Александр Киселев
Сила инстинкта. Том 2

ЧАСТЬ 3

КУДАСОВ

Глава 33

Глаза долго не желали открываться. Антон предпринял несколько попыток, но безуспешно. Понимал, что уже пришел в себя, но разлепить веки было выше его сил.

Некоторое время полежал, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Тихо. Наконец огромным усилием воли удалось открыть один глаз, затем другой.

Он лежал на полу там же, где и упал – на кухне. Приподнялся на локтях, но тут же грохнулся обратно, сраженный нестерпимой головной болью. Да что же это, черт побери?

Явуз сидел на стуле, не отрывая взгляд от Антона. Увидев это, студент в панике отполз к самому краю. В глазах читался ужас.

– Ты пролежал так полчаса. Снотворное сильное, но действует недолго. Может болеть голова, потерпи.

– Что ты здесь делаешь? – Спросил Антон, не придумав ничего лучше. – Убить меня пришел?

– Хотел бы убить – убил. Разговор к тебе есть, и очень важный.

Молодой человек уже поднялся, хватаясь руками за голову.

– Ты в своем уме? Какой разговор? Тебя по всему городу ищут.

Каждое слово давалось с трудом, отзываясь сильной болью в темени.

– Знаю. Потому и пришел. Ты должен мне помочь.

– С чего я должен тебе помогать?

– В газете пишут, что это я убил ту женщину. Красовская, кажется. И мой кинжал якобы нашли на месте преступления. Но я невиновен.

– А кто виновен?

– Он! – Явуз указал на лежащего без движения Кудасова.

Это испугало Антона больше, чем внезапное появление жуткого альбиноса. Иван Леопольдович? Что за бред? Но потом вспомнил, что имеет дело с сумасшедшим. А еще вспомнил, как в гостиной тот выпустил ядовитую гадюку, и от этого воспоминания попятился.

– Снова змею подкинешь? – спросил Антон, судорожно сглатывая.

Явуз засмеялся.

– Это была моя любимица, что-то наподобие тотемного животного. Я ее приручил. Славная была, послушная. Но на всякий случай всегда держал при себе противоядие. Как видишь, пригодилось.

От одной только мысли, что можно приручить змею и испытывать к ней теплые чувства, Ковров поморщился.

– Помню. Странные у тебя друзья, конечно. Как и ты сам.

– Не более, чем люди, живущие на земле. Но я не испытываю к ним ненависти. Ты сам убедился, что лишних смертей мне не нужно. К тебе, например, я шел с добрыми намерениями – хотел попросить помощи. Но в окно увидел, как вы идете вдвоем с этим выродком. Ну и решил в чай снотворное подмешать. Справиться с ним мне, увы, не пол силу, поэтому подстраховался.

– С чего ты взял, что мы станем пить чай?

– А что еще пьют в такую погоду? Ветер и слякоть на улице.

А турок этот, оказывается, не так глуп.

Кудасова, потерявшего сознание от сильного удара по голове, вдвоем отнесли в спальню. Явуз для верности крепко привязал его к кровати веревкой, добытой в шкафу, где турок давеча прятался. Посмотрел на свою работу, удовлетворенно кивнул. Даже если придет к себя, освободиться не выйдет. Антон сжалился над поверженным и перевязал его окровавленную голову бинтом – марля мгновенно окрасилась в темно-красный цвет.

Что будет дальше, Антон не знал. Нападение на чиновника особых поручений – преступление серьезное. Конечно, сам он вроде как ни при чем и по голове никого не бил, однако вполне мог пойти как соучастник. Надо было что-то придумать.

– Ты хотел его убить, Явуз! – ответил студент, немного успокоившись. – Зачем?

– Я вообще не думал, что встречу его здесь. Пришел поговорить с тобой, и только.

Антон только сейчас обратил внимание, что турок прекрасно говорит по-русски, и только замена «е» на «э», свойственная представителям восточных народностей, выдавала его. В остальном же говорил он хоть и не всегда литературно грамотно, но вполне сносно.

– Меня ищут повсюду, думают, я шайтан, убивший женщину. Я прятался в надежном месте, но прятаться вечно недостойно и низко. Мне говорить не с кем, вот и пришел к тебе.

– О чем говорить? – Искренне удивился Антон. – Чем я могу тебе помочь?

– Человек, который лежит сейчас связанный, очень плохой. Когда я бежал от тебя и ударил по голове, чтобы ты за мной не ходил, увидел, что мой кинжал пропал. Уверен, я обронил его в доме, где убили господина. А он, этот Кудасов, подобрал. Нет никаких сомнений, что он подбросил его туда, где убили женщину. Зачем искать настоящего убийцу, когда легче обвинить меня? Кто мне поверит, кто слушать станет?

Антон понимал, что он прав. Обвинить в убийстве жестокого бусурманина очень удобно. Никто не станет ему верить, и тем более покрывать. Отправят на эшафот как пить дать. Поэтому турок и пошел на такие решительные действия. Даже если бы он и убил Ивана Леопольдовича, это ничего не поменяет. Виселица хоть так, хоть эдак.

Антон, немного оправившись после отравления, решил задать другой вопрос:

– Кто убил твоего господина?

Турок стукнул кулаком по столу, да так сильно, что затряслись цветы в вазе.

– А мне почем знать?! Но убил его тот, кто тогда находился в доме. Я сидел в карете на месте кучера, и могу присягнуть – никто внутрь не заходил. Никто, ни одна живая душа! Вот поверь, ни одна. Я все время сидел, никого не видел.

Турок начал заметно нервничать. Вместо того, чтобы успокоить его, Антон спросил следующее:

– Но ведь ты не все время сидел, разве нет? Я когда шел в курильню, заметил, что карета пуста. Тебя там не было.

Турок почесал затылок, будто пытался что-то вспомнить. Просидел в таком положении, наверное, с полминуты, а потом ответил:

– Действительно, я отходил по нужде. Но не было меня всего минуты две. Никто не успел бы пройти за это время незамеченным. Чувствую своей грешной душой, убийца все время находился в доме.

Антон знал, что турок прав.

– Я с тобой согласен. Знаю, врагов у твоего покровителя было хоть отбавляй. Только зачем убивать его так, в чужом доме, фактически на глазах у всех? Не проще ли сделать это тихо и незаметно?

– Не знаю, – турок неуверенно покачал головой. – Дома у нас днем и ночью находилась охрана, четыре человека. Они вели посменное дежурство и практически никуда не отлучались. При них всегда оружие.

– Двое из них принимали участие в похищении Петра Петровича и Маргариты?

Явуз утвердительно кивнул.

– Да, это так. Но сразу после убийства этот шакал с подлыми жандармами наведался в дом Ховы и всех убили. Меня там не было, но я знаю, что никто не предлагал никому сдаться. Только подъехали, и сразу стали открыли огонь. Четверых охранников застрелили, прислугу не тронули. Провели обыск, но нашли только малую часть компромата. Марчин был далеко не дурак, документы дома не держал. Только я знаю, где они находятся.

Антона словно парализовало, стало тяжело дышать. Документы, которые компрометировали высокопоставленных особ, спрятаны в надежном месте, и Явуз единственный знает, где они? Вот уж воистину неожиданный поворот. Такого Ковров не ожидал, поэтому в первую секунду опешил.

– Да, Хова держал в своем кабинете только часть бумаг, которые ему могли понадобиться в ближайшее время. Остальное спрятано там, куда ни один синемундирный не сунется.

– Получается, Иван Леопольдович стал владельцем некоторых бумаг, которые может использовать в своих целях? Так ли это?

– Это более чем возможно.

– А теперь очень внимательно, Явуз. Я спрошу важное. Какие именно бумаги оставались в доме Марчина Хавинского на момент проникновения туда группы захвата во главе с Иваном Кудасовым?

Антон попытался придать вопросу как можно более деловой вид, но получилось плохо. Да и голос предательски дрогнул. В нем проснулся азарт охотничьей ищейки, идущей по следу зверя.

Но его ждало разочарование. Турок ответил, что понятия не имеет, какие документы оставались в доме. Господин, как выяснилось, редко посвящал своего верного Цербера в профессиональные дела. Но он видел несколько папок, которые Хавинский брал с собой в кабинет. Там он запирался, но что делал, никто не знает.

– Почему тогда Хавинский до сих пор не оказался за решеткой? Он действовал нагло, дерзко, будто знал, что никто его за это не накажет. Как такое может быть? –Антон задал вопрос, который долго его беспокоил.

– Потому что компромат у него не только на всяких бесполезных прожигателей жизни, которых можно безбоязненно доить, но и на высоких чиновников. Хова хвастался, что держит на крючке самого начальника Охранки, да и не только его. Поэтому все помалкивали, когда он делал свои дела. Даже когда похитили невероятной ценности бриллиант, он вышел сухим из воды. Все боялись, что документы всплывут. Ну, а если бы хозяина прикончили, бумаги попали бы куда нужно. И тогда всем этим начальникам вроде генерала Мурзеева не сносить головы. Бизнес у Ховы был специфический, опасный, но приносящий немалые деньги. Он собирал письма, выписки, отчеты, фотографические снимки, часто выкупал их, а потом шантажировал.

– Самый настоящий виртуоз, ничего не скажешь. В такое опасное болото залез, а чувствовал себя как лягушка.

– Так и было. Но эта питерская ищейка, мне кажется, совсем другой породы. Он человек особый, делает что хочет, по факту не подчиняется никому. Если бы ты тогда не зашел в комнату, он бы меня застрелил. Я вижу людей, какие они на самом деле. Этот человек неимоверно опасен. Такой ради целей пойдет до конца, даже жизни своей не пожалеет, а чужой и подавно. Сотрет в порошок всякого, кто ему мешает. Думаешь, это я опасный человек? Как бы не так.

– Ты о Кудасове?

– Да, о нем. С ним надо покончить. Он не оставит в покое ни меня, ни тебя.

Антону стало не по себе, и он твердо заявил, что не позволит убивать статского советника, тем более в своем доме. С другой стороны, он отлично понимал, что турок прав. Скрыться от Кудасова будет невозможно. Помогая потенциальному преступнику, он тем самым делает себя соучастником серьезного преступления. А это уже срок, и серьезный. Черт, что же делать?

На руку Антону играло то, что Иван Леопольдович не видел, как они сидят и разговаривают с Явузом. То есть, когда статский советник придет в себя, можно сказать, будто бы турок сразу бросился наутек, не вступая с Антоном ни в какие разговоры. А ведь еще полчаса назад он мило беседовал с Кудасовым и даже помыслить не мог, что дело примет такой крутой поворот. Все произошло для Антона слишком быстро и неожиданно.

– Если его не убить, он достанет меня, – говорил турок, отхлебывая из стакана холодную воду. – А потом тебя. Помни об этом.

– Никто никого убивать не станет! – твердо заявил Антон. – Лучше скажи вот что: ты уверен, что Кудасов все-таки забрал с собой документы, которые находились в доме Хавинского?

– Никто не может этого знать наверняка. Но если сыщик там побывал, значит, бумаги нашел. Разве может быть по-другому?

Нет, не может. Если жандармы пошли на штурм, значит, они нашли, что искали. Ведь искать они умеют – это их работа. Еще можно быть уверенным в том, что теперь Кудасов ищет остальные бумаги, которых в доме не было. И получается, что единственный человек, который знает, где они находятся – Явуз. Таким образом, он нужен Кудасову живым. По крайней мере до тех пор, пока папки с компроматами не окажутся в его руках.

Если предположить, что Иван Леопольдович получит то, что хочет, Явузу будет грозить смертельная опасность. Сдавать его в руки Фемиды нет никакого смысла, так как турок, по всей вероятности, поведает следствию о том, что передал документы Кудасову, что для последнего крайне нежелательно. Напрашивается весьма простой вывод: даже если турок под давлением статского советника и отдаст спрятанные Хавинским бумаги, это не гарантирует ему жизни.

Сказать по правде, турок не вызывал у Антона никакой симпатии, даже наоборот. Но смерти он ему не желал. Однако понести наказания за содеянные преступления должен.

Пока Антон предавался этим малоприятным рассуждениям, турок выказал горячее желание подкрепиться, осведомившись, нет ли в доме чего съестного. Хозяин гостеприимно предложил Явузу то немногое, что у него имелось. Поставил на стол холодное картофельное пюре, кусок отварной говядины и квашеную капусту. Турку угощение пришлось по вкусу, и он принялся уплетать нехитрый обед. Смотря на него, Антон почувствовал урчание в животе и понял, что и сам проголодался. Положил себе в тарелку то же самое и уселся напротив.

Когда с едой было покончено, студент решил зайти к себе в спальню и проведать, как поживает оглушенный статский советник. Кудасов лежал в той же позе, в какой его оставили. Голова покоилась на подушке, откинута чуть набок, руки свисали с кровати. Человек без сознания дышал медленно и почти беззвучно.

Антон постоял над ним несколько минут, убедился, что все в порядке, и уже собрался возвращаться на кухню, как вдруг ногой задел трость, которую сам же давеча облокотил к подножию кровати. Трость Кудасова звонко упала на пол. Антон наклонился, чтобы ее поднять, и вдруг вспомнил, как в доме Петра Петровича Островского чиновник особых поручений использовал ее для убийства ядовитой гадюки. Трость была хитрая, со спрятанной шпагой внутри. Повертев ее в руках со всех сторон, Антон потянул за набалдашник, но ничего не произошло. Странно, ведь шпага должна выдвигаться легко, без труда. Стал рассматривать это удивительное устройство и приметил, что один глаз у египетского сфинкса на набалдашнике чуть выпирает, образуя некое подобие кнопки. Ковров нажал на нее пальцем. Послышался едва уловимый механический щелчок, и теперь можно было с легкостью, потянув за набалдашник, вытащить шпагу. Она оказалась острой и необычайно прочной. Такой запросто можно было проткнуть человека насквозь.

Вдоволь налюбовавшись удивительной штуковиной, Антон вставил клинок обратно. Снова послышался щелчок – шпага намертво зафиксировалась. Гм, интересно придумано. Если не нажмешь на глаз, она не выдвинется из ножен. Зная, что жизнь Кудасова полна опасностей, Антон понимал – такая штука в определенных обстоятельствах может быть весьма кстати.

Он уже собрался поставить ее на место, но взгляд остановился на набалдашнике в виде сфинкса. Его внимание привлекла верхняя его часть. Дело в том прямо над глазом виднелся едва заметный зазор. Может, выдвигающаяся шпага – это не единственный секрет, хранимый удивительной тростью?

Антон взялся рукой за верх сфинкса и покрутил его сначала в одну сторону, затем в другую. Верхняя часть египетского божества стала откручиваться против часовой стрелки. Когда Антон снял золотистую крышку, на время потерял дар речи. Его взору предстал голубой камень неимоверной красоты. Он был зафиксирован мелкими пазами, чтобы не звенел при вибрациях и не бился о стенки.

Антон, не веря своим глазам, с максимальной осторожностью, на какую только был способен, вытащил камень и стал рассматривать его на свет. Он был неимоверной красоты, переливаясь тысячью огоньками на солнце, которое проникало через окно комнаты. Неужели это та самая Стелла?

Да, она. Антон видел точно такой же в Государственном Музее, но теперь знал, что там лежала подделка. А настоящая Стелла все это время была в трости высокого полицейского начальника. Но зачем носить такую драгоценность с собой? Странно, очень странно.

В голове сразу всплыл рассказ Кравцова о Хавинском, который вымогал этот камень у графини и который самым неожиданным образом исчез. Теперь понятно, кто его украл. Ай да Кудасов, ай да ловкач!

– Ты долго там, нет? – послышался голос Явуза с кухни. Быстрые шаги, и вот подручный покойного Хавинского вошел в спальню. Увидев камень, удивился не меньше Коврова.

– Где ты его нашел? – спросил он дрожащим голосом.

– У него в шпаге, – ответил Антон, жестом указав на лежащего без сознания Ивана Леопольдовича.

– Это Стелла, – подтвердил Явуз. – Хова рисковал многим, чтобы заполучить эту драгоценность, но потом, когда его арестовали, камень пропал. После освобождения господин обратился к чиновнику с требованием его вернуть, но тот протестовал, заявив, что не имеет ни малейшего понятия, куда он запропастился. Тогда Марчин пригрозил, что обнародует папку, которая у него имеется, если бриллиант не будет возвращен.

– И что ответил Кудасов? – поинтересовался Антон, не в силах оторвать взгляд от знаменитого бриллианта европейских монархов и королей.

– Точно не знаю, Хова мне подробностей не докладывал. Насколько мне известно, даже под страхом быть разоблаченным этот шакал отпирался и не признавал, что камень похитил именно он. Но пообещал, что найдет его и вернет Хавинскому в ближайшее время.

Антон положил камень обратно в тайник и закрутил крышку.

– Выходит, Кудасов был лишь пешкой в игре твоего господина. Он должен был в случае опасности спрятать камень, а потом, когда все уляжется, отдать обратно. Но наш дорогой друг этого не сделал, предпочитая оставить бриллиант себе. А теперь скажи, не повод ли это, чтобы отправить Хавинского к праотцам? Тем более, что у того имелся, как мы знаем, какой-то загадочный компромат.

Явуз сел в кресло и задумался.

– Такое возможно. Но говорю тебе, в момент убийства, о котором ты говоришь, я сидел на козлах и готов присягнуть, что никто в дом не заходил. Кудасов приехал, насколько я знаю, гораздо позднее. Я к тому времени валялся без сознания так же, как сейчас валяется он.

С этими словами он с ненавистью посмотрел на тяжело дышавшего врага.

– Нам надо без промедления обратиться в Департамент полиции. А еще лучше, протелефонировать следователю Спиридонову. Расскажем, как все было. Отдадим ему камень, и пусть там уже разбираются с этим Кудасовым, – предложил Антон.

Турок отрицательно покачал головой.

– Нет, не пойдет. А я? Ты собираешься сдать меня синемундирным?

Да, действительно. Подставлять альбиноса очень не хотелось. Удивительно, но еще час назад Антон готов был без зазрения совести сдать этого страшного человека в руки правосудия, но теперь готов был пойти на риск, лишь бы этого не делать. Может, потому что этот турок оказался не таким уж и страшным?

– Тогда давай так. Уходи немедленно. Я уничтожу следы твоего пребывания здесь. Сообщу, что мы разговаривали с Кудасовым, как вдруг ворвался ты, оглушил его и второпях убежал. А камень, скажу, обнаружил совершенно случайно. Придумаю что-нибудь.

– Не годится.

– Но почему?

– Пока он без сознания, съездим к нему домой и поищем там папки. Уверен, они там.

– Папки, которые находились у Хавинского и которые забрал Кудасов?

– Именно так. Надо спешить, пока он не очнулся. Если боишься, я могу убить его прямо здесь, и тогда нам никто не помешает.

Антон в знак протеста замахал руками.

– Я тебе дам убить! Ты хочешь покончить с ним в моем доме, на моей кровати? Я знаю, что этот человек редкостный подонок, но не позволю вершить самосуд.

– Ладно, успеется. Но за папками я поеду, а ты как хочешь. Они мне нужны. Будут документы, тогда можно в полицию. Но не ранее, чем я исчезну.

Сказано было тоном, не терпящим возражений. Антону ничего не оставалось, кроме как развести руками. Ехать домой к Кудасову очень как не хотелось, но отпускать турка одного было нельзя. Он может легко попасть в руки полиции несмотря на то, что все это время ему удавалось беспрепятственно скрываться.

Но беспокойство о Явузе было не главной причиной, и Ковров нашел в себе силы признать это. Ему было по-настоящему страшно. Если сейчас он мог избежать гнева Кудасова, придумав историю о сбежавшем Явузе и заявив, что сам никоим образом не связан с ним, то после проникновения в жилище сделать это будет гораздо труднее. Но молодой студент еще давно пообещал себе, что никогда больше не поддастся страху, этому ужасному пороку, а потому согласился сопровождать альбиноса.

– Мы даже не знаем, где он живет, – обратился Антон к своему гостю, в глубине души надеясь, что это обстоятельство изменит его решение.

Тот в это время копался в карманах лежащего без сознания Кудасова. В одном из них он обнаружил связку ключей, с улыбкой продемонстрировав свою находку Коврову.

– Зато я знаю. Следил за ним. Улица Корабельная, недалеко от Адмиралтейства. Там еще рынок рядом.

Поняв, что всякие попытки отговорить альбиноса ни к чему не приведут, Антон начал думать, как бы его переодеть.

– Явуз, твоя одежда не годится. Слишком броская. Попробую поискать другую.

Казалось, это не займет много времени, но студент ошибся. Брюки, которые удалось найти в кладовке, были турку малы – не сходились в талии. Рубашка тоже. Явуз был крупнее Антона и шире в плечах, что затрудняло поиск. Перемерив несколько рубашек и не найдя ничего подходящего, Ковров дал турку свой вязаный шерстяной свитер, который – о чудо – пришелся впору. Не по сезону, конечно, но ничего не поделаешь.

Штаны подобрать так и не удалось, а вот лакированные туфли нашлись – у них с Явузом оказался одинаковый размер. Белые волосы удалось скрыть при помощи широкополой шляпы. Сверху турок надел легкий плащ Кудасова, который придал ему более-менее презентабельный вид. Посмотрев со стороны на переодетого альбиноса, Антон остался доволен. Не лондонский денди, конечно, но хоть внимания не привлекает. Сам же переоделся в белую сорочку с накрахмаленным воротничком и хлопчатобумажные брюки.

– Поедем на извозчике. В портмоне полицейской ищейки я обнаружил четыре рубля, так что деньги есть.

– Опасно, – покачал головой Антон. – Да, здесь за углом располагается извозчичий трактир, где поят лошадей и отдыхают ваньки, так что найти карету не проблема. Только не забывай, что у каждого извозчика на груди бляха с регистрационным номером. Они все стоят на учете в полиции, и обо всех подозрительных седоках обязаны докладывать в Департамент. Особенно теперь, когда в городе происходят такие страшные события. Тебя могут узнать и тут же сообщить властям.

Турок не согласился с Антоном.

– Это произойдет быстрее, если пойдем пешком. Идти туда долго, минут сорок. А на лошадях минут за десять домчимся. Еще и силы сэкономим. Поэтому рискнем.

Антон согласился и на этот раз. Он уже так глубоко погряз в этой скверной истории, что даже не хотел спорить. По телу разливалась какая-то апатия, сковывающая мышцы и подавляющая любое желание вступать в конфронтацию.

Глава 34

Заперев за собой дверь, Антон со своим странным спутником вышли на улицу. Ветер стих, и не смену ему вышло солнце, согревая пробивавшимися сквозь тучи лучами прохожих.

А их было много. Некоторые шли по тротуару быстро, спеша по своим делам, другие прогуливались степенно, неторопливо. Вот мимо них процокали на каблуках две дамы в широких платьях, держа в руках раскрытые зонтики. Они о чем-то переговаривались, смеялись. Антона и Явуза они даже не удостоили взглядами. За ними проследовал мужчина средних лет, по виду приказчик. На спутников он также не обратил никакого внимания. По дороге проехал богатый экипаж с кучером в полосатой ливрее, который скрылся за первым поворотом. На другой стороне дороги из магазина выходили несколько полных дам. Вывеска на нем гласила: «Бакалейная торговля». Сбоку имелась приписка: «Горячая колбаса. Табакъ, сигары и папиросы». Все было как всегда – обычный будний день. Пахло пылью и конскими экскрементами.

Шагах в ста Антон разглядел ехавшего прямо в их сторону извозчика. Недолго думая, свистнул и поднял руку вверх, зазывая подъехать к ним. Кучер, завидев потенциальных клиентов, с силой хлестнул кнутом лошадь, и та прибавила ходу. Поравнявшись с двумя путниками, остановилась.

– Вези нас на Корабельную, туда, где рынок. Да поживее, – Антон забрался на пассажирское место позади ваньки.

– Как прикажете, барин, – улыбнулся бородатый кучер в желтом кушаке на голове. – Уж знаем это место, не извольте беспокоиться. За три гривенника домчу с ветерком.

– Чего-чего?! – Деловито возмутился Антон, хотя в этот момент его одолевали совсем другие мысли. – Ты это брось. Чего удумал-то, тридцать копеек. Да тут ехать всего ничего. Двугривенный плачу. Нет, найду другую лошадь.

– Смилуйтесь, барин. У меня цена честная, много лет езжу. Всякий знает, Илья Макушкин лишней копейки не возьмет.

– Да ты, Илья Макушкин, как погляжу, по ночному тарифу возить удумал! – Антон начинал сердиться уже по-настоящему. – Два с половиной, и по рукам. Знаю, что и это дорого, но мы с приятелем спешим.

– Ну ладно, ладно, – сдался кучер. – Два с половиной. Для хороших людей можно и в убыток прокатиться, чего уж там.

Да уж, в убыток, подумал про себя Антон, отметив про себя жадность извозчика. Усевшись в карету и облокотившись на мягкую подушку, он помог забраться Явузу, который расположился рядом. Тронулись.

Кучер Илья Макушкин оказался весьма словоохотливым, что сейчас было совсем некстати. Антон Ковров не был настроен на пустую болтовню. Пришлось выслушивать о повышении цен на мясную продукцию, жалобы на местную администрацию, которая никак не может навести порядок в городе, на тяжелую долю брата-извозчика и многое другое. Студент про себя отметил, что, наверное, пройдет сто лет, а ничего не поменяется. Так же будут жаловаться на власть, будут всем недовольны, но при этом сами не ударят палец о палец, чтобы изменить положение дел. Разве что в будущем будут не пряжки, а автомобили с двигателями внутреннего сгорания, которые сейчас набирают популярность в Европе и Североамериканских Штатах.

Увы, домчаться за десять минут, как изначально планировалось, не удалось. На улице Рижской, возле городской библиотеки, перевернулась телега с сеном, перегородив проезжую часть. Пришлось объезжать, и это заняло еще минут пять. Кроме того, на перекрестке Макушкин поравнялся с другим извозчиком, который стал рассказывать о том, что один их коллега вчера ночью скончался в китайской опиумной курильне. Разговор затянулся на несколько минут, и мог бы продолжиться еще дольше, если бы Антон не прикрикнул на возницу и не напомнил ему, что он везет седоков и должен доставить их на место. Извинившись, ванька тронулся дальше.

Наконец-то прибыли на место. Расплатившись с Макушкиным, Антон с Явузом спрыгнули на булыжный тротуар. Когда упряжка скрылась за поворотом, студент выругался, и на то была причина – путь занял вдвое больше времени, чем планировалось.

– Почему ты стал торговаться? – Спросил турок, поправляя шляпу. – У нас были деньги заплатить ему и тридцать копеек.

– Чтобы не вызывать подозрений, – ответил Антон. – Если бы мы согласились на такую грабительскую цену, это показалось бы странным. Ладно, вперед. Показывай дорогу.

Идти пришлось через рынок. С обеих сторон были размещены деревянные торговые палатки, где каждый продавец нахваливал свой товар. Отовсюду раздавалось:

– Бублики, свежие бублики! Горячие, только с печи! Не проходите мимо! Бублики, свежие бублики!

– Куриные яйца, большие, домашние! Двенадцать копеек десяток! Подходи выбирай!

– Ржаной хлеб, пять копеек! Забирайте, пока не остыл!

– Говяжья вырезка, свежайшая! По семнадцать копеек отдаю!

Кое-как миновав торговые ряды, вышли на Корабельную улицу. Здесь уже было поспокойнее – никто не кричал и не толкался. Явуз остановился и стал оглядываться по сторонам в поисках дома, где квартировал Кудасов. Повертел головой взад-вперед, остановил взгляд на цирюльне, которая находилась на противоположной стороне дороги.

– Вон, видишь, цирюльня Ануфриева? Написано так. Дом, который мы ищем, дальше, в двух минутах ходьбы. Серый такой, большой.

Антон кивнул. Значит, уже близко. Сунул руку в карман, нащупал там холодную сталь револьвера, который предусмотрительно прихватил с собой. Набрал в грудь воздуха и уже собрался идти, как вдруг услышал:

– Адддну минуточку, господа. Паапрашу документики.

Обернулся и замер. К ним спешил околоточный в форме. Нет, только не теперь! Надо же, как не повезло. Он стоял прямо позади них, поэтому ни Антон, ни Явуз его сразу не приметили. Что теперь делать? Броситься прочь? Догонит. Да еще свистеть начнет, народ сбежится. Эх, вот так неудача.

Околоточный приблизился к двум мужчинам и сказал:

– Кто такие? Вас не знаю. Извольте документы посмотреть.

Представитель правопорядка глядел на них подозрительно, нахмурив брови. Был он уже не молод, хотя еще и не стар. Довольно коренастый. Антон про себя отметил, что именно такие служаки вызывают у уличных бандитов благоговейный трепет и даже страх.

Времени на раздумья не было. Антон улыбнулся и принялся горячо жать руку околоточному.

– Здравствуйте, вы то нам и нужны! Не представляете, как хорошо, что мы вас встретили.

Студент при этом искренне улыбался, полицейский же, напротив, глядел с удивлением, не понимая, что происходит. Турок стоял растерянный.

– Вы, это, в чем дело? – угрожающе рявкнул представитель правопорядка, высвобождая руку.

– Простите, мы не представились. Меня зовут Альберт Жаботинский, а это мой друг, Шарль Вуазье. Мы французские корреспонденты, из газеты «Ревю Паризьен». Не представляете, какая удача встретить господина полицейского. Надо сказать, мы и сами к вам направлялись.

Околоточный продолжал смотреть недоверчиво, но уже не так пристально.

– К нам? В отделение? Зачем это?

– Все дело в том, что мы давеча прибыли из Парижа, писать статью о вашем городе. Прекрасный город, надо сказать! Архитектура – загляденье, городской парк – выше всяких похвал. А люди какие добрые, какие отзывчивые! Настоящий русский дух. Как давно я не был в России, как давно. Когда выдалась такая возможность, я двумя руками ухватился за нее. Не думал даже, что влюблюсь в этот город, хотя здесь мы только лишь второй день.

Полицейский, услышав добрые слова о своем городе, растянулся в улыбке.

– Так вы, господа, иностранные журналисты? Всегда рады мастерам печатного слова. Извольте полюбопытствовать, что привело вас именно сюда? Почему не в Москву, не в Петербург?

– Малые города нам интереснее. Сами посудите, что в том Петербурге? Чахотка да начальство. Еще и реформами балуются, словно заняться более нечем. А здесь душа, искренность. Кроме того, именно здесь происходят жуткие убийства на улицах. Представьте, и до Парижа новость дошла. Вот мы и командировались сюда, сделать репортаж об этом расследовании и пообщаться с царской полицией. Не знаю, будут ли нам рады, но нам бы очень хотелось пообщаться с ними. Вот просто очень-очень хотелось.

Антон уже понял, что переигрывает, но дороги назад не было. Околоточный надзиратель продолжал улыбаться.

– Да, убийства имеются, весь город только об этом и толкует. Сумасшедший объявился у нас, хотя раньше ничего подобного не было. Так-то город тихий, спокойный. Но изловим мерзавца, никуда не денется. Получили распоряжение проверять и задерживать всех подозрительных личностей. Так что, как видите, не зря хлеб кушаем.

– Так вы нас за подозрительных приняли? – рассмеялся Антон. – Никогда бы не подумал, что окажусь у полиции в сильном подозрении. Хотя признаю, на вашем месте тоже бы документиками поинтересовался. Но это лишнее, право слово. Мы сами к вам давеча собирались.

Полицейский уже смотрел не с подозрением, а с улыбкой.

– Ну так пожалуйте к нам, в четвертое отделение, – представитель правопорядка указал рукой куда-то вдаль. – Милости просим. Это здесь, недалеко. Примем, чаем угостим, по всей форме. Начальник наш, Петр Сергеевич, человек большого ума, прогрессивный. Всегда найдет время пообщаться с иностранными журналистами. Тем более, он является горячим поклонником методов французской полиции. Говорят, у вас там в криминалистике просто чудеса делаются. Читал, даже умеют по рисунку пальцев преступников ловить. Мол, у каждого человека рисунки эти отличаются, и ни у кого нет двух одинаковых. Только представьте, как бы это облегчило нашу работу. Взяли какого-то убийцу, и что? Свидетелей нету, доказать, что убил он, никак невозможно. А тут бац – следы пальцев на месте преступления оставил. Улика неопровержимая, деваться некуда. Это будет понадежнее любых свидетельских показаний, не отвертишься. Скажите, правда у вас так, или выдумки?

– Действительно, такая методика имеется, я даже писал об этом. Называется интересным словом «дактилоскопия». Пока во Франции она не внедрена, приходится довольствоваться бертильонажем. Но прогресс не остановить. Еще немного, и полиция начнет с этим работать. Перспективы открываются просто невероятные, здесь я с вами полностью согласен. А вот насчет работы полиции позволю вам заметить, что вы себя недооцениваете. В Париже, конечно, работают профессионалы, с этим не поспоришь, но и у вас в России не отстают. О методах царской полиции у нас говорят много, даже в пример ставят. Наслышаны о легендах вашего сыска: Путилине, Кошко, Ланге. Их методам позавидовал бы сам Шерлок Холмс, бьюсь об заклад. Персонаж он, правда, книжный, но уверен, в жизни такие тоже встречаются. Так что не говорите, в Париже очень уважают российских сыщиков.

Слышать лестное мнение о представителях правопорядка было полицейскому очень приятно. Он уже увлекся разговором и забыл, что еще минуту назад готов был увести двух подозрительных людей в предвариловку.

– Это да, это да. И у нас работают талантливые люди. А что же ваш друг молчит? Немой, что ли?

Он перевел взгляд на стоящего рядом Явуза. Антон, не дав турку проронить ни единого слова, ответил:

– Ну что вы, совсем не немой. Просто русскому языку не обучен. Не понимает, о чем мы тут с вами разговариваем.

– Как же он материал собирать будет, если по-русски не бельмеса? – Удивился околоточный.

– А я на что? – Улыбнулся Ковров. – Общаюсь я, потом ему перевожу.

Сердце Антона бешено заколотилось. Только бы не проверил. По-французски молодой студент знает от силы несколько фраз. Если попросит перевести, пиши-пропало.

Но полицейский спросил другое:

– Не больно ваш друг похож на француза. Скорее на бусурманина. Только кожа чересчур белая.

– Правда ваша, господин полицейский. Турок он. Но во втором поколении живет в Париже, в журналистике много лет. Видите шрам у него на лице? В русско-турецкую войну ранение получил, саблей зацепило. Там целая история была, он мне рассказывал. Ходил в осажденную Плевну, беседовал лично с Исмаил-беем. В русской ставке его поначалу за шпиона приняли – турок ведь. Но потом все прояснилось. Еще совсем юношей был, так сказать, начинал карьеру.

Похоже, этот ответ удовлетворил надзирателя – тот кивнул.

– Но будьте осторожны. Сейчас разыскивается особо опасный преступник, тоже турок. По описанию на вашего друга похож.

– Интереееесные дела, – протянул Ковров. – Позвольте спросить, за что его ищут?

– Убийство женщины с особой жестокостью. Так что документы с собой носите, будут останавливать. У вас они, кстати, с собой.

– Увы. Оставили в гостинице. У нас в Париже не принято носить с собой.

– Очень напрасно. В следующий раз берите. Так вы куда сейчас, к нам в отделение? Я, правда, не знаю, на месте ли Петр Сергеевич.

Студент, представившийся Альбертом Жаботинским, замахал руками.

– С удовольствием зайдем, но не теперь. Сейчас у нас встреча с удивительным господином, с которым вчера имели честь познакомиться. Зовут его Иван Леопольдович Кудасов, он из Петербурга. Любезно пригласил нас к себе домой на чай. Как нам известно, он квартирует здесь неподалеку.

Лицо полицейского расплылось в улыбке еще шире.

– Господин Кудасов? Как же, знаем такого. Удивительный человек, легенды о нем ходят. Прибыл в наш город для поимки Упыря, о котором вы хотите написать. Некоторые говорят, беседовал с самим Бертильоном (1), представляете! Человек прогрессивный, преданный своему делу. Уверен, ему будет, что рассказать. Вам необычайно повезло, что вы в первый же день своего приезда сумели завести с ним знакомство.

– Да, это так. Нам тоже очень приятно. Он, как нам сказали, живет в этом районе. Надо признаться, мы к нему и спешим, вот только чуточку заблудились.

– Да, именно здесь. Дом номер восемь, двенадцатая квартира на четвертом этаже. Серое такое здание, со старинной лепниной. Идете прямо, и как раз по правой стороне оно и будет, не пропустите.

– Были бы очень признательны, если бы вы нас проводили, – решился на наглость Антон, хотя меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы околоточный согласился. К счастью, он предложения не принял, сославшись на то, что должен быть на рынке и вести дежурство.

– Но к нам в отделение извольте зайти. Лично вас представлю.

– Это непременно. Если успеем, то даже сегодня.

С теплотой распрощавшись с представителем власти, Антон и Явуз направились в сторону дома Кудасова. Турок хотел оглянуться, но его спутник одернул его. Сказал, оборачиваться не нужно, будет выглядеть подозрительно, равно как и не стоит ускорять шаг. Поэтому шли медленно, будто прогуливались, хотя сердце в этот момент бешено колотилось.

– Пронесло. Когда увидел этого верзилу в форме, здорово испугался, – заметил студент, когда они отдалились на почтительное расстояние.

– Было не похоже, – не поверил альбинос. – Как начал говорить, не остановить. Будто со старым знакомым. Кстати, кто такой Альберт Жаботинский и Шарль Вуазье?

– Понятия не имею. На ходу придумал.

– Ну ты даешь. Молодец, выкрутился. Я уж приготовился в рукопашную с ним. Меня никакой полицейский голыми руками не возьмет.

Околоточный не обманул. Дом действительно оказался совсем неподалеку. Из общего стиля он почти не выделялся, отлично вписываясь в окружающую архитектуру. Серое четырехэтажное строение, каких в городе немало. Окна без балконов, вход в парадную прямо с улицы. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто на них не смотрит, оба путника вошли внутрь.

В парадной было темно, но не слишком. Солнечный свет проникал внутрь через окна в пролетах между этажами. В нос ударил тот знакомый запах, какой присутствовал в большинстве подобных городских домов, и Антон его не спутал бы ни с каким другим. Пахло старой каменной кладкой, засохшей краской, немного плесенью и чем-то еще, что характеризовать было невозможно. На улице было шумно, но внутри не слышалось ни звука. Парадная хранила гробовое молчание.

Когда поднялись на пролет выше, Антон обратил внимание на выбитое окно. Подошел, пригляделся. Так и есть. По углам торчали острые осколки, но самого стекла не было. Интересно, кто мог его высадить. Студент огляделся и вдруг обнаружил чуть ниже дырку в стене. Спустился и стал всматриваться. Турок смотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. Потом подошел ближе и тоже посмотрел на стену. Там четко просматривалось пулевое отверстие, а рядом засохшее красное пятно. В самом углу удалось найти осколок разбитой бутылки. Похоже, кто-то бросил бутылку о стену, и содержимое разлилось. Допустим, но откуда дырка от пули? Очень странно.

– Кто-то бросил бутылку в стену, а потом выстрелил, – констатировал Антон.

– Да какая разница? – Явуз дернул его за рукав. – Пошли, надо спешить.

– Может, и никакого. Просто необычно. Еще и окно зачем-то разбили.

Дальше задерживаться на первом этаже не стали, поднялись выше. Остановились на последнем, возле двери с номером 12. Прислушались – ни звука. Никто не зашел в парадную и не вышел после них. Турок-альбинос достал связку и стал подбирать нужный ключ к замку. Первый, самый большой, не подошел, зато второй легко вошел в замочную скважину. Три поворота, и дверь отворилась. Через секунду Ковров со своим спутником были уже внутри.

Они оказались в достаточно просторной светлой прихожей, где слева располагались крючки для верхней одежды. Сами они, правда, были пусты. Внизу стоял маленький шкафчик для обуви. Пройдя чуть вперед, Антон и Явуз попали в просторную гостиную, где было два больших окна, занавешенных шторами. Солнечный свет из-за этого довольно скупо проникал в помещение, но все было прекрасно видно.

Сразу бросалось в глаза скромное убранство гостиной: большой дубовый письменный стол в углу, два стула, мягкое кресло и платяной шкаф. В противоположном конце помещения располагалась небольшая стеклянная витрина, где можно было разглядеть бутылки со спиртными напитками и бокалы разных размеров. Антон ожидал увидеть шикарную меблированную квартиру с дорогими декоративными безделушками, вроде тех, что были в доме Петра Островского, но нет. Было похоже, что хозяин квартиры привык жить скромно.

Прошли дальше, в спальню. Она была меньше гостиной. Половину комнаты занимала большая удобная кровать, прикроватная тумбочка с выдвижными ящичками, еще один шкаф и полка, заставленная книгами. На тумбочке стоял канделябр и газета «Новое время». Он бы не обратил на нее никакого внимания, если бы не броский заголовок: «СТРАШНЫЙ ПОЖАРЪ УНИЧОЖИЛЪ ЦЂЛЫЙ ГОРОДЂ». Начал читать:

«Страшный пожар уничтожил целый город Мозырь, Минской губернии. В 3 часа пополудни загорелась маленькая избушка на берегу реки, а к 7 часам вечера уже не существовало города, имевшего по последним статистическим данным 18 тысяч жителей. Все это население осталось буквально без крова и пищи. Сгорели все булочные, мясные, все лавки со всем находившимся в них товаром. Во всем городе не осталось ни одной курицы, ни одного куска хлеба. Лишь на следующий день стали подвозить припасы из соседних деревень к расположившимся на площадях несчастным погорельцам. За исключением здания мужской прогимназии, все казенные и городские здания стали жертвой пламени: казначейство, помещение съезда мировых судей, камеры мировых судей, судебного следователя, судебных приставов, воинское присутствие со всеми делами, городская управа и др. Шесть человек погибло в бушевавшем пламени, разносимом ветром на громадное пространство: линия огня протянулась на пять верст.»

Статью не дочитал, неинтересно. Отложил газету в сторону.

Имелось в квартире еще одно помещение – отхожее место, где был установлен ватерклозет с современной системой водяного слива. Там же находилась медная ванна. Это было необычно, так как раньше в таких маленьких квартирах редко предусматривалась отдельная комната под ватерклозет. Впрочем, подобные меблированные апартаменты сдавались богатым господам, и в последнее время их стали часто оборудовать подобным образом. Еще имелась небольшая кухня для приготовления пищи.

– Нам нужно как можно быстрее найти документы, – заметил турок, когда они с Антоном обошли всю квартиру. – Они должны быть где-то здесь.

– А если их нет, и мы пришли зря, – выразил свои опасения студент.

– Пока не проверим, не узнаем.

Интересно, с чего начать? Антон никогда не принимал участие в обыске и даже не знал, как это делается. Первым делом он одернул штору на одном из окон, и гостиная осветилась ярким солнечным светом. Искать документы стало намного легче.

Сначала осмотрели шкаф, но там ничего интересного не оказалось – только брюки, сорочки и исподнее белье. В выдвижном ящике стола оказались какие-то исписанные бумажки, которые при детальном ознакомлении также не заинтересовали. Осмотрели бар в поисках тайника, но и там ничего интересного не обнаружилось. В спальне вещей хранилось немало, но и они не имели никакого отношения к тому, что искали двое незваных гостей. Заглянули даже под кровать, но там ничего не было.

Осмотр занял около получаса. Антон с Явузом уже отчаялись что-либо найти, как вдруг первый повторно осмотрел внутренности шкафа, стоящего в гостиной комнате, и обнаружил, что деревянная дощечка, упирающаяся в стену, чуть скошена в сторону. При беглом осмотре такую незначительную деталь увидеть было достаточно трудно. Подошел Явуз, и они вдвоем сумели вытащить хитрую дощечку и отставили ее в сторону. Перед ними открылся сейф с замочной скважиной посередине. Похоже, именно здесь Кудасов прятал свои сокровища.

– Явуз, а ну доставай ключи. Помнится, там был не только ключ от квартиры, но и другие.

Действительно, в связке было три ключа. Один от входной двери, но один из оставшихся двух вполне мог быть от сейфа. Неужели все так просто?

Да, один из ключей, самый большой по размеру, подошел. Дверца сейфа с едва слышным скрипом открылась, и взору двух мужчин, незаконно проникнувших в квартиру действительного статского советника, предстали три папки и пачка красных кредитных билетов. Они нашли то, что искали.

Турок сразу схватил деньги и принялся считать. Там оказалось двадцать государственных кредитных билетов достоинством по десять рублей каждая. Ничего себе, целых двести рублей! Антон еще никогда не видел сразу такую огромную сумму. Турок отсчитал ровно половину и протянул студенту.

– Твоя доля, – сказал он.

– Ты с ума сошел, Явуз? – Не на шутку рассердился Антон. – Разве мы сюда за ассигнациями пришли? Верни на место.

– И не подумаю. – Тот взял все деньги и сунул во внутренний карман плаща. – Я сейчас скрываюсь, и мне пригодятся.

Ладно, бог с ними, с деньгами. Главное, папки здесь.

Достали. На одной из них было каллиграфическим почерком выведено «Кудасов, Иван Леопольдович», а на другой – «Ремизов, Илья Ильич». На третьей чернилами было написано: «Мурзеев, Афанасий Степанович». Антон сразу приметил тот факт, что писались только имена, и больше ничего: ни званий, ни чинов, ни какой-либо другой информации.

Все три имени Антону были знакомы. Но если с первыми двумя он был знаком лично, то о Мурзееве только слышал.

Впрочем, слышал не только он, но и весь город. Занимал этот человек высокую должность городского полицмейстера и подчинялся только лишь генерал-губернатору. Нравом он слыл крутым, характером вспыльчивым, но дело свое знал на отлично. Подчиненные его побаивались, но в преступном мире, что удивительно, он снискал добрую славу. Начиная от медвежатников и заканчивая королем преступного мира города, самим Тузом, его уважали за силу духа и твердость слова.

Несколько лет назад, когда в карету генерал-адъютанта Охрятина бросили бомбу и взорвали вместе с семнадцатилетним сыном, Мурзеев лично явился к этому самому Тузу и велел в течение четырех дней отыскать негодяев, нанесших пощечину русской государственности. Взамен обещал какое-то время не трогать щипачей, промышлявших в театрах и кабаках, а также закрыть глаза на разбойные нападения и квартирные кражи, если те не сопровождались убийствами. В противном случае, сказал он, начнутся облавы, что не сулит королю преступного мира ничего хорошего. Но горячие уверение Туза (впрочем, вполне справедливые), что его люди никогда бы не совершили такое неслыханное преступление, тем более с помощью бомбы, не подействовали. Мурзеев отлично понимал, что это дело рук революционеров, но решил заручиться поддержкой Туза. Зная, что у строгого полицмейстера слова не расходятся с делом, главарю ничего другого не оставалось, как согласиться. Правда, за четыре дня не управились, понадобилось шесть, но людей, совершивших теракт, нашли и казнили. Туз сдержал свое слово, сдержал его и Афанасий Степанович.

Правда, все это были только слухи, и как обстояло дело на самом деле, наверняка не знал никто. Но все отлично понимали, что в большом городе властям часто приходится сотрудничать со своими непримиримыми врагами, чтобы обезглавить врагов еще более опасных. Если с бандитами еще можно было о чем-то договориться и заключить пусть шаткое и временное, но перемирие, то с террористами дело обстояло хуже. Порой Охранке и Жандармерии удавалось завербовать некоторых молодых активистов народовольцев, но результаты это давало более чем скромные. На место ликвидируемых большевиков и анархистов приходили новые, и ничего поделать с этим было нельзя. Сам Мурзеев любил приводить параллель со Змеем-Горынычем: отрубишь у него одну голову, на ее месте вырастают две. Бить надо в самый центр, но сделать это пока не представлялось возможным. Уровень подготовки, организованности и конспирации с каждым годом улучшался, и это вселяло в защитников Российской Империи неподдельную тревогу.

Но, помимо служебных качеств, полицмейстер был известен в городе своей любовью к шикарному образу жизни. По улицам он разъезжал в дорогущей карете, запряженной лучшими скакунами, каких только можно сыскать в округе. Украшена она была золоченым вензелем, что делало ее узнаваемой еще издалека. Появляться на публике любил эффектно, со вкусом. Например, к Тузу приехал на своем знаменитом экипаже в сопровождении нескольких унтер-офицеров при полном параде, а на светские вечера прибывал непременно с молодой супругой. Супруга была чертовский хороша собой и одевалась в самые модные наряды. Впрочем, подобные мероприятия посещал он нечасто по причине большой занятости.

Женился он несколько лет назад на дочери купца первой гильдии, увеличив и без того немалое состояние. Несмотря на то, что Мурзееву было далеко за пятьдесят, здоровья он был крепкого, хоть и имел страсть к спиртным напиткам и дорогим сигарам, которые заказывал из-за Океана.

Завистников, как и полагается, у этого человека хватало, даже в высших эшелонах власти, но серьезно он к ним не относился. Слово его было законом, и никто не смел с ним спорить. Его боялись и одновременно уважали. Вот каким человеком был городской полицмейстер.

Тем не менее, папку с именем Мурзеева Антон отложил в сторону, решив начать с Ивана Кудасова. Открыл. Там оказалось всего несколько фотокарточек. На одной из них он увидел небольшую комнату, по виду гостиничный номер, и стол, за которым сидело два человека. В одном из них он сразу узнал статского советника, другой же был студенту незнаком. Это был высокий молодой мужчина в серой рубахе и густой шевелюрой. Сидел он боком, так что можно было разглядеть густые усы и шрам под ухом. На столе стояла бутылка вина и листок бумаги. Все. На втором снимке были изображены эти же люди, только в другой позе. На третьей оба они склонились над листком и что-то усердно там изучали, будто читали текст. На двух других фотографиях было то же самое.

Собственно, это все. И эту папку с таким усердием искал Иван Кудасов? Что в этих фотокарточках такого особенного?

– Кто этот человек? – Спросил он у турка, который тоже склонился над снимками. Его страшные красные глаза внимательно рассматривали фотокарточки.

– Этого следовало ожидать, – сказал Явуз странное.

– Прости, я не понял?

– Усатый – это Кшиштоф Яблонский. Польский налетчик и убийца. Участвовал в нескольких налетах в Варшаве. Со своей бандой грабил зажиточные квартиры, один раз в Кракове напали на банк. Унесли тогда огромную сумму – триста тысяч царских рублей. В последнее время банда Яблонского перебралась в Россию и некоторое время промышляла здесь разбоями и налетами. Последнее крупное дело – ограбление кареты государственного казначейства, где было убито пятеро сопровождающих.

– Кто-кто? – Антон не поверил тому, что услышал. – Яблонский?

Теперь все стало на свои места. Ковров вспомнил, как в ту ночь, когда он впервые познакомился с Петром Петровичем Островским и его дочерью, граф зачитывал статью из газеты. Там фигурировал этот самый Яблонский. Дословно он не помнил, но в газете точно говорилось, что именно этот варшавский бандит был застрелен вместе со своей бандой в доме какого-то профессора, где они отсиживались. И самое интересное, операцией руководил лично статский советник Кудасов. Более того, именно он выпустил пулю в спину убегавшему бандиту. Получается, он ранее был знаком с этим Яблонским и даже распивал с ним вино? Какой-то абсурд.

– Ничего не понимаю, – сказал он вслух. – Насколько я знаю, именно Кудасов обезвредил этого налетчика. И как получилось, что они были знакомы?

Альбинос уставился на студента немигающим взглядом.

– А ты еще ничего не понял? Этот пес, его высокородие статский советник, и был наводчиком. Уверен, именно он объяснял, когда и где будет проезжать карета, сколько человек ее охраняют и где лучше устроить засаду. Ну и другие важные детали. А потом, когда тот стал не нужен, лично его устранил. И шайтану понятно, что живьем брать банду ему было никак нельзя.

Ковров подумал то же самое, но эта мысль казалась настолько невероятной и дикой, что в нее невозможно было поверить. Чиновник из Петербурга, обладатель многих почетных наград из рук высокопоставленных мужей и личный доверенный самого императора, покрывает бандитов? И не просто покрывает, а является, по сути, мозгом всей организации? Просто невероятно! Теперь становится ясно, зачем Кудасов так искал эти снимки. Попади они в Жандармерию, к высокому начальству, петербургскому гостю не сносить головы.

Антон снова взял одну из карточек и принялся ее внимательно разглядывать. И тут ему стало интересно, кто это сфотографировал. Вряд ли эти двое по своей воле позировали неизвестному фотографу. Когда он спросил об этом Явуза, тот спокойно ответил:

– Тайная съемка, новое слово в фотографическом деле. Небольшой аппарат вставляется в нишу стены или еще куда-то, после чего в нужный момент делается снимок. Никакого звука при этом не происходил. Хавинский пользовался услугами таких специалистов неоднократно, и весьма щедро им платил. Пока что о таких аппаратах знают немногие, и даже в полиции они не используются. Однако за деньги можно найти умельцев в самых разных областях, можешь мне поверить.

Нет, поверить было никак невозможно. Слишком невероятно все это звучало. Будто сон какой-то. Антон даже крепко зажмурил глаза, а затем резко открыл. Вдруг все это происходит не наяву? Но нет, вот гостиная Кудасова, вот фотоснимки, вот турок-альбинос. Значит, все-таки наяву.

– Давай посмотрим, что в других папках, – предложил Антон Явузу.

– Да, там тоже весьма любопытные вещи, – вдруг раздался голос сзади.

Оба, как по команде, обернулись. В дверном проеме стоял Иван Леопольдович Кудасов и улыбался. Аптечный бинт, которым Антон перевязал голову чиновника особых поручений, так и оставался на своем месте. Только стал весь красным от цвета крови.

Первым среагировал турок. Схватил со стола канделябр и бросил в статского советника, целясь в голову. Но тот ловко увернулся, и подставка для свеч грохнулась о стену. В следующую секунду Явуз со страшным криком бросился на появившегося из ниоткуда противника, но не добежал. Противник выбросил вперед ногу, и альбинос, согнувшись пополам, отлетел в сторону. Когда тот выпрямился, сразу же получил удар стопой в голову и рухнул на пол. Причем удар был таким, какого Антону еще видеть не приходилось. Кудасов подпрыгнул в воздухе, сделал разворот всего корпуса и точно попал по голове, но уже другой ногой. И сделал это с молниеносной быстротой. Вот только что стоял на месте, вдруг сделал какое-то замысловатое движение, и снова встал в ту же позу. Такого владения своим телом Антон не видел нигде.

Но он не испугался. Поддавшись инстинктам, бросился Кудасову на шею. Ему удалось даже повалить того на колени, но и только. Чиновник ударил студента локтем в грудину, и у того перехватило дыхание. Как был, так и рухнул на бок, словно плюшевая игрушка.

Дальше произошло то, от чего у Антона, как пишут в книгах, сердце ушло в пятки. Его высокородие подбежал к Явузу, который уже сидел и мотал головой из стороны в сторону (видимо, чтобы поскорее прийти в себя после сокрушительного удара), схватил за плечи, без особых усилий поднял и оттащил к сторону. В следующее мгновение присел, взялся за его ноги и выбросил в открытое окно. Антон успел разглядеть только лакированные туфли Явуза, которые через мгновение исчезли.

Не было сил даже крикнуть. В первую секунду Антон пребывал в глубоком шоке, и тело отказывалось слушаться. Вот только что они с этим турком разговаривали, и вот тот уже летит вниз, навстречу смерти. Квартира находилась на четвертом этаже, а это значит, что турку почти наверняка не удастся выжить. В лучшем случае переломает позвоночник и останется до конца своих дней обездвиженным. Хотя, наверное, лучше уж умереть.

Ковров нашел в себе силы, поднялся и подбежал к окну, где стоял Кудасов и смотрел вниз. Посмотрел и Антон.

То, что он увидел, не укладывалось в голове. Он ожидал увидеть внизу бездыханное тело альбиноса, но не увидел. Вместо этого заметил, как тот бежит через улицу, скрываясь за поворотом. Прохожие с недоумением смотрят ему вслед. Что за чудеса?

Все прояснилось, когда прямо под окном молодой студент разглядел повозку, доверху набитую сеном. Ту самую, которая перегородила им давеча дорогу и из-за которой пришлось ехать в объезд. Видимо, мужик собрал сено и двинулся в путь. Именно в это сено и упал выброшенный Кудасовым турок, что помогло ему остаться невредимым.

Недоумевали не только несколько мужчин, смотря на открытое окно, откуда непонятным образом только что выпал человек, но и сам Кудасов.

– Невероятное везение, – сквозь зубы процедил он.

Мужчины стали кричать, интересуясь, в чем дело.

– Что происходит?! – Кричал один.

– Уму непостижимо, чуть не расшибся, – вторил ему другой.

– Немедленно звать городового! – Горланил третий.

Кудасов поднял руки кверху, как бы успокаивая начинающий нервничать народ.

– Не надо никого звать. Я статский советник Иван Кудасов, состою на службе Его Величества. В мой дом пробрался грабитель, завязалась драка. Я сам обо всем доложу, вам не о чем беспокоиться. Расходитесь по домам.

– Так убежит же, барин, – не унимался тот, кто предлагал звать городового.

– Далеко не убежит. Найдем. Мне известны его приметы, разошлем всем жандармам.

И только после этого обернулся и со злостью посмотрел на Антона.

От этого взгляда внутри все похолодело. Члены будто заморозились – не было возможности пошевелить ни рукой, ни ногой. Статский советник двумя руками толкнул Антона, и тот полетел в другую сторону комнаты, больно ударившись плечом о шкаф.

Все, теперь точно убьет, подумал студент. После всего, что я видел, в живых он меня не оставит. Или пристрелит, или придушит. Впрочем, какая разница.

Только теперь Ковров обратил внимание, что статский советник был без оружия. Ну конечно, револьвер он у него сам отобрал, когда выходили из дому, как и трость. Трость, вон, у стола лежит, а оружие в кармане.

Оружие!

Сунул руку во внутренний карман пиджака и нащупал рифленую рукоять. Первый страх прошел, и к конечностям вернулась подвижность.

Медлить нельзя, подумал Антон. Или он, или я.

Быстро выхватил револьвер, направил дуло на смотревшего на него в упор Кудасова и выстрелил.

Дуло изрыгнуло язык пламени, но там, где только что стоял статский советник, никого не было. Как так? Только что был, а теперь нет. Может, галлюцинация? От всех переживаний повредился рассудком, и теперь впал в состояние анабиоза, где реальность перемешивается с вымыслом. Доктора говорят, такое бывает. А уж лишиться разума после всего, что произошло в страшный день, немудрено. Ведь невозможно промахнуться с нескольких шагов.

Вот теперь Кудасов снова стоит на прежнем месте. Исчез на секунду, затем появился. Нет, это все сон, подумал студент, так не бывает. Сейчас открою глаза, и окажусь дома, в своей постели. Ни Явуза, ни этих проклятых фотоснимков, ни Ивана Леопольдовича. Ничего этого нет, все иллюзия и плод больной фантазии.

Нажал на спуск еще раз. Снова выстрел, но пуля опять попала в стену. Чиновник будто раздвоился, а в следующее мгновение оказался немного дальше от того места, где стоял. Третья пуля также не достигла цели. На сей раз чиновник из Петербурга оказался непонятно каким образом возле Антона и забрал у него револьвер. Студент не сопротивлялся – рука ослабла и бессильно опустилась вниз.

– Поднимайся и садись, поговорим, – сказал Кудасов, указывая дымящимся дулом револьвера на письменный стол, где вплотную стояли несколько стульев.

Антон и не думал возражать. Встал на ноги – а это было непросто – и сел, придвинув стул к столу. Странный чиновник тем временем подошел к бару, достал оттуда бутылку английского виски и два стеклянных стакана. Наполнил оба.

– Выпей. Станет легче.

Студент и здесь не стал спорить, выпив залпом мутную коричневую жидкость. Небо приятно обожгло, лицо невольно скривилось от крепости напитка. Но Кудасов не врал. Действительно, через несколько секунд голова начала проясняться, к мышцам вернулась прежняя живость. Антон не выдержал, налил себе еще один стакан и осушил его. По телу пробежало приятное расслабление.

– Пожалуй, выпью и я, уж больно непростым выдался этот день, – Кудасов сел напротив и последовал примеру молодого человека.

– Я же стрелял в тебя, – вот было первое, что сказал Антон после почти минутного молчания. – И даже не задел?

Иван Леопольдович почему-то рассмеялся, будто услышал веселую шутку.

– Не бери в голову. Вот если бы стреляло двое или трое, было бы непросто. А увернуться от пули, выпущенной неумелым стрелком, совсем нетрудно.

Да уж, чего тут трудного. Подумаешь, всего-навсего пуля. Студента не покидало ощущение, что он находится в каком-то сне.

– Меня сейчас интересует вовсе не это, а причина, побудившая вас с этим нелюдем прийти сюда, ко мне. Что вы искали? Документы? Вы знали, что они у меня?

– А как ты догадался, что мы придем сюда? – Искренне удивился Антон. – Изначально такого плана не было.

– Тоже мне, конспираторы недоделанные. Вы же ключи у меня забрали, да еще открыли окна и одернули шторы. Думаете, я идиот?

Да уж, на идиота его высокородие совсем не походил. Это был хитрый, расчетливый человек, не жалеющий никого во имя достижения своих целей. Только теперь Антон ощутил, насколько этот субъект опасен. Но сейчас он всецело находился в его власти, и ничего поделать не мог. Он бы многое отдал, лишь бы не сидеть сейчас здесь и не испытывать на себе этот страшный, испепеляющий взгляд, замаскированный под дружеский.

– Ты страшный человек, шеф. Теперь я знаю все. Это ты присвоил себе бриллиант, который хитростью выманил у графини Хавинский. Это ты информировал налетчика Яблонского и являлся наводчиком всех его преступлений. Это ты подбросил нож на место убийства несчастной женщины, чтобы обвинить во всем Явуза. Более того, это ты ее убил, чтобы раскрыть преступление и продвинуться по службе. Ты самый настоящий Дьявол, вот кто.

Кудасов, похоже, искренне удивился словам молодого человека, и даже поднял палец вверх, тем самым выказывая желание ответить.

– Mon cher, ты уж совсем из меня монстра делаешь. С первыми двумя пунктами я согласен, и даже снизойду до того, чтобы объяснить истинные мотивы своих поступков. То, что я услышал, надо сказать, меня сильно поразило. Никакого ножа я не подбрасывал, а действительно нашел его под кроватью зверски убитой дамы. И уж тем более не причастен никоим образом к ее смерти, зачем мне это? Ее убил Явуз, и это ясно как божий день.

– Тогда зачем он приходил ко мне? Зачем просил помощи?

– Пудрил тебе мозги. Ему нужно было где-то спрятаться, вот и решил использовать для этого тебя. Неужели ты поверил ему?

– Да, поверил. А тебе не верю. Но это не имеет никакого значения. Того, что я знаю, достаточно, чтобы я приказал долго жить. Поэтому стреляй. Мне уже все равно.

Кудасов усмехнулся.

– Ну что ты, зачем? Хотя ты наделал здесь столько шума, что скоро, наверное, здесь будет отряд жандармов. Но время у нас есть. Мы сделаем кое-что интереснее. Сыграем в одну замечательную игру.

– В какую игру? – Удивился Антон. – Только игр сейчас не хватало.

– Интересная игра, называется американская рулетка. Как тебе известно, раньше дворяне решали споры дуэлью. Но сейчас эта традиция, увы, утеряна – наложен строжайший запрет. Но что нам мешает возродить эту чудесную традицию? Среди гусар, я слышал, игра эта пользуется огромной популярностью. Смотри.

Статский советник взял револьвер, открыл его и высыпал оставшиеся патроны и три стреляные гильзы на стол. Один патрон вставил внутрь и прокрутил барабан несколько раз.

– Таким образом, внутри одного гнезда есть пуля. Остальные пять пусты. Испытаем удачу?

Совсем умом тронулся, подумал Антон. Неужто не шутит? Посмотрел в его глаза и понял: нет, не шутит.

– В тот раз, когда я допрашивал Явуза, я действительно оставил все гнезда пустыми. Но сейчас одно заряжено. Не бойся, стреляться будем вместе. Кому повезет, тот и выживет. Ну как?

Такого студент никак не ожидал, и поджилки его затряслись. Убить самого себя? Нет, он не сможет. Его палец не спустит курок, когда дуло направлено в висок. Это настоящее безумие.

– Ты сумасшедший. Я не стану стреляться. Лучше ты убей меня, если хочешь.

Чиновник придвинул оружие, поблескивающее сталью под яркими лучами солнца, к Антону.

– Кто начинает? Ты или я?

Ну и ладно, подумал молодой человек, все равно мне не жить. Сам влез в историю, самому и расхлебывать. Может, и вправду лучше самому. А он потом мои мозги со стены соскребать будет. Мысль была какая-то будничная, без сожаления. Чего переживать, живым то все равно не отпустит. Чему быть, того не миновать, как говорили древние. И они оказались правы.

Глубоко вздохнув, взял револьвер и приставил дуло к виску. Оно оказалось горячим, немного обожгло кожу. Но Антон даже не дрогнул, стойко терпел эту мелкую досадную неприятность. Глубоко вздохнув, нажал на спусковой крючок.

Возле уха сухо щелкнуло. Выстрела не последовало.

– Браво, мои поздравления. Ты везунчик. Ну что же, давай теперь я.

Настала очередь Ивана Леопольдовича. Он перенял эстафету – взял оружие, приставил к виску и, не поколебавшись ни секунды, спустил курок. Но и на этот раз выстрела не было.

– Ваша очередь, сударь, – съязвил статский советник и передал револьвер студенту. Тот машинально взял его и снова прицелился себе в висок. Он хотел, чтобы этот кошмар побыстрее закончился. Всего один выстрел, и все.

Но не успел Антон нажать на спуск, как Кудасов ловко выхватил у него револьвер из рук.

– Ну будет, будет. Ты молодец, не сдрейфил. Вижу, не ошибся в тебе.

На Коврова напал какой-то ступор. Он прекрасно осознавал, что происходит, но все было как в тумане. Будто попал в параллельный мир, где все вроде бы то же самое, только вот события происходят такие, какие в обычной жизни происходить не могут. Подобное он испытывал впервые, а потому не мог дать этому точную характеристику. Как-то раз по воле случая довелось посетить китайскую опиумную курильню, но даже тогда, после изрядной дозы дурмана, не наступало такого оцепенения. Он смотрел на людей, ходивших по прокуренному помещению, но двигались они как-то странно: то замирали, то вдруг начинали идти вдвое быстрее обычного. Но даже тогда он отдавал отчет в своих действиях. Теперь же, когда стрелял в себя – или пытался стрелять – делал это автоматически. Было ощущение, что наблюдаешь за собой со стороны. Подобные явления переживали на себе люди, постигшие нирвану и научившиеся покидать свою телесную оболочку. Так, во всяком случае, писалось в индийских трактатах.

Иван Кудасов поднял револьвер над головой. В следующую секунду послышался громкий выстрел, и от неожиданности Антон вздрогнул. Чиновник лишь рассмеялся в ответ.

– Видишь, я не обманул тебя. В барабане был патрон.

Антон не смог скрыть своих эмоций:

– Да ты болен. И серьезно. Такие как ты для общества опаснее библейской чумы. Не испугался, что пуля могла предназначаться тебе?

Кудасов положил разряженный револьвер на стол.

– Вовсе нет. Я люблю рисковать. Да и риск, мягко скажем, невелик. Мне часто везло в жизни, и это неспроста. Много чего необходимо мне сделать, я и половины не выполнил. Но ничего, дайте только срок.

– И чего же ты хочешь? – Антону вправду было интересно узнать.

– Спасения Отечества, естественно. Монархии грозит нешуточная опасность. Враг уже подобрался слишком близко. Еще немного, и он ударит со всех сторон. Тогда государю не сносить головы. Он далеко глядит, пытается узреть будущее, но вот то, что находится под носом, не замечает. Не раз ему говорил: ваше сиятельство, медлить более нельзя. Он упрям, хотя к моим советам прислушивается. Однако ждать, пока он увидит всю картину, нельзя – пройдет слишком много времени. А времени этого как раз и нет.

– Кто же эти враги?

– Как кто? Те, кто жаждет свержения монархии. Большевики, анархисты, народовольцы. Согласен, государственная машина не идеальна, но зачем, скажите на милость, уничтожать ее всю, если достаточно заделать прорехи? Подумай, что эти студентишки-романисты предлагают взамен? Какую систему, какие законы, какую страну, в конце концов? Ничего у них нет, вся их политическая программа не стоит и бумаги, на которой печатаются их агитационные бредни. Ничего они не построят, только разрушат. Разрушат они, а страдать будут люди. Такое уже не раз было в мировой истории. Поэтому наша задача – удержать монархию любой ценой. Но здесь возникает другая проблема – чиновники. Знаешь, Антон, у меня иногда возникает чувство, что они поставлены не защищать интересы империи, а вредить ей. Честное слово, как на духу говорю. Ну посуди сам: они не могут или не хотят выявлять конспиративные квартиры, где собираются террористы, не умеют выслеживать опасные элементы, грамотно устраивать облавы. Сидят в кабинетах эти свиные рыла с пустыми башками, места только занимают. Ни тебе мысли свежей, ни идеи толковой. Десять лет назад я, еще будучи филером Пятого управления, принимал участие в задержании особо опасных преступников, засевших на квартире. Пятеро нас было, а их трое. Их, конечно, положили, но и наших ребят перебили. Остался только я и еще один филер. Подумай, Антон, пять подготовленных бойцов не смогли справиться с тремя выродками! Я тогда молодой был, зеленый, боялся страшно. Это я сейчас ничего не боюсь, а тогда поджилки тряслись, как у робкого гимназиста, впервые посетившего дом терпимости. И за десять лет ничего не изменилось. По-прежнему в чиновниках скудоумные держиморды, полиция и жандармерия работает из рук вон плохо, политики играются в игры, ставя интересы личные выше государственных. И это страшно. Мало того, что на бедную Россию давят снаружи, так еще находятся те, кто разлагают ее изнутри. Скажи мне, дорогой друг, долго ли мы продержимся в таких реалиях?

Антон молчал. В государственных делах он смыслил мало, а потому сказать ему было нечего.

– Молчишь? А знаешь, почему я открываюсь перед тобой, почему говорю откровенно? Потому что мы с тобой похожи. Я тоже с детства был робким и застенчивым. Я боялся всех и всего. Казалось, мне нет места в этом мире. Я слыл трусом среди своих ровесников, и от этого мне становилось гадко на душе. Доходило до того, что я не хотел распрощаться с жизнью. Помнишь стендалевского Сореля? Он по вечерам доставал из-под подушки портрет Наполеона и мечтал о славе великого императора. Так же и я. Только мною руководило не честолюбие, о нет. Я хотел принести реальную пользу человечеству, и совсем не думал о лаврах. И однажды я сказал Господу: если я стану великим, клянусь, никогда не использую славу и деньги для себя самого. Благородному мужу не подобает купаться в роскоши, не к лицу стремиться к славе ради того, чтобы тешить самолюбие. Я поклялся работать во имя людей.

Но куда мне, тщедушному парню, до великих? Это все равно, что дотянуться до звезд. Но в тот момент я поклялся себе, что никогда больше не буду бояться. С того времени страх для меня – это как препятствие, через которое нужно переступить.

Я так и делал. Я бросил ему вызов, и одержал победу. С каждым годом его становилось все меньше, пока он не ушел окончательно. Видимо, понял, что ему не справиться со мной. Только великая сила способна вести тебя, несмотря ни на что. Чтобы воспитать в себе характер, я много и упорно работал над собой. Множество преград пришлось преодолеть, но это принесло плоды. Я превратился из трусливого подростка в человека, которого боятся даже вышестоящие. Почему так? Потому что я воспитал в себе внутреннюю силу. Когда у тебя есть цель, тебя может остановить только смерть. А смерти я не боюсь, в чем ты успел убедиться. Да и не следует ее бояться, ведь это удел мелких людей. Люди большие выше этого, они готовы идти до конца ради великих устремлений. И поверь, это не высокопарные слова. Если ты силен и цель твоя достойна, тебе помогает само провидение.

Ковров смотрел на Ивана Кудасова и видел перед собой волевого, сильного человека, которому по плечу любое дело, даже самое большое. Такой не сдастся, не опустит руки, не станет винить обстоятельства. Эта внутренняя сила чувствовалась в каждом его слове, в каждом движении, в самом даже взгляде. Людей, подобных этому странному чиновнику, Антону еще видеть не приходилось. Такой действительно пойдет до конца и не пожалеет собственной жизни, не говоря уже о чужой. Это было одновременно и страшно, и притягательно.

– Но ты, видно, забыл, как закончил свои дни Жюльен Сорель, – заметил Антон.

Кудасов рассмеялся.

– Отчего же, отличным образом помню. И что с того? Разве имеет значение, как сложится твоя жизнь? Умрешь ли ты в славе или в забвении, какая разница? Не следует на этом заострять внимание. Делай то, что должен, а там видно будет. Повторюсь, о своей шкуре пекутся только слабые. А мы с тобой не такие.

– Мы? – Студента удивило, что с единственного числа он перешел на множественное.

– Конечно. Разве ты до сих пор не понял, что мы с тобой похожи? Ты ведь тоже родился слабым, но пообещал себе стать сильным и ничего не бояться? У тебя не было природной силы, не так ли? Ты ее воспитал.

Антон промолчал, потому что ответить ему было нечего. Именно так все и было.

– Наш пример показывает, что родиться трусом – это не приговор, – продолжал Иван Леопольдович. – Гораздо важнее, соглашаешься ли ты с ролью мелкого человека, или же берешь судьбу в свои руки. Я выбрал второе, и ты тоже. Ведь не побоялся же обычный студент броситься в рукопашную против нескольких человек, чтобы спасти неизвестных ему людей? А ведь силы были не равны. А еще этот студент не струсил броситься вдогонку опасному преступнику, когда тот был явно сильнее его. Потом я предложил этому смелому парню револьвер с одним патроном – и здесь не подвел. Он не боится умереть, потому что не ведает страха. Да, этот студент еще молод, неопытен, поддается чужому влиянию. Но у него есть стержень. Если он и дальше станет работать над собой и не свернет с дороги, его ждет большой успех. На людей, не боящихся умереть, другие смотрят с большой опаской, ведь они сильнее.

Все, что говорил Кудасов, было абсолютно верным. Антон и вправду боялся, но всегда шел наперекор своему страху. Ему было стыдно поддаться этому чувству. Он, как и статский советник, всегда боролся с ним.

– И мне, дорогой Антон, до боли обидно, что ты видишь во мне врага. На самом деле я твой лучший друг. Я пойму то, чего не поймут другие. Вместе мы сотворим великие дела. Держись меня, и вскоре ты поднимешься очень высоко. Я вознесусь сам и возьму тебя с собой. Можно, конечно, идти поодиночке, но вдвоем быстрее. Путь предстоит непростой, это тебе не пуд сахару. Но и награда впереди ожидает великая. Мы возродим империю, и наши имена навеки будут занесены в историю.

Терпение Антона лопнуло.

– О каких великих делах вы говорите? – он перешел на «вы», словно подчеркивая тем самым, что теперь между их дружбой разверзлась пропасть. – Помогаете Отечеству, говорите? Чем? Вступаете в сговор с отъявленными головорезами, принимаете участие в ограблениях, в убийствах? По вашей вине уже сколько людей погибло! Не сомневаюсь, на вашей совести и другие темные дела, не менее подлые. Вы действуете не просто не по закону, вы действуете не по совести, а это куда хуже. И как смеете вы рассуждать о светлых идеалах? Убиваете людей, играете в грязные игры, а рассуждаете о справедливости. Вы лицемер, вот вы кто!

У Коврова пересохло во рту, но он и не подумал потянуться к бутылке, настолько в нем кипело бешенство. Сидевший напротив него высокородие выглядел спокойным, – выражение его лица не изменилось.

– Ты говоришь так, потому что не знаешь. Да, я помогал шайке варшавских, инструктировал и снабжал информацией. Но для кого я это делал? Думаешь, для себя? Посмотри на мою квартиру, разве я похож на толстосума? Не ради денег все это, а для страны. Потому что эти кабинетные воротнички с чугунными башками, именуемые министрами, жиром заплыли и тупость свою повсеместно демонстрируют. А теперь пусть зашевелятся, побегают.

Нельзя с ними по-другому, пойми ты. Такие развалят империю безо всякого врага. Если уж быть совсем откровенным, то да, я лично предоставлял информацию революционерам, когда взорвали карету графа Толстого и застрелили министра Шверубовича. Пусть этих полоумных становится меньше, задышим свободнее.

Веду ли я свою игру? Безусловно. Ради себя ли? Ни в коем случае. Моя задача – не дать разразиться чуме под названием «народная воля». Иначе получим панику и хаос. А уж тогда Иван Грозный с Василием Шуйским покажутся застенчивыми гимназистами. Такое начнется, что не приведи Господь. И здесь уж не до чистоплюйства, приходится иногда использовать непопулярные методы. Думаешь, мне не жалко людей, погибших при нападении на карету казначейства? Еще как жаль, да вот только нельзя по-другому. Лес рубят, щепки летят. Ты этого еще не понял, потому что не варился в государственной машине. Я бы и рад действовать честно, но правила пишу не я, к великому сожалению. А чтобы ты примерно понимал, кто у нас занимает управленческие должности, прошу полюбопытствовать.

Статский советник протянул Антону папку, где значилось имя полицмейстера.

– Открой. Посмотри.

Ковров развязал тесемки и заглянул внутрь. Там тоже были фотографические снимки. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы отвернуться.

– Кошмар какой, – пролепетал студент. Потом все-таки взял себя в руки и начал рассматривать фотографии. Их было пять.

– Да ведь она еще совсем девочка, – прошептал Антон.

– Лет тринадцать, не больше. Вот так развлекается главный полицейский города. И ты полагаешь, такие люди достойны занимать управленческие посты? Ответь.

Антон молчал, потому что ответить было нечего.

После увиденного захотелось выпить. Он наполнил бокал шотландским напитком и залпом осушил его, даже не почувствовав, как обожгло горло.

– С этим я и борюсь. С грязью и развратом. Мне самому неприятно, но кто-то должен разгребать этот навоз. Никто не хочет, приходится мне. Да, сам пачкаюсь, бывает, но куда деваться. Уж лучше пусть руки будут по локоть в навозе, чем сидеть сложа руки и смотреть, как погибает Родина и как упыри вроде его высокопревосходительства высасывают из нее все соки, используя служебное положение ради плотских утех. Видимо, думают, что раз в их руках власть, они могут делать что им вздумается. Ничего, скоро им предстоит встреча со мной.

Антон не на шутку перепугался.

– Что вы хотите с ним сделать? Ведь не убить его?

– Ну что ты, mon cher. С таким компроматом господин Мурзеев будет вести себя тише воды, ниже травы. Хотя идея хорошая. То, что сей субъект неприятен лично мне, это полбеды. Я не румяная гимназистка, чтобы всем нравиться. А вот то, что он ставит мне палки в колеса и мешает расследованию, это совсем плохо. Хоть я и послан в ваш город из Петербурга и представляю высокое начальство, главный здесь Афанасий Степанович. По инструкции, именно ему я обязан докладывать о каждом своем шаге и рассказывать, как продвигается следствие. На совещании он пригрозил мне в присутствии подполковника тайной полиции и шефа жандармов, что выдворит меня вон из города, если буду, по его выражению, «своевольничать». Тем самым он дал понять, что не считается с моим мнением и терпит исключительно из-за службы. Согласен, у меня свои методы работы, часто идущие вразрез с установленными правилами. Но мне, как защитнику Отечества и патриоту, важен результат, а не соблюдение Устава.

С этим было понятно. Антон спросил другое:

– Зачем тебе бриллиант Стелла?

– Охотно отвечу. Как-то раз в одном древнем манускрипте я прочел, что камень этот дает невиданную силу тому, кто им владеет. Другие скажут, глупости и мракобесие, но я в такие вещи верю. Жизнь научила, знаешь ли. А сила мне нужна, без нее никуда. Сам видишь, не для себя стараюсь. Вот и пришлось хитростью этот бриллиант экспроприировать. Я обманул Хавинского и был уверен, что он этого не спустит. Но этого жалкого дурака я не боялся, были дела поважнее. Решил, сделаю, что нужно, тогда и им займусь. Но не успел – кто-то меня опередил. Что насчет Стеллы, то она действительно заговоренная – много раз мне жизнь спасала. Кстати, она на месте?

– Да, в трости, – ответил Антон.

– Отлично. Ну, а если тебя интересуют деньги, которые я отнимал у государства при помощи воров и гайменников, то можешь быть спокойным – все они до копейки идут на благое дело. На моем попечении, знаешь ли, целый Отряд Летучих. У них семьи, дети. И много других расходов имеется. Финансируют меня слабо, этого не хватает. Вот и приходится выкручиваться. Ну так как, ты со мной?

Глава 35

Темнота непроглядной пеленой опустилась на город еще два часа назад. Лишь газовые фонари да шарообразная луна, бессменная владычица ночи, освещала безлюдную улицу.

Несколько домов, стоявшие в один ряд, не могли поразить своим великолепием, ведь были выдержаны в стиле классицизма, как и почти все эти постройки середины 19 века. Тем не менее, по отдельным деталям можно было понять, что живут здесь люди знатные и отнюдь не бедные. В каждом их них непременно присутствовало нечетное количество окон, низкий треугольный фронтон со слуховым окном, не богатый, но сделанный со вкусом декор.

Но один дом выделялся на фоне остальных металлическим забором с острыми пиками на вершине. Высота его была в два человеческих роста, а аккурат посредине была отпирающаяся вовнутрь калитка. Даже при тусклом ночном свете в проемы между прутьями можно было разглядеть изящное убранство придомовой территории. К дому вела выложенная гравием дорожка, а по бокам нее, с обеих сторон, растянулся элегантный ковер из роз и тюльпанов.

С первого взгляда становилось понятно, что за территорией тщательно ухаживают. Эта незначительная деталь выдавала в хозяине сего архитектурного сооружения любовь к красоте, изыску и порядку. Ничего подобного в других строениях, стоявших по соседству, не наблюдалось, хотя и они выглядели весьма впечатляюще. Тем не менее, именно этот дом, выкрашенный в светло-оранжевый цвет, более всего привлекал внимание. Фронтон, правда, был выстроен из белого кирпича. Знающие люди непременно скажут, что здесь живет сам его высокопревосходительство полицмейстер Афанасий Степанович Мурзеев со своей женой. Почти все время он находился на службе, и домой приезжал только под вечер, а иногда и вовсе не появлялся.

Напротив дома, через узкую улочку, раскинулась зеленая роща, а за ней бескрайние поля. Место было тихое, спокойное, хотя до города рукой подать. Здесь редко проезжали кареты, так что шума практически не было даже днем. Тишина и покой – именно то, что так ценили мещане во все времена. Удобнейшее место для великосветских господ. Рабочий класс, ясное дело, здесь не селился.

За то время, пока человек в черном плаще сидел в кустах и наблюдал за домом, по дороге не прошло ни души. Фонари щедро освещали дорогу, поэтому любое приближение было бы заметно еще издалека. Луна, словно одинокая стражница, нависла над крышей дома.

Вот уже больше часа человек сидел на одном месте и почти не шевелился. Он ждал, пока она выйдет. Раньше заходить было никак нельзя. Неужели останется на ночь? Тогда все пропало, придется приходить завтра. Откладывать было нельзя, поскольку через три дня из Кисловодска возвращается госпожа Мурзеева, а уже послезавтра в доме будет ночевать служанка. Пока ее нет – отпросилась на несколько дней. Таким образом, Афанасий Степанович будет дома один только сегодня и завтра. Если за это время не получится, выйдет уж совсем скверно. Но надежды терять нельзя.

Прошло еще двадцать минут – ничего. Только вернулся подвыпивший купец с какой-то гулящей девкой. Из кареты выходил шумно, вальяжно, выкрикивал песни. Приобнял даму за талию, и та кокетливо рассмеялась.

– Что, мой герой, на ножках не стоишь, подустал малость? – хохотала она. – Давай, подсоблю.

– Настасья, ты чего? Это я-то не стою? Да я так стою, что всем бы так. А ну иди ко мне, сладенькая.

Ухватил ее за талию, прижал к себе, головой уткнулся в упитанные груди. Настасья засмеялась пуще прежнего, запрокинув голову назад.

– Ишь, приспичило ему. Давай хоть до дома дойдем. У тебя шампанское есть?

– Самое лучшее, моя королева. Для тебя найду все, что пожелаешь. У меня уже все колокочет внутри, пошли выпьем.

С сожалением разжал объятия, шатающейся походкой подошел к кучеру, рассчитался, забрал котелок, который оставил на сидении, затем вернулся. Снова полез к Настасье. Кучер, получил расчет, без промедления хлестнул лошадей, и карета тронулась. Послышался цокот кованых копыт и скрип колес.

Экипаж уже скрылся, но пьяный франт с подругой заходить в дом не спешили. Целовались, обнимались, шумели. Человек, притаившийся в кустах, уже начинал нервничать, сжимая и разжимая кулаки. Ну, скорей же. Что, до утра тут торчать собираетесь?

Минут пять продолжалась эта бессовестная вакханалия, но в конце концов мужчина с дамой все-таки вошли в дом. В зале сразу зажегся свет. Чем они там будут заниматься дальше, сидевшему в засаде не было ровным счетом никакого дела. Главное, что на улице не торчат.

Снова тишина. Стрекотание цикад, слабое дуновение ветра. Больше ничего. Неужели она останется ночевать? Эх, скверно.

Но нет. Прошло минут десять, и из дома Мурзеева послышался едва уловимый шум открывающейся двери, затем шаги. Калитка отворилась, и вышли двое. Сам хозяин дома в просторном домашнем халате и совсем еще юная девочка. Она была чудо как хороша – длинные белокурые волосы, точеная фигурка, тоненькие ножки в сандалиях. Лица ее, правда, человек, притаившийся в кустах, разглядеть не смог. Вошла она больше полутора часов назад, и мужчина в темном плаще собирался дождаться ее. Наконец-то она вышла.

Девочка плакала навзрыд, закрывая лицо ладошками. Мурзеев положил ей руку на тоненькое плечико.

– Не реви, кому говорю. Ты чего? Я и так тебе щедро заплатил, хозяйка довольна останется. Вот тебе еще, за беспокойство. Ты ведь знаешь, Афанасий Степанович много требует, да щедро благодарит.

И протянул ей что-то, по-видимому, деньги. Девочка даже не собиралась ничего брать, продолжая неистово плакать. Тогда Мурзеев сунул ей купюры в бретельку платья.

– Ну все, ступай. Нечего сопли распускать, знала, куда шла. Не то нажалуюсь мадам, высечет тебя за непослушание, рука у нее твердая. Ступай, кому говорю.

И толкнул худенькую девочку. Совсем легонько, но та упала. Мурзеев даже не стал помогать ей подняться. Не произнеся больше ни слова, вошел внутрь и закрыл за собой калитку.

Девочка осталась одна, как выброшенный на улицу нашкодивший щенок. Поднялась, уткнулась лицом в калитку и продолжила всхлипывать. Плакала, правда, уже не навзрыд, а с интервалами. То всхлипнет, то затихнет, то опять всхлипнет. Человек мог наблюдать ее сзади. Распущенные до пояса волосы сверкали под светом фонаря. Интересно, сколько ей лет, подумал он. Тринадцать или, может, четырнадцать, вряд ли больше.

Девчушка постояла так несколько минут, затем ушла. Ну все, теперь можно начинать.

Взял сумку через плечо, которая все это время лежала рядом, и вышел из своего укрытия. Огляделся. Никого, если не считать удаляющуюся девочку. Но она была к нему спиной, и поэтому видеть не могла. Да и кто ее станет допрашивать, в конце концов?

Подошел к калитке, дернул. Заперта. Еще раз огляделся вокруг, убедился, что никого нет, ловко перелез через забор и оказался в саду. Затем прошел к дому и постучался.

Глава 36

Девочка шла и плакала. Она поклялась себе, что ни за что на свете больше не пойдет к этому страшному человеку.

То, что он с ней делал, никакими словами нельзя было описать. По крайней мере, таких слов она не знала. Никакие деньги не могли компенсировать те муки, которые ей пришлось пережить сегодня. Отчаяние и боль разъедали ее изнутри, а душа стремительно вырывалась из тела, чтобы больше никогда в него не возвращаться. Разбитая в кровь губа горела жгучим пламенем, разодранные колени ныли, а левый глаз опух настолько, что мешал видеть. Она шла, преодолевая страшную боль. Она ощущала себя полевым цветком, нежным и прекрасным, над которым надругались, предварительно сорвав.

У мадемуазель она работала всего пару месяцев. Клиенты, по большей части, ей попадались вежливые и воспитанные, что было даже странно. Часто угощали виноградом, клубникой, легким вином. Спиртное она не любила, но для храбрости непременно выпивала один или два бокала. Так легче забыться и не думать о том, что с тобой будут вытворять. Хотя проходило все более-менее пристойно. Совсем немного позора, и все. Можно потерпеть, тем более за хорошие деньги. Было больно лишь в самый первый раз. Тогда мадемуазель продала ее одному заезжему купцу по двойной цене. Другие девушки из пансиона ему не приглянулись – как позже выяснилось, он любил совсем юных и неиспорченных девиц, а среди всех остальных такой была она одна. Другие в пансионе, конечно, были куда опытнее ее, но вся их страсть была поддельной, и мужчины это, вероятно, чувствовали. Им хотелось чего-то настоящего, невинного и непорочного. Вот почему на нее, четырнадцатилетнюю Глашу, мадемуазель имела большие планы.

Спрос на нее был велик, но и цена ставилась почти вдвое выше. Хозяйка пансиона, хоть и была страшна в гневе и строга в быту, предоставила девице отдельную комнату с удобствами и всячески опекала. А однажды, вернувшись из Парижа, привезла ей гостинец – неимоверной красоты ожерелье с блестящими камушками. Что за камушки Глаша, конечно, не знала, да и зачем ей. Главное, смотрятся красиво. Надеваешь, и чувствуешь себя царицей. Она то понимала, что никакой царицей и даже принцессой ей не стать, но разве вредно иногда помечтать? Помечтать о любящем муже, который оберегает от невзгод, о красивом собственном доме с богатым садом, об играющих в догонялки таких же белокурых, как она, детишках.

А еще она мечтала научиться грамоте. В уездном городе, где она родилась, ее не обучали, зато с детства приучили к тяжелому труду. А когда семье стало жить совсем туго, маменька продала ее одной приезжей француженке, мадемуазель Жаклин. Та буквально с первых минут произвела на родительницу самое благоприятное впечатление. Заплатила сразу и весьма щедро, пообещав, что будет отпускать девочку дважды в месяц домой, погостить. Правда, с тех пор ни разу не отпустила. Два раза Глаша сама просилась, но мадемуазель публично отчитала ее и заявила, что теперь не время по гостям разъезжать, работать надо. Но заверила, что как только работы станет меньше, непременно отпустит. А когда ее, интересно, меньше станет? Эдак вся жизнь пройдет. А по маменьке она скучала и часто плакала у себя в комнате, уткнувшись в подушку. Представляла, как приедет к ней с целым баулом модных нарядов и настоящими французскими духами, обнимет крепко-прекрепко, а потом поцелует своих братиков. Папеньки то уж давно как нет – от пьянства преставился. И сядут они все впятером на веранде светлой, будут чай хвойный пить, и говорить, говорить, говорить. Страсть как по маменьке и братикам соскучилась, только вот когда увидит их, одному Богу известно. Точнее, одной мадемуазель Жаклин.

Впервые к этому страшному господину она пришла недели две назад. Кто он таков, Глаша не знала, да и не положено ей. Зачем лишние знания, для дела они не пригодятся. Но хозяйка велела обслужить по самому высокому классу. Предупредила, что это большой человек, власти огромной. Если, мол, не понравится ему, хлопот не оберешься. Вначале Глаша испугалась и идти не захотела, но мадемуазель настояла. Ну ладно, куда деваться, все равно ведь ее, Глашина, воля, никому неинтересна.

Встретил он ее с распростертыми объятиями. С первого взгляда приметила, что она господину понравилась. Галантно усадил за стол, предложил отведать мармеладу и такого вкусного ликеру, какого ей еще пробовать не приходилось. Сам улыбался, по-отечески обнимал, за жизнь расспрашивал. Поинтересовался, не обижает ли кто. Даже пообещал, что ежели у нее, Глаши, будут жалобы на мадемуазель, пусть немедленно сообщает ему. Уж он-то с нее спросит так, что мало не покажется. Одним словом, нежно с ней обходился, ласково. Прямо как с полевым цветком, с которым она себя всегда сравнивала.

В тот первый раз прониклась она доверием к этому знатному господину. Был он уже не первой молодости, с импозантной сединой, но телом весьма крепок и на лицо если и не привлекательный, то уж точно не отталкивающий. Хотя что для мужчины красота, вовсе необязательно ему красивым быть. Важно, чтобы по-отечески заботился, любил и не обижал. Все остальное значения не имеет.

И так ласково с ней говорил и так прижимал к своему сильному плечу, что не сдержалась Глаша, разревелась как дура и разоткровенничалась. Все ему рассказала, ничего не утаила: и про мадемуазель, которая держит ее взаперти, и про маменьку, по которой страшно скучает, и даже своими мечтами поделилась, чего ни делала еще никогда. Не забыла и о том, что хочет защиты, и чтобы рядом был такой мужчина, как он. Сказала, век бы ему будет верна и забудет, как кошмарный сон все то, что с ней случилось в последнее время. Даже набралась смелости и попросила взять ее замуж. Уже потом поняла, что глупо это, но тогда, в порыве откровенности, об этом не думала.

Господин слушал внимательно, гладил по длинным распущенным волосам и молчал. Глаша уж подумала, что не станет с ней ничего делать, так отпустит. А может, даже у себя оставит – вот было бы счастье! За это была готова на все для него. По дому убираться, любые желания исполнять, боготворить. Душу бы ему отдала, лишь бы вызволил ее и подарил новую жизнь.

Но когда господин без прелюдий стал медленно, но решительно стаскивать с нее одежду, поняла, что так просто не отпустит. Ну и пускай, потом, когда все закончится, поговорит с ним. Ради такого дела можно и потерпеть малость.

Но потом поняла, что разговора не будет. То, что он с ней начал делать, она не желала вспоминать. От одних мыслей об этом ее начинало трясти. Самый настоящий кошмар наяву. Даже в страшных снах ей такое не могло присниться. Он делал ей больно, бил, называл то богиней, то ругал самыми бранными словами. Она поначалу кричала, но господин не на шутку разозлился и велел замолчать, иначе разобьет лицо в кровь. И Глаша, закусив губы, терпела. В постели этот человек вытворял такое, чего еще никогда ни один клиент не делал.

До пансиона она еле дошла – два раза падала по дороге. Мадемуазель, завидев ее на пороге, не на шутку перепугалась и сразу отвела в комнату. Велела рассказать, что произошло, Глаша и рассказала. Она знала, что, если клиент позволял себе лишнего в отношении девушек, мадемуазель Жаклин не пускала их на порог своего заведения больше никогда. И уж если на посетителя нажалуются, возмущению ее не была предела. Она яростно ругалась, а девушку, наоборот, жалела.

Но в этот раз мадемуазель почему-то не злилась, а скорее опечалилась. Грустно глядела на избитое лицо Глаши, на ее тело в синяках, но ничего не говорила. Вместо этого принесла какие-то мази и старательно обработала все Глашины раны. Приказала отдыхать и пообещала, что пока та не поправится, работать не будет.

Глаша и вправду больше недели не работала. Лишь помогала по уборке и готовке. Все остальное время лежала в кровати, только спускалась в столовую на завтрак и обед. Печалилась, что не умеет читать, иначе непременно взяла бы что-нибудь из книг. Одна из девочек, Евдокия, как-то сказала Глаше, что книги – это целый мир, где все совсем не так, как в жизни. Она безумно хотела узнать, как именно. Наверное, как в сказках, которые мама ей давно читала. Эх, интересно, наверное!

Мадемуазель дважды в день навещала больную и обрабатывала ей раны, а на третий день принесла какую-то травяную настойку, приказала выпить. Она оказалась гадкой и противной, как полыневая водка, но Глаша подчинилась. После этого и вправду стало легче.

В общем, ухаживала за ней хозяйка на совесть, нечего сказать. Когда навещала, приговаривала: «Быстрее бы раны затянулись, а то товарный вид потеряешь. Кто тебя, такую, купит».

Прошло время, и Глаша вернулась к работе. Каждый день у нее было по два или три клиента. Никто, слава Господу нашему, не бил и не калечил. Все проходило относительно спокойно. Девочка уже успела привыкнуть к этому. Если раньше было противно, то теперь чувство брезгливости ушло, сменившись равнодушием. Когда она удовлетворяла мужчин, закрывала душу на замочек. Получалось, что грязь внутрь нее не попадала, оставаясь только снаружи. Ну, а в теплой ванной все наружное быстро смывается.

Примерно через две недели, когда Глаша почти оправилась, к ней заявилась госпожа. Присела на край кровати и посмотрела на нее печальным взглядом. Сказала, что все понимает, но сегодня пришел к ней этот седой господин и просил попозже вечером отправить к ней Глашу.

От этих слов внутри девочки все похолодело. Она умоляла мадемуазель не посылать ее никуда, вставала на колени, но та была непреклонна. Видя, что уговоры не действуют, хозяйка влепила ей сильную пощечину, отчего нежная щечка девочки сразу покраснела. Теперь хозяйка пансиона не была такой милой, как вначале. Она уже не просила, а приказывала. Сказала, что заплатила за нее немалые деньги, и теперь она должна делать все, что от нее требуют. Правда, мадемуазель пообещала, что если девочка пойдет, то сможет поехать к матери на два дня.

Поехать к матери! Эти слова подействовали на нее слаще, чем ангельская песня. Неужели наконец-то она сможет сделать то, о чем мечтала эти долгие два месяца? Трудно было в это поверить, и от счастья Глаша заплакала. Сказала, что пойдет. На том и порешили.

Всю дорогу к дому этого страшного человека девочка тряслась от страха. Она уже знала, что ее ждет, но была уверена, что на сей раз будет лучше.

Почему? Все просто. Тогда она кричала, сопротивлялась, но теперь сказала себе, что будет делать в точности то, что ей говорит господин. Тогда ему не придется ее бить, и этот вечер не будет таким страшным, как прошлый. Ну, а желанная встреча с маменькой придавала ей сил. Девочка представила, что это мучение будет как плата за то удовольствие, которое она скоро получит. Может, мадемуазель даже расщедрится и выдаст ей немного денег на гостинцы братикам. Эх, это было бы совсем чудесно.

Но план Глаши не сработал. Оказалось, что седой господин не любит, когда беспрекословно выполняют его приказания. Ему нравилось, чтобы девушки сопротивлялись, брыкались и кусались. Вот и получалось, что он бил Глашу по лицу вне зависимости от того, слушалась она его или нет. Пришлось терпеть эти страшные муки. Боль то ладно, к ней можно привыкнуть, но вот истерзанная душа плакала навзрыд, и переносить это не было никакой возможности.

Вдоволь насытившись, господин встал и надел халат. Велел одеваться и ей. Девочка надевала свое истрепанное платье и плакала. Ей не хотелось уже ничего, даже к маменьке. Только умереть. И лучше бы это произошло прямо здесь, чтобы больше не мучиться. Но увы, она осталась жива, хоть и вся избита. Чувствовала, что эти раны будут заживать дольше прежних.

Налив ей ароматного ликера, чтобы успокоилась, господин вывел ее из дому. На прощание сунул кредитный билет – сколько именно, Глаша не видела, – вытолкал ее и ушел домой, прикрыв за собой калитку. Девочка поревела немного и отправилась назад, в пансион.

Она совсем немного отошла от дома, как вдруг из кустов появилась темная фигура. Фонарь не горел, а потому она не смогла разглядеть его лица.

Глава 37

Упырь медленно подошел к девочке и посмотрел на нее. Платье ее было разорвано, все лицо в крови: глаз распух, губа кровоточила, бровь разбита. Тем не менее, даже в таком состоянии она была чудо как хороша. Красивая, стройная, но совсем еще ребенок.

– Девочка, что с тобой? – участливо спросил Упырь. – Скажи, кто с тобой такое сотворил?

Девочка не выдержала, из глаз брызнули слезы. Обхватила черного человека за талию, прижалась к груди и заревела. Да так сильно, что Упырь даже опешил. Его рука в черных кожаных перчатках провела по белокурым волосам плачущего ребенка, потом опустилась ниже и оказалась на худенькой спине, на которой даже сквозь одежду ощущались ребра.

– Мочи нет, дяденька. Плохо мне, очень плохо. Не знаю, как дальше жить. Не могу так больше, умереть хочу.

Говорила она это сквозь слезы, а тело вздрагивало от всхлипываний. Человек в черном оторвал ее голову от своего тела и внимательно посмотрел в ее отекшие, но оттого не менее прекрасные, большие глаза.

– Что ты, не плачь. Все ведь хорошо. Посмотри, какая ты красивая. Как эта луна.

Девочка посмотрела на круглую луну, но никакого сходства с ней не находила. Вот полевой цветок – это да. А луна то что?

Сердце Упыря бешено заколотилось. Он прижимал к себе девочку, этого невинного ребенка, и все тело его горело ярким огнем. Казалось, нет силы во Вселенной, которая способна была бы его потушить.

– Ты красивая, – приговаривал странный человек. – Ты очень красивая.

С этими словами он сильно прижал ее к себе и страстно поцеловал в губы. Девочка стала сопротивляться, но оказалась будто в тисках. Упырь все целовал ее и целовал, хотя и чувствовал, что жертва сопротивляется.

– Пустите меня, дяденька. Пожалуйста. Не надо, я буду кричать.

Но Упырь уже ничего не слышал – его накрыл огонь страсти. Температура тела поднялась, наверное, в несколько раз, и он уже не ведал, что творит.

Схватил ее за руки и стал тащить в кусты.

– Нет, пожалуйста, нет! – кричала красивая девочка, но вырваться не могла. Упырь посмотрел по сторонам и никого не увидел. Что же, это хорошо, не помешают.

Уже в кустах он снова стал целовать измученную девочку, чувствуя на своих губах вкус ее крови. От этого возбуждение достигло своего пика. В порыве экстаза он достал длинный нож и вонзил его прямо ей в сердце.

Девочка даже не закричала. Лишь сдавленно захрипела и обмякла, будто бездушная тряпичная кукла. Упырь не бросил ее, а удержал, медленно опуская вниз, на мягкую траву. Пока опускал, не переставал целовать, прильнув своими губами к ее устам.

Все, теперь можно начинать. Шейка у нее тоненькая, отрезать голову будет легко. Ну а потом…думая об этом, Упыря передернуло. Но не от брезгливости – от удовольствия.

Склонившись над трупом, человек в черном вытащил из тела бездыханной девочки нож, лезвие которого окрасились в темно-красный цвет. Правда, в тусклом свете он казался черной, как эта ночь. Сладостная, волшебная ночь.

Отрезать голову оказалось совсем несложно. Кожа у девочки была нежная, нож входил в нее как в масло. После первого же надреза кровь брызнула на лицо Упыря и на его одежду, но он этого не замечал. Он был в предвкушении того, что сейчас произойдет. От этого перехватывало дыхание и тело блаженно трепетало, однако руки работали твердо и уверенно. С шейным позвонком, правда, пришлось повозиться, но и он очень скоро с треском поддался. И вот, голова уже отделена от туловища.

Упырь отложил нож, взял ее двумя руками и поднял на уровень своего лица. Нежным движением одернул назад длинные волосы, закрывающие лицо. Внимательно посмотрел в два мертвых, ничего не выражающих, глаза. Улыбнулся.

– Ну уж нет, пока рано. Сейчас самое интересное начнется.

С этими словами Упырь положил голову девочки в сторону, но так, чтобы глаза смотрели на него, и чтобы он сам мог их видеть. Не получилось. Несколько раз менял положение головы, и в конце концов остался доволен.

Теперь предстояло самое приятное. Упырь разорвал на девочке без головы платье и снял ей панталоны. Затем сам приспустил штаны и завалился на бездыханное тело.

Он входил в нее с тем блаженством, которое невозможно описать никакими словами. Наверное, даже такие мастера пера как Достоевский, Пушкин или Толстой не смогли бы подобрать правильных слов. А все потому, что описать подобное состояние было невозможно – его нужно только ощутить. И ради этого блаженства Упырь шел на риск. Порой он думал, что это того не стоит, но, когда входил в свою жертву, понимал, что по сравнению с этим блаженством все остальное не имеет никакого значения. А когда он в процессе смотрел в глаза убитой им девочки, блаженство многократно усиливалось.

Он двигался все быстрее и быстрее, еле сдерживая себя, чтобы не закричать от удовольствия. Его переполняли эмоции, но он держал их в себе, чтобы не растратить. Единственное, что позволял себе – это сладостно постанывать.

В самом конце, в те несколько секунд наивысшего наслаждения, он все-таки не выдержал и крикнул. Этот крик не был похож на человеческий, а больше напоминал животный. Но затем он снова притих, без сил опустившись на обезглавленное тело.

Он не знал, сколько так пролежал на ней. Его нос уткнулся в шею, после которой шла пустота. Но это не отпугнуло Упыря. Наоборот, он с наслаждением вдохнул запах свежей крови, даже не думая подниматься. Этот сладостный запах будоражил все его чувства, каждую клеточку тела.

Полежав немного, он поднялся, застегнул штаны и взял лежащий рядом окровавленный нож. Затем пододвинул к себе отрезанную голову и двумя точными движениями выколол глаза. Теперь на их месте зияли две черные дырки.

Один деформированный глаз остался на лезвии ножа. Упырь вытащил его рукой в перчатке и отшвырнул в сторону. Еще раз посмотрел на отрезанную голову. Увы, девочка уже была не так красива, как еще пятнадцать минут назад.

Эйфория ушла, и только теперь до Упыря дошел весь ужас своего положения. Он поддался соблазну, и теперь не на шутку забеспокоился. Он один, весь в крови, словно мясник после утомительного рабочего дня. В таком виде на улице не покажешься, народ в страхе разбежится.

Что же делать?

Глава 38

Генерал Афанасий Степанович Мурзеев был в прекрасном расположении духа. Этот вечер он провел в высшей степени превосходно. Девка показала себя отлично – сопротивлялась, брыкалась и даже кусалась, что вызывало в нем истинное наслаждение. Но в следующий раз вызвать ее к себе получится не скоро, ведь послезавтра прибывает милейшая супруга, Ольга Никитишна, и тогда уже будет не до сладострастных утех. Хотя отчего же? Есть еще время, можно перед приездом позабавиться всласть. Эх, хороша эта Глаша, чудо как хороша.

Предаваясь этим приятным мыслям, он сидел в кресле и попивал ликер, когда вдруг в дверь постучали. Любопытно, кто бы это мог быть? Неужели эта девка вернулась? Чего хочет? Опять будет проситься взять ее замуж, глупая? Ладно, разберемся.

Мурзеев встал и побрел к двери. На пороге стоял крепкий мужчина в черном плаще с кожаной сумкой наперевес.

– Кудасов? – Искренне удивился полицмейстер. – Вы чего так поздно?

Иван Леопольдович поклонился и деловито отрапортовал:

– Ваше высокопревосходительство, срочное дело государственной важности. Отлагательств не терпит.

– Что может быть срочного в такое время? Не видите, отдыхаю я. Но извольте.

Пропустил статского советника в дом и запер дверь. Кудасов оказался в просторной и со вкусом меблированной зале, увешанной великолепными картинами. Хоть сам он и не особо разбирался в живописи, но не мог не обратить внимание на эти произведения искусства. Они действительно были чудо как хороши.

– Выкладывайте, что у вас, Кудасов, да поживее. Признаться, не в восторге я от ночных гостей.

Но Иван Леопольдович не торопился переходить к сути. Внимательным взглядом осмотрел зал, приметил накрытый стол с фруктами, шоколадом и ликером, посмотрел в окно. На дворе была тихая, спокойная ночь. Луна живописно освещала тюльпанный сад.

Мурзеев, одетый в просторный домашний халат, смотрел на незваного гостя с некоторым удивлением, которое быстро сменилось нетерпением.

– Может, хватит в молчанку играть? Говорите, с чем пожаловали.

Кудасов улыбнулся полицмейстеру, но как-то недобро, что не ускользнуло от внимания последнего.

– Буду с вами откровенен, Афанасий Степанович. Зашел поболтать, и ничего срочного у меня нет. Правда, пришлось обождать, пока ваша юная гостья не уйдет. А ведь славная девчушка, красивая, хоть и совсем молодая. Любопытно, она тоже явилась к вам на ночь глядя со срочным донесением?

Глаза Мурзеева покраснели от злости.

– Вы шпионили? Я вас не понимаю. Какое вам дело до моих гостей? Или говорите, зачем пришли, или убирайтесь ко всем чертям!

Статский советник сел в кресло, закинув ногу на ногу. Казалось, он совсем не замечает гнева главного полицейского города.

– Милейший Афанасий Степанович, мне отлично известно, как вы проводите свой досуг. Если не ошибаюсь, услуги заказываете у мадемуазель Жаклин, у которой пансион неподалеку? Слышал, девицы распрекрасные. А что, помоложе никого не сыскалось?

Здесь уже Мурзеев разозлился всерьез. Решительно подошел к сидящему чиновнику особых поручений и грозно сжал мощные кулаки.

– А-ну убирайтесь отсюда! Вон, немедленно! Вы забываете, с кем разговариваете!

Лицо полицмейстера перекосилось от гнева. Любой другой бы на месте Кудасова от страха вжал голову в плечи и немедленно ретировался, подальше от этого страшного человека, но тот даже глазом не моргнул.

– Сядьте, Афанасия Степанович. Не нужно на меня зубами скрипеть, в юшку сотрете. Возможно, вы привыкли всеми командовать, но со мной этот фокус не пройдет. Я вас не боюсь. И ваш чин можете засунуть, как говорят французы, в портмоне.

Мурзеев, вне себя от негодования, замахнулся пудовым кулачищем и готов был обрушить его на голову Ивана Леопольдовича, но тот его опередил. Перехватил кулак в воздухе, буквально в паре сантиметров от виска, и сжал кисть. Лицо полицмейстера перекосилось от боли и налилось кровью. Через несколько секунд он, не в силах более терпеть, приглушенно взвыл. Кудасов легко, будто играючи, выбросил руку вперед, и Мурзеев упал на пол, приземлившись на мягкое место.

– Будьте благоразумны, Афанасий Степанович, пока я вас не покалечил. А вздумаете дурить, у меня в кармане заряженный револьвер. Будьте уверены, я пущу его в ход. А теперь, если хотите говорить конструктивно, присядьте.

Лицо поверженного перекосилось от злобы. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Никто не смеет государственному человеку угрожать. Подсудное дело. Под трибунал захотели?

– Это уж после вас, многоуважаемый Афанасий Степанович. Так вы будете садиться или нет?

Хозяин дома встал и сел на то самое место, где и сидел до прихода незваного гостя. Кудасов тоже пересел, оказавшись прямо напротив своего собеседника.

– Ну что же, теперь поговорим. Но я буду краток. Мне абсолютно все равно, как лично вы относитесь ко мне. Но я прибыл в ваш город для ведения важного расследования, сами знаете какого. И уж если требовать от вас полного содействия никоим образом невозможно по причине всеобщей нелюбви к столичной власти, которую я имею честь представлять, то извольте хотя бы не мешать. Но вы, нисколько не скрывая, ставите мне палки в колеса, открыто демонстрируя свое пренебрежение. Это, конечно, ваше право, и я не имею официальных полномочий диктовать вам свои условия. То, что вы публично меня оскорбили при своих сотрудниках, я могу стерпеть. Я не кисейная барышня, чтобы брать близко к сердцу ваше ко мне негативное отношение, да и человек я, смею вас уверить, отнюдь не злопамятный. Однако же личная неприязнь не должна мешать нам служить государственным интересам. А интересы у нас едины. Вы же, уважаемый Афанасий Степанович, ставите свои личные амбиции выше благого дела по спасению Российской империи.

Совсем недавно произошло убийство известного в городе мерзавца Марчина Хавинского. По имеющимся у меня сведениям, это дело выводит нас на влиятельнейших людей, занимающих высокие посты. Кроме того, в городе действует серийный убийца, расправляющийся со своими жертвами поистине изуверскими способами. Впрочем, все это вам известно. И вместо того, чтобы помогать мне поймать этого садиста, используя весь свой авторитет и профессионализм, вы играете в игру под названием «Кто здесь главный». При каждом удобном случае подчеркиваете свое превосходство, приказываете делать то, что лично я считаю совершенно ненужным. Другими словами, связываете мне руки. В связи с этим я считаю вас помехой расследованию.

Еще никогда с полицмейстером не разговаривали в подобном тоне. Он уже много лет был полноправным хозяином в городе, а потому привык отдавать приказания, но никак не выслушивать упреки в своей адрес, пусть даже и справедливые. Но Кудасов говорил так спокойно, будто с хорошим приятелем. Чувствовалось, что он нисколько не боится гнева высокого полицейского начальника, и, видимо, у него были на то основания. В статском советнике подсознательно ощущалась большая сила, и Мурзеев понимал одно: вступать в открытую конфронтацию с ним весьма опасно. Поэтому успокоился и внимательно выслушал петербургского чиновника. Тем не менее, привычка командовать взяла верх.

– Слишком много на себя берете, ваше высокородие. Да, вас прислали в помощь нашему министерству, но это не значит, что вы можете так разговаривать с полицмейстером. Я думал, в Петербурге начальство больше уважают.

– Вы правы, Афанасий Степанович. Уважают. Но достойных. Вы же человек прогнивший изнутри и погрязший в страшных пороках. Вы получаете наслаждение, когда унижаете слабых, причиняете им моральную или физическую боль. Для этого, видимо, и пошли служить в полицию. Вы упиваетесь собственной властью, благо, никто в этом городе не может сказать вам и слова поперек. Но вы слабы, Мурзеев. Ведь только слабый может использовать свое положение ради того, чтобы накормить страшное чудовище, которое зовется «Эго». Вы бесчестный, мерзкий и жалкий человек. И как, скажите на милость, можно вас уважать?

Мурзеев вскочил с кресла и хотел броситься к шифоньеру, но в ту же секунду в руке Кудасова появился черный револьвер.

– Сядьте, ваше высокопревосходительство. Я не разрешал вам вставать. Предупреждаю, будете шутить, разговора не получится. Я просто выпущу вам пулю в лоб, а затем спокойно уйду. Благо, в доме мы одни, и мне никто не помешает.

Мурзеев громко сглотнул и опустился на место.

– Вы с ума сошли, Кудасов. Угрожаете мне расправой? Или шутите?

Но в глазах статского советника читалось полное спокойствие и уверенность, а потому Афанасию Степановичу стало по-настоящему страшно. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то может так запросто прийти к нему домой и открыто угрожать.

– Итак, продолжим. Я бы мог допросить хозяйку пансиона и публично изобличить вас. Но кто мне поверит? Пожалуй, никто. Но есть у меня для вас один сюрприз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.