# Инженер

Александр Рудаков

В книге представлено несколько месяцев из жизни инженера-изобретателя, вполне простого человека, которых много вокруг нас. Просто им в один день внезапно заинтересовалась иностранная разведка, но так как переехать в США он отказался, они решили сделать его жизнь в России невыносимой. Клиент должен был сам дозреть и прийти к ним на поклон вместе со своими разработками. Автор попытался с юмором передать сложившуюся атмосферу, возникшую вокруг инженера и его маленького отдела из трех человек, а попутно показать и работу всех вовлеченных в этот круговорот окружающих его людей.

Уже третий день шел, не переставая непрерывный, мелкий дождь. На улицах маленького городка, затерявшегося, где то между Москвой и Петербургом не было ни души, лишь изредка, поднимая фонтаны брызг, проезжали одинокие машины. Было прохладно, ветер хватал мелкие капли дождя и осыпал ими город то с юга, то с севера, то подумав, кружа со всех сторон одновременно. Особенно доставалось трехэтажному из красного кирпича пэ-образному зданию с начисто прогнившей железной крышей на самой окраине города, где начинались поля, лес, и дачные участки на спуске к красиво извивающейся довольно широкой реке. Территория института была огорожена забором, левая часть которого наклонилась во внутрь и упала бы, если бы не оперлась на один из складов, правая собиралась упасть, но оперлась на стоящие вдоль забора тополя, средняя же часть, вместе с воротами и деревянной проходной, еще стояла прямо, видимо выбирая – в которую сторону ей свалиться. Кирпичи на всех стенах были мокрыми и какими то черно-буро-малиновыми от орошавшего их со всех сторон совершенно безнаказанно дождя, из-за чего все здание выглядело каким-то нахохлившимся, как дворняжка и жалким. Единственное, что выглядело более-менее прилично, это большая вывеска перед входом, на которой золотыми, крупными буквами было написано название этой счастливой организации «НИИ СОС», что в переводе означало « Научно- Исследовательский Институт Систем Оперативной Связи», из-за чего их в городе называли « сосунками», а наиболее злые языки, вообще, «утопающими». Поговаривали, что директором этого заведения Полонниковым на эту вывеску, изготовлением которой занималась его жена, мадам Полонникова , были израсходованы все деньги, выделенные на ремонт крыши, но понятно , что все это было абсолютно бездоказательно. Сейчас на город вместе с дождем уже опускались сумерки, был уже восьмой час, зажглись уличные фонари, из-за чего стало еще тоскливее, а в здании института, в правом его крыле, в самом конце, на третьем этаже, рядом с ржавой пожарной лестницей, уютно горело одинокое окно из которого был виден и лес, спускающийся к реке и дачные домики между деревьями и сама река, вся рябая от дождя.

– Ишь ты, – сказал один из рыбаков, сидящих на плотах, с которых прекрасно был виден огонек окошка в серой мгле, сплевывая на червяка, – чего-то сосункам не спится.

– Да у них это окошко постоянно горит, говорят, там какой-то отшельник поселился, – хрипло отозвался другой, нахохлившийся под плащом-палаткой.

И в этом этот совершенно неизвестный житель городка был совершенно прав. А отшельником этим был Сергей Викторович Рукалов, большой любитель именно таких сырых и промозглых дней, когда никто ему не мешал, оставляя его в уютной лаборатории наедине со своими мыслями и черным с белым брюшком котом Шустриком. В такие счастливые дни все работники этого крошечного институтика, притулившегося на границе городка и леса, за забором с колючей проволокой, старались под разными предлогами пораньше убежать домой, и Сергей на весь вечер и ночь оставался его как бы хозяином и смотрителем, не считая охранника на проходной дяди Вани. Хорошо ему думалось в такие дни о прожитой жизни, а ему было не много не мало, а уже пятьдесят семь лет, о прочитанных книгах, в голову совершенно неожиданно приходили решения задач, которые ранее не решались месяцами. Должность его в институте называлась начальник лаборатории, в подчинении у него находились два человека, а на двери, под повернувшейся вверх ногами, видимо от старости, цифрой тридцать один , из за чего все в институте их называли « тринадцатый отдел», была прикреплена табличка: «Лаборатория внедрения и испытаний изобретений». Отчего номерок тридцать один переворачивался, шут его знает, но вся борьба обитателей лаборатории с ним закончилась их полным поражением, второй же гвоздик никто не прибивал из принципа. Одолеть упрямый номерок было делом чести, но:

– Видимо здесь действуют обстоятельства непреодолимой силы, – высказал общее мнение Дмитрий Николаевич, один из ее сотрудников и, как ни странно, все на этом и успокоились.

« Куда нам против непреодолимой силы, – видимо подумали они».

И только охранник дядя Ваня, во время ночных обходов, подходя к двери угрюмо, пару минут посмотрев на перевернутый номерок, грозил ему кулаком и произнеся одну и ту же фразу:

– У-у, сволочь, – отходил с несколько испорченным настроением.

В лабораторию Сергея попадали не столько доведенные до логического завершения изобретения, а скорее идеи, нечто эфемерное, некий полет мыслей институтской братии, которые ему, инженеру-исследователю Сергею Рукалову предстояло довести до ума и воплотить все эти навороты в металле, в виде работающей модели. Надо отдать должное, многие из идей, по крайней мере, большинство, принадлежали самому Сергею, что начальству нравиться не могло.

– Можно подумать, что этот институт создан для потакания прихотям Рукалова, а не наоборот – ворчало оно… это начальство.

Поэтому, безусловно нуждаясь в его мозгах и знаниях, тем не менее, потихоньку задвинули его подальше, под молчаливое одобрение большинства, подальше с глаз долой, в самый отдаленный конец института. На третий этаж, по металлической лестнице направо, за железную дверь с упрямым номерком, в созданный специально для него отдел, который назывался раньше просто: « лаборатория по ремонту вышедшего из строя оборудования и оснастки», в помещение из трех малюсеньких комнат в два окна с двумя сотрудниками. В результате этих пертурбаций все уже давно путались, называя их: то отделом, то лабораторией, а начальника этой структуры – то завлабом, то начальником отдела. При этом Сергей одинаково благосклонно отзывался на все, присваемые ему звания и должности, на что начальство опять ворчало:

– А ему что, его варнака хоть директором назови, хоть президентом, он и на это отзываться будет.

Само начальство, фактически руководившее институтом, состояло из двух людей : директора, кандидата технических наук Полонникова Станислава Петровича и его зама по хозяйственной части Горыныча, как его все величали. Был еще и внештатный, третий член этого триумвирата, по крайней мере, так шептались в городе, мадам Полонникова, но это было абсолютно бездоказательно. Сам Полонников был типичный советский управленец, поздней стадии Советского Союза, плавно перетекший как лужа в заготовленный для нее объем определенной формы, и ставший типичным российским управленцем. Каждый человек имеет свой талант: один в музыке, другой в токарном деле, третий в хозяйствовании на земле. Так вот, в отличие от них, Полонников обладал сразу двумя талантами, тут надо сказать, что природа на него не поскупилась. Первый его талант заключался в феноменальном нюхе на малейшие лазейки для своего карьерного роста, второй талант в удивительном умении дружить с нужными людьми и обрывать дружбу с теми, кто себя исчерпал и выдохся при беге по карьерным лестницам. Ну а то, что он к своим шестидесяти годам оказался всего лишь директором малюсенького института, ну так что тут можно сказать, ведь помимо этих талантов надо иметь и другие хотя бы способности, а вот с этим уже были трудности. Впрочем, надо честно сказать, что летал наш орел, и летал высоко, недаром у него в кабинете висит фотография, где они вместе с Ельциным Борисом Николаевичем, что- то обсуждают на фоне одной из частей ракет, производимых в оборонном институте, возглавляемом в те годы Полонниковым. Трудно сказать, о чем они разговаривают на этой фотографии, во всяком случае, Сергей утверждает, что кандидат технических наук Полонников болт правильно нарисовать не может. Так что, может, они говорили что ракета не в те тона раскрашена или, может быть, какой они вечером шашлык жарить будут, это никому не известно, но факт остается фактом – к концу его деятельности, этот оборонный монстр не только ракетные детали делать не мог, но и территория его оказалась застроена многоэтажками для новых москвичей, а его директор сказочно обогатился и стал долларовым миллионером. Опять же, все это абсолютно бездоказательно, потому что, им сразу заинтересовалось ФСБ – но походило ФСБ по территории бывшего оборонного института, походило, поковыряло палочкой в грязи из котлована, для строящейся на этом месте многоэтажки и сказало:

– Нет, никаких признаков нарушений мы здесь не наблюдаем.

И полетел оправданный и незаслуженно оклеветанный Полонников, хоть и с понижением, но все же опять, директорствовать в уже знакомый нам институтик, в маленьком городишке между Москвой и Петербургом и даже не увидел, как старый, заслуженный чекист, погрозил ему вслед кулаком и произнеся знакомую фразу:

– У-у, сволочь, – плюнул и пошел прочь.

– Институт очень понравился Полонникову, хоть масштабы были и не те конечно, но относительная близость к обеим столицам, нахождение его за колючей проволокой, что говорило о защите его со стороны государства, наличие бюджетных денег, приятно взволновали, несколько потрясенные чувства нового директора. Сразу захотелось снова жить, дышать свежим воздухом, ум снова захотел творить, создавать новые схемы удовлетворения своих потребностей. Странно конечно, но этот человек, только что успешно разваливший один из институтов оборонки, совершенно искренне не осознавал этого и считал, что он еще не все сделал для своей родины, и что он еще не так стар, и еще успеет сфотографироваться и с Путиным. С его приходом жизнь в институте забурлила, не в виде конечно фонтана идей, или там повышения выпуска новых образцов, а просто забурлила, как будто в лужу опустили шланг от воздушного компрессора. На Сергея, конечно, новый директор обратил особое внимание, нюхом почувствовав, в каких областях он может ему пригодиться. « Неплохо бы его озадачить написанием моей докторской диссертации, – не раз думал он». Но довольно быстро определил, что на Рукалова где сядешь, там и слезешь. Тот совершенно не собирался писать ни для кого никакие диссертации, и заставить его не было никакой возможности в силу того, что мог просто плюнуть и уйти, не зайдя даже попрощаться к начальству. Со временем, самой заветной мечтой директора, при встрече со своим завлабом стало сделать равнодушный вид и небрежно бросить: « Мой институт больше не нуждается в ваших услугах, за расчетом можете пройти в бухгалтерию». Мечта была, конечно, высокая и светлая, как и вся натура Полонникова но, абсолютно несбыточная, в силу завязки всех тем института на идеях, подсказках, предположениях и, в конце концов, на прямых разработках Рукалова. Это было невыносимо… для такого эстета, как новый директор и он, постепенно, пошагово, переместил его подальше от себя, на самый конец институтского корпуса, под самый чердак, где с утра до вечера было слышно воркование голубей.

– Ну что ж, подальше от начальства, поближе к Богу, – произнес Сергей своим сотрудникам, внимательно смотря на текущие по стенам мокрые дорожки после дождя, стоя посреди выделенного ему под лабораторию помещения. О сотрудниках его тоже нужно было бы сказать пару слов. Старшим, был инженер Дмитрий Николаевич, еще не старый шестидесятилетний мужик с красным носом алкоголика и большим любителем женского пола. На этом заканчивались его отрицательные качества и начинался целый вал положительных, из которых самыми важными, по мнению Сергея, были порядочность, честность, ум и интуиция инженера – исследователя, сродни таланту. Он отлично разбирался в электрике, механике, да и в чем он только не разбирался и не имея высшего образования обладал явно выраженным инженерным и изобретательским мышлением. Токарил, фрезеровал, сверлил, паял, в общем, руки его были постоянно заняты. В молодости хорошо боксировал, хоть и на любительском уровне и увлеченно занимался мотокроссом. Однажды, несясь на мотоцикле, ночью, по совершенно незнакомой гравийной дороге, на полном ходу ухнул в огромную, оставленную дорожными рабочими яму, вылетел из седла, ласточкой пронесся над обочиной и головой, со всего маха треснулся в ближайшее дерево, вспугнув целую стаю ворон. В результате серьезной травмы головы, начались сильные головные боли. Врачи дали ему инвалидность и сказали, что с институтом, в котором он отучился едва год, надо немедленно заканчивать и вообще, побольше лежать, и поменьше ходить. Он молча выслушал, всю ночь не спал, обдумывая, и на следующий день побежал, сначала очень – очень медленно и недалеко, а через несколько лет проделывал многочасовые пробежки по лесу вокруг своего городка, чем совершенно излечил мучившие его несколько лет головные боли. А вот институт закончить так и не удалось – нужно было зарабатывать на жизнь и кормить семью. Вторым и последним сотрудником Сергея был тридцати двухлетний Илья. Парень закончил технический вуз, был способный и толковый инженер, правда, с некоторой ленцой, во всяком случае, руками работать не очень любил, но обладал хорошей памятью, много знал и на основании этого самого много знания и малой опытности, считал себя личностью выдающейся, пропуская вперед себя только Сергея Викторовича. Вот и все, что пожалуй в двух словах, можно было бы сказать о маленькой Сережиной группе, самом институтике, в котором трудилось чуть более сотни человек с высшим, или средним техническим образованием и их замечательном директоре.

ГЛАВА 2

Два дня назад, в субботу, точно, это было в субботу, в такой же моросящий мелким, противным дождем день, когда на улице не было ни души, Сергея на пешеходном переходе чуть не сбила машина. В почти уже перешедшего дорогу Сергея легонько ткнулась золотистого цвета Ауди и виновато остановилась, изображая своим видом полную покорность судьбе. Тем не менее, его слегка качнуло на припаркованный у обочины черный, весь в грязи Мерседес, отчего, пытаясь облокотиться на капот, его рука поскользнулась и проехала по нему, оставив длинную дорожку. Из машины выскочил невысокий, рыжий, кучерявый, постарше его джентльмен и бросившись к Сергею озабоченно осматривавшему свой испачканный к чертям собачьим рукав закудахтал, суетливо осматривая его со всех сторон, поворачивая его из стороны в сторону и одновременно помогая отряхивать рукав куртки:

– Да как же это я не уследил, простите меня, простите меня, если сможете. Немедленно, слышите, немедленно садитесь в мою машину, поедемте, поедемте со мной, я вас отвезу в лучшую больницу, садитесь без возражений.

Причитал он так, что Сергею даже стало неловко, захотелось сесть к нему в машину и ехать куда повезут, вообще, надо сказать, что он был стеснительным человеком и очень не любил такого вот рода бытовые неприятности. В это же самое время из подъезда дома выскочил здоровенный бугай в синем трико с отвисшими коленями и мельком глянув на капот своего авто немедленно набросился на кучерявого.

– Куда это садитесь, в какую к лешему больницу, а кто мне будет ущерб компенсировать?

–Какой ущерб? – удивился кучерявый, тревожно осматривая Сергея, – я вас поранил? Немедленно к врачу, к самому лучшему в городе врачу – это в госпитале.

– Какой к лешему поранил, вы мне нанесли незаживающую рану. Будет тут каждый встречный по моему капоту кататься, никаких нервов с этим народом не напасешься.

– Так вы что, про свой ущерб что ли? – наконец дошло до кучерявого – Вы что, вот про то, что товарищ случайно и слегка рукавом вашу машину что ли задел?

– Как задел? – заорал бугай, – Когда он на ней и так и этак.

И он, плюхнувшись на грязный капот, даже показал, как Сергей ворочался на его машине сначала на животе, а потом на спине, не замечая даже, что извозился, как поросенок.

– Надо посмотреть еще, может он, падая с капота, мне еще бампер обвалил к чертям.

Как ни трагична для владельца Мерседеса была ситуация, но и Сергей и кучерявый неожиданно и совершенно невольно рассмеялись. Стало же абсолютно обоим понятно, что он либо пьян, либо натрескался наркотиков, либо городской сумасшедший.

– Я зам. Главы управы, – орал сумасшедший, – я сей же час немедленно вызываю омон. Вы меня в самое нутро поразили своим

хамством. Гляжу, один уже валяется на моем капоте.

В то время, когда Сергей уже примерялся, как по ловчее дать отморозку в нос, кучерявый, видимо, решил закончить дело миром. Он подошел вплотную к бугаю, прищурился и быстро сунул тому в руку сто долларовую бумажку.

– Я думаю, этого будет достаточно, – затараторил он, обращаясь почему-то к Сергею, – я думаю, конфликт исчерпан, и драться мы не будем, и кулаками махать тоже не будем, мы же интеллигентные люди. Вы ведь не имеете никаких претензий к этому товарищу?

– Нет, я не имею, – ответил ошарашенный таким напором Сергей.

– Чего? – взревел опять бугай, – Кто это ко мне претензий не имеет? Не-е-т, я вижу, по вам обоим плачет каталажка…

Договорить ему не дали, потому что кучерявый, быстро обернувшись к нему, уже не таясь, зло произнес:

– Катись отсюда, придурок, пока… – тут он наклонился и что-то быстро шепнул бугаю.

Тот сразу обмяк, как то потускнел, захлопнул рот, и растерянно проведя пальцем по следу от Сережкиной куртки на капоте, неверной походкой пошел к подъезду.

– Доллары отдай, идиот, – крикнул ему вслед кучерявый.

К немалому удивлению Сергея, идиот, как зомби, вернулся , послушно отдал деньги и уже бегом, боясь как бы его еще за чем-нибудь не вернули, скрылся в подъезде.

– Ну, здравствуй Гена, – сказал Сергей, размазывая грязь рукой по рукаву куртки.

Кучерявый, со всей силы заехав ногой по колесу Мерседеса, хмуро ответил:

– Здорово, Серый.

В это время машина заорала, мигая всеми своими габаритами.

– Что хозяин, что авто – оба дебилы. Все… валим отсюда, – быстро проговорил Генка, на бегу к дверце водителя.

Через десять секунд обоих стариков – разбойников уже не было на месте происшествия.

ГЛАВА 3

Золотистый Ауди подкатил к высокому, красивому забору за которым виднелась крыша двухэтажного особняка. Генка пикнул, ворота плавно отъехали в сторону и, когда машина въехала во двор, Сергей увидел очень симпатичный домик, небольшую площадку перед ним, из бетонных плиток, разбегающиеся в разные стороны аккуратные, из тех же плиток дорожки, бассейн с синей, искрящейся под солнцем водой и заполняющую все остальное пространство зелень. Впереди угадывался спуск к реке, засаженный огромными елями, сквозь которые блестела река.

– Да, красиво жить не запретишь. – заметил Сергей, обозревая все это великолепие, – Как это тебе удалось? Я, работая всю жизнь, так и живу с мамой в двухкомнатной квартире, которую они с отцом получили при советской власти, ровно на второй год моего рождения

– Серж, надо уметь не работать, а зарабатывать, ну-ка, подержи-ка эту авоську, – ответил Генка, доставая из багажника пакеты с продуктами.

Когда он пикнул, и открылась входная дверь, глазам Сергея открылось нечто совсем фантастическое.

– Ну, дворец… самый настоящий дворец, – восхищенно произнес он, – Гена, я мысленно снимаю шляпу.

Если честно, восхищаться было чему. В самый наисовременнейший интерьер была удивительно органично вписана мебель девятнадцатого века, только конечно все гораздо мягче и из самых современных материалов. А завершала это великолепие центральная, из белого мрамора широкая лестница на второй этаж, величаво доходившая до середины стены и расходившаяся на два рукава.

– Ты знаешь, я что-то не расслышал, когда мы мчались через наш городок, так ты кем Ген работаешь-то?

– Я разве говорил? Не помню. Вот мы сейчас выпьем, перекусим, посидим и поговорим.

Генка опять пикнул, послышались шаги, звук растворяемых по дороге дверей и на пороге этого огромного вестибюля появилась средних лет, примерно пятидесяти, опрятная и строго одетая женщина.

– Здравствуйте, Геннадий Николаевич, обед, переходящий в ужин, как вы и просили, приготовлен; сметана, творог и напитки в холодильнике; все остальные ваши распоряжения по списку тоже исполнены, – произнесла она.

– Спасибо, вы на сегодня можете быть свободны, завтра, если в вас появится необходимость…

Он не успел договорить, она его перебила:

– Я приготовила, на всякий случай, на компанию из трех человек, из расчета на три дня гуляния.

– Вот, – обратился Гена к Сергею, – как говорится, талант не пропьешь. Воспитание и бывшего научного работника с кандидатской диссертацией за плечами ни с кем не спутаешь.

– Простите, а в какой области вы защитили диссертацию? – вдруг обратился к ней Сергей.

Женщина все так же спокойно перевела вопросительный взгляд на своего хозяина. Генка утвердительно кивнул головой: « мол, можно, чего уж там, если человек интересуется». Но все равно, было заметно,

что он даже покраснел от удовольствия.

– Если вам очень интересно, то я защитила, правда это было давно, кандидатскую, на тему: методика определения высоких температур звезд по спектру в галактике Туманность Андромеды.

– Очень интересно, в таком случае вы, наверное, единственный астроном на земле, который, варя борщ, воочию наблюдает зарождение планет, – сказал Сергей.

– Честно говоря, я не поняла, комплимент это, или нет, но вы напрасно думаете, что мы занимаемся исключительно теоретическими вещами.

– Неужели что-то из того, чем вы занимались всю свою жизнь, вам удалось потрогать, или пощупать, или посмотреть своими глазами, а ведь без этого, согласитесь, это все – не более чем предположения.

– Господи, – засмеялась она, – да астрономия, молодой человек, это одна из точнейших наук на земле, мы совершенно определенно можем сказать, по какой траектории движутся большинство известных нам планет, их состав, да вообще – все необходимые нам характеристики.

– О, вы счастливый человек, сегодня утром, я направлялся на работу и не предполагал, что днем буду беседовать с вами на другом конце города.

– Послушайте, молодой человек, вы что, серьезно считаете, что все наши теории бездоказательны, что ли?

– Вы молодец, вы быстро схватываете суть, но дело в том, что все науки, имеющие практическое применение, в основе своей имеют опыт, так сказать, сын ошибок трудных, который и является основой любой теории.

– Допустим, но допуская по опыту, что вы инженер, ответьте мне, как же вы пользуетесь электричеством, более того, вы создали целую индустрию на его использовании, совершенно не понимая его природу, почему же вы отказываете в этом нам?

– А вы уверены, что мы умеем пользоваться электричеством? А может быть, мы используем только тысячную часть его возможностей, да и то криво и не так, но в отличие от вас, мы хотя бы его щупали и кого-то, даже било током. Именно эти, битые током, на основе своего опыта, потом и формулировали законы электричества – и то в силу нашего понимания.

– Но ведь и молния шарашила по людям, тогда, согласно вашей теории, именно они впоследствии и становились астрономами.

– Все, сдаюсь, с вами трудно спорить.

– Это он кокетничает, – встрял Генка, – просто он не спорун, насколько я его знаю, он поклонник чистого опыта, не затуманенного кошмарами теорий, понятных только их авторам из туманностей, какой-нибудь Андромеды.

– Послушайте, а почему именно борщ навел вас на мысль о том, что именно таким образом происходит создание планет?

– Ну как, это же точно совпадает с вашими теориями. Весь этот бред про теорию большого взрыва, все эти замесы, все эти гигантские температуры, на мысль о которых меня навеял красный цвет борща, все эти немыслимые миллионы световых лет, хотя вы даже представить себе не можете, что это такое, все эти безумные расстояния. Я вообще не понимаю, как, добираясь на своем трамвае до работы несколько остановок, в вашей голове помещаются такие категории.

– Кстати, звезды красного цвета имеют самую низкую температуру.

– Неужели? А какие самую высокую?

– Голубые и синие имеют температуры в десятки тысяч градусов.

– Послушайте, вы что, щупали эти планеты что ли, или вам летавшие туда космонавты на ушко нашептали? Тогда, по вашей замечательной теории, самой горячей планетой в нашей галактике, с температурой в пятьдесят тысяч градусов должна быть Земля. Да-с, ведь она голубая, или и на это у вас есть другая теория?

– Нет, молодой человек, с вами просто нельзя спорить.

– И не надо, – опять влез Генка, – кстати, Лиза, а что ты его все молодым человеком называешь, мы с ним одноклассники и он старше тебя, между прочим.

Лиза удивленно уставилась на Сергея.

– А это и есть расхождение теории с практикой, или ожидания, с действительностью, – улыбнулся Сергей.

ГЛАВА 4

– Ну что ж, прошу в столовую, – пригласил Геннадий, после того, как удивительная повариха ушла, – чего ты на нее накинулся?

– Сам не знаю что нашло – со мной это бывает.

Гена пикнул, и перед друзьями, одна за другой стали автоматически открываться двери комнат, сквозь которые им нужно было пройти в столовую. В столовой, такой же шикарной, как и все остальное, было уже все приготовлено для обеда, а заодно и ужина для двух персон. Но все равно, Генка не успокоился, пока весь не испикался и из разных ящичков и ниш не повыезжали все оставшиеся блюда, приготовленные астрономом-теоретиком, видимо, для компании из трех человек на три дня.

– Располагайся Серега, нам все это с тобой нужно будет непременно сегодня съесть, – проговорил Генка, подтвердив слова Сергея, что теория опять не подтверждается практикой.

– Да? А что же мы будем тогда есть завтра? – ужаснулся Сергей, – Или, завтра нас будут отсюда увозить на скорой?

– Не беспокойся, у нас с тобой нет такой задачи. Мы… будем есть много, но аккуратно. Итак, что предпочитаешь… на выбор: виски, джин, текила, ром?

– Водку, если можно.

– Значит виски. Серж, я хочу, чтобы ты попробовал всего понемножку, так как я уверен, зная тебя, ты все это видишь впервые.


– Ну почему же, все это стоит в магазинах, но я вообще-то редко пью, но если пью, то водку.

– Хорошо, попробуй виски, – он набулькал чуть-чуть в бокал Сергея и одну треть бокала себе, – затем попробуй всего остального, я с твоего разрешения буду виски. Что касается водки, то сейчас посмотрим, есть ли у нашего астронома эта космическая субстанция в наличии.

Он пикнул, открылась дверца одного из шкафчиков, и оттуда вынырнул поднос с бутылками.

– Та-ак, где тут у нас водочка, ага, вот она – есть. Ну что-ж, молодец… астроном… признаться не ожидал.

– Мне кажется, ты вообще недооцениваешь эту женщину, она нам фору еще сто очков вперед даст.

– Я недооцениваю? Она получает раз в пять больше инженера в вашем занюханном институте, если не больше, поэтому, я думаю, она не долго выбирала, между синими карликами и красным борщом. Как видишь, я умею ценить людей, которые по жизни идут рядом со мной. Ну, что-ж, первый тост, как в фильме: « за наше случайное знакомство», а точнее, неожиданную встречу.

– Кстати, а что ты шепнул тому бугаю, что он так испугался?

– Я? – Генка прищурился, – я сказал ему, что ты мастер спорта по боксу и вообще, человек нервный. Видишь, говорю, он уже прицеливается.

– Ну ладно, не хочешь говорить, не надо. Тогда расскажи, откуда вот это все, – Сергей обвел пустым бокалом окружающее великолепие.

Но сделать задуманный круг рукой ему не удалось, потому что Генка очень ловко ее перехватил и набулькал уже треть водкой. Когда он успел открыть бутылку, непонятно. Вообще, чувствовалась большая практика в проведении таких мероприятий.

– Интересная штука жизнь, Серега, – начал он, опрокинув второй бокал, – мы с тобой учились в одном классе, начиная с девятого, когда нас, несколько человек, перевели в ваш 9 «А». Потом мы поступили с тобой в один технический ВУЗ. Заметь, на один факультет, но в разные группы и таким образом, мы просуществовали с тобой бок о бок четверть жизни, нигде особенно не пересекаясь.

Он посмотрел на заставленный стол:

– Слушай, ты бери все, что хочешь, я за тобой ухаживать не буду, Лизавета и так, по моему, сделала больше того, что в силах обычному человеку. Поэтому ты кушай, не стесняйся, не будем отвлекаться на эту ерунду, мне, видимо, многое есть, что тебе сказать.

– Я кушаю, кушаю, не беспокойся, она вообще-то гениальный повар. Эта картошка с селедкой просто великолепна.

– Да, так вот, кстати, остальное не хуже. На чем я остановился? Да – на пересекались. А вот после учебы наши пути с тобой разошлись. Ты, как я полагаю, вернулся в наш родной город с пятью десятками тысяч жителей, и проработал в этом институте всю свою жизнь в качестве рядового инженера. Я, вообще, правильно излагаю?

– Да-а, в общем-то, да, но последние десять лет я получил лабораторию, или может отдел, там не разобрались еще.

– С тремя сотрудниками, один из которых уборщица?

– Нет, с двумя – и убираем мы сами. Но в целом, ты прав, конечно, хотя… какое глубокое проникновение в суть вещей.

– Смейся, смейся, просто вся твоя жизнь, у тебя еще в институте на лице была написана. Что касается меня, то сначала, как и ты, пару лет проработал младшим научным сотрудником в одном из оборонных НИИ Москвы. К счастью, человек я наблюдательный и сразу понял, что карьеру так не делают. Быстренько вступил в партию, говорил правильные речи на партсобраниях и еще через пару лет уже был парторгом отделения и завотделом с пятьюдесятью сотрудниками в подчинении. Я хоть и был формально невыездной, но кому очень хочется, тому можно и я, постепенно, объездил всю Европу. Только, в отличие от других, не за шмотками бегал, а присматривался и принюхивался. Потом перестройка, а я уже готов… организовал кооператив, по внедрению бывших у нас новых разработок. Но быстро понял, что честно работать нельзя и меня либо вынесут вперед ногами прямо из моей лаборатории, как уже и бывало, либо надо уезжать. И ты не поверишь, но я выбрал второе – и мне вдруг начало везти. Не буду тебе рассказывать – это долго и неинтересно, но, поверь мне, там было не намного проще, чем тебе здесь. Сейчас я профессор, читаю лекции в Массачусетском Технологическом Институте, по-нашему – МТИ, по специальности: «робототехника и высокоточные системы». Стал состоятельным и уважаемым членом общества, но ты мне скажешь, что хоть и за высокую зарплату, но несколько домов, да еще в разных странах не построишь. Верно… у меня, кроме Америки и России, еще есть домик в Италии, но ведь я сказал тебе, что я очень наблюдательный и понял, чтобы стать по настоящему богатым, надо крутиться – и я организовал небольшую фирму. Сейчас в ней пятнадцать человек: занимаемся исследовательской работой, в основном, на разные серьезные конторы, выполняя заказы в тех областях, где у них ума не хватает. А сейчас мы с тобой сидим в моем доме, о котором я раньше и мечтать не мог! Помнишь… в какой квартире мы жили? Впятером, в двухкомнатной – сейчас даже не верится.

– Да, ну я и сейчас так живу… только вот отца не стало… да. Но ты молодец, тобой можно гордиться. А как у вас там, в МТИ, вообще, уровень подготовки студентов?

– Высокий Сережа, вот допустим на моем факультете робототехники оснащение настолько передовое, что ты себе и не представляешь. Правда, я слышал, что и в России есть такие ВУЗы, но здесь я не специалист. А у нас и преподавать и учиться, конечно, интересно, кстати, самих американцев сейчас не так уж и много: азиаты, индийцы, есть русские – и среди студентов и среди преподавателей. Так что, Сережа, я к тебе приехал из самого лучшего ВУЗа мира, из самой лучшей страны мира – Америки.

– Ген, ну ты сам же говоришь, азиаты, индийцы, да вот и мы с тобой не были самыми умными на курсе, а вот, ты же оказался в этом, как его… МТИ. А помнишь Вальку Коноплева, Ваню? Кстати, они сейчас в России и, насколько я слышал, работают в серьезных государственных фирмах. Так что, я думаю, у нас не все потеряно.

– Там подход другой, ты можешь быть тысячу раз талантливым, как Валька, или Иван, но ничего не добиться здесь, а там они давно бы стали миллионерами. Тамошний народ не разбрасывается талантами, в отличие от нашего, поэтому, нам за ними не угнаться.

– А космос, а атомная энергетика? Мы же были первыми и в электронике – я не этого боюсь. Таланты у нас всегда были и будут, я боюсь, когда мы опять вернемся на свои рельсы, вести поезд будет уже некому – народ закончится.

– Дело не только в талантах, вот слушай : « есть зло, которое видел я под солнцем, – это рабов на конях, а князей ходящих, подобно рабам, пешком», знаешь откуда это?

– Екклесиаст.

– Верно… здесь говорится о том, что каждый должен знать свое место, а у нас, по словам товарища Ленина, каждая кухарка рвется поуправлять государством, а после нее, приходит кухаркин сын, а у них такая зависть и злоба, что никаким князьям и не снилась. А в Америке, как это не смешно – жесточайшая кастовая система, под песни о демократии для дураков. Поэтому, они вечны, кстати, обрати внимание, кто сейчас на бурном экономическом подъеме?

– Ну… Индия… Китай.

– Верно, абсолютно кастовые общества, но общества гибкие. Если ты умный и обладаешь знаниями, опытом, и чувством долга перед страной – перед тобой все двери открыты. А у нас? – он махнул рукой.

– У нас также было Ген… в царствование Николая II, – результат: невиданные темпы развития. Столыпин же просил двадцать лет мира, и мы были бы нынешним Китаем, но нас сбивают революция и война. Затем… сталинские темпы развития, примерно такие же, как во времена императора – и опять сбой. Хрущев, как война, и революция – напрочь сбивает страну, потому что от Запада глаз оторвать не может.

– Верно… именно потому… что раб сел на коня. У нас Серега – безнадежно. Тебе не дадут вылезти и помочь своим умом им же, потому что зависти много вокруг. У нас толковые мужики тонут в море зависти, когда по их головам наверх лезут те, кто этих мест недостоин. Поэтому Серега… оставь их своей участи, я тебя хорошо знаю, еще со школы, ты всегда был толковым, изобретательным парнем, пошли ко мне, в мою фирму.

– Ты с ума сошел, Ген, мне уже под шестьдесят, куда я поеду на старости лет из своей с мамой двухкомнатной квартиры, нет, даже не уговаривай.

– Ты чего, как ребенок за любимую игрушку… за свою двухкомнатную квартиру цепляешься-то? Через полгода у тебя будет такой же вот дом, как этот, в штате Массачусетс, на берегу Северного Атлантического океана, как я говорю.

– Нет, Ген, я тебе очень благодарен, если честно даже не ожидал, что ты так будешь обо мне заботиться. Мы ведь даже особо и близкими с тобой не были, хотя ты и прав, четверть жизни прошли бок о бок. Нет, правда, я очень тебе благодарен.

– Ты подожди, не торопись с выводами, ты же инженер – исследователь, анализируй спокойно, что я тебе говорю.

– Нет Ген, я же тебе не все рассказал. Меня вот недавно сделали начальником не то лаборатории, не то отдела, я тебе уже говорил, потом меня очень ценят, некоторые даже уважают, может, что-нибудь, и начнет меняться.

– Подожди, не сыпь, у тебя хоть отдельный-то кабинет есть? Ну, там секретарша, счет в банке, наконец?

– Нет, кабинета нет, но у меня есть прекрасная лаборатория, сухая между прочим… вот крышу недавно решили починить. Секретарша мне без надобности, ибо умные мысли не каждый час ко мне приходят, а счет в банке есть у мамы, ей на него пенсию перечисляют. Да, ты зря смеешься, у нас пенсионеры от государства всем абсолютно обеспечены и им, как видишь, даже счета завели и вообще, – Сергей зашевелил в воздухе пальцами.

В это время Геннадий ловко сунул ему в шевелящиеся пальцы бокал, на треть наполненный какой то жидкостью.

– Ром… попробуй, – и провозгласил, – ну, тогда… за маму… и ее пенсию.

Выпили, крякнули, задумчиво стали жевать.

– Давай так, Серега, – наконец снова перешел в атаку на непокорного однокашника Гена, – я устрою тебе ознакомительную поездку и в свой институт, и на мою фирму, заодно… и на океан полюбуешься и на девушек – в мини бикини. Честное слово… больше, просто не знаю, что тебе и предложить. У тебя есть какие-то изобретения?

– Да брось Гена, не надо ничего.

– Ты подожди, не сыпь, нам уже торопиться некуда. Слушай меня, двум моим студентам удалось довольно оригинально решить одну из сложных задач в робототехнике, это касается степеней их подвижности. Чистая механика, но решение было красивым. Я взял их к себе, довели идею до ума, подвели научную базу, изготовили конструкторскую документацию и первый опытный образец. Все, на этом моя задача заканчивается, дальше работает хорошо отлаженная промышленная система Америки. Смотри, как это там работает – я встретился с очень большими в этой области чиновниками, моими постоянными заказчиками и уже друзьями, и не прошло и полугода, эти штуки уже запущены в производство, а ребята, которые все это придумали, уже начали получать приличные суммы на свои счета. Вот так вот: такой короткий период от идеи, до готовых машин, ни одному русскому институту и близко не снился. Я, как преподаватель, считаю главной идеей технического образования, максимально быстрое воплощение идей студентов технических ВУЗов Америки в готовой продукции, пусть даже самой нелепой, самой ненужной, бредовой, поверь моему опыту, никогда не знаешь, что выстрелит, а что нет, впрочем, что я тебе объясняю, ты это и без меня знаешь.

– Нет, ты молодец, Ген, если честно, я тобой просто восхищен, жаль только, что это не у нас.

– Ты подожди, у нас, не у нас, я не о том, кстати, один из этих студентов был русским. Так вот я спрашиваю тебя, а если бы он нечто подобное изобрел у нас, смог бы этот парень реализоваться, ну ты что молчишь, смог бы, или нет, я тебя спрашиваю?

– Нет.

– Верно, а теперь то, что изобрел этот парень, ваши рабы на конях, будут покупать это у нас за большие деньги и еще восхищаться: « о это же иностранное», даже не подозревая, что этот парень пару лет назад ходил вокруг их, а они его не заметили.

Он набулькал по трети в оба бокала, лихо опрокинул свой, чем-то зажевал и продолжил:

– Так вот, мой удивительный друг, я отдаю тебе с мамой свой дом на берегу Атлантического океана на полгода, сам поживу на квартире, рядом с институтом, не благодари, потом расплатишься, запускаем пару твоих идей и, поверь мне, через полгода, максимум год, мои клубные друзья, будут аплодировать новоиспеченному миллионеру. Ну? Что не так-то?

Генка опять пикнул, через минуту в камине появился огонек и, быстро превратившись в пламя, охватил уже все заранее приготовленные в нем дрова. Друзья даже не заметили, что на улице уже давно было темно и комнату, освещал мягким светом потолок. Камин деловито затрещал и забросал все стены веселыми бликами.

– Еще раз повторяю, я уверен, что ты даром свой хлеб не ел, я уверен, что у тебя за всю твою жизнь накопилось немало изобретений, я уверен, что ты совался с ними, куда только мог и тебя пинала всякая ничтожная мразь. Я увожу тебя в государство, где таких как ты, не пинают, а превращают в таких, как я сейчас, что еще непонятного-то? Там у меня есть очень влиятельные друзья, поверь, очень большие люди. Эти люди очень быстро умеют оценивать таланты и запускать их изобретения в производство, и поверь мне, денег на такие вещи они не жалеют. Я тебе больше скажу, деньги для них – это мусор.

– Что же их интересует?

– Ну, я думаю, власть. Но это уже не наше дело, не лезь туда, куда не надо, зато, таких как ты, и я – они ценят. Ну?

– А Родина, а народ, а моя земля, могилы моих предков, мои березы, река вон моя, и твоя, между прочим тоже, помнишь, мы же здесь вместе купались – а ведь это все категории… смыслы. Нет Ген, не нужен мне твой океан, помнишь как в песне наших дедов: « не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна», а за предложение все же спасибо, ты оказался настоящим другом, а в институте ведь я тебя недолюбливал, прости меня.

– Поросенок ты, ну ладно, даю тебе три месяца, потом продолжим. Но к следующей встрече ты очень хорошо подумай. Теперь пора спать, да я слегка и опьянел.

На следующее утро Генка, намазывая толстый слой масла на хлеб и подавая Сергею сказал:

– На вот тебе, поешь, помогает с перепоя, давай доедим все остальное, а то наш астроном обидится. Кстати, я не сказал тебе еще одну важную вещь вчера.

– Какую? – спросил Сергей набитым ртом.

– Если у тебя есть работы, ты сможешь их совершенно спокойно опубликовать, я тебе с этим помогу, во всяком случае, тебя узнает весь мир. Если это будет что-то стоящее, то, гарантирую, тобой заинтересуются лучшие ученые, перед тобой распахнутся лаборатории всех научных центров.

– Ну-у, не пугай.

– Я тебе серьезно говорю, а в конце концов, что ты теряешь здесь? Вот ты мне вчера говорил : « Родина, народ… это категории», не скрою, зацепил, но я тебе отвечу на это вот что. А что тебе дала, родина-то эта… или, может, народ этот твой, чего-нибудь тебе дал?

– Да он, Ген, мне ничего и не должен, честно говоря, он и сам-то, еле концы с концами сводит.

– Верно, вот для того, чтобы он концы с концами не сводил, и надо было давать возможность тебе и мне себя показать, а то, я вижу, не те себя все показывают.

– Согласен Ген, я же с тобой не спорю. Можно, я вот еще черной икры возьму?

– Ну, ты что спрашиваешь-то? Я все-таки миллионер, надеюсь, после нашего с тобой застолья не обеднею.

– Правда? Ну, спасибо, а то я обратил внимание, что чем богаче, тем жадней.

– Во всяком случае, это не про меня. Слушай дальше мои размышления. Может, ты здесь боишься оставить свою известность? Так тебя здесь никто не знает. Меня вот, допустим, в наших научных кругах знают, и тебе я известность гарантирую.

– Можно еще икорки?

– Да, пожалуйста, я, пожалуй, тебе с собой дам.

– А вот этого не надо… зачем привыкать?

– Как хочешь. Может, ты свою двушку потерять боишься? Так у тебя там свой дом будет. Впрочем, это я тебе уже говорил. Может, ты боишься, что зарплату тебе бедному платить не будут и пенсию начислять? То-то я вижу, вы с мамой решили на две пенсии шиковать. Я конечно понимаю! Зачем российскому пенсионеру миллионы долларов, когда ему такую пенсию начисляют? Ну, извини, что могу, то и предлагаю. Или, может, тебя здесь любовь неземная ждет?

– Да ладно, Ген, скажешь то же.

– Что, то же? Я тебе там найду такую жену, что сам, может, еще завидовать буду. Во – первых, ты очень молодо выглядишь, что, кстати, очень подозрительно, на эту тему, кстати, можем субсидирование выбить и провести исследования, может у тебя сломалось что в организме. Непорядок, надо привести все в норму, чтобы ты не выделялся. А во-вторых, там модно выходить молоденьким девушкам за старичков-миллионеров. Да, не улыбайся, любить тебя будут за деньги, но там все за деньги, поэтому никто и не удивится. Вон Трампа возьми, это я тебе в качестве примера выкатил. В конце концов, твои исследования не уйдут вместе с тобой в могилу, что случается среди русских кругом, да рядом, а все-таки пойдут на благо цивилизованному человечеству.

– Ну-у, вот мы и пользе для всего человечества заговорили.

– А я уже и не знаю, как тебя убеждать, я тебя уже второй день, как маленького уговариваю.

– Ген, да с чего ты взял, что у меня есть изобретения, на которых мы с тобой можем что-то заработать? Я, честно говоря, ничего особенного из себя и не корчил и что заслужил, то и имею.

– Ну, так ты мне покажи, что ты имеешь-то, а я уж сам определю, заработаем мы что-нибудь, или нет – это уж моя забота.

Какой ты странный Генка мужик. Да ка же я тебе покажу? Я же тебе говорил, где работаю. Пусть я не очень секретный, но все-таки работаю на оборонном предприятии.

– Ну… хорошо, хорошо, не волнуйся, не буду к тебе больше приставать. Ну, покажи, что у тебя есть несекретного.

– Ты издеваешься что ли Генка? У меня все секретное, я же не в частной лавочке работаю.

– Ну, хорошо, хорошо, не волнуйся. А я тебя в Массачусетсе с профессурой познакомлю, введу, так сказать, в научную элиту. О таком обществе можно только мечтать.

– Слушай, я как Диоген хожу с фонарем по миру и ищу людей. Что, есть среди твоей профессуры такие, которые ради ближнего последнюю рубаху снимут?

– А не Платон с фонарем ходил?

– А какая разница?

Ты прав, никакой, а что касается профессуры, то я, конечно, не проверял… но рубаху, ради тебя, они снимать точно не будут. А зачем? Там это не принято. Если ты без рубахи ходишь, то это твой демократический выбор.

– У них всегда это было не принято. Короче, Ген, я там дышать не смогу… я там умру. Я не могу тебе объяснить, но оттуда мертвечиной пахнет.

– А у нас не пахнет, что ли?

– У нас свежий ветерок подул, а оттуда несет так, что дышать не возможно. Я вообще удивляюсь, как ты там живешь, а ты мне все: дом здесь, дом там, на берегу океана, девочки в бикини. Пахнет плохо, я здесь за тридевять земель, и три океана чувствую. Да и вообще, для меня Родина не пустой звук.

– А-а, так ты идейный! А я-то думал, что ты думающая, свободная личность, а я еще сижу тут этого поросенка два дня уговариваю, а он у нас идейный. Значит, по-твоему, я может еще и родину продал? Ты, может, на это намекаешь?

– Я ни на что не намекаю, я конечно с мамой посоветуюсь, но скорее всего, никуда я не поеду. Я еще икорки возьму?

– Клади обратно, поросенок. Я, профессор, миллионер, на него, на это ничтожество два дня потратил и кучу продуктов, на этого нищеброда. С женой, в Массачусетсе посоветуешься, придурок.

– Я у тебя еще и ром с виски и теилой пил.

– С текилой… деревня.

– Вот ты Гена, так меня по-разному сейчас обозвал, что я сразу представил себе, в какое изысканное общество американской профессуры я попаду.

– Извини, не сдержался. Короче, слушай меня, Серж, внимательно. Сроку тебе даю три месяца. Иди, советуйся с мамой, с кем хочешь, хоть с местным КГБ, но чтоб в конце лета, я лицезрел тебя, на берегу Северного Атлантического океана.

ГЛАВА 5

Одной своей стороной город выходил на реку, с трех других сторон его обступал лес. Сейчас была весна, первая зелень покрыла деревья, весь лес был наполнен шумом проснувшейся жизни, шелестом листвы под слабым ветерком. Вдоль проселочной дороги ветерок пронес паутину с прицепившейся к ней пауком, которая обогнула березу, пронеслась над кустарником, мимо стоящей на дороге золотистой Ауди, и исчезла среди деревьев. В знакомой машине сидел Геннадий и разговаривал с маленьким, толстеньким, одетым в дорогой костюм человеком.

– Да-а, – протянул толстяк, – откровенно говоря, жаль, вместо того, чтобы быстро решить проблему, придется рушить человеку жизнь. Ну что ж, если вы заинтересованы, чтобы он работал, то оно конечно, пусть работает, хотя, проще всего было бы отобрать у него лабораторию и дело с концом. Но я понимаю, если суть явления не понятна, то оно конечно, пусть трудится… стахановец. Не беспокойтесь, Геннадий Николаевич, клиента окружат такой заботой и таким толстым слоем ваты, что единственным его желанием будет уехать, куда глаза глядят.

– Только не переусердствуйте, мне нужно, чтобы он не на Колыму уехал, а на американский континент, и упаси Боже, если он на себя руки наложит, отвечать будете именно вы.

– Обижаете, вы все-таки имеете дело не с прощелыгой каким, а с профессионалом. Кстати, вы не уточнили, а на какой срок понадобится такая забота о клиенте?

– Я думаю, от трех месяцев, до полугода – а там посмотрим.

– Хорошо, что-нибудь еще, Геннадий Николаевич?

– Детали сами продумайте, а вот, что касается направления вашей работы, то подумайте вот о чем: круг общения – я имею в виду самые близкие люди. Я знаю, что он не женат, но проверьте, на всякий случай, может девушка есть.

– Слушаюсь.

– Нужно будет вокруг него незаметно создать такую, я бы сказал плотность трудностей, чтобы он в ней увяз, как муха в варенье. В общем, пусть поменьше думает о работе и побольше об окружающей его действительности. Пусть удивляется, поражается и подумывает о смене места проживания с дебилами, на места с нормальными людьми.

– Ну, вообще-то, не такие уж мы и дебилы, если вы, без таких Сергеев, у себя, в центре цивилизации, справиться не можете.

– Извините полковник, – косо глянул на него Генка, – погорячился. Ну, я в общих чертах вроде бы все вам обрисовал. Трудности на работе, трудности среди родных и знакомых, трудности в быту. Все должно быть, как бы само собой, не бросаться в глаза, но крайне эффективно. Через пару – тройку месяцев не я должен с ним «случайно сталкиваться», как в первый раз, а он должен меня искать и умолять об отъезде.

– Слушаюсь, Геннадий Николаевич… вопросик позволите?

– Вы, полковник, вопросов задавать можете сколько угодно. Для меня важно, чтобы вы все четко для себя сразу все уяснили, чем потом бегать и икру метать.

– Просто раньше мы работали с чиновниками несравненно более высокого масштаба и все получалось. Стоит ли этот инженеришка такого вашего внимания? Может пугануть его хорошенько и делов-то, потом пакуем его и на самолет до Майами, ну, или денег побольше. Ну, все же уже отработано… что с этим мудрить-то?

– Да нет, – раздражился Геннадий, – тут дело хуже. Мало того, что он честный, так он еще и идейный… подлец. Что же касается способностей этого инженеришки, то нам бы с десяток таких, весь мир бы нам пятки лизал. Потому и операция необычная, что человек попался настоящий, да еще и талант, с-скотина. Поэтому повторю еще и еще раз полковник – действовать нужно крайне осторожно, чтобы у него крыша не поехала, но настойчиво и главное – непрерывно. Он должен ощутить, что его жизнь из полосатой, как у всех, превратилась в одну сплошную черную полосу. Не мне вас учить, может он и на первой ступени споткнется и побежит маме жаловаться, а от нее ко мне. Я ему, подлецу, покажу любовь к родине… хочет по жизни чистеньким пройти и, нигде не испачкаться – чистоплюй. Может, и я так хотел бы… как хорошо: жены – нет, детей, наверное – нет, друзей – нет, врагов – нет, богатств, над которыми надо трястись – нет, ничего не надо – все кругом хорошо. Даже на машину не заработал, ничтожество. И почему Господь таким фраерам дает талант, а нам с вами, полковник, людям, умеющим радоваться жизни – нет, вот ответьте, где справедливость?

Полковник выбрался из машины, аккуратно хлопнул дверью и по мягкой земле углубился в перелесок. За перелеском, нахмурясь, пересек небольшую опушку, лесополосу из двух рядов старых тополей и вышел на гравийную дорогу к большому, черному, с тонированными стеклами Джипу, рядом с которым он казался просто карапетом. Хлопнула дверца, неслышно заурчал мотор и огромная, как броневик машина, мощно и резко набрав скорость, исчезла из виду. Остались только весенний, малахитовый лес, щебетанье птиц, порхающие там и сям разноцветные бабочки и умиротворение. Как хорошо, когда нет людей. Или, может… таких людей?

ГЛАВА 6

– Товарищ полковник, – докладывал молодой, красивый и здоровый, лет тридцати пяти сотрудник ФСБ в штатском, своему начальнику, – объект не имеет каких-то привязанностей личного характера. Нет ни жены, ни детей, ни любовницы, во всяком случае, при поверхностном его изучении. Встречается правда с девушкой, зовут Ольга, но отношения носят, с нашей точки, какой-то странный, платонический характер. Она в свободное от работы время занимается рисованием, ну, вот они и ходят в наш городской музей, либо на природу – она рисует… он смотрит.

– Он что, тоже рисует?

– Пока доподлинно не известно, но, по-моему, нет.

– Дальше.

– Мы за ней немного понаблюдали: у нее есть еще два ухажера, похоже, с серьезными намерениями, она девка красивая, но тянет, видимо выбирает, причем, мы навели справки, оба не бедные, поэтому, нашему, скорее всего, ничего не светит.

– Он что, ухаживает?

– Нет, по-моему.

– Дальше, – проговорил начальник, поглаживая пухлыми руками богатую полировку стола.

– Так, далее, м-м, вот, друзей значит у него нет. Вообще, товарищ полковник, в моей практике такое впервые, чтобы человека совершенно не за что было зацепить.

– Нас с тобой, майор, об этом предупреждали. Плохо, плохо, что ж это за человек такой, странно даже. Чем же он занимается-то целыми днями?

– Похоже только работой. Ему, видимо, интересна только она, не зря же он в институте часто ночует.

– Жаль человечка, ни сам радости жизни не понимает, ни другим радоваться не дает. Самые вредные люди на этой земле. Животное – только для себя живет.

– Так точно, товарищ полковник. В институте, в лаборатории, живет кот, но я не думаю, что у него к нему привязанность. Там все-таки окраина города – поля, лес, огороды, скорее всего, просто содержат как мышелова.

– Как звать?

– Кого, кота?

– Как меня звать – я знаю.

– Не знаю… узнать?

– Не надо, – полковник пожевал губами и слегка дернул головой, как будто ему мешал тугой воротник, – давай дальше. Какой делаешь вывод?

– Вывод, товарищ полковник не утешительный, – тяжело вздохнул майор, – видимо, у объекта нет настолько близких людей, через которых мы могли бы на него воздействовать.

– Либо есть, но мы его не знаем. Ладно, значит так, Шерлок Холмс, наблюдение продолжить, если что-то интересное, немедленно ко мне на стол… немедленно.

– Слушаюсь.

–Постарайся поглубже вникнуть в их отношения с этой, как ее, Ольгой. Не нравятся мне их отношения, это безобразие какое-то. Короче, я должен знать, о чем они говорят.

– Сделаем.

– Как наш сотрудник в институте?

– Тупой, на роль друга не подойдет, я с ним говорил. Кстати, он об объекте отзывается также, как я вам и доложил – то есть, с одной стороны общителен, не сухарь, не зазнайка, но новых знакомств не заводит, а старых не поддерживает, женщин сторонится…

– Животное.

– Да, так вот, сторонится…, кота кормит хорошо, гладит по голове, но привязан, или нет, – майор пожал плечами, – хрен его знает.

– А кот?

– Что… кот? Сторонится, или нет?

– Я тебя спрашиваю, привязан к нему кот, или нет? Чего ему его сторонится-то, если он его кормит?


– Не знаю. Узнать?

– Не надо, – полковник безнадежно махнул рукой, – ну что ж майор, придется тебе заняться созданием для нашего отшельника друга. Есть у тебя кто на примете?

– Товарищ полковник, я думал на эту тему и по зрелом размышлении пришел к выводу, что вопрос этот не простой.

– Неужели? – полковник иронически посмотрел на него.

– Да, не простой. Во-первых, мы не располагаем большим выбором среди наших сотрудников, которым мы могли бы довериться, из-за особой секретности проводимой операции.

« Хорошо излагает, – одобрительно подумал полковник».

– Во-вторых, – продолжал майор, – наш человек должен, хотя бы немного разбираться в технике, чтобы объекту было интересно с ним говорить, хотя бы на элементарном уровне. А мы даже не знаем, в какой области он работает, – майор вопросительно посмотрел на начальника.

– Да не знаю я… узнай ты.

– Слушаюсь. В-третьих, и это самое главное, объект должен абсолютно этому человеку доверять, а здесь и заключается самая главная заковыка.

Мне интересно, как я, за короткое время, должен найти для него друга, если он за шестьдесят лет своей жизни не удосужился этого сделать?

– Хорошо, не пыли, я от тебя же не требую костьми лечь в данной операции. Предположения же есть кое-какие, я же вижу.

– Ну что, предположения. Я тут почитал кое-какую нашу литературу, по психотипам людей и пришел к такому умозаключению. Получается, по всем раскладам, что наш подопечный нелюдим и холостяк не просто так, по свойствам характера, так сказать, и не потому, что он такой весь из себя трудоголик. Я вон тоже иногда по целым суткам из управления не вылезаю. А у меня, между прочим, товарищ полковник, семья, и я, даже премии за переработки не просил…

– Ты это чего? Это куда тебя понесло? Молодой еще, а, между прочим, благодаря мне, уже майора имеешь, да и в деньгах я тебя не обижаю, только уж, не обижайся, что не в белую. Или, ты уже на пенсию собираешься?

Обижается еще: недавно двухэтажный особняк отгрохал. Светишься там, в своем садовом товариществе, среди халуп одноэтажных, как дерьмо, посреди белой скатерти. Все туда же – денег ему мало. Идут пионеры, салют особняку майора, плывут пароходы, салют особняку, летят самолеты – продолжать?

– Не надо, извините товарищ полковник, понесло.

– Понесло… глаза бы мои на тебя не глядели, давай дальше, чудовище.

– Так вот, на чем это я остановился?

– На трудоголиках.

– Да, трудоголизм здесь тоже не причем.

– Неужели?

– Верно, среди женатых и общительных, трудоголиков тоже хватает.

– Это точно, если с женой повезет – станешь алкоголиком, не повезет – трудоголиком, давай, излагай дальше.

– С нашим клиентом, видимо дело обстоит таким образом, что он разочаровался в людях, ну, как в людях что ли. Видимо жизнь его потрепала прилично, много обид накопилось, ну и все такое. Невысокого мнения он о качестве человеческого материала. Хотя, возможно, предъявляет излишне завышенные требования к мужской дружбе и к чувствам женщин.

– Он что, из-за этого что ли, к Ольге прибился? Он там что, мужскую дружбу, что ли ищет? Она что… мужеподобная что ли?

– Да нет, говорю же – красивая. Хотя красота такая – необычная, такая – не броская, я бы сказал, такая…

– Не надо, давай закругляйся постепенно… философ.

– А я все вроде бы сказал.

– Вывод давай. Резюмируй свое выступление… Цицерон.

– Итак, если мои мысли верны, то наш сотрудник не подойдет.

– Конгениально, зал разразился громкими аплодисментами, переходящими в овацию.

– Да, не подойдет, – продолжал майор, стараясь не реагировать на такое невежество, – потому что наши хитры очень, меры не знают, границ не видят…

– Я о наших сотрудниках без тебя знаю, дальше давай.

– Вот я и клоню-то к чему – расколет он их.

– Ну не скажи, если с умением подойти, да густо ложь намазать, да сверху еще и лестью с горкой посыпать, такой бутерброд получится, что мало кто и устоит.

– Не знаю… не уверен. Мне кажется, именно этот и устоит, судя по тому, что я о нем узнал.

– Хорошо, давай закругляться, вон ночь уже на дворе… предложение.

– Остается только один вариант – Алексей.

– Охарактеризуй.

– Молодой, неиспорченный, наивный: я ему, недавно, рассказывал, где мне под пулями бегать довелось, как я в Африке воевал, ну так, решил пошутить – а он ничего, знаете, сидит, слушает, верит… ребенок еще. В армии он не служил. Только из-под маминого крыла вылетел. К нам попал по блату, говорят – по какому, никто не знает. Пришел честно служить России и этого не скрывает. Пока не выгнали, можем его использовать. Эти два дурачка, просто созданы друг для друга. Нашего… мы будем использовать в темную, вот в этой темноте пусть оба и плутают.

– Убедил.

– Остается решить, под каким прикрытием будет внедрение.

– Ни под каким. Все будет официально… от нашей конторы. Нас просили создать ему невыносимые условия для жизни, но так, чтобы он мог свободно работать – до поры, до времени, и чтобы ни один волос не упал с его головы. Вот и отлично, ты обеспечишь ему невыносимую жизнь, а Алексей смотрит, чтоб не застрелился.

– Правильно, заодно побудет и охранником.

– А от кого охранять-то? Мы же здесь.

– Ото всех, товарищ полковник.

ГЛАВА 7

На картине была изображена ветхая избушка, посреди дремучего, русского леса. Вышедший на крыльцо старенький монашек, согнувшийся в низком поклоне, пришедшим к нему за советом крестьянам, в количестве, примерно, душ двенадцати, и встающее над лесом яркое летнее солнце. Вот, пожалуй, и весь сюжет этой картины, висевшей в зале дореволюционной живописи городского музея, которая привлекла внимание Сергея. Он никогда не считал себя знатоком живописи и зачем приходил сюда – бог его знает. То ли атмосфера музейная притягивала к себе, то ли ему, жителю советских хрущевок, не хватало старинных, сводчатых помещений, то ли действительно, нравилось находиться среди произведений искусства, состоящих из куска холста и наложенных на него в разных направлениях мазков краски, умудрявшихся, подобно чуду, показать кусочки окружающей жизни. Эта же картина, попала сюда непонятно какими путями, сумев сохранится и в революцию, и в гражданскую войну, что для такого сюжета было поистине чудом. Вообще, висящие в этом зале полотна, в основном, видимо, были в свое время украшениями дворянских усадеб, разоренных в лихие годы, и являли собой, несомненно, отображение ушедшей навсегда эпохи. Видно было, что человек, отбиравший их для музея, сам обладал художественным вкусом и хорошо разбирался в живописи. Во всяком случае, Сергей любил посещать именно этот зал дореволюционной живописи, давно здесь примелькался и по именам знал всех старушек – смотрительниц и постоянно здесь ошивавшегося электрика дядю Колю, который всем помогал, что-то постоянно перевешивал и переставлял и даже пытался проводить экскурсии, что администрацией и старушками немедленно пресекалось. После чего, дядя Коля просто молча шел за группой, ухмыляясь и насмешливо смотря на девушку – экскурсовода, доводя ее к концу, до полной истерики. Располагался музей в старинном, каменном доме, с невероятной толщины стенами, мощными, такими же старинными, витыми решетками на окнах, смотрящих на высоченную, возвышающуюся над всем городом колокольню во дворе. Вся эта благодать устроилась на самом берегу реки посреди города и давно стала его визитной карточкой. Поэтому, нет ничего удивительного, что еще маленьким, а затем и юношей, Сергей довольно часто бывал здесь, благодаря своей учительнице русского языка и литературы и его бессменной классной руководительницы Юлии Васильевны, частенько приводившей сюда на экскурсии свой класс. Когда Сергей уже вырос, то ходил сюда по привычке и со временем, полюбил и этот музей, и его непередаваемый, специфический воздух, и картины русских художников XIX века, и несменяемого дядю Колю. Были в музее залы мастеров живописи и советского периода. Целый зал, правда, небольшой, был отведен даже для живописцев постсоветского периода, выставивших довольно неплохие работы, в общем, было заметно, что отбором картин занимается специалист. Сергей же, сам, будучи специалистом в своем деле, ценил этот качественный подход к делу и у других. Во времена перестройки выяснилось, что на месте музея, прямо в центре старого города, стоял монастырь, разрушенный в 30 –х годах, и был пощажен только братский корпус, для создания на обломках старой жизни музея октябрьской революции. Колокольня же была оставлена, видимо, в качестве пожарной каланчи. Когда новая власть сама превратилась в обломки и стали потихоньку возвращать старое, территорию вернули монастырю, который начал активно отстраиваться по старым фотографиям. Сначала, вывезли весь хлам и мусор, обнесли все белокаменной стеной с бойницами, на колокольню повесили колокола и над городом поплыли звуки колокольного перезвона. И только музей стойко держал последнюю революционную оборону, не желая сдаваться. Таким образом, получилось так, что после воскресной службы, под звон колоколов, Сергей, перейдя двор, торжественно вступал в бывший братский корпус. О чем он думал, бродя по нему, он и сам не знал: то ли картинами любовался, то ли представлял, как под этими сводами когда-то жили, молились и умирали монахи, то ли себя представлял монахом и выискивал себе на будущее келью. «А что, – думал он, – чем я не монах? Монах и есть. Молюсь, конечно, мало, это правда, но во всем остальном…», и он подходил к этой картине, внимательно вглядываясь в преклоненного старца. На всех картинах этого зала подписей художников было почти и не разглядеть, а на некоторых их и вообще не было, как, в частности, на этой. Часто, они были и без названий – зачем оно было барину, заказывавшего картину для себя? Вообще, на этой картине название было: «Встреча» – и все . «Какая встреча? – размышлял Сергей, – кто встречает, кого, зачем? С одной стороны, вроде бы все понятно, встреча и встреча, ясно же, к старцу пришли паломники, он их и встречает, как положено – поклоном. Ну, хорошо… к старцу пришли люди, каждый со своей бедой. Но почему, он-то им кланяется? Да вроде бы и не им, а, похоже, кланяется вроде бы лесу. Ничего не понимаю. Может, среди паломников важное лицо какое-то есть?» Сергей внимательно, чуть не с лупой изучал лица, но найти ничего не мог. Из двенадцати человек, пришедших к старцу, десять были женщины разных возрастов, а из мужчин – только мальчик подросток, да старик, с морщинистым лицом, явно крестьянского вида. Задача была абсолютно нерешаема. « Мне элементарно не хватает исходных данных. Как я могу решить ее, основываясь на таком неверном материале? Сейчас, у меня работает только интуиция – и я ей верю. Это, пожалуй, единственное, чему я доверяю в этой жизни – своей интуиции и маме, – размышлял он». Эта кочка на ровном месте, об которую он споткнулся, выводила его из себя. Он стал плохо спать, и весь изнервничался, привыкнув, что рано, или поздно, но решение приходит. Из неведомых хранилищ космоса он всегда получал ответ. Да, вариации этих ответов поражали воображение своим многообразием, но он научился их понимать. Здесь же произошел явный сбой. В конце концов, он же не может залезть в мысли давно ушедшего из этой жизни художника. Решение пришло к нему только после того, когда он окончательно расписался в бессилии своей логики, и вынужден был обратиться к другим людям, за помощью. Однажды, в очередное воскресенье он, уже взвинченный, подошел к своей мучительнице и с удивлением обнаружил примостившуюся напротив нее, на стульчике, симпатичную девушку с копной белых, стянутых резинкой на затылке белых волос, и копировавшую ее. Первым желанием нелюдима было развернуться и уйти, но усилием воли он сдержал себя, решив, что с этой загадкой надо кончать. Минут пять он угрюмо наблюдал за ней, как она лихо махала кисточкой туда-сюда по холсту. «Ну, если машет, значит, знает, что делает, – внезапно решился он и сделал шаг вперед».

– А вот, к примеру, вы знаете, что вы рисуете? – задал он вдруг нелепейший вопрос, удививший его самого.

– Знаю, – ответила красавица, даже не обернувшись, – картину.

– Тогда объясните мне… кому он кланяется?

– Вопрос настолько поразил ее, что она сначала удивленно посмотрела на него, затем на картину:

– Как к кому? Пришедшим к нему людям.

– В благодарность, что ли?

Диалог приобретал какой-то дикий характер.

Девушка нахмурилась и промолчала, решив не разговаривать более в таком тоне с этим типом, как она сразу определила его про себя.

– Неужели вы не понимаете, всю нелепость этого. Вот, вы будете мне кланяться, если я приду просить вас нарисовать мой портрет?

– Вам точно нет.

– Хорошо… не доходит. А вы будете мне кланяться в ноги, если вы врач, а я пришел просить вылечить меня от смертельной болезни?

Сначала, она решила было обидится на «не доходит», но задумалась и внезапно, неожиданно для себя, рассмеялась.

– Неужели вы, перерисовывая, не видите, что он кланяется лесу, возможно солнцу, но никак не этим крестьянам?

Теперь они оба уже уткнулись в картину, внимательно ее разглядывая, после чего она, отклонившись назад, уже с удивлением уставилась на него.

– Вот видите, – сказал с отчаянием Сергей, – он меня уже измучил!

– Знаете, а ведь я даже ничего не замечала!

– Это ладно, я тоже не сразу заметил. Делать-то, что будем? – опять выдал Сергей.

И сказал он это таким тоном, что стало ясно, делать действительно, что-то надо и немедленно, пока все не разбежались.

– Оля, – протянула узкую ладошку девушка.

– Сергей Викторович, – отмочил тот.

– Может, все-таки Сергей? – мягко спросила она.

– Можете. – махнул он рукой, вспомнив, что выглядит молодо, – Ну?

–Что… ну?

– Делать-то, что будем?… Вы кто?

– Я? – девушка внутренне уже вся веселилась, – я зам. зава этого музея, по художественной части. А вы кто?

– Я, – он опять махнул рукой, видно было, что эти досадные церемонии раздражают его, – я, этот… как его… просто инженер, из этого… как его… СОС, который на Стаханова… у леса.

– Знаю, – кивнула она, – у меня на улице Стаханова, у самой реки дача… очень приятно.

– Мне тоже… но вы, зав. зама, да еще по художественной части, надо же что-то делать с этой неизвестностью. Поднять документы, наконец, чтобы никто не ходил в городе… в неведении.

– Знаете что, Сергей Викторович, в неведении у нас в городе ходите только вы… остальных все устраивает. Вернее – устраивало. Пожалуй, вы правы – я теперь с вами. Ну что… если я, зам. зава ничего не знаю, то поверьте мне, значит, никто не знает. Может, письмо напишем, куда-нибудь?


– Я вижу, вы разыгрались, а мне не до шуток.

– Простите, просто все очень необычно. Постойте, я знаю, что делать.

– Что?

– Видите ли, в нашем музее, так заведено, что если кто чего не знает, то обращается прямиком к дяде Коле.

– О Господи… только не это!

– Нет… только это! А если уж дядя Коля не знает, ну, тогда уж я не знаю, – развела она руками.

– Давайте вашего дядю Колю, – смирился, наконец, Сергей. Было видно, что запал его закончился.

Пошли искать дядю Колю. Нашли его неподалеку. Он шел позади ватаги пятиклассников и, по обыкновению, ухмылялся той ерунде, которую, по его мнению, молоденькая девушка экскурсовод рассказывала школярам. Оля приволокла дядю Колю к картине и отворачивая несколько лицо от несшегося от него, впрочем, несильного перегара, задала ему вопрос: « Знает ли он, о чем картина, и почему она так странно называется?». На что дядя Коля ответил:

– Знаю, картина о том, как один из московских патриархов, вызвал к себе отца Николая, из лесов дальних, а он, проходя мимо наших мест, и не имея возможности сделать крюк в двести верст, чтобы повидаться с подвизавшемся в наших лесах отцом Алексеем, просто поклонился ему, и попросил благословения на дальнюю дорогу. А, наш отец Алексей, в это же самое время, поклонился ему, и попросил у него, в свою очередь, благословения. Вот эта встреча двух старцев и изображена на этой картине.

– Скажите, дядя Коля, а где же здесь отец Николай? – спросил, сразу вдруг поверивший и повеселевший Сергей, как будто это его, в эту минуту, благословил отец Николай.

– А как ты его изобразишь-то, если он за двести верст отсель? – Удивился дядя Коля, – Вон, видимо в той стороне, где солнце восходит, изобразил его художник. На рассвете дело-то было.

– Дядя Коля, миленький, – заговорила Ольга, – как же так, вы все знаете и молчите, так же нельзя, миленький.

– Ну, вы даете, Ольга Николаевна, – изумился он, – да я сколько раз пытался экскурсию провести, когда эти девчонки опаздывают. Сколько раз я им говорил: «Слушайте меня, дуры, что я вам скажу, а не книжки свои дурацкие, неизвестно кем написанные читайте», а они смеются. Ну, дуры, они и есть дуры, во главе с нашей заведующей Нин…

– Так, дядечка Колечка, – быстро перебила его Ольга, – я ничего этого не слышала, а какие вы хотите экскурсии водить, если вы и сейчас под шафе?

– Под каким таким шафе? Я и выпил то всего стопку перед этой экскурсией, которую сейчас Любка ведет, чтобы не расстраиваться…

– Так, подождите, дядя Коля, – встрял Сергей, – вы без меня разберетесь, потом… может быть… завтра. А сейчас ответьте мне, а откуда вы-то это знаете, а вот, допустим, эти музейные работники нет?

Тебе, какие доказательства Серега, нужны? Если я, как электрик, постоянно по этой проводке ползаю: то отключаю сигнализацию, то включаю, то перевесить что-то надо, то дополнительно осветить. Этого же никто не видит, не ценит и, между прочим, все за одну зарплату, а я не помню, когда ее уже и повышали, а эта наша заведующая хренова, Нин…

– Так, дядя Колечка, – опять встряла Ольга, – я просто не могу вот это слышать.

– Подожди, ну вот Серега меня же спрашивает, я и отвечаю.

– Вот вы дядечка Коля, и отвечайте, а не отвлекайтесь.

– Короче, Серега, ну их, этих баб… извиняйте, Ольга Николаевна, а название картины на обороте написано. Я, когда ее переворачиваю, всегда его и лицезреть изволю.

– И что там написано?

– То, что я вам сейчас и рассказал, что, мол, встреча отцов Николая и Алексея, при следовании первого в Москву, ну и так далее. Что повторяться- то?

– А художник там не указан? – спросила Ольга.

– Почему не указан? Указан, – Тропинин, кажется… Василий Андреевич.

Сергей и Ольга, как открыли рты, так и остались стоять.

– А почему спереди название стерли и автора, – откуда я знаю, видать, большевики после революции баловались. Но кто-то видимо знал правду, ну и пометил, чтобы, значит… для потомства сохранилось. А эти курицы, под командой этой хреновой заведующей Нин…

– Слушать не хочу, – вскричала Оля, зажимая уши.

– Мне экскурсии проводить не дают! – закончил дядя Коля.

Так Сергей и познакомился с Ольгой.


ГЛАВА 8

В годы войны из Ленинграда в городок были эвакуированы старенький профессор и его более молодой помощник, с семьями. Их привели на пустырь, на краю города; выгнали с него пару коров со стадом шипящих гусей, обнесли забором; и за три дня построили два деревянных сарая. Так в городке возник институт «СОС», или, как их сразу местные окрестили – «сосунки». Профессор и его помощник потирая озябшие руки и ежась от залетавших за шиворот снежинок за несколько дней установили какую-то немудреную аппаратуру совершенно не обращая внимания, как буквально за неделю: вокруг них возвели дощатые стены, установили крышу, выложили печи, подвели электричество и обнесли все это благолепие деревянным забором, с колючей проволокой по верхней кромке. А, когда рядом с воротами поставили деревянную проходную и посадили туда сердитого дядю Максима, с деревянным протезом вместо ноги и винтовкой времен первой мировой войны, учреждение приняло действительно вид настоящего оборонного предприятия. Счастливые от того, что ужасы ленинградской блокады закончились, профессор с помощником бодро взялись за дело, и через полгода, опытные образцы звукоулавливающих приборов, для нужд противовоздушной обороны и борьбы с артиллерией противника, пошли на оборонные предприятия страны, вместе с технической документацией. Начал постепенно выдавать на-гора институт и другие, не менее полезные и интересные разработки, такие например: как котелки, для работы партизанских радиостанций, различные хитрые мины-ловушки и т.д. Коллектив к тому времени насчитывал уже пятьдесят человек, крепко стоял на ногах, был преисполнен большим количеством идей и планов, и настроен на победу. Через год старенький профессор умер, видимо, сказался год блокады, но оставил после себя небольшую научную школу, сложенный рабочий организм, а директором института стал его помощник. В послевоенное время институт хоть и переехал в знакомое уже нам П-образное кирпичное здание, но как-то не вырос и, дотянув еле-еле до численности своего состава в сотню человек, так и не обзавелся ни мощным опытным производством, ни полигонами. Правда, деревянные сараи снесли, но на их месте построили лишь сараи каменные, в одном из которых разместили несколько станков, а в другом склад радиодеталей… вот, пожалуй, и все. Удивлению достойно, как он умудрился сохраниться в перестроечные и лихие девяностые годы, но это уже другая история. Сергей, как вернулся после окончания института в свой город и устроился на работу к «сосункам», так и проработал почти до старости, уткнувшись в свои приборы, в своей комнатке и даже не заметил, как пронеслась его жизнь, а вокруг него все что-то продавали, пилили, гуляли и веселились. Коллектив, как-то, само собой так образовалось, стал в основном женским, а из пятнадцати мужчин одни вошли в историю института, как пьяницы и бузотеры, другие, как бабники, зато три оставшихся, да, действительно, оказались героями трудового фронта. Именно на их, неприметных на первый взгляд, труде и уме, и держалась вся тематика образцов вооружений. Несомненно, одним из них был и Сергей, только в такой, как-бы завуалированной, неявной форме. Ну, сидит там, где-то в углу, какая-то серая мышка, да… умный, ну что ж с того, как говорится: « есть ум, да пустосум». Значительный перевес в институте женского народонаселения сказался и на его манере жития бытия и стало носить исключительно светский характер. До обеда обсуждались все новости российской эстрады, потом городские происшествия и наконец, как взошли огурцы и помидоры на даче. Хорошим тоном считалось приступать к работе после обеда, поэтому на Сергея и еще двух трудоголиков смотрели с некоторым недоумением, как на не умеющих вести себя в приличном обществе. Но, с другой стороны, на них смотрели, как на неизбежное зло, с которым, хочешь, не хочешь, надо мириться, и надо отдать должное, работать не мешали. Если, кому-то из этой троицы удавалось нечто изобрести, то это изобретение немедленно, как старое полотенце на тряпочки, раздергивалось на темы по написанию диссертаций. К чести сотрудников института, надо сказать, что это был самый кандидатски насыщенный коллектив на душу населения в Советском Союзе. Исторически сложилось так, что именно отдел, который возглавлял Сергей, перенял всю звуковую тематику, которая зародилась здесь в военные годы. Тема была старая, заношенная, неперспективная, поэтому в нее никто особо нос не совал и ему давали работать относительно спокойно. Недавно, в институт был спущен крупный заказ на модернизацию стоящих на вооружении звуко улавливающих приборов. Сергей вытащил с книжной полки комплект чертежей, сдунул с них толстый слой пыли и отдал директору. Разработанная много лет назад им аппаратура и много раз отвергавшаяся этим же самым директором очень понравилась заказчикам и институт забегал, как разворошенный муравейник, готовя конструкторскую документацию для изготовления опытного образца, написания подробной инструкции пользователя и т.д.

–Ну-у, им теперь работы на полгода вперед хватит, – довольно хлопнув в ладоши сказал Дмитрий Николаевич.

– Да, – задумчиво произнес Сергей, внимательно наблюдая, вместе с котом Шустриком, за действиями землеройки, перекапывающей свой огород в большом ящике с землей в углу комнаты, – мне шеф сказал, что я заслужил за быстро сделанную работу поощрение – сделает для меня все, что ни попрошу.

–Он что, не помнит что ли, как три раза тебя с этими самыми чертежами разворачивал и даже грозился больше не пускать в приемную?

– Дмитрий Николаевич, люди помнят только то, что хотят помнить, поэтому, думаю, что на этот раз он был искренен.

– Конечно, искренен, потому, что ничего не понял, что вы ему тогда приносили, – и тоже уставился на копошившуюся землеройку.

– Сколько вам осталось для сборки аппарата «земля»?

– Неделя, максимум две, не очень удачно скомпоновали, неудобно паять.

– Даю неделю, Дмитрий Николаевич, неделю… не смотрите на меня. Сейчас заказчик получил то, что мы спроектировали и опробовали десять лет назад, кто знает, может им вскоре понадобится уже эта, более совершенная версия, а мы еще испытания толком не проводили.

– Да все нормально, Сережа, все наши предварительные испытания показали высокую эффективность обнаружения не только стреляющих орудий, но и куда и какая модель танка поехала. Подземное улавливание звуков на этом приборе позволяет видеть практически все поле боя, я уж не говорю о сорокатонных, лязгающих по земле чудовищах.

– Все равно, поторопитесь, мы уже давно переросли и этот уровень, надо на следующей неделе уже на практике заняться с этим копающемся в земле малышом, тем более, что я попросил у директора самое дорогое, что нужно нам, и самое ненужное с его точки зрения – время. Поэтому он так легко согласился и обещал не дергать по пустякам ближайшие полгода, за исключением плановых работ, конечно.

Занимаясь приборами улавливания звука, Сергею удалось не только значительно улучшить их характеристики, но и определить, сформулировать и начать работы сразу по нескольким направлениям в этой области. Одним из них было то, о чем шел разговор, то есть определение точных координат ползающей бронетехники по звуковым волнам, распространяющимся под землей в разных звуковых диапазонах. Во всяком случае, надо было видеть расплывшееся от удовольствия лицо Дмитрия Николаевича, отслеживающего на мониторе карту местности, на которой ползали две точки – это были два танка на полигоне в двадцати километрах от него. Танки, из уважения к Сергею разрешил погонять местный командир танкового полка.