РУСАЛКА

Надвигалась гроза. Могучая летняя гроза с беспощадным ливнем и раскатами грома. Небо уже давило свинцовой тяжестью, воздух был парной, словно в бане, а где-то в полях, за дорогой поблескивали иглами молнии. Полянский расположился на веранде, в старом кресле принадлежавшем еще его прабабушке Прасковье Кузьминичной. За чашкой крепко заваренного чая он вновь решил перечитать свои вчерашние записи. Николай Полянский мыслил себя писателем, однако его попытки занять достойное место на литературном поприще до сих пор не увенчались успехом. Небольшие памфлеты и фельетоны газеты иногда брали на публикацию, но вот создать что-то поистине монументальное у Полянского не получалось. Писатель как-то разродился романом, но перечитав его, нашел творение настолько скверным, что рукопись тотчас же полетела в печь. Молодой литератор внезапно решил писать сказки, и приехал в деревню- черпать вдохновение в народном фольклоре. На кануне вечером он аккуратно законспектировал в тетрадь услышанные от нескольких крестьян поверья и сказания. Особенно заинтересовали Полянского многочисленные духи, обитавшие как оказалось в самых разных и неожиданных местах – помимо домового, свои потусторонние обитальцы существуют и у конюшен, овчарен, лесных чащ, прудов, полей, болот и озер. Есть где разгуляться фантазии, – размышлял писатель.

Тем временем крупные капли дождя вовсю начали барабанить по крыше, и в считанные секунды из разверзшейся небесной хляби хлынул безудержный ливень. До сидящего на веранде Полянского долетали брызги от стекавших с крыши потоков. Он стряхнул с тетради дождевую воду и, отодвинув кресло подальше от крыльца, продолжил чтение.

Вот, к примеру, водяной. Его не раз видели опрошенные писателем крестьяне. Правда одни утверждали, что дух обитает исключительно в стоячей воде, и похож на крупную жабу, другие клялись, что существо являлось им на Купалу в реках и являло собой старца с покрытой зеленой ряской бородкой, а третьи описывали хозяина вод, как гигантскую рыбину, обитающую на самом дне, поглядеть на которую можно лишь глубоко занырнув в озеро.

Особенно впечатлил Полянского рассказ старика Онуфрия о банном духе. Крестьянин клялся и божился, что его первую супружницу до смерти запарил банник. Долго изводил проклятый семью Онуфрия – переворачивал кадки с водой, крал веники и даже чуть было не спалил всю баню. Крестьяне решили задобрить духа и оставляли ему гостинцы- краюху ржаного хлеба и кружку кваса. Тот сперва утихомирился, но не прошло и полугода, как взялся за старое, да с еще большей охотой. Вызвали дьячка, тот окропил парную святой водой, и банник вновь пропал на несколько месяцев. Однако на страстной седмице, в чистый четверг Онуфрий нашел в бане бездыханную жену и сразу смекнул кто отправил супругу на тот свет.

Все это было записано в тетради писателя, и сейчас, попивая чай, он озадаченно размышлял о том, как лучше преподнести читателю эту историю – в сатирическом ключе или как страшную сказку в гоголевском духе.

А гроза тем временем прекратилась. Лишь с ветвей раскидистой липы, росшей возле от веранды, продолжало капать на крышу. Повеяло сырой землей, свежей зеленью и потревоженными ливнем цветами. Полянский очень любил этот старый, заросший сорняками сад. С ранней весны и до поздней осени здесь бушевала разномастная растительность, стаями вились пчелы, порхали бабочки, и пахло одновременно свежо и пряно. Нынче вовсю цвели жасминовые кусты, распустились пионы, табак и туберозы. Дождь посбивал у цветов лепестки, но на подходе зрели уже свежие бутоны. Писатель, глядя на все это садовое великолепие, даже задумался о том, не посвятить ли ему себя пейзажной прозе, воспевая майский птичий гомон и печальное осеннее увядание. Однако, немного поразмыслив, решил вернуться к сказкам и фольклору.

Раздумья Полянского были внезапно прерваны появившейся на веранде тетушкой Евдокией.

– Ох, как лило то, как лило – прямо светопреставленье! – запричитала пожилая женщина, – и пионы все изничтожились.

Писатель ничего не ответил. Он молча вдыхал свежий, насыщенный приятными ароматами воздух и любовался закатными лучами солнца, светившими сквозь густую липовую листву.

– Вечереет, – Евдокия подошла к облетевшим цветам и сокрушенно покачала головой. – Все как есть опали. Я Лукерье приказала самовар ставить, так что ты Коленька, не уходи, попей со мной чаю.

Коленька сегодня уходить и не собирался, уж больно не хотелось блуждать по огромным лужам и месить грязь. Вот завтра, если день выдастся жарким, к вечеру земля подсохнет и можно снова наведаться к крестьянам, да поспрашивать еще о духах и поверьях.

– А Вы встречали когда-нибудь домового, тетушка? – неожиданно для самого себя спросил Полянский.

– Да Господь с тобой, Коленька! Это ж грех великий в такую несусветицу веровать. Уж не язычница же я какая-то! – с негодованием ответила женщина.

– А случалось ли Вам видеть что-нибудь потустороннее? – не унимался писатель.

– Ох, случалось. Дядюшка твой, покойничек, аккурат на сороковой день как преставился, так и явился мне в зеркале. Попрощаться, видать, приходил. Упокой, Господи, душу раба твоего Алексия, прости ему все прегрешения вольныя и невольныя, – Евдокия набожно перекрестилась. – А ты чего спрашиваешь? Уж не привиделся ли кто тебе?

– Я тетушка рассказ пишу, про народные поверья и потусторонние явления.

– Глупости какие! – раздосадовано произнесла старушка.

Лукерья вынесла на веранду дымящийся самовар. На столе уже стояли разномастные лакомства – смородиновое и вишневое варенье в креманках, орехи в липовом меду, засахаренная клюква, посадская коврижка, белевская пастила. Полянский с удовольствием принялся за еду, а в саду уже начали сгущаться сумерки. Затрещали в густой траве сверчки, повеяло вечерней прохладой. Тетушка Евдокия озябла и велела Лукерье принести пуховую шаль, а сама попивая чай из фарфоровой чашки задумчиво сказала:

– Покойнички то они часто являются с того света. Бывает привидится тебе маменька усопшая или кухарка еще у прабабки служившая, а ты и не знаешь – снится оно или наяву.

– А мне никогда не приходилось видеть мертвецов, – рассеяно сообщил писатель.

– Так ты молодой еще, мало кого схоронил на своем веку. Вот в том году сосед наш. Иван Ильич – возьми, да и застрелись. Страшная смерть! Греховная. Так он, не отпетый, дважды являлся мне. Вот в этом самом саду его видела – стоял у оградки и смотрел на меня, взгляд – жуткий, невидящий. Осенила я себя крестным знамением, так видение и исчезло. А через неделю снова показался – на кладбище, бродил за воротами. За воротами его и схоронили. Ты, Коленька, если увидишь не упокоенную душу – сразу крестись и твори молитву.

Тем временем почти совсем стемнело, а ветер усилился. Где-то вдалеке, на западе, небо еще светлело кобальтом, а с востока наступала аспидная тьма. Евдокия, совсем продрогнув, ушла в дом, а Полянский все никак не мог надышаться пряной свежестью летней ночи. Откуда-то со стороны леса послышался отдаленный девичий смех, и как показалось писателю, промелькнул между деревьями белый сарафан.

Полянский улыбнулся молодому крестьянскому задору, которому не страшны темнота и раскисшая от дождя земля, и отправился спать.

Утром, после пробуждения Николаю ужасно не хотелось подниматься с кровати – так бы и лежал, глядя как солнечные лучи, проходя сквозь ажурную занавеску рисуют на полу затейливые узоры. За окном неугомонно щебетали птицы, пахло старым деревом, луговой травой и липовым цветом. Откинувшись на приподнятую подушку, Полянский вновь принялся изучать свои записи. Слишком мало их было даже для небольшой сказки. Однако времени еще предостаточно- он дал себе сроку до сентября.

Писатель подошел к окну, настежь растворил его и подставил лицо теплым июньским лучам. По саду бегала худая тетушкина левретка и звонко лаяла на бабочек-капустниц. Предстоял долгий, по-летнему теплый день.

За завтраком Евдокия, охая и ахая, рассказала, что из-за вчерашних разговоров ей приснился покойный супруг. Однако снился не живым, а утопленником, хоть, по правде, скончался он от чахотки. Будто выловили его из пруда мужики, и лежит он берегу синий и вспученный. А сама она, Евдокия склонилась над ним и плачет, убивается. А тот возьми, да и открой ни с того ни с сего глаза да хвать ее мокрой рукой за локоть. Так и проснулась тетушка посреди ночи и до самого рассвета глаз не смыкала, молясь пред лампадкою за упокой души Алексия. Раздосадованный Полянский клятвенно пообещал старушке впредь не заводить на ночь глядя разговоры про покойников и всякую нечисть. Однако крестьянам он такой клятвы не давал и потому с нетерпением ждал вечера, чтоб вновь отправиться в деревню.

Днем он написал три письма товарищам в город, сделал несколько пастельных набросков с усадьбой и старой липой, побродил по мокрой хвое в лесочке и даже зачем-то набрал в карман молодых шишек, которые всю дорогу до дома с особым удовольствием нюхал.

Вечером овчар Тихон на сеновале рассказывал Полянскому, что нынешняя неделя – русальная и вся нечисть свистопляску устраивает. В лесок, или того хуже не болото – одному лучше не соваться, да и втроем не стоит. В позапрошлом году утащили девки-утопленницы двух крестьянок.

– Как утащили? – с неподдельным интересом спросил писатель, – Куда?

-Знамо дело куда! На тот свет, к нечистому. Пошли Аграфена с Марьей в лесок за лебедой, да так и не вернулись. Нашли йихнии платки и кресты нательныя. Все и смекнули – утащили баб русалки. Они, русалки баб на дух не терпят. Нашего брата мужика, бывает тоже топят, а бывает пощекочут и отпустют. А ежели баба им попадется – то все, считай сразу покойница.

– А ты сам то их видал? – Полянский жевал соломину и смотрел на щербатый диск луны, висевший в светло-синем еще небе.

-Русалок-то? Видаал. Малой был, купались мы в реке с ребятишками, баловались, плескались. Я в заводь заплыл и чую – за ногу меня под водой схватили и держут. Я визгом зашелся, брыкаюся, а снизу – держут, не отпускают. И вдруг – всплывает она. Сама вся бледная аж синяя, глаза черныя и глядит так страшно. А дальше – не помню. Очухался в камышах на мелководье. Не утопила меня, пожалела видать, маленького то. Она ведь, русалка, тоже баба, хоть и утопленница. Но, стало быть, и человечье ей не чуждо, раз жалость имеется.

Писатель меж тем размышлял что именно этому загадочному существу, – русалке, и стоит посвятить сказку. Мертвая красавица, таскающая мужские души самому Дияволу – сюжет пикантный, хоть и не слишком оригинальный.

А овчар тем временем с русалок перешел на Лешего. Лесной хозяин, по заверению Тихона, выглядел седым старцем высокого роста со спутанными длинными волосами. Сам овчар Лешего не встречал, а вот отец его сказывал, как лесной черт трое суток водил его меж деревьев по сырому мху, когда тот сбился с тропы. Помогли батраки, случайно шедшие через лес на работы в деревню. Они сперва приняли отца Тихона за беглого каторжника – уж больно жутко выглядел он – оборванный и грязный. Однако сам крестьянин был щуплый и низкорослый, а потому для двух плечистых детин опасности от него не было. Поплелся он за ними кротко, те и прогонять не стали, а к вечеру вышли уже к деревне.

– Сказывают, детей Леший у баб таскать любит, – продолжал овчар, – зазевается какая молодуха, а он раз и заместо дитятки полено ей в тряпки положит.

– А есть ли в деревне ведьма? – Полянский отбросил соломину и радостно уставился на Тихона. Мысль переговорить с колдуньей взбудоражила его воображение.

– Ну таких, что б порчу и сглаз наводили, таких у нас нет. Таких у нас не жалуют. Если и появится такая холера – ее мужики со свету сживут. Но есть Агриппина – травница. Она же и повитуха. С животом кто зашелся или баба в горячке рожает – все за ней посылают. Добрая старушка, толковая.

Травница Агриппина никак не подходила на роль мрачной подельницы Сатаны, – раздумывал писатель, – однако стоит наведаться и к ней. Луна уже светила с по-летнему бархатного неба, где-то вдалеке заходились лаем собаки, в густой траве вовсю стрекотали сверчки. Полянский слез с сенного стога, отряхнул со штанов солому, поблагодарил овчара за рассказ и отправился в усадьбу.

На следующий день Николай решил прогуляться пешком по лесу, а вечером подробно описать в своей тетради красоты дикой природы, весьма важные для создания будущей сказки. Лешего он не боялся, как и прочей нечисти. Стоит отметить, что Николай Полянский, был материалистом и в чертей не очень-то веровал. Воинственным атеистом писатель не являлся, однако ж церковные службы посещал лишь по просьбе и за компанию с престарелыми родственницами.

Сперва, на редколесье было тепло и сухо. Полуденные лучи пробивались сквозь негустые кроны молодых еще сосен, пахло нагретой солнцем опавшей хвоей. Чем глубже продвигался Полянский в чащу, тем прохладнее становился воздух, а под ногами вместо сухих иголок ковром стелился влажный зеленый мох. Всюду встречались большелистые папоротники, на стволах давно поваленных буреломом деревьев кучковались рыжие грибы. Трещали старые ели, стучали дятлы, отсчитывала чей-то срок кукушка. Полянский по-детски восхищался этой насыщенной, таинственной лесной жизнью. Было здесь что-то древнее и сказочное, и становились понятны истоки всех этих сказаний, преданий и верований, и было ясно почему прежние люди обожествляли природу.

Сам того не заметив, писатель почти дошел до соседней деревни. Внезапно между деревьев он заметил хрупкую фигурку в белом платье и маленькой шляпке. Красивая темноволосая барышня, заметив Полянского отчего-то рассмеялась и кокетливо спряталась за деревом. Должно быть одна из дочерей Мещанского из соседского имения, решил писатель. Он хотел подойти ближе и поздороваться, однако девушка отбежала и игриво смеясь снова спряталась за сосновый ствол.

На вид ей было лет шестнадцать. Роста среднего, лицо ясное, чистое и открытое. Однако странна была эта не достойная барышни жеманная игра с незнакомцем. Немного смущенный Полянский остановился, забрался на высокую мшистую кочку и стал смотреть на девушку. Она привалилась к молодой березе и, загадочно глядя темными глазами из-под шляпки, спросила:

– А чего это вы здесь бродите?

– Гулял. – ответил Полянский, – наслаждался лесными птичьими трелями. А вы, должно быть дочь Ивана Ильича Мещанского?

– Должно быть. – улыбнулась девушка. – Я – Ася. Анастасия Ивановна.

– А я Николай Полянский, племянник Евдокии Тихоновны.

Не смотря на близкое соседство усадеб писатель крайне мало знал о Мещанских. Да и у тетушки он гостил не так чтобы часто. Вспомнил он рассказ Евдокии о самоубийстве Ивана Ильича, и с удивлением подумал – как беспечна и весела эта девушка, несмотря на столь трагичную гибель отца. Ася тем временем подошла к нему поближе, и склонив хорошенькую головку на бок, попросила:

– А погуляйте вместе со мной. Мне страсть как скучно здесь одной. Вы, кстати, видели пруд? Здесь рядом такой чудный живописный пруд.

Полянский был совершенно не против составить компанию такой очаровательной особе, и они неспешно отправились искать пруд.

– Почему я раньше никогда вас здесь не видела? – спросила Ася.

– Я, признаться честно, довольно редко гощу у тетушки в имении. Но в этом году намерен пробыть здесь до конца лета.

– Как замечательно! – Ася восторженно сложила на груди руки.

Пруд был старым, заросшим тиной и желтыми кувшинками, по берегам сплошь улепленный камышом. Над поверхностью бодро носились стрекозы, квакали изредка лягушки, в зарослях осоки догнивал остов старой лодки. Было здесь какое-то особое очарование. Казалось, будто там, на дне живет древний, как Земля хозяин вод. И иногда, в ясную тихую ночь, когда полная луна оставляет на водной глади мерцающую дорожку, он всплывает, весь покрытый водорослями и ряской, и жабьими глазами осматривает мир вокруг.

Ася тем временем радостно щебетала обо всем на свете. Она рассказывала Полянскому о поездках в Петербург и Карловы Вары, о том, как на масленицу катались на санях и как красиво было зимнее предвечернее небо, о том, как в Рождество ударили такие морозы, что страшно было и носу на двор казать. Писатель слушал эту девичью трель и был очарован. Лицо Аси казалось ему невероятно красивым, а сама она какой-то светлой, простой и чистой. Быть может от того, что большую часть жизнь девушка провела в деревне, вдали от пышных столичных приемов и городских соблазнов. Ей были чужды ужимки и игривость, а то, что Полянский сперва принял за кокетство оказалось детским стремлением к общению. Конечно же здесь, в этой зеленой глуши, Асе было невыносимо скучно, и она страстно жаждала внимания. Писатель тоже немного рассказал о себе и своих литературных поисках. Упомянул он и том, что пишет сказку и погрузился сейчас в фольклор.

– Ах, как это увлекательно! – Ася неподдельно восхитилась, – и что же вы узнали от крестьян?

Полянский поведал девушке все что удалось выяснить о банниках, леших и водяных. Она искренне смеялась или округляла от удивления глаза, а писатель любовался этим милым и наивным еще созданием.

Они расстались под огромным вековым раскидистым дубом, не доходя до усадьбы. На прощание Ася попросила:

– Приходите завтра сюда в эти часы. Только не говорите никому что вы меня видели.

– Хорошо. Тогда до завтра. – ответил Полянский, поцеловал ей руку и долго еще глядел вслед удаляющейся хрупкой фигурке.

Вечером Николай сел описывать свое лесное приключение, однако мысли все время сбивались с темы и витали вокруг Аси. Полянский поймал себя на желании встретится с ней снова и как можно скорее. – Неужто влюбился? – спросил себя писатель. Ему, в его недолгие двадцать, случалось, конечно увлекаться, да только все это было не то и пустое. Ася. А может, ну их к черту эти сказки? Может, лучше снова взяться за роман. О любви, о чистой, непорочной и вечной. Господи боже, как дурак рассуждаю. В таком состоянии и писать то нельзя, выйдет что-то приторное – засмеют критики. Особенно потешится Ставров. Ставров был давним товарищем Полянского, однако никогда не упускал момента, чтобы уколоть Николая или как-то съехидничать в его сторону.

Было уже за полночь. Писатель настежь открыл окно, и комнату заполнил томный запах цветущего жасмина. Стрекотали сверчки, откуда-то из лесу доносилось уханье филина. Полянский высунулся по пояс и вдыхал аромат летней ночи. Внезапно, в густой темноте Николай различил стоящий возле деревьев мужской силуэт.

-Кто здесь? – крикнул он в сторону незнакомца, но тот не откликнулся и не пошевелился.

Писатель погасил свечу и снова стал всматриваться в незваного гостя. Тот стал медленно отходить назад, и когда человек вышел из тени деревьев под свет луны, Полянский заметил, что это пожилой мужчина в сером сюртуке с висящей на руке тростью. Черты его лица показались Николаю смутно знакомыми. А странный господин, тем временем удалялся все дальше и дальше, пока полностью не скрылся из виду.

-Кто бы это мог быть? – удивился писатель и с содроганием вспомнил рассказ тетки Евдокии о бродящем по окрестностям неупокоенном соседе. Ощутив всем телом какой-то животный ужас, Николай перекрестился, и не раздеваясь лег спать.

Утром Полянский решил ничего не говорить о ночном визитере тетушке. Евдокия снова жаловалась на бессонницу и уверяла, что слышала, как кто-то шелестел кустами под ее окном.

– Это должно быть ветер, тетушка, – успокаивал родственницу писатель.

– Я, Коленька, умом пока не тронулась, хоть и стара уже, – Евдокия отпила чаю и пристально посмотрела на племянника. – Точно человек в кустах таился. Никак вор или каторжник какой беглый.

Полянский подумал, что таинственный господин, которого он приметил в ночи, вовсе не был похож на беглого каторжника. На мгновение в нем даже промелькнула мысль, что странный гость ему приснился, но уж слишком явственно он помнил детали этого видения.

Не было еще и полудня, а солнце уже вовсю припекало. От мокрого деревянного забора шел пар. Николай взял летнюю шляпу, трость и отправился в деревню, он решил все же побеседовать с травницей Агриппиной, и, возможно списать с пожилой женщины образ деревенской ведьмы для будущей сказки.

Травница оказалось сухой полуслепой старушкой, которой на вид запросто можно было дать лет сто. Она, охая и причитая, как и овчар Тихон, предостерегала Полянского от прогулок по лесу на этой неделе. Из ее рассказа выяснилось, что травницей Агриппина стала по материнской линии, мать ее тоже была знахаркой, а бабка – самой настоящей ведьмой, водившей шашни с нечистым и имевшей в прислужниках выводок анчуток. За подлые дела бабку Агриппины не раз били крестьяне, обвиняя то в болезнях, то в пожарах, то в падеже скота. Как и полагается колдунье, бабка умирала страшной смертью, призывая дочь- мать Агриппины, – принять перед кончиной ведьмовской дар. Однако матушка нынешней травницы не согласилась вступить в столь страшное наследство, а ограничилась лишь полученными еще при жизни родительницы знаниями о целебных и ядовитых травах.

Пользуясь случаем, Полянский, поспросил у Агриппины травы для тетушки от бессонницы. Та завернула в старую тряпку пучки сушеной душицы и зверобоя, а после протянула ему небольшой кусочек ладана, опутанный каким-то растением.

– Росный ладан с плакун-травой. От лукавога, от сряща, от беса полуденного, – старуха пожамкала беззубым ртом и трясущейся рукой перекрестила писателя.

– А ты сама-то видела лукавого или еще какую нечисть? – спросил Полянский.

– А как же не видеть? Всю седмицу мне бесы да покойнички в окна по ночам глядять. Стучать окаянные. Детскими голосочками кричать – пусти нас. А токмо меня не проведешь. Я-то знаю кто там. Всю ночь лампадку жгу, на масло вся поистратилась.

Странные дела, – думал писатель, – у тетки под окнами кто-то бродит, у меня – стоял загадочный старик в пенсне, у деревенской травницы – черти в дом просятся. Вот и поди не верь во всякое потустороннее. Воистину жуткие ночи на этой неделе.

Когда Полянский вышел от Агриппины солнце уже вовсю стояло над горизонтом. Он решил сразу, не мешкая через лес отправиться к усадьбе Мещанских. По пути ему встретился овчар Тихон. Увидев, что писатель шагает в сторону леса, он предостерегающе крикнул:

-Не ходили бы вы барин сегодня в лесок то!

– У меня ладан есть! – крикнул весело Полянский и показал Тихону на разжатой ладони маленький кусочек душистой смолы. – И плакун-трава!

Тихон с досадой махнул на барина рукой и закурил самокрутку. А Полянский, радостно предвкушая встречу с Асей, чуть ли не вприпрыжку побежал к лесу.

Ася ждала его на том же месте. Она снова стояла, прислонившись к молодой березе и мечтательно глядя куда-то вдаль. Вновь они бродили вокруг пруда и болтали обо всем на свете. Полянский чувствовал себя невероятно счастливым, и, когда Ася восхитилась застенчивой красотой водяных лилий, писатель вызвался сорвать один из цветков для нее.

– Бросьте вы эту затею, – звонко смеясь, пыталась переубедить его девушка, – вы же упадете в пруд и промокните.

Полянский снял обувь, закатал брюки, и зашел по щиколотку в мутно-зеленую воду. Ася наблюдала за ним, прислонив хрупкие ладошки ко рту. Писатель сделал несколько шагов вперед и потянулся к заветному нежно-розовому цветку. Он ухватил чашечку лилии и потянул за нее, но та не поддавалась. Удвоив усилия, Полянский тянул растение к себе, и ожидаемо потерял равновесие. Он рухнул в пруд, под испуганное аханье Аси. Однако приключившийся конфуз, нисколечко не расстроил писателя. Полянский поднялся на ноги, и широко улыбаясь, весь покрытый зеленой ряской и пиявками, гордо пошагал к берегу, торжественно сжимая в руке хрупкую лилию.

– Ну зачем же вы… Как же вы теперь… – Ася была раздосадована и польщена одновременно. – Право не стоило.

Полянский глупо улыбался, а девушка, приняв цветок, и прикрепив его к платью, стряхивала с писателя тину и водоросли.

– Как же вы мокрый теперь домой пойдете? – Асю явно смущало, что она стала причиной такого неприятного происшествия.

-Сегодня жарко. – как ни в чем не бывало ответил Николай. – Обсохну пока дойду.

На прощание Ася поцеловала Полянского в губы и снова попросила не рассказывать никому, что они виделись.

Домой Полянский возвращался словно пьяный, весь окрыленный каким-то новым, доселе не ведомым чувством. Хотелось плясать, петь, и, если бы путь его пролегал не через безлюдный лес, а по оживленному проспекту, писатель стал бы, наверное, целовать прохожих от радости. Он рвал какие-то цветы, непрестанно нюхал свои руки, на которых был еще жив Асин фиалковый запах. Именно таким, растерянно счастливым, в мокрой, бурой от тины одежде Полянского и увидела тетка Евдокия, чинно пившая на веранде чай.

– Батюшки святы! – Евдокия надела очки и с ужасом оглядела племянника, – Коленька! Да что же это с тобой приключилось?

– Я тетушка упал в пруд. – весело ответил писатель.

– Да зачем же ты туда побрел? Водяного что ли искал?

– Искал водяного, а нашел прекрасную нимфу, – ответил Полянский, но вспомнив об Асиной просьбе никому не говорить об их встречах, прервался и, поцеловав тетку в лоб, прошмыгнул в дом.

Вечером Николаю на ум не шли никакие сказки и поверья. Все, о чем он мог думать – нежный алый ротик, прелестная головка с каштановыми кудрями, и большие, немного грустные глаза под длинными черными ресницами. Ася. Анастасия. Настенька. Он как заколдованный выводил чернилами на листе это имя.

Внезапно, краем глаза Полянский увидел в приоткрытом окне чье-то бледное лицо. Он повернулся и с ужасом понял, что вчерашний господин глядит прямо на него из ночной июньской тьмы. Что-то в глубинах сознания подсказывало Николаю, что лицо, на которое он смотрит, это лицо мертвеца. Он вскрикнул, и жуткое видение начало стремительно отдаляться. Писатель вспомнил о взятом у травницы ладане, однако тот остался в карманах испачканной одежды, которую еще засветло забрала в стирку Лукерья. Полянского начала колотить мелкая дрожь. Он, зажег несколько свечей, забрался под одеяло и, вспомнив теткино наставление, начал шептать все знакомые ему с детства молитвы.

Проснулся Николай поздно. В комнате было душно, голова тяжелела. Писатель встал, отворил рамы, впуская теплый, наполненный цветочными ароматами летний воздух.

На веранде уже дымился самовар. Над блюдечками с вареньем вились пчелы, а тетка Евдокия с пристрастием осматривала кусты пионов. Завидев племянника, она бросила на него строгий взгляд поверх очков и скрипучим голосом сказала:

– Разоспался ты сегодня, Коленька, разоспался.

– Никак не мог уснуть вчера, тетушка, – превозмогая головную боль, отозвался Полянский.

– Все о нимфах с водяными думал? – спросила Евдокия насмешливо.

Николай, сам не зная зачем, решил рассказать тетке о страшном ночном видении.

– Никак сосед-покойничек Мещанский. – Евдокия по описанию опознала потустороннего гостя.

При упоминании отца Аси, сердце Полянского сжалось от какой-то смутной тревоги. От жалости, смешанной с уже вовсю завладевшим им любовным чувством. Вечером он снова непременно побежит на свидание. Но нужно ли говорить девушке о жутких посещениях ее покойного родителя? Не стоит. Ведь, кто знает, что на душе у этого нежного создания? Быть может, она только оправилась от потери, а может смерть отца до сих пор гложет бедную Асю, а напускная веселость это лишь прикрытие для настоящих страданий.

– Ты, Коленька, поставь в угол образа, – наставляла племянника Евдокия, – обязательно поставь. И на ночь лампаду зажги, чтоб до утра теплилась.

Старушка отдала приказание Лукерье принести в комнату Полянского иконы, а сама, так и не допив чай, ушла читать псалтирь.

К вечеру головная боль переросла в какое-то тяжелое отупение. Но Полянский решил во что бы то не стало снова идти к Асе. Тело его сигналило, что стоит остаться дома и хорошенечко отоспаться, но разум являл картины того, как одиноко будет слоняться девушка, напрасно ожидая его прихода, если он решит никуда не идти.

Влажный грибной воздух немного взбодрил писателя в лесу. Он жадно вдыхал его, словно пытаясь остудить голову. Пару раз силы оставляли Николая, и он присаживался на мшистую кочку, даже забыв подстелить носовой платок.

Когда Полянский добрался до условленного места, Аси он там, к своему удивлению, не обнаружил. Не случилось ли чего – думал писатель. Он стал нервно прогуливаться от перелеска до ограды усадьбы. Прошло, наверное, уже полчаса, а может и час, но девушка так и не появилась. Николай решил отправиться в дом Мещанских, нарушая оговоренную секретность, однако ноги его подвели. Они вдруг стали ватными, а в голове помутнело.

Очнулся Полянский от тряски. Он лежал на покрытой свежескошенной травой телеге, которую везла хилая пегая лошаденка. Впереди сидел мужичок в засаленной косоворотке, в котором писатель узнал Тихона. Овчар лениво жевал травинку и иногда вяло понукал кобылу. Николай хотел было что-то сказать Тихону, но силы оставили его. Просто лежать, вдыхать аромат молодой зелени и глядеть в ясный купол неба. Но голодной кошкой скреблась на душе мысль, что с Асей могло случиться что-то ужасное. Но что? Призрак родителя утащил ее на тот свет, как те злосчастные русалки из Тихонова рассказа? Неделю назад Николай со смехом отмахнулся бы от такого предположения, однако события прошлой ночи давали понять, что в деревне и впрямь происходит что-то мистическое.

Остаток дня Полянский провел в кровати с холодным компрессом на голове. В комнату иногда заглядывала тетка Евдокия, скорбно причитая, поправляла фитиль в горящей у образов лампадке. Писатель то проваливался в забытье, то грустно глядел на качающиеся за окном ветви давно отцветшей сирени.

Когда наконец стемнело, Николай лежал с закрытыми глазами, чутко прислушиваясь к шорохам в саду. Стрекотали сверчки, где-то вдали заливались лаем собаки, слышно было хлопанье чьих-то крыльев. Летучие мыши, – подумал писатель. Внезапно кто-то тихо позвал его по имени. Тонкий женский голосок, в котором Полянский без труда узнал Асю, и сердце его чуть не выскочило из груди – не то от радости, не то от страха. Писатель открыл глаза и увидел, как из темнеющего оконного проема смотрит на него бледное лицо Аси. Смотрит и нежно улыбается. Николай вскочил с кровати и подбежал к окну.

– Что же вы здесь делаете? Ведь ночь уже! – громким шепотом вскричал он. – И почему не пришли сегодня? я места себе не находил.

– Меня с утра приковала к постели жуткая мигрень. Я так переживала что не увижу вас, что как только мне стало легче приказала кучеру ехать к вам.

– Господи, какой я болван. Сам валяюсь с компрессами, а вы ради меня больная среди ночи приехали.

– Мне совсем не трудно. – Ася обворожительно улыбнулась, – И я уже совершенно здорова. Я просто хотела увидеть вас и отдать это – она протянула маленький латунный медальон. Николай открыл его и обнаружил там каштановый локон. Он поднес его к лицу и с наслаждением вдохнул цветочный запах Асиных волос. Девушка смущенно засмеялась. – Однако поздно. но мне пора домой. – Она встала на носочки и поцеловала склонившегося над ней из окна Полянского, а после побежала к воротам.

Коротенький Асин визит придал писателю бодрости. Он уже почти не чувствовал тяжести в голове, мысли прояснились, а на душе стало ясно и спокойно. Им овладело то самое облегчение, что наступает, когда минует вероятная угроза. Полянский закрыл глаза и погрузился в сладостные мечты.

Проснулся писатель рано. Он чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим. Умывшись, Николай решил прогуляться по саду перед завтраком. Уже раскрылись нежные бутоны английских роз, пряно благоухали пурпурные ирисы, на лепестках поблескивала роса. Как это часто бывает после болезни, Полянскому страшно захотелось жить. Мазать свежее вологодское масло на румяный хлеб, вдыхать тончайший аромат цветов, слушать птичий гомон. За завтраком он решил издалека аккуратно разузнать, что известно тетушке об Асе.

– А ведь у Мещанского, кажется, была дочь? – буднично поинтересовался Николай.

– Была, была… Из-за нее то он и застрелился. – с горечью ответила Евдокия.

Полянский вопросительно посмотрел на тетку.

– Ты вот редко у нас гостишь, а то бы знал. Утопилась она позапрошлым летом от любви к какому-то заезжему учителю. Вот Иван Ильич погоревал погоревал, да вслед за ней на тот свет и отправился. Так и пустует теперь именье то.

– Постойте-ка! – Полянский почувствовал, как у него холодеют руки, а сердце камнем упало куда-то вниз – У него была одна дочь? Ася? – чуть ли не вскричал он.

Евдокия с недоумением посмотрела на племянника сквозь приспущенные очки.

– Одна. Она самая. Ася. Говорю же тебе, утопилась позапрошлым летом.

– Да быть такого не может! – Николай вскочил из-за стола, – Я виделся с ней буквально вчера.

– Батюшки святы! – Евдокия выпустила из рук вязанье и испуганно перекрестилась. Убиравшая со стола Лукерья последовала ее примеру и в ужасе прошептала: Свят, свят, свят! Скажете еще такое барин!

– Уж не горячка ли у тебя, Коленька? – тетушка скорбно глядела на Николая.

– Я совершенно здоров, тетушка! Я своими собственными глазами видел и вчера и несколько дней до этого Асю Мещанскую. Я говорил с ней, вот как сейчас с вами, она отвечала мне, смеялась. Вы, верно, что-то напутали. Ася жива, и я вам это докажу.

– Да Бог с тобой, Коленька. Никак она не жива. Схоронили ее, как и Ивана Ильича за кладбищенской оградой. Мне не веришь – сам сходи погляди. Или батюшку нашего спроси – отца Никонора. Его Мещанский весь год одолевал, просил все панихидку по дочке отслужить. Да разве ж можно, коль сама она себя сгубила?

– Я, барин, сама покойницу-то видала, – вмешалась в разговор Лукерья, – как из пруда достали – пол деревни там собралось.

Полянский рухнул на стул и схватил себя за голову. Несколько минут он молча с отчаяньем смотрел невидящим взглядом перед собой. Где-то в глубине души он понимал, все что говорит Евдокия – правда. Ужасная противоестественная правда. Ведь видел же он призрак Мещанского, почему бы и Асе не быть неупокоенной душой? Но она была так жива, так нежна. Нет. Не может быть что потусторонние силы водили его за нос. Ася не умерла. Тетка что-то путает или лжет. Внезапно писатель решительно поднялся и прокричал:

– Не верю! Ни за что не поверю и вам докажу! – и широкими быстрыми шагами направился к калитке.

– Батюшки святы! – Евдокия снова перекрестилась, и, обращаясь к Лукерье, собиравшей со стола чашки сказала: – Да оставь ты это, оставь. Беги к отцу Никонору. Скажи, мол, с барином плохо, срочно нужно ваше участие.

Лукерья отложила посуду и, поправив, сбившийся на голове платок, побежала по хозяйкиному поручению. Сама Евдокия ушла к себе в комнату, встав перед образами на колени, погрузилась в длительное моление.

Полянский быстро шел через лес, запинаясь о кочки и коряги. Пару раз он чуть было не упал. Измученный, с трясущимися руками и бешено колотившимся сердцем, писатель наконец добрался до усадьбы Мещанских. Он никогда в ней раньше не был – с Асей они расставались у самого начала прилегавшего к дому сада. Николай отворил скрипучую, покрытую ржавчиной калитку. К усадьбе вела поросшая сорняками тропинка. Полянский подбежал к дому и начал требовательно колотить в пыльные, заросшие паутиной окна. Он остановился у запертой двери и прислушался – там внутри заскрипели половицы, и кто-то зазвенел ключами. На пороге появился заспанный старик в грязной рубахе, с взлохмаченной седой головой. От него нестерпимо разило водкой и чем-то кислым.

– Я хотел бы видеть Асю. Анастасию Ивановну! – Прокричал ему в лицо писатель.

Старик почесал голову, и глядя на Полянского осоловелыми глазами, промямлил под нос:

– Усопли-с. Усопли и барышня и ейный родитель. А меня баринов братец – наследничек, вот в сторожа наняли.

Писатель резко развернулся и побежал прочь от дома, на ходу хватаясь за голову. Через полчаса он сидел у небольшого каменного надгробия за оградой старого кладбища возле церкви. В серую, уже слегка покрытую мхом плиту был вделан медальон- фотокарточка. С фотокарточки на него смотрела своими ясными черными глазами Ася Мещанская. Слезы туманили вид на это скорбное место. Они просто текли по лицу писателя, капали в густую траву. Никогда еще в своей жизни Николай не ощущал такого отчаяния и опустошения. И вроде он знал ее или то, что ею прикидывалось всего каких-то несколько дней. Но как успела эта девушка завладеть его сердцем, стать смыслом всего?

– Так и знал, что найду вас здесь. – произнес кто-то за спиной Полянского и положим ему на плечо большую теплую ладонь.

Николай обернулся и увидел перед собой отца Никонора. Высокий, со строгими лицом и густыми темными, тронутыми ранней сединой волосами, в своем черном монашеском платье, он усиливал мрачную атмосферу этого места. Священник печально посмотрел на надгробие, перевел взгляд на писателя и, хлопая того по плечу сказал:

– Давайте я отведу вас домой, Николай. Евдокия Тихоновна очень за вас переживает.

Полянский покорно поднялся, и, продолжая беззвучно плакать пошел за Никонором. Когда они подходили к усадьбе, слезы на лице писателя высохли. Им овладело какое-то безучастное к окружающему миру отупение. Казалось, все мысли исчезли из головы, и он уже не помнил не то, что Аси, но и себя самого.

Его привели в комнату, уложили на кровать, укрыли легким одеялом. Священник, пообещав читать заздравный сорокоуст, покинул имение. Евдокия зажгла лампаду и пошептав молитвы, уселась в большое старое кресло и, поглядывая иногда поверх очков на племянника, принялась за вязание. Полянский смотрел в потолок. Он изучал маленькие бегущие по старой штукатурке трещины, стараясь не думать о кошмаре, приведшем в столь печальное состояние. Писатель погрузился в сон. Задремала и Евдокия, выпустив из рук спицы. За окном темнело не по-летнему рано. В безветренном воздухе царила изнурительная духота, в которой особенно остро и пряно разливались жасмин и тубероза. Птицы замолкли, и только мухи изредка нарушали тишину назойливым жужжанием. Надвигалась гроза. Вдалеке за лесом уже забегали на горизонте сполохи молний и тяжелые серые облака сгущались над усадьбой Полянских.

Проснулся Полянский от жуткого громового раската. Он был в комнате один, а в окно беспощадно хлестал ливень и бились ветки деревьев. От тусклого лампадного света резало глаза. Николай встал, потушил горящий фитиль и снова отправился к кровати, когда в оконное стекло кто-то легонько забарабанил пальцами. Этот стук был едва различим среди звуков разбушевавшейся стихии, и писатель принял бы его за дождевые капли, однако в окне явственно белел чей-то силуэт. Вспыхнувшая на мгновение молния осветила стоящего за стеклом, и Полянский с ужасом понял, что это Ася.

– Николай! Коленька! – она стучала уже уверенней. Писатель видел ее бледное, обрамленное прядями черных волос лицо, и его колотила дрожь. – Пустите меня, Коленька! Здесь жуткая гроза!

– Да воскреснет Бог! – Полянский рухнул на колени перед иконами и начал судорожно креститься, – Расточатся врази его, да бегут от лица его ненавидящие его.

Он как мог старался не смотреть в сторону окна. А Ася меж тем продолжала стучать все настырнее.

– Коленька, я все промокла. Пусти меня.

– Яко тает воск от лица огня, да погибнут беси от лица любящих Бога…

– Пустииии! – завизжало то, что стояло в тьме и все еще претворялось умершей два года назад девушкой. Оно кулаками молотило по стеклу и требовало открыть.

Дрожа всем телом, писатель не удержался и повернулся. То, что прикидывалось Асей с остервенением высадило окно и влезло в комнату, впустив с собой запах сырого склепа и могильный смрад. Перед Полянским стоял труп. Такой, какими покойники бывают на третий день после смерти. Восковое с синевой уже лицо, губы без единой кровинки, впалые щеки и глазницы.

– Что же ты, Коленька, сегодня не пришел? – спросило существо, – Я ведь ждала тебя.

Даже не успев до конца осознать весь ужас происходящего, писатель лишился чувств.

Утром, вошедшая проведать хворающего племянника Евдокия, обнаружила того лежащим на полу. Тело его скрючилось в противоестественной позе, глаза были широко раскрыты, будто он видел нечто жуткое. Однако Николай был жив. Он не двигался, не отвечал на вопросы и лишь, когда к нему прикасались издавал слабые стоны. В руке его был зажат небольшой медальон и прядью темных волос.

Позвали за земским доктором и отцом Никонором. Священник почитал над болящим псалтирь, пытался причастить нечастного, однако тот так и не смог проглотить кусочек смоченной кагором просвиры. Приехавший после обеда доктор осмотрел Полянского и рекомендовал дать Николаю отоспаться. Да только вот спать писатель не мог, он сутками лежал, глядя выпученными глазами в потолок, отказываясь от еды и питья. На третий день после страшного происшествия Николай Полянский скончался, так и не произнеся не единого слова.

Тем же вечером, услышавшие скорбную весть крестьяне судачили о том, как неупокоенная дочка мещанского, ставшая после страшной своей смерти русалкой, утащила молодого барина на тот свет. А захмелевший после трех стаканов бражки овчар Тихон, тряс пальцем и кричал:

– А я говорил ему в лесок не ходить! да разве ж они нашего брата слушають? Вон оно как все и вышло. Мужики молча выпили за упокой души новопреставленного Николая и стали обсуждать цены на зерно.

О СИЛЕ ДУХА

Хмурым октябрьским вечером все собрались у Вишневского по случаю именин его супруги. Погода, как и бывает поздней осенью, стояла гнусная – сутками напролет моросило то мокрым снегом, то ледяным дождем. К сумеркам из низин поднимался густой молочно-белый туман и разливался по округе. После ужина играли в вист, курили и обсуждали ужасную трагедию произошедшую с молодым, подававшим большие надежды художником Н., с которым многие из собравшихся были неплохо знакомы. Театральный критик Ставров – худой, высокий, и весь какой-то землисто-пепельный – от костюма и до волос, задумчиво произнес:

– Удивительна судьба человеческая! Помнится пару месяцев назад в этой самой комнате я спорил с Н. о мистицизме. Н. очень разгорячился и доказывал мне, что существование потустороннего мира – абсолютная и непреложная истина. Я рассмеялся, а Н. так побагровел, что на секунду мне показалось – он непременно меня ударит. Однако Н. сдержался, фыркнул и не попрощавшись уехал.

– Думается мне, именно эта глупая вера в сверхъестественное и сгубила несчастного. – подал голос хозяин дома.

– Уверяю вас, господа, это типичный случай деменция прекокс – раннего слабоумия. – выпустив тонкую струйку дыма, спокойно сообщил профессор Вяземский.

– А вот зря вы так все, ой как зря – прервал профессора маленький человек в изрядно поношенном костюме. Это был Репнин – издатель второсортного литературного журнала для невзыскательной публики. Он вытер вспотевшую лысину платком и нервно продолжил, – Я ведь сам лично был на том злосчастном сеансе и могу с уверенностью утверждать – Магир – настоящий медиум. И дух, призванный им – самый что ни на есть настоящий. А стало быть, Н. вовсе не болен. Он просто одержим.

По комнате прокатилась череда сдавленных смешков.

– А вы, позвольте спросить – этот самый дух лицезрели лично? Так сказать, во плоти? – насмешливо осведомился Ставров, – Но ведь если дух предстал во плоти, стало быть, никакой он и не дух. Или он был прозрачен и бестелесен?

– Бросьте вы издеваться! – возмущенно ответил Репнин. – Вам прекрасно должно быть известно, что духов нельзя увидеть, можно лишь почувствовать их присутствие.

– И в чем же выражается присутствие духа? – с улыбкой спросил Вишневский.

– О, я как-то в "Судаке" принял три стопки полугара на березовых почках, и вы не поверите – резко ощутил присутствие духа, – глумился Ставров. Расхохотались все, кроме Репнина. Он снял очки, суетливо протер их, и злобно осмотрев окружающих сказал:

– Очень зря вы господа смеетесь над подобными вещами. Ведь никого из вас там не было.

– Ну так расскажите ж нам, что случилось на том злосчастном сеансе, – миролюбиво предложил Вяземский.

– Да, да! – присутствующие поддержали предложение профессора – Весьма любопытно послушать.

– Что ж, – Репнин, слегка польщенный всеобщим вниманием, важно откинулся в кресле, – отчего же и не рассказать?

…

Это было в конце августа. У княгини Левицкой часто собиралась публика, интересующаяся occult sciences. В наш город наконец-то пожаловал сам Магир – экстрасенс и медиум, слава о невероятных способностях которого давно уже распространилась по всей Европе. Ходили слухи, что Магир – незаконнорожденный сын немецкого барона и оперной певички из Тироля. Говорили, будто бы в детстве будущего медиума украли цыгане и за не полные два месяца, проведенные со странствующим народом шестилетний Магир, смог обучиться всем премудростям цыганского гадания и гипноза. После, ребенка якобы вернули родительнице, но та стала замечать за ним странности. Утверждали, что мальчик часто разговаривал с невидимыми собеседниками, перемещал предметы силою мысли, а однажды даже удавил служанку взглядом. Последнее особенно не понравилось матушке экстрасенса и не дожидаясь, пока участь служанки постигнет ее саму, женщина в страхе сдала сынишку в приют. Дальнейшая судьба Магира вплоть до его сорокалетия покрыта мраком и тайной. Известно лишь, что он внезапно объявился в Варшаве и с точностью до дня предсказал смерть одного тамошнего помещика. С тех пор имя его вызывает трепет и волнение у всех, кто хоть немного увлечен мистицизмом и оккультными практиками.

И вот наконец судьба занесла великого оракула в наш слегка подзабытый Богом городишко. Ведь давно известно, что, если про какой городишко забудет Бог, так непременно там начинают появляться медиумы, гадалки, спиритисты и прочие. Так произошло и с нашим.

Упомянутая выше вдовствующая княгиня Левицкая до ужаса обожала все что связанно с потусторонними явлениями. Вдовствовала она безутешно, а потому медиумы и спиритисты были частыми гостями в ее усадьбе, где всячески пытались установить контакт с усопшим князем. Поговаривают – некоторым это даже удавалось.

Именно по просьбе ее сиятельства Левицкой высокая, чуть сгорбленная фигура Магира и сошла с утреннего поезда, прибывшего на вокзал нашего города. Медиум был долговяз, плечист, обладал крупным носом и высоким лбом и достаточно неплохо для иностранца говорил по-русски, лишь иногда оглушая звонкие согласные. Разместили оракула. конечно у княгини, где этим же вечером он и провел злополучный спиритический сеанс, результатом которого стало буйное помешательство художника Н. Впрочем, обо всем по порядку.

На сеанс были приглашены члены общества "Спиритум", в которое входили – помещица Арбузова, жена главного врача земской больницы Хворостова, молодой, увлеченный мистицизмом художник Н., уже известный нам издатель Репнин, поэт Вышегорский и престарелая приживалка княгини – некто Агафья Собакина.

С наступлением темноты названные участники спиритического общества во главе с загадочным гостем уселись за круглый стол в просторной гостиной. Прямо перед Магиром лежала его знаменитая доска Уиджи. Комната освещалась единственной мерцающей свечой, водруженной в центр стола, отчего лица сидящих казались страшными восковыми масками, а тени, отбрасываемые их фигурами на стены, представлялись жуткими горбатыми чудовищами. Особого драматизма добавляла внезапно разыгравшаяся и довольно неожиданная в августе гроза. Страшная гроза с резкими порывами ветра и ослепляющими вспышками молний. Именно такая вспышка озарила комнату, как только все уселись по местам. Грянул оглушающий удар грома, и перепуганная звуком Собакина занесла уж было руку ко лбу, чтоб осенить себя крестом, но была прервана резким криком Магира.

-Не сметь! – отрезал медиум и бросил грозный взгляд на старуху. Та скукожилась и потупила взор.

– Что ж! Начнем – воскликнул Магир и попросил присутствующих взяться за руки.

По давно уже заведенной в этом доме традиции вызывали дух покойного князя. Однако медиум сразу предупредил вдову, что откликнуться на зов может любой блуждающий поблизости призрак. Особенно чувствительны к сеансам души новопреставленных, а также не отпетых и принявших страшную смерть.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Члены общества "Спирит" крепко держали друг друга за руки. Сама княгиня сидела подле Магира и цепко впилась в его жилистую кисть. Медиум глубоко вздохнул, закатил глаза и начал громко причитать что-то на латыни.

– Ктооо стееесь? – взвыл он замогильным голосом.

Внезапно деревянный указатель, что лежал на доске Уиджи начал дрожать, а затем – резко сдвинулся и в круглой лупе, встроенной в его середину, оказалась буква "Я".

Удивительно, что у маэстро эзотерики были доски и латинскими и кириллическими буквами. Но еще более удивителен был тот факт, что абсолютно никто из сидящих за столом не прикасался к указателю. Дамы, все как одна испуганно вскрикнули.

– Ктооо тыыы? – снова протянул медиум.

Указатель, все так же без посторонней помощи начал метаться по доске. Буквы, выбираемые им, сложились в слово "ОГЮСТ"

Снова раздался вскрик. На этот раз уже одной княгини. Хозяйка дома была так бледна, что казалось еще немного – и она лишится чувств.

– Это наверняка он. – слабым голосом произнесла Левицкая.

– Фашего супруга сфали Огюст? – спросил Магир.

– Нет, его звали Евгений Михайлович. А Огюст – это племянник Софьи Сарыгиной – скончался от неизвестной болезни, когда отдыхал на водах. Неделю как схоронили.

– Дууух, – снова завыл медиум, – фойти в меня. Пофедай фсе что хотеть сказать.

На секунду комнату озарила яркая вспышка молнии, раздался оглушительный раскат грома, и окно, в которое весь вечер тревожно бились ветви какого-то молодого дерева, настежь раскрылось от резкого порыва ветра. Рамы ударились о стены, стекла разлетелись на осколки, а длинная белая занавеска, развевалась так, словно за ней стоял бестелесный призрак. На этот раз вскрикнули не только дамы, но и немногочисленные господа, включая главного мистика.

По комнате будто бы проскользнуло что-то невидимое глазу, но почти осязаемое кожей. Можно было, конечно, списать подобное на разбушевавшуюся грозу и ветер, но последующие события убедили всех присутствовавших, что дело отнюдь не в природной стихии.

Молодой художник Н., испуганно сидевший между помещицей Арбузовой и издателем Репниным внезапно выгнулся в какой-то противоестественной позе. Глаза его закатились под лоб, рот застыл в каком-то жутком полузевке, а тело начало содрогаться в конвульсиях. Несчастный издал несколько нечленораздельных утробных звуков и рухнул вместе со стулом на пол и, кажется, лишился чувств.

– Воды, воды- начали кричать со всех сторон. Княгиня в полуобмороке упала в кресло, Собакина побежала за слугами, а Репнин тормошил лежащего Н., тщетно пытаясь привести бедолагу в сознание.

Наконец появилась кухарка с кувшином воды и художника щедро окатили жидкостью. Он резко подскочил, осмотрел собравшихся презрительным взглядом, брезгливо стряхнул воду с сюртука, и странным, совершенно не свойственным ему голосом произнес:

– Что за балаган!

Княгиня снова в ужасе вскрикнула зажала обеими руками рот.

– Огюст! Огюст Сарыгин! – воскликнула она. – Это ты? Неужели это правда ты?

– Ну конечно же это я. – высокомерно ответил художник. Со всех сторон послышались ахи и охи. Стоит так же заметить, что решительно все в молодом господине Н. переменилось – взгляд, поза, жесты. Казалось, кто-то посторонний захватил тело художника и орудует им. Впрочем, именно это, по единодушному мнению всех собравшихся, и произошло. Неупокоенный дух Огюста Сарыгина видимо маялся где-то неподалеку от безделья, когда великий медиум Магир выходил на связь с потусторонним миром. Возможно, поблизости находился и вызываемый спиритистом князь Левицкий, но более молодой и прыткий дух успел обскакать его сиятельство.

Тем временем художник или лучше будет сказать Огюст Сарыгин в художниковом теле вальяжно распластался в кресле и заявил, что он вовсе не прочь опрокинуть пару стаканчиков вермута. Пока княгиня отдавала служанке распоряжения на счет выпивки, господин Н. или уже если вам угодно О. вновь рухнул на пол и зашёлся в конвульсиях. Когда же несчастный пришел в себя, взгляд его сделался робким, как у побитой собачонки, а сам он весь как-то скукожился. Осмотревшись вокруг и увидев Левицкую, молодой человек начал отвешивать благоговейные поклоны, будто бы сжимая в руке воображаемый картуз.

– Ваше Сиятельство, – смущенно забубнил он, – мы енто ежели что… покорнейше прошу..

Все снова ахнули. Стало очевидным что телом бедного Н. бесцеремонно завладел очередной дух и на этот раз вовсе не Огюст, а некий крестьянин или поди знай кто это. В этот злосчастный вечер в горемычного художника успели вселиться – пожилая дама неизвестного сословия, затоптанный лошадьми на прошлой неделе дворник и удавившаяся от несчастной любви актриса. Но самым цепким оказался некий Мстислав – личность донельзя мутная, – кутила, картежник и говорят даже, что и колдун.

…

– Господа, это несомненно деменция прекокс, – подтвердил свой диагноз профессор Вяземский, – решительно все признаки слабоумия на лицо. Вероятнее всего, этот Н. имел довольно нервический склад характера, а сеанс спиритизма и царившая там атмосфера вызвали приступ болезни.

– Я, откровенно говоря, так и не уразумел, – Ставров скептически поднял бровь, – как именно ваш рассказ доказывает, что дух существует и что господин Н. одержим, а не болен?

– Но как же вы не понимаете? – воскликнул в отчаянии Репнин, – он же никого из них не знал! Н. не был знаком ни с Огюстом, ни с дворником, ни с актрисой, ни с эти чертовым Мстиславом.

– Давайте рассуждать логически, – предложил спокойным тоном Вишневский, – про Огюста Н. ничего вам так и не сообщил. Просто ответил на вопрос княгини – мол ты ли это? – я. И про остальных им было сказано немного. А то, что они скончались и обстоятельства смерти – это ведь он и в газете мог вычитать.

– Наверняка так и было, – заметил Вяземский.

– Но Мстиславом то он себя считает до сих пор! – парировал издатель. – И знает мельчайшие подробности жизни этого человека.

– Но подробности жизни зловещего Мстислава не знаем мы! – развел руками Ставров. – Как же мы проверим- где правда, а где вымысел? Кстати Мстислав Зловещий – это звучит весьма впечатляюще.

Снова раздались сдавленные смешки.

– А вот я, господа, этого Мстислава знал. – внезапно сообщил поэт Авдотьин и взгляды всех присутствовавших тотчас же обратились к нему. – Это поистине загадочная, но весьма интересная личность.

– Так поведайте нам о нем. – попросил Ставров и так как просьба эта была встречена одобрительными возгласами, Авдотьин начал свой рассказ.

…

Про Мстислава Залесского ходили самые разные слухи. Кто-то утверждал, что он сын польского дворянина, лишенный наследства и отцовской благосклонности за распутный образ жизни. Другие говорили, что Залесский никакой вовсе не Залесский и совершенно уж точно не Мстислав. А зовут его на самом деле Яшка Табачник и будто бы из одесского порта он тайком на корабле переправился в Константинополь, а оттуда попал в Европу, где промышлял весьма неблаговидными делами. Но самым загадочным фактом в запутанной биографии этого персонажа было то, что господин Залесский всегда находился при деньгах. Точнее деньги всегда находились при нем. Источником богатства по мнению большинства судачивших о Мстиславе являлись регулярные карточные выигрыши. И вот именно это невероятное везенье в азартных играх и стало причиной слухов о связи Залесского с самим диаволом.

Уверяли, будто скрываясь от лихих людей где-то в Бессарабии, Мстислав поселился в квартале, кишащим колдунами и гадалками. Многие из них безусловно являлись мошенниками, однако были и такие, кто впрямь состоял в сношениях с нечистым. К подобным относился встреченный Залесским прорицатель Оскурио. Говорят – именно Оскурио был посредником в страшной сделке между Мстиславом и Сатаной. Дьявол пообещал Залесскому бесконечную удачу в карточных делах, а взамен, как это водится в подобных случаях, попросил душу. Неясным остается лишь вопрос – зачем нечистому потребовалась душа грешника, которая и без того была у Сатаны в кармане. Кажется, эта сделка была выгодной не для всех сторон. Впрочем, помыслы лукавого нам не ведомы, а потому оставим этот вопрос теологам.

Так вот с тех самых пор, как Мстислав Залесский якобы подписал договор кровью, удача везде и всюду сопутствовала его делам. Откровенно говоря, единственным делом, котором данный господин промышлял -была игра на деньги в карты. За несколько лет он совершил ошеломительный карьерный взлет – от бессарабского наперсточника до человека, мастерски обыгрывающего банкиров и чиновников на Французской Ривьере. Сколько сконфуженных господ выходили в одних подштанниках в предрассветные часы из дверей казино! Скольких пустил он по миру! А некоторым и вовсе пришлось наложить на себя руки. Говорят Залесский отличался помимо прочего еще и невероятной жесткостью по отношению к проигравшим и их семьям. Долгов он никогда не прощал. Как бы ни умоляла его рыдающая вдова какого-нибудь удавившегося неудачника пощадить ее и сирот, Мстислав Залесский оставался непреклонен и требовал уплатить по счетам мужа. Не брезговал он и совсем уж безобразными методами для взыскания выигрыша – как то, например, подослать к должнику сбежавших каторжников жуткого вида для устрашения. Совершенно очевидно, что при таком образе жизни алчный пройдоха нажил не мало врагов. И так как пункт о бессмертии вовсе не входил в договор между дьяволом и Залесским, в один из мрачный ноябрьских дней, когда первый мокрый снег неспеша покрывал промерзшую землю, бездыханное тело картежника обнаружила горничная одной из варшавских гостиниц. В номере не было следов борьбы, да и на теле отсутствовали признаки насилия, однако Залесский был совершенно мертв. Скончался ли Мстислав от сердечного приступа, или ловкая вдовушка должника подсыпала яд, переодевшись кухаркой – этого точно не знает никто. Смерть столь таинственного персонажа породила еще больше слухов и сплетен чем его жизнь. Многие были уверены, что для Залесского настал час расплаты – и Сатана лично приходил забрать обещанное. Утверждали будто бы видели в тот день маячившую у гостиницы мрачную фигуру, одетую в длинный черный плащ из-под полы которого торчали копыта. Нашлись свидетели, видевшие накануне инфернальный красный свет в окне занимаемого Мстиславом номера. Однако все это лишь домыслы и досужие разговоры. Истинная причина кончины Залесского так и осталась загадкой.

…

– Но позвольте, господа! – воскликнул Ставров, – Мстислав Залесский скончался в месте довольно далеком от нашего города. Я, конечно, понимаю, что духам, как и бешеной собаке – семь верст не крюк, но все же как он попал на сеанс к Левицкой?

– Как как? – возмущенно ответил Репнин, – услышал зов. Вы, видимо не верите в способности Магира. Но я убежден, что это невероятно сильный медиум, способный вызвать не то что какого-то Залесского из Варшавы, но и пробудить саму Клеопатру или Нерона!

– То есть нам еще повезло! – язвительно заметил критик, – Мог бы сейчас наш господин Н. устраивать казни неугодных и гонения на христиан.

Рассмеялись снова все кроме издателя, глядевшего на Ставрова с неприкрытой ненавистью. А тот, довольный всеобщим одобрением, продолжал:

-Но что самое интересное! Если Мстислав Залесский продал душу дьяволу, то получается после смерти его душа должна находиться в преисподней, а не таскаться по спиритическим сеансам. Это уж, извинтите меня, нарушение договора! Искренне надеюсь, что дьявол наймет толкового стряпчего и привлечет продажную душу Залесского к ответственности!

Присутствующие покатились от хохота. Лишь мрачный Репнин, стоял сурово потупив взор.

– А в свидетели стоит непременно позвать того самого Онтарио, Обскурио или как его там.

– Оскурио! – поправил Ставрова Авдотьин. – Его я тоже немного знал.

– Какие интересные у вас, господин Авдотьин, знакомства! – с улыбкой заметил Вяземский. – Расскажите уж нам и про Оскурио, коль его таинственная персона всплыла в этой запутанной истории.

– Ах, господа… – грустно ответил поэт, – в моей жизни случались, да и сейчас случаются дни, когда я фатально близок к тому, что б обратиться к этому самому Оскурио.

– Ужель и вы собираетесь заложить душу? – с наигранной растерянностью осведомился Ставров. Кто-то хихикнул, однако большинство, видя серьезную мрачность Авдотьина, оставили смех.

– Представьте себе. Вам, вероятно, чужды муки творчества и тщеславие, но каждый, кто хоть раз сидел в отчаянии перед чистым листом бумаги, тщетно пытаясь выжать хоть каплю вдохновения, должен меня понять.

– Ну не продавать же, право, душу за стишки! – возмутился Вишневский.

– Это смотря какие стишки! – Авдотьин внимательно посмотрел на хозяина дома, – если стишки даруют вечную славу, то почему бы и нет? Вечная слава на вечные муки. По-моему, вполне равноценный обмен.

На мгновение в комнате воцарилось гнетущее молчание.

– Ну так и как же состоялось ваше знакомство с этим Мефистофелем? – осведомился профессор Вяземский.

– Мефистофель – это сам дьявол, а Оскурио – всего лишь посредник. Он человек, хотя и весьма жуткий, но человек.

– Неужели вы верите во всю эту чушь? – с неприкрытым раздражением спросил Ставров. – Наверняка это обычный шарлатан, выуживающий из наивных дураков деньги. А везение Залесского – чистой воды случайность.

– О! Вы не правы. Оскурио не берет денег.

– А что же? Неужто просит расписаться кровью?

– Вовсе нет. Достаточно просто слов.

– Но вы, стало быть, так и не решились? – спросил поэта Вяземский.

– Нет, не решился. Я испугался. – ответил тот.

-Так кто же он все-таки такой – этот злосчастный Оскурио? – Вишневский пододвинул к Авдотьину кресло, приглашая тем самым начать рассказ про посредника дьявола.

…

Никто не знает где и при каких обстоятельствах появился на свет странный господин, именующий себя Оскурио. Неизвестен также точный возраст этого загадочного итальянца. Однако в мистических кругах восточной и южной Европы о нем слыхали многие. Говорят, будто бы Дьявол лично явился юному Оскурио и избрал того в посредники между собой и людьми. Иные же утверждают, что мужчина- сын Нечистого, зачатый одной могучей ведьмой на шабаше в Вальпургиеву ночь. Третьи уверены, что Оскурио и есть сам Сатана, принявший человеческое обличье, дабы сбивать с пути людские души. Сложно установить истину, однако все, кто встречал этого таинственного итальянца, сходятся в одном – он имеет прямой контакт с Дьяволом и меняет души на исполнение заветных желаний.

Список, попавших в цепкие лапы лукавого при помощи Оскурио весьма внушителен. Вмешательству Сатаны приписывают успех многих выдающихся литераторов, художников и даже полководцев. Впрочем, по слухам, Сатана и его посредник не гнушаются и более приземленными людьми. Так, по некоторым сведениям, несколько румынских крестьян таинственном образом разбогатело за весьма короткий срок, а дочь одного зажиточного помещика в Бессарабии сбежала с нищим сапожником. И это, не говоря уже о том, что парочка публичных девиц из дома терпимости в Будапеште внезапно нашли весьма зажиточных покровителей. Впрочем, вполне вероятно, что это лишь совпадения, но вы же знаете людскую молву. Любой незаслуженный успех приписывается проискам Сатаны. Так же было и с неожиданным карточным везеньем уже известного нам Мстислава Залесского.

Поэт Авдотьин повстречал Оскурио при весьма странных обстоятельствах. Волею судьбы он оказался в северном румынском Семиградье, где гостил в древнем замке одной эксцентричной особы. Окруженный глухими лесами, овеянный темными преданиями и слухами, замок мрачно возвышался на одинокой горе, наводя ужас на жителей окрестных деревень. Из слуг в доме были лишь печальный немой дворецкий, да сухонькая старая кухарка. Загадочная хозяйка замка ездила в карете, высунув в окно, обтянутую черной кружевной перчаткой руку с таинственным перстнем на указательном пальце. Никто и никогда не видел ее, сокрытого траурной вуалью, лица. Ходили слухи, что она крадет новорожденных, что за ужином ей прислуживают демоны. Местные сплетницы шептались, что дама родила сына от самого Сатаны, и в черной люльке на цепях диким криком оглашает своды замка дьяволово отродье, требуя человечьей крови. Однако поэту воочию удалось убедиться, что слухи эти совершенно беспочвенны. Но нечто странное все же происходило. В канун праздника, именуемого у католиков днем всех святых, к хозяйке пожаловали весьма необычные гости. Жуткий горбун, мертвецки бледная старуха, одетая в платье позапрошлого столетья, долговязый человек в черном длинном плаще, загадочная молодая дама и тот самый Оскурио. За ужином завязался разговор о творческих муках, и поэт признался, что страдает от иссякшего вдохновения и уязвленного тщеславия. Оскурио, не мешкая, глядя прямо в глаза Авдотьину спросил, чем тот готов пожертвовать ради величия. Итальянец не предлагал в открытую продать душу Дьяволу, но поэт умом и телом чувствовал, о чем на самом деле идет речь.

– Многие великие умы, чтобы остаться в вечности, обрекли себя на вечные муки! – мрачно сказала хозяйка дома.

– Но стоит ли игра свеч? – спросил Авдотьин.

– А это каждый решает сам! – хитро улыбнулся Оскурио. – Но скажу вам вот что – если бы все в этом мире думали о посмертных страданиях, человечество не получило бы ни одного хоть сколько-нибудь годного романа, сонаты или живописного полотна.

– Неужели вы хотите сказать что… – возмутился было поэт.

– Я лишь хочу сказать, что праведники не наследуют величия. – отрезал итальянец.

Ночью, после этого странного ужина Авдотьин никак не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами и с любопытством рассматривал висящий на стене гобелен. Поэт только сейчас заметил, что полотно изображает какую-то извращенную версию микеланджеловского сотворения Адама. Вместо Бога руку Адаму протягивал некто демонического вида. Точнее не руку, а зажатое в когтистой лапе перо. Чем больше Авдотьин смотрел на гобелен, тем больше ему начинало казаться, что персонажи приходят в движение, однако оторвать взгляд он почему-то не мог. Вот рогатая голова повернулась и пристально уставилась на поэта. Еще секунда и Сатана шагнул с полотна прямо в комнату. Он вплотную подошел к кровати Авдотьина, наклонился и испытующе смотрел желтыми змеиными глазами. Все это время поэт силился пошевелиться или закричать, но тело его словно парализовало. В конце концов видение исчезло, а сам Авдотьин провел остаток ночи без сна, размышляя о том привиделось ли ему все это или приснилось.

На утро гости хозяйки таинственным образом испарились. Все, за исключением Оскурио. Он выжидательно смотрел на поэта за завтраком. Авдотьин же напротив старательно прятал от итальянца взгляд. Поняв, что на страшную сделку поэт не согласен, Оскурио вскоре после трапезы отбыл из замка.

…

В комнате после странного рассказа воцарилось молчание, внезапно прерванное самим же рассказчиком:

– Однако скажу вам честно, господа, – бывают дни, когда я жалел, что не согласился на предложение.

– Так ведь никакого приглашения вовсе не было! – воскликнул Ставров, – вы сами нафантазировали себе Бог весть что, сами в это поверили, а теперь еще и нас хотите убедить.

– Именно так и рождается молва о всевозможных колдунах, магах и дьяволовых посредниках, – скептически заметил Вяземский.

– Что ж, – Авдотьин поднялся с кресла, – пусть каждый останется при своем мнении. За сим, позвольте откланяться, время уже за полночь.

Присутствующие обратили внимание, что час и впрямь поздний, и начали постепенно расходиться. Проводив гостей, Вишневский задумчиво курил на крыльце, когда краем глаза заметил, как что-то белое промелькнуло в саду и скрылось за беседкой. Он мог бы поклясться, что это была человеческая фигура. Однако кто в дождливую ненастную ночь, мог бегать по раскисшей земле в осеннем саду? Должно быть показалось – решил хозяин усадьбы и отправился спать.

На следующий день после вышеописанного ужина, по городу разлетелась тревожная весть – художник Н. сбежал из сумасшедшего дома. Казалось бы, молодой человек в больничной пижаме должен быть хоть кем-то замечен, однако Н. так нигде не объявился. Город посудачил о происшествии недельку, да и забыл о бедном художнике. Однако следующим летом имя Н. вновь всплыло в светских сплетнях. Утверждали, что пропавшего безумца видели в Карловых Варах, и выглядел он совершенно здоровым. Кое-кто клялся, что лично сидел за игральным столом с молодым Н. в Монте-Карло и тому везло так, будто сама Фортуна поцеловала счастливчика в голову. Заметили так же, что художник, вовсе не помнит, что он художник и в речи его сквозит польский выговор. Издатель Репнин уверял всех, что душе Мстислава Залесского, вызванной Магиром из преисподней, удалось полностью возобладать над телом Н. И заядлый картежник, оказавшись снова в подлунном мире, принялся за старое. Эти разговоры конечно же не могли пройти мимо ушей поэта Авдотьина и вскоре тот совершил неожиданное путешествие в Румынские Карпаты, а уже через несколько месяцев его фамилия украшала роскошный поэтический двухтомник в золотом переплете. Остается только догадываться связаны ли как-то между собою эти события. Однако некоторые уверены, что, убедившись на примере Залесского, что для продажной души все же есть лазейка, Авдотьин решился на сделку с Оскурио. Впрочем, это только слухи, и, вполне возможно? что своим успехом поэт обязан вовсе не инфернальным силам, а свежему горному воздуху и молоку карпатских коз.

ДАР

Осенью позапрошлого года я ехал поездом в Кисловодск. Здоровье мое тогда весьма пошатнулось, и доктор Быковский отправил меня на воды. После слякотной и пакостной петербуржской погоды с ее пронизывающими до костей ветрами было радостно переместиться в теплые кавказские предгорья. За окном вместо голых ветвей и мокрого снега мелькали пышные сады, с гнущимися от тяжести плодов яблонями, и тронутыми золотом и багрянцем, но все еще зелеными деревьями. Бабы с чумазыми ребятишками ленно провожали нас взглядом, не выказывавшим уже никакого любопытства. Мол поезд и поезд, не удивишь ты нас гудящей громадиной и не такое видали. У вокзалов с лотка торговали сушеной рыбой и пирогами.

Я давно безвылазно сидел в столице и потому в путешествии своем радостно, как ребенок дивился всему новому и непривычному. Публика в ресторане состояла в большинстве своем из пожилых дам с бесцветными компаньонками. Дамы сплетничали и жаловались на хвори, где-то капризно повизгивали собачонки, немногочисленные господа ловко орудовали приборами, уничтожая телятину с горошком и рыбное заливное. Мы проезжали какую-то безликую станцию, когда в ресторане со мною разговорился один попутчик. Я заприметил его давно. Это был молодой еще лицом человек, но густая его шевелюра серебрилась сединой, словно он отжил уже полвека. Взгляд этого господина был полон невероятной тоски, будто он пережил какое-то страшное горе, навсегда оставившее отпечаток в душе.

Человек этот изредка кидал на меня взгляды, словно примериваясь стоит ли начинать со мною беседу. И то ли от того, что мы с ним путешествовали в одиночестве, то ли от того, что лицо мое внушило ему доверие, он все же заговорил.

– Не хотелось ли вам хоть на день, хоть на миг – спросил он меня, – поменяться местами с какой-нибудь из этих беззаботных девиц, вроде тех, что со всею серьезностью обсуждают фасоны платьев из журналов?

Вопрос этот меня весьма удивил и озадачил.

– Признаться честно, не очень бы хотелось. – я старался тоном высказать любезность, ибо не желал прекращать разговор.

– А мне хотелось. Да хоть бы и болонкой, хоть бы и муравьем в лесу, а лишь бы не собою.

– Но отчего же так?

Господин этот нервно вздохнул и уставился в окно, словно раздумывая – поведать ли мне свою боль или нет. Природная скрытность боролась в нем с желанием излить душу безымянному попутчику. В конце концов он все же уступил последнему.

– Скажите, – незнакомец наклонился к самому моему лицу, – вы верите в сверхъестественное?

Я снова с удивлением вскинул брови и решил, что должно быть имею дело с тяжелым нервным расстройством. Мне как-то случалось видеть подобное. Сын человека, с которым я имел весьма близкое знакомство, внезапно решил будто одержим духом. Должно быть, и этот господин расскажет нечто похожее.

– Я узнаю этот взгляд, – он грустно усмехнулся, – я и сам бы на вашем месте решил бы что передо мной сумасшедший.

– Отчего же? Я вовсе так не считаю. – соврал я.

– Впрочем может я и впрямь рехнулся и все это мне привиделось. Да только вот как же теперь жить?

Незнакомец снова замолк и напряженно смотрел в стекло.

– Я, знаете ли, доктор. Человек науки, – лицо его исказила горькая улыбка, – расскажи мне кто-нибудь год назад, то, что я собираюсь поведать вам, я бы верно счел его безумцем.

-Уверяю вас, что бы вы мне здесь не открыли, я не сочту вас сумасшедшим и уж конечно сохраню вашу историю в тайне. Мне не пристало лезть не в свое дело, однако вижу, как вас тяготит ваш секрет. Поверьте, в моем лице вы найдете понимающего слушателя.

– Чтож … – доктор тяжело вздохнул и начал свое повествование.

…

Некоторое время назад, а если быть точнее в прошлом октябре я был приглашен в качестве доктора в усадьбу княгини Горбовской. Княгиня эта, Александра Михайловна была тяжело больна в силу уже весьма преклонного возраста. Один дальний родственник ее покойного супруга утверждал, что Горбовской без малого девяносто семь лет. На своем веку она успела схоронить не только собственную дочь, но даже и внучку. О семействе этом ходило великое множество самых странных и нелепых слухов, и, безусловно, как сторонник научного подхода ко всем вещам, я не собирался в них верить или хоть сколько-нибудь принимать их всерьез. Как-то я слыхал у Алябьевых, что будто бы Горбовской на самом деле уж давно более ста лет и живет она так долго от того, что имела противоестественную связь с потусторонним существом. И что самое поразительное утверждал это не кто-нибудь, а профессор Пиотровский, от которого я никак не ожидал подобного рода суждений. Я тогда искренне рассмеялся и подивился тому, что и среди людей науки встречаются престранные экземпляры.

Усадьба у Горбовских оказалась весьма внушительных размеров, однако в ней царило страшное запустение. Здание старое и жутко обветшалое. Длинные окна в псевдоготическом духе сплошь поросли паутиной, а кое-где и вовсе вместо стекол зияла черная пустота. Полы издавали протяжный скрип и при каждом шаге, казалось, готовы были провалиться куда-то в преисподнею. В коридорах вечерами завывал ветер. Из прислуги лишь кухарка да дворецкий, не многим младше своей отходящей к праотцам хозяйки. У дворецкого помимо общей старческой немощности обнаруживались явные признаки дрожательного паралича. Каждый раз, когда несчастный нес в слабой руке своей канделябр, я был уверен, что он непременно его уронит.

Но, не смотря на общий упадок, дом Горбовских все же хранил некоторые следы былой роскоши. Огромные портреты в массивных рамах украшали стены с почерневшими от сырости обоями. Портреты эти изображали людей красивых и утончённых, франтов и модниц своего времени. Особенно поразила меня дама в напудренном парике, державшая в крошечной руке кремовую розу. Глаза ее были черны как спелые маслины и что-то дьявольски страшное, и притягательное одновременно присутствовало в ее взгляде. Как выяснилось позже это была не кто иная как сама княгиня Александра Михайловна.

Стояли кое-где и весьма любопытные, стоившие должно быть приличных денег вещи – китайские вазы, изящные статуэтки, шкатулки весьма недурной работы. В библиотеке под толстым слоем пыли истлевали фолианты в старинных переплетах. Но более всего меня впечатлила странная комната вроде дамского будуара. В ней располагалось одно массивное кресло, обитое темно-красной тканью и несколько шкафов с весьма загадочными и древними по виду предметами – бронзовыми чашами, поржавевшими кинжалами и книгами на никогда не встречавшимся мне ранее языке. Комната эта, единственная во всем доме имела витражные окна, с которых смотрело некое странное существо с человеческим лицом и козлиными ногами вроде италийского фавна. Весьма жуткое и с тем интересное место.

Старушка была совсем плоха. Чудо что она вообще дышала. Легкие ее издавали свирепый хрип при каждом вздохе. Казалось, будто какой-то древний несмазанный механизм пытается завестись. Тело Александры Михайловны совершенно ссохлось и походило на жуткую мумию. Восковое морщинистое лицо, просвечивающий сквозь кружевной чепец лысый череп, скрюченные, покрытые пятнами руки. Удивительно, что в ней все еще теплилась жизнь. Глядя на эту умирающую даму, становилось ясно отчего ходят странные слухи о ее более столетнем существовании. Я был уверен, что Александра Михайловна едва ли продержится больше двух дней.

Она часто бредила и металась по кровати, бормоча что-то на неясном языке (как позже я выяснил то был румынский, кровь именно этого народа все еще текла в выпирающих венах княгини). Но иногда старуха замирала и пронзительно глядела перед собой и взгляд, ее взгляд в тот миг был ужасен. Вместо покрытых поволокой глаз, как это часто бывает у стариков, из-под кружевной оборки чепца свирепо блестели черные уголья. В такие моменты, после минутного оцепенения она кричала еще неистовей, словно исторгала проклятья в адрес кого-то невидимого.

Странным образом в доме не оказалось даже сиделки, а всю заботу об умирающей Александре Михайловной взяла на себя правнучка Горбовской Елизавета. Она оказалась весьма юной и привлекательной особой с совершенно ангельским личиком, обрамленным нежными золотистыми кудрями. И оттого ее судьба казалась мне невероятно трагичной. Вместо того, чтобы сверкать на балах и хвастать нарядами, Лиза вынуждена охаживать умирающую родственницу. Запертая в этом скорбном доме, куда не проникают лучи солнечного света, она просто зачахнет, не успев явить свою красоту и обаяние миру.

О Лизавете Горбовской стоит сказать отдельно, коль скоро именно она, а не княгиня, как вы могли подумать все же является главной героиней моей истории. Ах, если бы в те дни, когда я бросал робкие, но исполненные зарождающейся любви взгляды на эту девушку, я знал то, что ведомо мне теперь я бы сделал все чтоб спасти ее душу. Если бы, любезный попутчик, вы только могли представить, как подводит порой нас чрезмерный материализм. Наука, наука, наука! Мы свято веруем в точность микроскопа и достоверность лабораторных опытов. Все хотим познать пытливым умом, препарировать жизнь как труп в анатомическом театре и напрочь отрицаем то, что не можем объяснить. Я был именно таков. Да таков. О! какую жестокую цену пришлось заплатить мне за мое неверие. Быть может мой рассказ, если вы в него все-таки поверите спасет однажды вас или жизнь близкого вам человека.

Но вернемся к Елизавете. Едва лишь я взглянул на чистое, по-детски невинное ее лицо, сердце мое радостно подпрыгнуло в груди. Да и могло ли быть иначе? Ведь столь доброго и самоотверженного создания я еще не видывал в своей жизни. Лизавета была чрезвычайно привязана к умирающей прабабке и с искренней горечью наблюдала за ее угасанием. Казалось, мучения старухи причиняют и самой правнучке почти физическую боль. Она делала Александре Михайловне компрессы на лоб и смачивала сухие губы водой. Как мила и прекрасна была она в своем усердии заботы о родственнице. Каждая черточка Лизиного лица выражала искреннюю скорбь и участие.

Старушке между тем становилось все хуже. Она харкала кровью, легкие ее издавали все более свирепые звуки при вдохе, а ясное сознание, кажется и вовсе не возвращалось к ней. Все чаще Александра Михайловна металась в бреду по кровати, выкрикивая что-то по-румынски. Когда рядом с находилась Лиза, княгиня особенно настойчиво повторяла ей одно и то же слово: Даруль, даруль, я ми даруль и тянула к правнучке костлявые руки.

Я поинтересовался у Лизаветы – знает ли она что означают эти фразы. Оказалось, что прабабушка, хочет подарить ей нечто. Вот только не ясно что. Быть может это какая-то фамильная драгоценность. Но Лиза не знала румынского хорошо и оттого, как мне показалось, чувствовала себя виноватой, что не может исполнить последнюю просьбу родственницы и принять загадочный дар.

Я мало чем мог быть полезен в те дни умирающей княгине. Компрессы, уколы, пилюли – все это уже не помогало болящей, а возможно только продлевало ее агонию. Однако присутствие мое было необходимо хотя бы уж, потому что я мог взять на себя часть Лизиных забот и составить ей компанию в столь скорбный час в этом пустом особняке.

Жизнь в подобном месте была весьма непростым испытанием для здоровья и нервов. По ночам, когда в камине догорали немногочисленные дрова, запасы которых остались, наверное, с каких-то очень давних времен, в комнатах было нестерпимо холодно. В коридорах отчаянно завывал ветер, а в окна стучали ветви деревьев, что явно не способствовало сну.

Единственной моей отрадой в ту пору были прогулки с Лизой в саду. Сад, заброшенный и заросший сорняками был по-своему прекрасен в этом мрачном запустении. Молочный туман по утрам обволакивал старые яблони и вишни, на полуголых ветвях серебрилась паутина, пахло сыростью и прелой листвой. Когда днем Александра Михайловна дремала, Лизавета сама варила кофе и накрывала поднос нам прямо на улице, хоть и было зябко. Она вся заворачивалась в теплую шаль, я кутался в пальто и так, вдвоем, мы коротали время за рассказами о жизни.

Оказалось что Лиза осиротела еще ребенком, родителей своих вовсе не помнит и до пятнадцатилетия воспитывалась в пансионате. Пару лет назад, когда Александра Михайловна стала слабеть здоровьем она выписала правнучку к себе. Сперва Лизавета расстроилась, увидев в каком упадке находится дом, где прошли ранние годы ее жизни, однако будучи существом весьма набожным вскоре смиренно приняла и разорение, и свою неблаговидную участь сиделки.

Вечера, когда старушка вела себя тихо, мы с Лизой проводили в гостиной, у единственного в доме камина, который давал достаточно тепла, чтобы не стучать зубами. Я нашел в кабинете старые шахматы весьма искусной работы, обучил Елизавету азам и частенько мы разыгрывали несколько партий, где я, признаюсь поддавался ей самым наивным образом. Но как отрадно было видеть на ее лице радостный румянец, когда Лиза думала, что ей таки удалось меня обыграть. Мы читали ветхие книги из библиотеки. Те, что еще не истлели и не были погрызены мышами. В основном вычурные романы, которые, должно быть не пристало читать молодым девушкам, но надо же было как-то спасаться от скуки.

В одно из наших чаепитий я попросил Лизу рассказать немного о прабабушке. И вот что она мне поведала. Александра Михайловна Горбовская, будучи румынкой по происхождению звалась ранее Стефанией. Родословная ее туманна и теряется где-то в горах Трансильвании. Сама Александра-Стефания утверждала, что род ее берет начало от древних воинов Семиградья, однако злые языки поговаривали иное. Кто-то отчаянно распускал сплетни будто бы молодая девушка (а Горбовской на тот момент едва минуло девятнадцать) имела весьма низкое происхождение. Говорили, что князь встретил ее во время путешествия в Валахию, где Стефания разливала сливовицу в трактире, и был так очарован, что, будучи вдовцом, немедля решил жениться на взирая на разницу в положении. Но были и сплетники, опускавшиеся в своей клевете гораздо ниже. Они утверждали, что его сиятельство совершил сей брак вовсе не по доброй воле, а под воздействием самого диавола, с которым девица якобы имела связь.

Все эта Лизавета рассказывала мне, смеясь от души. Она, как и я не верила ни единой сплетне, однако находила забавным до чего могут договориться любопытные кумушки.

Итак князь женился на молодой валашке и привез ее в Россию. Здесь Стефания крестилась в православную веру и стала Александрой. Родные Горбовского не приняли иностранку и стали всячески сторонится их дома, хоть мужская их часть и нашла юную особу весьма привлекательной. Так князь с новоиспеченной супругой стали уединенно жить в этом старом поместье. Они не устраивали балов и званых ужинов, почти никуда не выезжали сами. И хотя многие хотели заполучить их гостями, чтобы увидеть наконец загадочную невесту о которой ходили самые невероятные слухи, на все приглашения, пославшие их получали от Горбовских вежливый отказ. А спустя время в обществе начали уж и забывать и о самом князе, и о его скандальной женитьбе.

Вскоре старый конюх, служивший при князе, сбежал из поместья и начал разносить по окрестностям страшные вещи. Он утверждал будто бы молодая супруга Горбовского самая настоящая ведьма- она опаивает мужа ядовитыми отварами, отчего тот лишь безвольно сидит в кресле да смотрит перед собой. Самому конюху все это рассказала горничная, которую по его же уверению извела новая госпожа. Старик клялся, что собственными глазами видел, как Стефания-Александра перерезала горло несчастной служанки и сцедила ее кровь в странный сосуд. За день до страшной казни горничная успела поведать конюху, что князя регулярно травят, отчего тот или спит с открытыми глазами или бредит наяву, видя демонов и призраков. На кануне, когда горничная разливала чай, Горбовский схватил ее за руку и взмолился о помощи, да только аккурат в тот самый момент, когда пальцы старого князя впились в локоть служанки, в гостиную вошла его супруга. Именно это, по мнению конюха и определило дальнейшую судьбу несчастной женщины.

Кроме прочего старик уверял будто бы ему, страдающему от бессонницы не раз приходилось ночами бродить вокруг господского дома и каждый раз он видел как в одном из окон горел ярко-красный противоестественный демонический свет, будто бы разверзлась преисподняя и оттуда, из этого кошмарного окна доносились жуткие звуки – смешки, разговоры, похотливые стоны – но голоса эти никак не могли принадлежать не то что человеку. но и любому встреченному им ранее существу.

Да вот только можно ли верить пропащему пьянице, чей сливовый нос видел дно стакана чаще чем небесный свод. Но находились и те, кто принимал рассказ старика на веру. Подкреплялись эти слухи еще и тем, что Горбовские вели уж слишком закрытую жизнь, которая никак не походила на предыдущие годы князя. И отчего эта иностранка такая нелюдимая? Разве не хочется молодой и богатой даме блистать на балах и светских приемах?

Дойдя до этого момента, Лиза, будучи весьма смешливой до этого резко погрустнела.

– Ах, знаете как ужасны эти обвинения? – едва ли не со слезами спросила она. Прадедушка захворал, ведь он был уже не молод. И она, – Лизавета кинула в сторону окна, – будучи верной и любящей женой ухаживала за ним до самой кончины. Как жестока порой бывает молва.

Помню я схватил тогда ее руку, и сам не осознавая что делаю, прижал ее к своим губам. Лиза густо покраснела. Я тотчас же, отпустил ее кисть, а девушка, оправившись от смущения, продолжила рассказ.

Горбовские прожили в уединении полгода, когда по окрестностям разнеслась весть, что князь скончался. Похороны его прошли весьма мрачно и малолюдно, но от всех, кто на них присутствовал, не утаился факт, что молодая вдова готовится в скором времени стать матерью. Злые языки стали всюду разносить сплетни, настолько отвратительные что повторять их вовсе не пристало приличному человеку. Говорили будто бы отец будущего младенца вовсе не покойный Горбовский, а сам Владыка Преисподней. Пьяница-конюх снова разносил небылицы, дескать не раз видел в окне рогатую фигуру, лобзающую уста молодой женщины.

Вскоре стало известно, что Александра Михайловна родила дочь, которую назвали Ольгой, однако ни одна живая душа не могла бы с уверенностью сказать, что дитя это было крещено в христианскую веру. Фамильная часовня Горбовских пустовала, расписанный именитым художником свод ее почернел от сырости, а иконы в богатых окладах покрылись плесенью. Лиза объясняла столь печальные обстоятельства тем, что пережившая столько страданий и боль потери прабабушка утратила веру и отвернулась от Господа. Да можно ли ее в том винить? Ведь Александра Михайловна была так молода, а уже вдова с младенцем на руках.

Впрочем, и сам Господь, кажется, отвернулся от семьи Горбовских. Бабушка Лизы -Ольга прожила совсем короткую жизнь. Едва успев выйти и замуж и родить чудесную дочь, названную в честь матери Александрой, она вместе с супругом скончалась от брюшного тифа. Разделили печальную судьбу и Лизины родители – мать умерла от чахотки, а отца сбросила в обрыв впавшая в бешенство лошадь.

Расползлись слухи, будто бы над Горбовскими довлеет проклятье, насланное на Александру Михайловну за ведьмовские дела и сношения с Дьяволом.

Возможно, в проклятье верила и сама Горбовская, ибо отослала осиротевшую Лизоньку подальше от усадьбы, дабы сберечь ее от злого рока. Александра Михайловна к тому времени была уже в весьма почтенных летах. Она вела уединенную затворническую жизнь. И хоть многие сплетники, любившие полоскать ее имя почти все покинули этот свет в силу старости за княгиней все же закрепилась дурная слава ведьмы, поместье считалось весьма дурным местом. Нет-нет, да и всплывали леденящие душу истории, что Горбовская давно уж почила, а в доме обитает ее жуткий призрак. Оттого решительно никто не хотел наниматься на службу к Александре Михайловне. Лишь старая кухарка да дряхлый дворецкий хранили верность хозяйке.

А вскоре княгиня совсем слегла и приказала послать за правнучкой.

-И вот теперь я здесь, – закончила свой рассказ Лизавета. – Но решительно не знаю, что делать с домом, когда прабабушки не станет. Кажется, он совсем развалился и много за него не дадут, но быть может удастся приобрести хоть небольшую квартирку, хоть бы и комнату, да все же лучше, чем жить на руинах. Вот только не знаю, как поступить с Альбертом (так звали дворецкого) и нашей милой Аннушкой (то была кухарка).

К тому моменту я уже начал замечать в своей душе признаки того светлого щемящего и прекрасного чувства, воспеваемого поэтами и музыкантами и именуемого любовью. Еще боясь признаться самому себе, я ощущал трепетание сердца, но списывал его лишь на волнение, я забывал дышать в ее присутствии, но уверял себя, что это просто скверная привычка. Однако горячая кровь уже разносила вирус любви по моему телу. И оттого мне страстно хотелось забрать бедную девушку из этой мрачной юдоли скорби. Хоть бы и как опекун. Но предложить ей подобное в тот момент у меня не хватило духу.

В один из вечеров, когда мы с Лизой сидели у камина и допивали остывший уже чай из комнаты Александры Михайловной донесся страшный стон. Мы бросились туда немедля и застали старушку в странной противоестественной позе. Тело ее словно вывернулось, казалось, будто несчастная лежит на высоком камне, подложенном под спину, а голова ее и ноги болтаются внизу. Глаза Горбовской были страшно выпучены, рот искривлен, а чепец почти съехал с головы, обнажая полулысый череп. Она кряхтела, сипела, выла. Увидев краем глаза вошедшую Лизу, старуха что ей мочи сипло прокричала:"Возьми" и протянула вперед левую руку, словно бы в ней был зажат некий предмет. Лизавета испуганно спросила:

– Что? Что взять, прабабушка?

– Вооозьмииии! – снова завыла Горбовская, тело ее дрожало от напряжения.

На Лизиных глазах выступили слезы. Она схватила руку умирающей родственницы и прижала ее к своей щеке. Александра Михайловна улыбнулась беззубым ртом, громко вздохнула и испустила дух.

– Отмучилась, – невольно произнес я и закрыл усопшей глаза.

Лизавета так и стояла у кровати, сжимая руку родственницы и глядя на бездыханное тело полными слез глазами. Я обнял это кроткое чуткое и прекрасное создание, и она зашлась глухими рыданиями прямо на моей груди.

Позже мы снова сидели у камина и писали письма поверенному и некоторым из дальних родственников Горбовских. Впрочем, все они были связаны узами родства лишь с покойным князем и вряд ли стоило ожидать их на похоронах у Александры Михайловны, которую семья так и не приняла за равную.

Как я и предполагал, погребение усопшей было весьма мрачным и малолюдным. Кроме нас с Лизой, прислуги и поверенного никто так и не явился. Все, кого мы уведомили о кончине княгини, удостоили нас лишь сочувственными письмами, где выражали притворную скорбь и сокрушались о судьбе сиротки. Впрочем, судьба Лизаветы, как выяснилось из завещания ее прабабки, была вовсе не так уж печальна, как все мы предполагали.

Оказалось Горбовская оставила правнучке множество ценных облигаций и весьма внушительную коллекцию старинных драгоценностей, хранящихся в банке. Стоит ли говорить, как я обрадовался, когда услышал обо всем от поверенного. Да и сама Лиза, хоть и хранила траур, а все ж улыбка коснулась уголков ее нежных губ. Все не напрасны были ее труды.

Сами похороны прошли в гнетущей тишине. Гроб опустили в подмерзшую уже землю и все мы озябшими руками бросили в зияющую могилу по горсти земли. Кроме того, в завещании Александра Михайловна настрого запретила себя отпевать, читать по себе какие-либо молитвы, жечь лампады или просить святых заступников и Господа об упокоении ее души. Просьба это, признаться весьма удивила меня. Однако Лиза, несмотря на свою набожность, отнеслась к прабабушкиному велению с чуткостью и пониманием и в точности все соблюла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.