыре кадета. Будущие офицеры и капитаны изучали навигацию, наименования снастей и баталию, фехтование и математику. Штурманы и канониры учились астрономии и строю, баллистике и осваивали абордажную рубку.

Первый день своего обучения они потратили на экипировку, точнее – вышивание своих имен на полученном комплекте обмундирования – алой шелковой нитью. После этого будущие кадеты должны были разбиться на тройки и выбрать звеньевого и двух капитанов, ответственных за дисциплину.

В школе Сагреш их превращали в настоящих мужчин. Кадеты просыпались в пять утра, оправлялись, умывались в старом фонтане. Затем на открытой веранде увитой диким виноградом съедали пару сваренных в крутую куриных яиц, четверть серого хлеба и выпивали унцию сарацинского кофе. А затем, раздевшись до панталон, бегали по морскому прибою, привязав к спине кожаные мешки с сырым песком, то, заходя в соленую воду по колени, то погружаясь в глубину по самый подбородок. Еще, они маршировали вверх и вниз по истертым каменным ступеням, идущим от пляжа к зданию школы. Школа располагалась на возвышенности, среди скал и заросшего парка идальго дона Фернандо – одного из основателей и главных кураторов школы кадетов Одинокой скалы. По сути, здание школы Сагреш являлось уже обветшавшим имением рода Фагарро и соседствовала с имением новым, отстроенным самим доном Фернанндо – последним из Фагарро, разбогатевшим на продаже специй.

Уже в конце первого года обучения, кадетов школы Сагреш тройками забросили на ближайшие необитаемые острова у мыса Тартаруга, что в переводе с португальского значит Черепаха. Задача для сдачи экзамена – выжить на островах, используя все, полученные за год обучения навыки и знания. За этот год кроме основного курса, кадетов школы Сагреш обучили тому, какие фрукты, и сорта ягод безопасны для еды, как найти воду и добывать ее из растений, как ориентироваться по солнцу и звездам, какие змеи являются ядовитыми, как изготовить рыболовный крючок и леску. Хотя значительная часть морской рыбы не менее ядовита, чем самые ядовитые змеи. Конечно, и плавание считалось одним из важнейших навыков, будущих покорителей океанов. А также гребля и сплоченность, т.е. умение действовать вместе, как пальцы обеих ладоней, сжатые в кулаки перед боем.

Заброска на лодке к мысу Черепахи по воспоминаниям юного Бартоломео была ужасной, из-за осеннего штормового моря, ветра и высокой волны, поэтому мальчишек сидящих на веслах всю дорогу укачивало и попеременно рвало зеленоватой желчью. Однако ему самому повезло. Потомственный мореход Диаш совершенно не чувствовал качки, все остальные кадеты к концу путешествия позеленели и были сильно плохи. Поэтому, все они, включая наставников, испытали огромное облегчение, когда, наконец, слава деве Марии, сошли на каменистый и такой негостеприимный берег мыса Тартаруга.

– Сушим весла! – закричал простуженным басом один из учителей, отставной боцман с военной шхуны.

Тройка звеньевого Бартоломео провела на необитаемом острове ровно семь дней, они стали друзьями, сплотились и выжили, хотя исхудали, простыли и на долгое время разучились смеяться. Многие из кадетов получили тогда – свои первые шрамы, которые впоследствии демонстрировали впечатлительным юным сеньоритам – выдавая их за боевые увечья.

Бартоломео, как всякий мужчина из рода Диаш обладал не только предрасположенностью к морской стезе, врожденными благородными манерами, но и мужественной и привлекательной внешностью. Типичные средиземноморские черты: вьющиеся каштановые волосы, полные алые губы, смуглая кожа, и большие выразительные карие глаза, соседствовали в нем с переданными по наследству всем Диаш: высоким ростом, широкими плечами и выдающимся подбородком. Поэтому за спиной его часто называли бонито, что значит – красавчик. Его лицо не портили шрамы.

Однажды утром, Бартоломео и двое его друзей, Армандо – из клана потомственных солдат и благородный Маурео, в котором, несомненно, плескалась кровь сарацин, не зря он носил свое имя, наслаждались редким для школы Сагреш событием – бездельничали – или попросту отдыхали. А все потому, что в этот день, всем кадетам был объявлен джинскансу, это значило, что они освобождаются от привычных занятий. И только несчастные дежурные все также уныло подметали пыльные дворы, таскали воду для кухни в деревянных ведрах, вытряхивали набитые соломой матрасы, избавляясь от вездесущих насекомых, и несли вахту у главных ворот и калитки в сад их покровителя – дона Фернандо.

Большинство же свободных от вахты кадетов, весело галдя как портовые чайки, еще рано утром отправились в город на поиски приключений, или нашли уединенные и скрытые от строгих учителей уголки на территории школы, и отсыпались за все свои ранние подъемы и неожиданные ночные побудки.

И вот, Армандо, Маурео и Бартоломео Диаш сидели вместе у моря. После того экзамена на островах у мыса Тартаруга они редко расставались, всегда стараясь держаться поближе друг к другу.

Солнце уже взошло, и Бартоломео мог видеть, как оно просвечивает сквозь оливковые деревья, отбрасывающие благословенную в южных землях тень.

Мальчик думал о судьбе. О том, что таится за линей горизонта. И о том, что отец не приезжал к нему погостить уже третий месяц подряд.

Армандо, стоя голыми ступнями в соленой воде не думал не о чем, улыбаясь, наслаждаясь их случайным счастьем, он бросал подпрыгивающие в волнах плоские камушки враченцо. Вранченцо прыгали до самого горизонта.

А Маурео, закрыв глаза, пел, сочным, словно вязкое костела дэ айдао, вибрирующим, вторящим ветрам, звучным басом, старую песню морского народа:

*

Иногда я думаю, что

Хотел бы отправиться в далекое плавание,

Как отец, смелый моряк.

Но как мама может остаться дома одна.

И кто споет мне колыбельную,

И скажет, что Бог бодрствует

Всю ночь напролет, заботясь о нас.

Иногда я думаю, что одиноко,

Когда дуют ветра;

Мы зажигаем свечу у окна

Как маяк, и грустим.

А грустит ли Бог,

Там, на небесах.

О тех, кто не вернулся из моря

Как мой отец….

*

Потом они боролись в песке, отрабатывая бросок через колено, купались в теплой соленой воде и, обсохнув на солнце, долго спорили, обсуждая вчерашнюю лекцию падре Энрико Пинто да Роша о «Филиокве» и святой троице. Армандо, сказал, что он ничего не понял из слов падре.

– Все это так сложно, что у меня просто болит голова.

А Маурео злился, утверждая что:

– Голова не может болеть от понимания Бога! – Маурео утверждал, что в отличие от глупого сына солдата – Армандо. Он все-все понимает. Ну, почти все…

Бартоломео тогда обнял обоих друзей за плечи и потребовал примирения.

– Ты не поверишь, друг Маурео, – Диаш смотрел другу прямо в его глаза. – Настоящие истины и мудрости, они – простые и доступные. Все сложное и запутанное, это – ложь. Ее, в отличие от мудростей и истин, для того и запутывают, чтобы выдавать за высшую правду. – Бог, это – любовь. Все просто.

Оба, Маурео и Армандо заулыбались тогда в ответ, подумав каждый о своем.

Такими Бартоломео Диаш и запомнил своих лучших друзей детства. После окончания школы они больше не встретились. Армандо погиб на войне, в битве за Навару. А Маурео, спустя семь лет после окончания школы ушел в монастырь, он скрылся там от мира, когда в Гранаде, а затем в Португалии начались гонения на мавров и темнокожих перестали считать за людей.

Судьба.

*

За оставшиеся два года, Диаш стал лучшим кадетом школы Сагреш, одним из двух капитанов, и занял первое место по артиллерийскому делу и строевой подготовке, едва не уступив второму капитану первое место по морской навигации. Так из мечтающего о море наивного мальчика Бартоломео Диаш превратился в настоящего мужчину и будущего великого мореплавателя, чья слава гремела во всех западных королевствах. А затем, его ждали высокие и быстрые волны Атлантического океана и паруса.

*

8 января 1454 года Папа Римский Николай V подписал буллу, даровавшую Португалии суверенное право на захват африканских земель к югу от Марокко. Сей документ ознаменовал начало захвата народом Запада сокровищ Чёрного континента. Тогда уже опытный капитан Бартоломео Диаш вместе с еще двумя отчаянными молодыми капитанами по поручению короля Жуана 2 решился, достичь нигерийских копей. На своих каравеллах они прошли реку Гамбию и вторглись в земли Королей сидящих на тронах из слоновой кости и голов своих старых врагов. Чёрные люди приносили им золото, мускус, перья редких тропических птиц и слоновую кость. Им отдавали взамен бусы из мрамора, дрянные железные топоры и другие малоценные вещи.

В 1481 году – Бартоломео командовал одним из кораблей, отправленных к Золотому Берегу под общим начальством Диого д’Асамбужа. В это плавание он удвоил свое состояние и надумал жениться.

В 1487 году от рождества христова Бартоломео вновь отправился вдоль африканских берегов, теперь уже во главе экспедиции из двух кораблей. Задачей экспедиции Диаш было достижение Индии. Опьяненные предыдущими барышами они забили трюмы черными рабами и белой слоновой костью, не позаботившись должным образом о воде и пище насущной. И конечно попали в сильнейший шторм, который их здорово потрепал, порвав почти все паруса и унеся каравеллы экспедиции Баротоломео Диаш черте куда. За время шторма два судна потеряли друг друга из вида и больше не встретились под этим небом. Затем каравелла Бартоломео попала в мертвый штиль, быстро закончилась питьевая вода. На третий день штиля боцман Романо предлагал капитану Диаш вспороть горло рабам, чтобы напиться их крови, уверяя, что так уже было, когда то, все равно те мрут, словно мухи. Бартоломео отказался, он заперся в капитанской каюте с двумя тяжелыми палашами в обеих руках, молясь и ожидая бунта на корабле. Его молитвы были услышаны, разыгравшаяся внезапно новая буря разбила в щепки их каравеллу, выбросив Диаш потерявшего сознание и наглотавшегося соленой воды на побережье островов Крылья ангела.

*

Время текло, искрилось, пускалось вспять и замирало в унисон взмахам крыльев Дракона сотканного из серебра. А юная Пассаро решилась, там, на площади Ста ветров, стоя лицом к солнцу она готова была закричать. Площадь Ста ветров…

*

3. Ученица старого мага

Хранитель волшебства, мессир, сеньор де Еспирансо Луминосо

*

Площадь «Ста ветров», расположившаяся на самой высокой точке остова Марки, как будто парила над обоими островами, обдуваемая многочисленными морскими ветрами, давшими ей свое имя. Обрамленная, сотканными из ажурных арок романтическими дворцами, готическими церквями, устремленными к небесам, с видом на бескрайние морские дали до линии вечно алеющего горизонта, она была любима и посещаема всеми обитателями Крыльев. На этой площади посвящали в капитаны, проводили парады во имя побед над незваным врагом и провожали в последний путь бургомистров, а еще сюда было принято приходить молодоженам для того, чтобы дать клятву беречь друг друга и пережить все бури, как якорь и парус хранит корабли.

*

Последние три столетия традицией стало проводить на площади «Ста ветров» ритуал «взросления наших детей». Стоя лицом к солнцу, дети кричали, кем хотят стать. А университетские мудрецы вносили каждого крикуна в свой список, наделяя его новой судьбой на долгие годы, а впереди у них было пять лет учебы, с которой не каждому суждено совладать.

*

Рядом с Пассаро – девочкой Птицей, стояли оба старших брата – Мурилу (что значит – Стена), Граса (рекомый – Благодатью) и отец – Гваделупе Диаш (что значит – Волчья река), поэтому девочке не было страшно. Эти три отчаянных капитана видели мир и познали войну. Они умели держать в своих руках штурвал, команду, отчаянных красоток, и острую сталь.

И тогда, набрав в грудь побольше соленого утреннего бриза Пассаро закричала что есть мочи:

– Волшебство!!! Хочу стать волшебницей!....

Люди вокруг начала оборачиваться, с удивлением глядя друг другу в глаза. За последние семьдесят лет, а возможно и сто, в Университете островов Крылья ангела не появился не один новый волшебник. Почему? Потому, что современные люди перестали верить в волшебство…. Ректор Федерико Сарагоса (что значит – в переводе с мертвой латыни – Мироносец) каждый год собирался сократить факультет волшебства, возглавляемый единственным Хранителем сих тайных знаний. Но каждый раз жалел этого, кажется давно перешагнувшего свое или чужое столетие старика. А еще, ему не хотелось, чтобы волшебство навсегда исчезло из нашего мира.

*

– Дочь, ты уверена, что делаешь правильный выбор? – старший Диаш положил свою правую длань на хрупкое плечико Пассаро.

– Да, отец – ответила девочка, растопив хмурость его сомнений своей искренней улыбкой – солнцем. Улыбкой – сияющей искренней верой и убеждением, данными от рождения всем женщинам рода Диаш, чей век так краток, но яр…

Братья склонились к Пассаро, молча вручая ей принятые церемониалом подарки «выбравшей путь». Это было – зеркальце, в котором в любое время дня и ночи можно увидеть отраженные звезды (последнее достижение науки далекой страны Шу). И кулон – свисток на серебряной цепочке в форме парящей ласточки. Если поднести его к губам и подуть, каждый Диаш будет знать, что маленькой Пассаро нужна их помощь. И бросится к ней, где бы, он не был.

*

Пока окружающая их толпа горожан, простых зевак, «кричащих» детей и их родителей волновалась, шумела, бурлила как штормовое море, Гваделупе Диаш думал, глядя сквозь дочь, не замечая белого шума: «Может быть в этом спасение…». Сама же Пассаро с замиранием сердца и дрожью в ногах наблюдала за приближающимся к ней самым старым человеком на Крыльях.

Лысый, как коленка младенца, крючконосый и одноглазый, не расстающийся с черным говорящим вороном Корво, сидящим на его левом плече, в синей мантии Хранителя тайных знаний, усыпанной злотыми звездами, он был овеян самыми противоречивыми легендами и мифами, которые ходили на сих островах, скрытых от Большого мира южными морями и океаном.

*

Хранитель волшебства, мессир черной, белой и серой стихийной магии сеньор де Еспирансо Луминосо свое прозвище – Светоч Надежды получил при восстании Мануфахи в битве при Диле, тогда когда возглавляемые последними истинными королями местные племена огнем и сталью решили отстоять свою независимость. Тогда же сеньор де Еспирансо потерял левый глаз и веру в свою правоту. Но сохранил тайное мастерство, которое решил сберечь в ожидании того, что найдет новый Путь или настоящего Ученика.

Ученик оказался худосочной темноволосой девчонкой, упрямо вскинувшей свой подбородок навстречу ему – старому магу. В ее светлых глазах он читал надежду, отчаянное любопытство и чуточку страха, который впрочем, среди людей принято именовать необходимым умному человеку – благоразумием.

– Как тебя зовут, дитя? – в его словах сомнения боролись с надеждой или он подхватил ее словно насморк от дерзкого взгляда этой миˮнина.

Она ответила: Птица, Пассаро на языке португалов.

Де Еспирансо улыбнулся, вздохнул и взял ее горячую маленькую ладошку в свою правую длань. Он кивнул отцу и братьям Диаш. Согласие родителей или других близких для девочки людей было теперь не важно, она закричала, он услышал и дал ей свою руку. «Договор обучения» был заключен, теперь расторгнуть его мог лишь только сам Учитель, ответно прокричав на площади «Ста ветров» в особый день недели свое «отречение Ученика».

*

Над ними было синее – синее небо, и бескрайнее южное море обнимало Крылья со всех четырех сторон света. Старик и девочка шли по мощенным серым булыжником узким улочкам. Минуя тенистые аллеи с мраморными, в стиле Ампир фонтанами. Минуя центральные шумные улицы. Они продолжили свой спуск к одному из мостов, ведущих в университетский городок. Всю дорогу меж ними не было слов, но и старик, и девочка Птица чувствовали, как их там, где-то внутри коснулась истинная Белизна, и оба сделали правильный выбор, фатума – так предначертано было случиться. А еще, этот день и ночь Пассаро должна была провести в стенах Университета. Такова еще одна из многих традиций островов Крылья ангела.

*

Университет располагался в третьем – городе, созданном вечными путешественниками – торговцами, уже давно не имеющими родины и собственной нации – сообществом свободных шаури, в городе, названном ими Лайонес, в честь того, что они когда-то лишились.

Здесь царил теплый юго-западный бриз – наполненный морской влагой и терпким ароматом роз, цветущих в подвешенных на фонарных столбах вазонах.

Под ногами бугрилась брусчатка особого золотого оттенка с искрами кварца, играющими от солнечных лучей, она служила основанием многочисленных широких, и узких, улочек. Местные здания рвались ввысь, похожие на каменные небоскребы, затянутые в кружева. Из ажурных каменных кружев стен, росли деревья с оранжевыми и бежевыми кронами и изумрудной листвой, над ними порхали сотни бабочек с оттенком крыльев всех расцветок Господа Бога. Неудивительно, что по этим улицам шагали сплошь улыбающиеся люди, они не спешили, наверное, потому что верили, что их счастье никогда не кончится. Они до сих пор живут там в своем Лайонес в ритме прибоя. Они встречаются и прощаются, не назначая новых встреч, отдаваясь правде случая, в который верят как в Бога.

Большие медные часы на здании ратуши, пробили полдень мелодией старой морской песни, о юнге Гло и его подружке Сью. По дороге старику и девочке встретилась процессия из десятка одетых во все белое монахинь ведущих на занятия в церковную школу целую сотню детей лет пяти, все мальчики в одинаковых костюмчиках – матросках, а девочки в сине-полосатых платьях с цветочными шляпками на уложенных в аккуратные косы волосах. Они прошли мимо трехъярусной клумбы с колумбийскими хризантемами, обложенной по окружностям кусками хризолита, имеющей в центре небольшой фонтан в виде танцующей русалки. Местные кафешантаны и бары, расположившиеся вдоль припортовой улочки, традиционно имели созвучные сердцу морского братства названья: «Курящий дракон», «Кот и пират», «Кракен» и «Боцман Рой», обещающие не только вкусную и недорогую еду, но и массу замечательных историй, которые можно услышать от бывалых моряков и путешественников, прибывающих, в находящийся по близости порт на своих кораблях. Самого порта не было видно, но было слышно, как гремят где-то недалеко механизмы башенных кранов, ругаются грузчики и перекупщики опта специй, слоновой кости, отличных китайских шелков и другого имеющего спрос в портовом городе товара.

В одежде здесь царствовал полный хаос, так бывает, там, где постоянно приносят заморскую моду и каждый раз из-за нового моря, тысячи совершенно разных кораблей, из тысячи совершенно разных стран. Белые бурнусы соседствуют с твидовыми сюртуками, шелковыми блузонами и совершенно уж непонятно откуда здесь взявшимися короткими шортами и зеркальными солнечными очками.

Машин нет, но мимо, то и дело проносятся пролетки, дилижансы, и деловито спешащие по каким-то своим неотложным делам велосипедисты в пробковых шлемах и ботинках на толстой каучуковой подошве, в такую жару. Ветер с моря остужает, освежает, и легко смиряет с солнечным изобилием.

С островом Марки, Лайонес соединялся мостом Дракона. Это был настоящий новомодный монстр, созданный ярыми поклонниками прогресса и Эйфелевой башни – лучшими инженерами Марки. Мост Дракона строили из кованных стальных дуг и титановых клепок. Свое имя он унаследовал от семейного герба главного инженера Альберта Драго.

От самого Лайонеса в Университет вел мост Скорпиона. Это был самый обычный каменный арочный мост, большие сглаженные миллионами ног гранитные плиты возлежали на сложенных из того же гранита быках. А имя свое он обрел благодаря легенде, в которой фигурировал некий юноша, бывший студент, который заключил Договор с Царем скорпионов, суть договора потерялась где-то три-четыре столетия назад. Возможно, тайна сия сохранилась в одном из архивов главной библиотеки островов Крылья ангела – Инкунабулу Кончименто, но ее никто не искал.

*

В Университетском городке, похожем на средневековый замок, с десятком каменных башен – Донжонов, тройкой дворцов – викторианском, мавританском и новоготическом, как на территории независимого государства царил свой архитектурный стиль. Здесь царили свои законы, уклад, здесь властвовали свои суды и мода.

Пробуждение начиналось с колокольным звоном в семь – час «Утренней звезды». Колокольня располагалась в бывшем маяке и среди студентов романтически именовалась «Обителью альбатросов». Лекции начинались с 8.00 утра и шли с небольшими перерывами до 12.00 дня, ровно в 13.00 начинался обед, с 14.00 до 15.00 вольные диспуты с обсуждением пройденного, и последних сплетен, собранных безусыми юнцами со всех трех островных городов. Диспуты являлись любимым спортом старших студентов. Хороший диспут собирал толпу досужих зевак, болельщиков и признанных за былые заслуги и умение острослова – арбитров, часто дело доходило до драки, стенка на стенку. Обычно дрались до первой крови.

После 15.00 часов по полудню студентам полагалась сиеста, но конечно в сиесту никто не спал, разве только ректор Федерико Сарагоса и ночной сторож – старик Больт, который последние пятьдесят лет страдал бессонницей, от чего даже выл на луну по ночам, пугая столь неподобающими для пожилого сеньора звуками университетских новичков.

С 15.00 до 17.00 снова лекции. Затем – домой или в университетскую столовую, ужинать с 18.00 до 19.00, после в Замковую библиотеку или заниматься с репетиторами до 20.00, но это для тех, у кого в карманах водилось золото или звонкое серебро. Остаток дня – свободное время – музицирование, фехтование, прогулки и игры.

Большинство студентусов с удовольствием жили в Университетском городке, покидая стены обители знаний лишь в особые «выходные дни» или отправляясь на каникулы, навестить родных, или в дальние страны. Тем самым они демонстрировали родителям, обществу и своим учителям, степень собственной взрослости и готовность служения строгой Урании – музе науки.

Помещения, в которых проживали студенты, были по-спартански – скромны. Комнатки больше всего похожие на кельи монахов находились в башнях – Донжонах и располагались по их окружности, выходя узкими окнами – бойницами на Университетский парк и близкое море. На каждом ярусе башни был устроен свой душ с туалетной комнатой, а в комнате студента: пара кроватей, прикроватные тумбы, они же столы, сундуки для одежды и полки для книг.

В Дворцах знаний, где проходили занятия, помимо учебных классов и жилых комнат, в которых обитали некоторые из учителей, для студентов была открыта часовня «Всех святых», богато украшенная витражами, фресками и деталями из резного дерева, и золоченой слоновьей кости.

Также на территории Университетского городка располагался театр – точная копия древнегреческого Колизея и музеум с лучшей на островах коллекцией изобразительного искусства, которую начал собирать основатель Университета – венецианский купец – бежавший на острова Крылья ангела спасаясь от черной смерти – Габриэле Конти (что значит помощник Бога).

*

Сказка, – скажешь ты. Здесь все сказки – правда…

*

4. Сны. Новый друг

*

Вилфред Рауди

*

Пассаро так крепко вцепилась в сухую ладонь старика, что боялась, что не сможет разжать свои пальцы, когда придет время это сделать. Конечно, она боялась больших перемен. Но еще больше, Пассаро волновалась, потому что, ждала их – эти перемены, желала всем сердцем. Они уже бурлили в ее крови, рисуя по ту сторону длинных пушистых ресниц картины великих свершений, что венчали книгу Хроник рода Диаш, подшитую в алый кожаный переплет, окованную черненым серебром.

Находясь по ту сторону своих ресниц, Пассаро не заметила как сеньор де Еспирансо Луминосо, ее Учитель, привел свою единственную Ученицу в одну из башен – Донжонов Университетского городка. Пассаро очнулась от своих грез, только когда Учитель распахнул перед ней приземистые деревянные двери с бронзовой защелкой – ящеркой – геконом, достал из кармана синей мантии, усыпанной золотыми звездами большой медный ключ на веревочном шнуре. Кажется, хотел ей что сказать, наверняка возвышенно-пламенное и бесконечно мудрое. Но только улыбнулся, перед тем как выйти и произнес:

– До завтра, девочка Птица. Я приготовлю «Список важных вещей», ты покажешь его ама или отцу. У вас будут сутки, чтобы проститься. Добро пожаловать в сию обитель знаний мой Ученик и ничего не бойся в эту ночь, что бы с тобой не случилось.

Девочка Птица кивнула, опустив свой подбородок вниз, а когда он взлетел вверх на встречу Еспирансо, того уже не было рядом, только послышались удаляющиеся шаги, где то там, за дверью.

*

Пассаро вздохнула, она так устала от этих волнений и хотела лишь только присесть на одну из кроватей застеленных одинаковыми шотландскими пледами в сине красную клетку, но присев, тут – же решила прилечь, и сама не заметила, как уснула. Пассаро снились ее тайные прогулки посреди ночи в бухте «Не вернувшихся кораблей». Впервые это случилось спустя пять лет после смерти матери, тогда, когда Пассаро решила убежать из дома, сама не зная куда. Но ее удержала любовь. Она любила отца и братьев – свою семью, она любила всем сердцам эти острова, шум волн и крики чаек.

*

Там в бухте «Не вернувшихся кораблей» на каменистой окраине острова Айрин стоят высокие безлюдные холмы, на них стелются от ночного ветра, вздымаясь волнами полынные травы, а внизу серые скалы и пенится белый прибой, ночной ветер рвет ее волосы и закладывает уши, пронзительным свистом. А она, раскинув руки как крылья, кричит этому такому большому и непонятному миру: Ты свободна!!! Навсегда – Да!!! Думая про маму, оказавшуюся на небесах. Норд-ост коверкает эти слова и превращает их в крик чайки, и Пассаро сама словно большая птица в своем сером платье, с копной черных волос и криком: Навсегда – Да!!!! – рвущемся из детских уст.

*

В комнате наполненной всевозможными диковинами из самых странных уголков белого света спит старик. В своем огненно-алом сне он снова оказался там, где бушует война.

*

Это было смутное время, в стране португалов свергли своего короля, и как бывает всегда – юная республика рождалась в предательстве и крови. Пользуясь ослаблением колониального гнета, забурлили колонии Африки, затем Индонезии. Боавентура, правитель Тимора, названный Мануфахи подписав договор с общиной «ассимиладуш» в Дили и с последними королями острова, заручившись поддержкой наемников «мордареш», начал бунт.

Еспирансо, по сути, тогда еще мальчишка 17 лет, бежал на эту войну, приписав себе лишний год. Он, представитель древнего рода Мигеле де Паш, его предки четыре столетия служили верой и правдой своему королю, вынужден был скрываться от новых властей или заслужить себе право на жизнь. По новым законам Республики, каждый из добровольцев подписавших Контракт на три года служить или умереть за заморские колонии Теплого порта, имел все права на индульгенцию матери церкви и амнистию от светских властей.

*

В жарком мае 1912 г. по исчислению от рождения бога белых под Дили готовилась главная битва. Темнокожих повстанцев Мануфахи было в пять раз больше, но за белых людей, представляющих власти колоний встал прогресс. Португалы шли четырьмя колоннами с полевой артиллерией и пулеметами. К берегам Тимора прибыла из Макао канонерская лодка «Патрия», что значит Отчизна. Де Еспирансо Луминосо тогда еще не обретший новое имя думал, что умрет за Отчизну, и все его благородные предки будут довольны там, на небесах, куда и он отправится вскоре вслед за ними. Он был молод и глуп, но не умер.

Тиморцы тоже не желали умирать, они жаждали свободы и уши своих врагов. Битва при Дили, начавшись в конце мая, по мнению португальцев должна была закончиться через день или два, но продолжалась два месяца, насытив эти некогда свободные плодородные земли кровью сражавшихся с обеих сторон.

В пределах священной горы Каблак, куда отступили повстанцы, надеясь на помощь старых богов, португалам удалось замкнуть кольцо окружения.

Под треск боевых барабанов, с копьями и булавами наперевес в набедренных повязках из кожи и шлемах из перьев птиц, войны Мануфахи шли на пушечную шрапнель и пулеметы, умирая, молча и гордо, успевая, иногда, перед тем как упасть под ноги товарищей, поразить одного из врагов. Из – за их спин летели камни, пращники с острова Уме не хуже бывалых снайперов выкашивали белых хозяев. У восставших практически не было ружей, и в воздухе, словно дикие осы то там, то тут жужжали боевые бумеранги. Прогресс против традиции предков…, ответ очевиден… Вот-вот португальцы должны были победить, но юный де Еспирансо об этом не знал. Вместе с отрядом разведки он попал в тыл к повстанцам. Их обнаружили и тоже взяли в кольцо. Нападающих было четыре десятка, разведчиков после быстротечного боя вместе с де Еспирансо осталось трое. Простодушный увалень – Хорхе Лопас из семьи разорившихся фермеров, Хитроумный бывалый боец Диего Гонсалес, сын мелкого дворянина, оказавшийся на этой войне по тем же причинам, что и сам Луминосо. И пулемет. Если бы не пулемет их давно бы уже отправили к праотцам, сделав из их ушей шейное украшение. Но пулемет – это сила. Не зря его тащил на своих могучих плечах Хорхе Лопес, всю дорогу терпя насмешки товарищей по оружию. Однако в пулемете осталась последняя лента, а двое товарищей де Еспирансо во время этого боя получили серьезные ранения от длинных ножей нападавших. Пока их не трогали, боясь пулеметных очередей. Однако, спасти их могло только чудо, тогда Луминосо получил свое прозвище взявшись скрытно проползти до своих и привести необходимую помощь. И он полз, полз по жидкой болотной грязи, полз меж мертвых тел, по камням, прячась в густой траве. Конечно, его неопытного салабона, обнаружили достаточно быстро. Заметили издалека, воинственно закричали на незнакомом ему языке, он встал из травы, готовый принять бой. А туземец пращник метнул свой камень, и попал де Еспирансо в левый глаз. Он упал и потерял сознание, повстанцы решили, что он мертв. Очнувшись без левого глаза наш герой – Есперенсо снова пополз, вскоре наткнувшись на своих. Они все же успели спасти его боевых товарищей, повстанцы бежали, поняв, что эта битва проиграна, и им не было дела еще до двух белых. И товарищи стали именовать Еспирансо (тогда его звали иначе) Светоч Надежды, а он был не против. Он только был против войны, слишком много крови и несправедливости в ней, а убивать людей которые бьются за свою землю и свободу, худший грех. Иногда он кричал по ночам, путаясь в своих огненно-алых снах, вспоминая или проживая раз за разом, как ползет по грязи среди мертвецов, и как в лицо летит к нему смерть, и боль, там, куда попал камень туземца, выбивший ему левый глаз.

*

Предводителю восставшего Тимора – Боавентуре, тогда удалось вырваться из окружения. Мануфаха поднялся на священную гору Каблак, и там встретил своего Бога – Великого духа Ватуру. Бог вышел из покрывающих вершину горы облаков. Он был похож на заросшую пламенной шерстью обезьяну огромного роста.

– Мануфаха должен умереть, – сказал Бог. – Через пятьдесят лет твой народ будет свободен наполовину. А через сто лет обретет независимость. Память о герое, погибшем за свой Тимор, будет источником их силы и воли. Ты победишь и сидя рядом со мной на каменном троне узришь счастье своих потомков.

Спустя месяц молитв и раздумий Мануфаха сдался властям, он был помещен португалами в тюрьму на острове Атауру, лишен священного чина король-полковник и умер при невыясненных обстоятельствах в середине 1913 г.

*

Пассаро проснулась от плача – посреди ночи. Сначала она решила, что это плачет она сама. Но оказалось, что плач доносится со стороны окна, распахнутого навстречу прохладе и цвирку цикад, прямо в Университетский парк. Там внизу – как будто царила первобытная тьма, шуршала листва, и как сотня всполошенных котов шипело море у подножия маяка – колокольни, именуемой местными обитателями «Обителью альбатросов».

Решив отправиться на поиски этой таинственной плаксы, Пассаро успела запоздало подумать, что: «в таких замковых городках, наверное, должны водиться самые настоящие приведения, которых не корми хлебом, а только дай постенать под окнами у хорошего человека». Когда девочка Птица спустилась в парк, воспользовавшись незакрытым окном на коридорной площадке первого этажа башни Донжона, то задрожала, жалея, что не прихватила с собой одно из одеял, убеждая себя, что дрожит она от ночной прохлады, а вовсе не от постыдного чувства страха. Она уже почти успела себя в этом убедить, когда над студенческим городком разнесся пронзительный вой: Ууууу-юУУуууу....

– Мама!!! – вскрикнула Пассаро и, запнувшись о невидимую в темноте ветку, рухнула прямо в кусты. Из кустов раздалось ответное:

– Кто здесь? – и визг, вдвойне отвратительный от того что, кажется, визжал и похоже до этого плакал, мальчишка. Так решила Пассаро, потому что находилась, точно под окнами своей студенческой кельи, и она, наконец, стала, что-то различать в этой тьме южной ночи, просто глаза привыкли, и звезды стали светить сквозь летящие к северу облака….

*

– Я, – отвечала девочка Птица, гордо вскинув свой подбородок, – Пассаро. Я новичок… В последнее мгновение она решила не называть имя своего рода, широко известного и глубоко уважаемого на острове Крыльев…– Ты не знаешь кто сейчас так страшно выл?

Неизвестный и невидимый мальчик долго молчал, видимо решая, не относится ли этот вопрос к его постыдному плачу. И рассудив здраво, просто сделал вид, что ничего не случилось. И наконец, проворчал:

– Это ночной сторож – старик Больт, он последние пятьдесят лет страдает бессонницей, и от этого так громко кричит…

– Ты испугался? – Пассаро шагнула в сторону невидимого пока собеседника. – Как я могу тебя называть?

– Вилфред, – ответил мальчик и кажется, застеснялся своего имени.

Миролюбивый, – прошептала Пассаро, разглядывая своего незнакомца. По имени она сразу поняла, что он из города Марки. Мальчишка оказался совершенно рыжим, невысоким, даже ниже ее, но коренастым. Ей показалось, что глаза у него зеленые. Вилфред был одет как представитель дворянского сословия островов в короткие кожаные шорты, в белоснежную шелковую рубашку с воротником жабо и легкие эспадрильи на тонких дочерна загорелых ногах.

– Я не испугался, – вздохнул рыжий мальчик. – Просто меня не взяли с собой играть в Уппвакнингура.

«Ничего себе..», – подумала девочка Птица. А спросила лишь:

– Почему?…

– Потому, что я боюсь…

– А зачем ты тогда хотел играть в этих ваших Уппвакзнаетчто..?! – рассердилась Пассаро.

– Чтобы победить свои страхи, – широко улыбнулся Вилфред. Как будто бабочка распахнула свои крылья на его лице. И девочка Птица решила, «что наверное, могла бы влюбиться в такого мальчишку…». Эти глупые мысли «про влюбиться..» стали посещать ее не так давно, и она сама еще не успела к ним привыкнуть, и от этого страшно смущалась, и еще отчаянно краснела, хорошо, что в темноте этого было не разглядеть.

– Я никогда не видела, как играют в Уппва….

– …кнингура, – подсказал рыжий мальчик, чуть не сломавшей свой язык Пассаро. – Хочешь, увидеть?… Только давай красться, тихо, как мыши… Я думаю, сын хлебопеков Глен Тук – дежурный смотритель башни Рока, будет недоволен, когда увидит, что мы за ними следим. А когда он недоволен, то сразу хочет подраться, – снова вздохнул Вилфред.

После этих слов девочка Птица решила, что «наверное, я не смогу его полюбить… Он рыжий и постоянно чего-то боится…». Но тут – же передумала, как это бывает с девочками двенадцати лет и с теми девочками, что лет на десять постарше. Она вспомнила про слова отца: «людям, что рядом с тобой нужно давать второй шанс моя детка, если вдруг они сумели тебя огорчить, если они им воспользуются как должно, ты можешь им доверять. Не суди и не будешь судима…». Поэтому Пассаро только кивнула, вложив свою узкую ладошку в протянутую к ней на встречу конопатую ладошку мальчишки.

*

5. Игра в мертвеца. Дети вражды

*

У старого дуба – настоящего исполина тридцати метров высотой, коряжистого и раскидистого, с кроной образующей десятиметровый шатер изумрудной листвы, со стволом, который смогли бы обхватить лишь четыре взрослых человека став в круг и сомкнув свои пальцы, помнящего еще век Васко да Гама и конкисту, замерли девять мальчишек. Девять одетых в одинаковые серые тройки: шорты, жилет и короткий пиджак, излюбленную одежду торговых сословий и детей фермеров, которым повезло попасть в Университет, когда на их крик вышел свой Учитель, видимо распознав в очередном крикуне зерна для роста и становления мастера дела. Семеро мальчишек стояли на расстоянии нескольких метров от дерева – исполина, двое совсем рядом с массивным стволом. У мальчишки, что стоял прямо лицом к древнему дубу на голове был одет пеньковый мешок, второй – коротко стриженный здоровячек, держал в руке красную свечу, таинственно мерцающую на ветру. Он вел себя, словно монах и громогласно шептал слова похожие, и так непохожие на молитву:

*

Раз, два, три, четыре, пять –

Я иду тебя искать.

Этой ночью берегись,

Раз последний помолись.

Как найду тебя – беги.

Мама, мама, помоги!

Не волнуйся: я спешу,

Я не вижу, не дышу,

Съесть хочу тебя, постой,

я узнаю голос твой….

*

Пассаро и Вилфред, смотрят, притаившись в кустах шиповника, как мальчик с красной свечой похожий на монаха наклоняется, закончив свою «немолитву», и поднимает с земли обычную палку. С ней он медленно обходит вокруг дуба, прочерчивая на земле замкнутую линию, внутри которой оказываются дуб и замершие рядом с деревом мальчики.

Неожиданно дико завыв, разворачивается тот, кто стоял лицом к дереву. На мешковине, что надета на его голову, красным сочится оскаленный рот и светятся в темноте пустые щели вместо глаз. И тут стоявшие в отдалении мальчишки закричав, начинают разбегаться в стороны, кто – куда, впрочем, не пересекая прочерченной вокруг дуба черты, а затем замирают, стараясь не шуметь. Как будто играя в «морские фигуры».

– Кто этот страшный с мешком на голове, – шепчет Пассаро в правое ухо своего рыжего друга.

– Мертвец, – тихо, так что она просто читает по его губам это слово, а не слышит, отвечает ей Вилфред.

Маленькое чудовище с мешком вместо головы, шаркающей походкой движется по спирали вокруг дуба, распахнув руки, как будто хочет кого-то обнять, или – схватить, чтобы уже никогда не отпускать свою добычу. Оно мычит, хрипит, клацает зубами и кажется, нюхает воздух. Мальчишки молчат, Пассаро чувствует, что им всем очень страшно, также как и ей: холодно и темно. Она чувствует горький запах их пота и страха. И вот принюхавшись в очередной раз к ночи, странное существо с мешком на голове хватает одного из замерших в нелепых позах мальчишек – полного, краснощекого брюнета.

– Я ууузнал тееебяяя Греээги, – шипит Оно.

– Я в церкве, – кричит брюнетистый толстячек, и надув красные щеки, старательно читает молитву фальцетом, срываясь на визг:

«В молитве своей к тебе обращаюсь, добро несущий мне святый ангеле Христов.

Иже есть ты поспешный слуга Всемогущего Создателя, коий царствует над всем живым и нежитью всякой тоже.

А посему по воле Всевышнего избави меня, слабого и немощного, от напастей разных в образе зверя нечистого и прочей нежити.

И ни домовой, ни леший, ни пущевик, ни прочая пусть да не погубят души моей и тела моего не тронут.

Молю тебя, святый ангеле, о защите от нечистой силы и всех прислужников ее.

Спаси и сохрани по воле Господа Бога».

Мертвец, возмущенно зарычав: РР-ррррр-р, разрывает объятия своих рук, и снова начинает движение по спирали вокруг дуба в поисках новой жертвы.

На этот раз его добычей становится невысокий кудрявый и голубоглазый мальчуган с разбитыми коленками и большой родинкой на правой щеке. Он с самого начала игры стоит, зажмурив глаза и раскрыв рот, как будто готовится крикнуть и конечно начинает кричать, когда оказывается в объятиях мертвеца.

– А-А-а-а-А, – кричит кудрявый мальчик.

– Я узнааал тееебя Тооммии, – шепчет мертвец, и хохочет, так что у всех кто стоит рядом, леденеет кровь в жилах.

– Я в кирке! Я в кирке.., – отчаянно вырывается из лап чудовища Томми. – Я помню молитву…. О, святый угодниче Божий, священномучениче Киприане, скорый помощниче и молитвенниче о всех к тебе прибегающих!

Вознеси ко Господу благомощную твою молитву, да оградит нас от …. Я зааабыл, – плачет Томми. А хохочущий мертвец тащит Томми, куда-то за дуб…, клацая зубами.

– Прекратите все это!!!! Это – глупые игры! – в голосе Пассаро столько силы и убежденности в своей правоте, что мальчишки прекращают игру, услышав ее повелительный крик. Пассаро раскраснелась, ее ладошки сжаты в два кулачка, а глаза сверкают так, что, несомненно, могут поджечь этот мир, парк или сам древний дуб.

– Кто это – кто – кто эта девочка…?, – перешептываются мальчики в сером, передавая друг другу в уста свое «кто…».

– Это Пассаро из рода Диаш. Вы почтили наше общество своим светлейшим присутствием госпожа, – улыбается криво коротко стриженный здоровячек, держащий в руке красную свечу – сын хлебопеков Глен Тук – дежурный смотритель башни Рока. – А кто это с вами?– ухмыляется Глен. А трусливый Вилфред из рода Рауди.

– Вы все тут боитесь! – Пассаро грозно обводит своим пылающим взглядом мальчишек, видя, как они один за другим отводят глаза. – Почему вы решили, что он трусливей, чем вы?!

– Потому что, мы не любим дворян, вам все досталось за так, – отвечает брюнетистый толстячек – Греги, надув свои красные щеки и делает шаг назад, туда, где тень дуба.

– Какая глупость…, – шепчет девочка Птица.

– Глупость, когда кто-то берет себе другом врага… Ты не знала глупая птица, что между твоим родом и родом Вилфреда Рауди вендетта четыре с половиной столетия.

– Ты из тех самых Рауди…, – бледнеет Пассаро. Она смотрит на опустившего глаза и сжавшегося как от внезапного сокрушительного удара рыжего мальчика, в которого почти решила влюбиться, и не знает, что дальше, сказать.

Все решает сеньор де Еспирансо Луминосо – одноглазый старый маг, который никогда не расстается с черным говорящим вороном Корво, сидящим на его левом плече. В синей мантии Хранителя тайных знаний, усыпанной злотыми звездами, он появился, тогда, когда его ученице больше всего нужна была помощь учителя.

– Что здесь происходит, молодые люди?! – его голос тяжел как скала, что, нависла над тобой, отрезая путь или, как ноша скупца. – В Университете нет места сословным предрассудкам и кровной мести. – По поручению господина ректора я – дежурный Учитель и имею право наказующего порядка. По Решению Совета Старейших всякий, кто нарушит одно из Верхних Правил Университета, к коим относятся: Кровная месть, Поклонение Нечистому, Распространение и пропаганда вражды, подлежат немедленному исключению, без ритуального крика ваших учителей! – де Еспирансо наконец замолкает, нахохлившийся словно черный ворон на его плече. И в образовавшейся вокруг них тишине слышно, как бьются о стекла окон в баше Донжоне ночные мотыльки, где – то далеко, по ту сторону мостов, какой – то пьяный моряк затянул свою фаду, стуча каблуками сапог подбитых гвоздями из меди под звуки испанской гитары.

Пассаро смотрит, как бледнеют мальчишки. А из-за дерева – древнего дуба, выходит бритый наголо, долговязый паренек с пеньковым мешком в руках, за ним, смиренно опустив свою голову, трусит невысокий кудрявый и голубоглазый мальчуган с разбитыми коленками и большой родинкой на правой щеке.

Девочка Птица разворачивается, чтобы посмотреть в глаза рыжего Вилфреда. Но тот провалился, как сквозь землю. Пассаро хочется плакать от несправедливости этого мира, а учитель кладет свою сухую ладонь ей на плечо:

– Он вернется, девочка Птица. Дай ему все осознать.

Пассаро вздыхает, ей становится грустно и еще одиноко, она снова вспомнила маму, а еще Блэр – чье имя на языке скандинавов значит Ветерок, рыжую Блэр из рода Рауди. Ее предок Бартоломео любил эту женщину больше своей потерявшейся среди южных морей жизни. И это, их любовь, стала причиной настоявшей вражды меж двумя их древними родами, вендетты, длившейся четыре с половиной столетия.

*

6. Блэр из рода Рауди

*

Блэр из рода Рауди

*

Бартоломео и Блэр свел обычный случай. В то весеннее утро когда, третий день над островами Крылья Ангела бушевали столь редкие здесь шторма, и никто из находящихся в своем уме островитян не взялся бы выйти в море, пережидая неделю привычной, рожденной весенними ветрами непогоды, Рыжая Блэр отправилась на променад, сбежав от вечно угрюмых, охраняющих ее от чужих взглядов братьев – близнецов, Айвариса то есть Воинственного и Альрика, что значит Сильнейший. Она сбежала от братьев любивших и ревновавших свою единственную сестренку к каждому из мужчин, что не был Рауди по крови. На острове Марки многие уважали и боялись гневить двух этих настоящих гигантов, похожих на вставших на задние лапы мохнатых медведей Севера, ярых берсеркеров, мастеров секиры, уже второй десяток лет являющихся главами городской стражи и стражей портовых таможен.

Сбежав от братьев, Блэр летела по каменистой тропе опоясывающей Серые скалы и, хохоча, словно безумная фейри, пела… Пела, любуясь бушующим у подножия Серых скал антрацитовым морем. Пенились буруны, сотканные из тысячи пузырьков, обрывки пены летели ей прямо в лицо, ветер выл, словно божественный волк Фенрир, чуя конец нашего мира. А Блэр наслаждалась свободой, и от этого пела достаточно фривольную песню, услышь слова, которой мачеха или отец, сидеть ей Блэр – Ветерку под домашним арестом неделю или замаливать сей грех в монастыре святой Бриджит, проходя послушание в течение месяца или двух. А Блэр наслаждаясь весенней непогодой, лишь улыбалась и голосила во все горло, как будто соревнуясь с завывающим волком-ветром:

*

…«Спаси тебя бог, Нилус Эрландсен,

Как ты меня спас от мук!

Будешь ты спать и видеть сны

В кольце моих белых рук.

Спаси тебя бог, Нилус Эрландсен,

Мой избавитель смелый!

Будешь ты спать и видеть сны

На груди моей белой».

*

Закончив этот куплет, Блэр расхохоталась от собственной смелости и даже захлопала в ладоши, замерев лицом к морю, вглядываясь в сравнявшуюся с небом линию горизонта. И тут, на краю зрачков своих глаз она заметила, что море выбросило на скалистый берег неизвестного человека. Возможно, будь на месте Блэр какая-нибудь другая девушка, ее возраста, полных шестнадцати лет, она бы закричав, отправилась искать помощи в ближайшем рыбацком поселке. Но Блэр, это – Блэр из рода Рауди, за ее спиной семь поколений отважных воителей и покорителей моря – викингов, сынов Эрика Рыжего. Поэтому юная Блэр, заправив подол своего платья за кожаный пояс, c грацией, которой бы позавидовали несущие колесницу Тора Тангриснир и Тангниостр, в какие-то две-три минуты спустилась со скал, цепляясь за уступы попеременно подошвами кожаных сапожек и кончиками тоненьких, но натренированных упражнениями с коротким мечом – каролингом пальцами рук. И вот уже встав по щиколотку в холодном прибое, она пытается отобрать у волн их добычу, шепчущего молитву и находящегося в полубессознательном состоянии человека, одетого в короткие шерстяные бриджи и расшитый золотом камзол, человека с острой бородкой эспаньолкой и рассыпающимися по лицу мокрыми кудрями цвета крыльев ворона Хуги.

Пару минут спустя, упрямая и непоколебимая в однажды принятых решениях Блэр, на своих узких плечиках тащила отнятого у моря незнакомца по скалам вверх – к тропе, используя при этом слова и выражения вовсе не приличествующие столь юной леди. И уже только там, на тропе в рыбацкую деревеньку Троллехольм, она встретила разгневанных ее внезапной пропажей братьев. Тогда девушке чудом удалось уговорить их отнести незнакомца в родовой дом, где к «спасенному» срочно был вызван самый лучший в городе Марка лекарь, старый еврей Моцек Клотц.

Три недели под возмущенно-неодобрительные взгляды своей ближайшей родни она ухаживала за больным незнакомцем, меняла компрессы, рассказывала, пребывающему в стране Тени, последние сплетни и конечно влюбилась в этого самого человека. Так как еще ни в кого и никогда не влюблялась. Три недели спустя Бартоломео Диаш, а это был именно он, очнулся, выйдя из Тени. И первым делом увидел голубые глаза рыжей Блэр.

– Сеньора, я думал, что все это время мне снится ангел. Ваш голос, как флейта Пана вывел мою блуждающую грешную душу на Божий свет.

Блэр раскраснелась. Речь велеречивого незнакомца гладила ее сердце словно котенка нежной рукою. Они еще много о чем говорили тогда до и после того, как очнувшегося и спасенного Блэр капитана Бартоломео Диаш забрали на свое попечительство соотечественники с противоположного острова Айрин.

Блэр первая призналась, что влюблена. А Бартоломео рассказал ей о тяготеющем над их родом проклятии. После чего заявил, что не может позволить Року забрать у него Блэр, ту которую полюбил еще тогда – в своих снах и бреду, когда слышал голос во тьме, еще не зная, что у голоса есть имя и самые чудесные в мире голубые глаза. Блэр лишь рассмеялась и подарила ему свой поцелуй, она не верила в Рок. А вот отец Блэр Старый Хельг, его жена Мойра и братья близнецы Айварис и Альрик знали, что с Роком не шутят. Их предки бежали от Рока на острова Крылья ангела, гонимые приближающимися Етунами – Ледяными великанами сынами Измира. Поэтому под угрозой отлучения от семьи ее родственники приказали Блэр разлюбить Бартоломео. Но разве такое возможно…?

*

7. Род Эрика Рыжего – Рауди. Ледяные великаны

Эрик Рыжий

*

Да, отец Блэр – Старый Хельг, его жена – Мойра и братья близнецы – Айварис и Альрик знали, что с Роком не шутят. Они помнили тяжесть пути и муки неприкаянных сердец, проклятых кажущимся нескончаемым поиском. Тогда из гордых викингов они превратились в обычных скитальцев, полунищих бродяг, что шли через века, с сумою судьбы. Блэр – самая младшая в семье была рождена уже на островах Крылья ангела, в конце их пути – в лоне заслуженно обретенной новой отчизны. И два с половиной столетия бегства от смертельной стужи – приближающихся к роду Рауди, Етунов сынов Измира вошло в семейную Эдду еще до того, как девочка по имени Ветерок, седьмое поколение беглецов, впервые открыла свои голубые глаза, чтобы увидеть этот белый свет.

*

Начиналось все так… Примерно тысячу лет назад от рождения нового Бога – Христа, славный предок Рауди, отважный воитель – берсеркер, Эрик, что значит могучий и одинокий, прозванный за огненную шевелюру и бороду цвета ржавеющей стали – Рыжим, на языке норвегов – Рауди, был изгнан с земель предков. Сначала из Норвегии, а затем и Исландии, единогласным решением Тинга – за излишне буйный нрав и убийство соседей. Обреченный на пять лет молчания с правом владения землями предков по истечению решения Тинга, он смог бы вернуться, если бы выжил. Старый Джерард – Храброе копье, известный еще как Губитель дев, охальник, сплетник и хранитель семейных Эдд Рауди, утверждал, что тоже сплетение нитей судьбы или злого Рока постигло деда Эрика, а также отца. Хотя сам Эрик Рыжий все отрицал и снес бы своей секирой по имени Поцелуй смерти или Хисефдод любую голову, что заикнулась, о том, что род их проклят и давно обречен на изгнание. Все было именно так....

*

Три седьмицы клан Рыжих: сам ярл Эрик, с двумя сыновьями, десять викингов в полной воинской силе, три старика, еще помнящих за какой конец лучше взять боевую секиру, семь женщин, из них пять детородного возраста и две матери рода, а еще с десяток детей, бороздили моря Севера в поисках нового дома на старом драккаре. Пропитанные дегтем, морской солью и ветром доски драккара пели, вспоминая прошлого битвы, пугая скрипучими голосами чаек и альбатросов, отпугивая злых духов. На голове дракона бронзовой скобой закреплен сыном Эрика Улвом, что значило, Волк, был крест нового бога. Они попали в шторма в море Льда и подверглись нападению купцов – свеев, повстречав их ладью там, где за Геракловыми столбами начиналось, а может быть и заканчивалось море Атланта. Свеи, как и другие народы нормандского корня, не считали грехом пиратство, даже по отношению к северным братьям. За что и поплатились, потеряв половину команды. И сделав богаче Рауди на пару добротных доспехов восточной ковки и мешок шкурок черного соболя, а также десять бочек вяленой сельди и одну бочку отличного склавского янтаря.

Во время шторма волною смыло за борт одну из матерей клана, пытавшуюся умилостивить богов Темных вод и двоих излишне любопытных и мало послушных детей. Эрик сказал, что новый Бог взял их на небо за то, что чисты как снега горных кряжей. В битве со свеями они потеряли двух своих лучших войнов и одного старика, – Один будет доволен, рычал Эрик Рыжий. – Они дрались храбро, забрав с собой в Чертоги павших каждый троих-четверых чужаков, и теперь уже пируют в Валгалле. И белокурые девы сидят на их костлявых коленях.

*

В начале четвертой седьмицы, когда Рауди впали в уныние, продрогнув до самых костей под северными ветрами, в Безымянном море, опоясывающем море Льда, им, наконец, подвернулась удача. Старый Джерард – Храброе копье, уверявший свою старуху, что стал хуже видеть, разменяв пятый десяток, разглядел вдалеке, зеленую землю… Никто из Рауди не верил своим глазам, но, то оказался не морок и не родина Ассов. То был очень длинный остров, раскинувшийся посреди соленых морских равнин, словно великий змей Ермунганд. Это был остров, на две трети покрытый низкорослым лесом и полями изумрудных трав, похожими на мхи, и на треть состоящий из скалистых утесов. Остров, окутанный местами молочными туманами и мерцающим на вершинах далеких гор и береговых склонах голубым льдом.

*

Первым сошел на «Зеленую землю», что на языке норвегов звучит как «Гринланд», сам Эрик Рыжий. Он спрыгнул с борта драккара, и по пояс в холодной соленой воде побрел к каменистому пляжу, отмахиваясь от накатывающих волн своей секирой Хисефдод. Выше своих собратьев на голову, могучего телосложения воин, с ног до головы покрытый шрамами, закутанный в шкуру козла, увенчанный гривой огненно-рыжих волос и бородой цвета ржавеющей стали, низкорослым инуитам, живущими на этом острове вторую тысячу лет, он показался злым духом. Верно, явившимся незвано, чтобы забрать их внутренний каа, священный огонь души.

*

Отряхнув свои кожаные башмаки от черного вулканического песка, Эрик пристально рассматривал лица бывших хозяев острова Гринланд, уже решив про себя – там – внутри, что получит право владеть этой землею или умрет. А может, умрут все они…

Это были смуглые люди, щурящие темные глаза и белозубо улыбающиеся, в ответ на его вызывающий взгляд. На них были многослойные одежды из кожи и шкур нерпы. Мужчины держали в коротких руках длинные копья с костяными наконечниками, на поясах их висели ножны с длинными ножами из кованой стали. Женщины обнимали темноволосых круглолицых детей, рядом с ними лежали большие собаки, намного крупнее арктических волков, молчаливо опасные, словно сама Хель или Белая смерть.

– Мы будем здесь жить, и владеть этой землей! – закричал глава рода Рыжих, используя наречие куа, купцов давно торговавших с племенами малых детей – дикарей Севера. Он взмахнул своей секирой и вбил ее лезвие в землю по самую рукоять. – Я чту законы свободных людей! – ревел Эрик Рауди. – Я и два моих сына будем биться с вашими лучшими войнами, и пусть их будет больше вдвое. То будет славная битва, Валькирии видно уж мчатся с небес, чтоб встретить улыбкой павших героев.

Одна из старых инуиток, с синей татуировкой вороны на морщинистом лице, в одеждах покрытых цветным бисером, перьями и кожей рыб, что-то прошептала на ухо круглолицему мальчишке лет десяти в парке из белого меха, и тот умчался, словно ветер – Чинук.

Эрик Рыжий успел осушить чашу, вторую кислого сидра и обсудить с сыновьями достоинства женщин дикарских народов, когда к месту высадки изгнанников спустились с ближайшей тропки в скалах, походкой бывалых охотников четыре десятка коренастых угрюмых войнов, во главе с вождем, лишь на голову в росте уступавшему главе рода Рауди. Но этот человек был значительно шире в плечах, чем Эрик. Как и быстроногий мальчишка, вождь инуитов носил шкуру белого медведя. У него одного были длинные белые волосы, завязанные в конский хвост, на поясе его висел короткий бронзовый меч без ножен с клинком, словно ивовый лист.

– Нанук, Нанук, Нанук, – это имя подобно лавине или боевому кличу пронеслось над головами жителей острова Гринланд.

«В этом дикаре живет дух белого медведя – наездника айсбергов и трудно будет его одолеть», – подумал Эрик, разглядывая своего будущего врага.

Нанук в это время положил свою правую ладонь на рукоять меча и поднял левую руку вверх, оттопырив два пальца. Из строя его соплеменников вышли двое охотников не могучего сложения, но жилистых и двигающихся, словно лесные коты – Хулдрекат. То были два старших сына Нанука. Вождь инуитов вынул из ножен клинок и бросил его на снятую с плеч шкуру белого медведя. Тоже сделали и два вышедших для сражения война – охотника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.