# Сага Слияния. Легенда о конокраде

Анна Черкасова, Мария Крехова

Иномирец появился в разгар войны и объединил Прекрасную Ширь против общего врага. Так он подарил людям покой. После победы иномирец перековал меч в плуг. Так Сеятель избавил людей от голода и получил имя. Заколосились первые поля, и он вернулся в родной мир. Так Сеятель научил людей молить о своем возвращении. Спустя три века после Ухода, когда половина ширьских земель находится под гнетом восточной захватчицы, Ширь как никогда нуждается в Сеятеле. И она получит сразу троих.
У Сауле протез вместо левой ноги, острый язык и решимость любой ценой вернуться домой. Прекрасная Ширь готова назначить эту цену. Дане достаточно улыбки, чтобы завоевать доверие любого.
Чужое море смоет ложь, открыв тайну окровавленных костяшек. Ромчик сдался и шагнул в пропасть. Ширь дает ему второй шанс и тут же заставляет выбрать: стать великим или сохранить друзей. Сауле и мальчишки просто хотят вернуться домой, но Прекрасная Ширь слишком долго ждала нового Сеятеля.

# Мария Антоновна Крехова, Ана Андреевна Черкасова. Легенда о конокраде. Роман

* * *

© Крехова М., Черкасова А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

> Посвящается нашим мамам и Любе, самым прекрасным женщинам в Широком и Узком мирах

БЛАГОДАРНОСТИ ОТ АНИ:

Спасибо папе, который придумывал со мной истории про космических героев и маме, которая с серьезным лицом читала мой роман про войну, когда мне было двенадцать, и всегда верила в мои начинания.

Спасибо Татьяне Федоровне, которая сказала, что у меня есть будущее в литературе и давала выспаться в кресле вместо занятий по русскому языку.

Спасибо Саше за исторические консультации и то, что просила послушать рассказы о моих героях перед сном.

БЛАГОДАРНОСТИ ОТ МАРУСИ:

Хочу сказать спасибо всем тем, кто на протяжении моего писательского пути в разной степени выражал мне поддержку.

Моей учительнице по русскому и литературе Анне Павловне, которая сказала мне в 7 классе, что я неплохо пишу. Благодаря этому у меня получилось поверить в себя и не забросить писательство.

Бабушке Любови Ивановне за то, что она одна из немногих полностью прочитала первоначальный вариант рукописи и дала свой отзыв.

Моему жениху Матвею. Он поддерживал нас на каждом этапе написания и выпуска книги, давал нам мудрые правки и хвалил за новые идеи.

Моим друзьям Маше и Серафиму за то, что всегда с теплотой отзывались о моих творческих успехах.

Моей заграничной подруге Лере, которая научила меня любить книги.

Моим прекрасным родителям, которые дали саму возможность заниматься творчеством.

## Пролог. Дочь Озерного края


– Дручок мне в зад! Голая девка! Бать, ты это видишь?

Она обернулась на истошный крик и увидела, как Далай-море в спокойных водах своих баюкала огромную колыбель с широким полотнищем, висящим на дереве без листьев и ветвей, а в ней сидели двое. Один бородатый, другой с редкими смешными усами. Оба с волосами белыми, как лучи Ша, оба невиданно загорелые. Старший сдвинул брови-хвощи, громогласно харкнул в ладонь и – Отец Вечный, Она от удивления, кажется, раскрыла рот – призвал ветер. Тот теплым порывом надул висящее полотнище, и колыбель качнулась в Ее сторону.

Младший же подался за борт так далеко, что почти полоскал рубаху в море, и рассматривал Ее, спускаясь взглядом все ниже и ниже. Она ощупала себя (вдруг что не на месте), и парень как-то весь сразу обмяк, за что получил звонкую затрещину от старшего.

– Голых девок никогда не видел, что ли?! Бестолочь. Ты погляди, она на воде стоит и не тонет. А тут глубины – тьма локтей. Клянусь свободой матери, у меня все волосы на заднице поседели.

– У тебя они и так седые там, бать…

– А ну, заткнись! – Еще одна оплеуха. Младший обиженно засопел, но глядеть на Нее не перестал.

Старший выглядел испуганным, и Она решила приветственно помахать беднягам. Пусть знают, что вредить Она им не намерена, пускай только помогут в ответ. У старшего, решила Она, сам Туули, Владыка ветров, на службе; он, должно быть, знает, как отыскать путь к Оган-озеру, чтобы Ее разум успокоился. Без той живой воды, которая в лютый мороз не застывает, а в жару не киснет, Она подобна навье, которая только попала в Чертог. Только вот любой навье повезло во сто крат больше, чем Ей.


Йáарви Вечный, Отец рек и озер, говорил, что Она самая любопытная из его дочерей. Ее и правда всегда тянуло из родного Чертога во владения других богов. Путешествовать помогали реки. Лишь поддавшись течению, Она уносилась прочь, чтобы поглядеть на веселые пиры Туули и его жен, разодетых в ракушки и серебро; чтобы полюбоваться чудесными умными зверями Лийсы, которые резвились на изумрудных лугах; чтобы послушать эхо мечей среди скал, где грозный Аль-Сакхаар устраивал дружеские поединки.

Вернувшись домой, к болотам и медным соснам, Она вскоре вновь отправлялась в путь. Мечтала увидеть все, что создали боги.

Но только не мир смертных.

Прекрасная Ширь и Чертоги походили друг на друга, как два плода с одного дерева. Только раскусив, можно было догадаться, что первый испорчен червями. Йаарви и другие боги создали Ширь и оставили ее роду человеческому, обещав после смерти принять каждого в своих новых владениях. И они держали слово.

Всем, кто попадал в Чертог Йаарви, была дарована новая жизнь. Кто-то оборачивался блуждающим огоньком над болотами, кто-то травинкой на холме или мальком на мелководье. И только те, кто в Шири хлебнул горя и лишений, по милости Отца оборачивались навьями, прекрасными и юными. Они коротали вечность в пирах и играх, а устав от утех, рассказывали истории о прошедшей жизни. Так Она и узнала о том, что люди творят, оставшись без присмотра создателей: машут мечами не только для развлечения, но чтобы убить; пируют, пока другие умирают от голода (пусть Она не до конца поняла, что это такое); казнятзверей ради еды. Нет, никогда Ей не хотелось оказаться в мире живых.

Но всякая река течет по руслу, а не туда, куда хочет.

– Йаарви сказал, что ты скоро перейдешь в другой мир. И сюда никогда не вернешься.

Леули – младшая из рек, – пусть и видела, как создавалась Ширь, все еще была юной. И потому прежде положенного разболтала намерения Отца. Тогда Она, помнится, не смогла ничего ответить. А Леули как ни в чем не бывало продолжила бросать золотистую яшму в ручей. Камешки касались поверхности, отскакивали и вновь касались, пока в конце концов не скрывались в глубине ее вод.

Сколько бы потом Она ни пыталась расспросить младшую реку, та молчала и со смехом убегала прочь. В Чертогах не было Ша, которая своим движением по небосводу показывала течение времени. Все стекалось в единый поток вечности. Для Нее это превратилось в постоянное ожидание. Каждый раз, когда Отец появлялся рядом или отвлекался от дел, чтобы побеседовать, все Ее существо сковывал страх, как лед затягивает реку.

Смешно и грустно, ноэто случилось, когда Йаарви даже не было рядом. Она собиралась погонять брогг на болоте, чтобы немного отвлечься, и уже ступила на знакомую тропинку, когда все потемнело. Чертог и так окутывали сизые сумерки, но эта тьма была иной. Холодной. Так, возможно, для людей ощущалось касание смерти. Но Она не умерла. Лишь оказалась в человеческом теле на глади Далай-моря. Все вдали было затянуто туманом, а здесь, совсем рядом, прозвучал голос:

– Не бойся, моя самая любопытная из дочерей. Доберись до Оган-озера и там найдешь утешение.

Это был голос Отца, как и прежде, добрый и тихий. Но теперь в этой доброте Ей почудилась жалость.

Она целую вечность оглядывалась по сторонам, но ни Ша над головой, ни Далай под пятами не подали и знака. Вокруг простерлась вода, и от страха ли, от злости ли Она принялась бить ногами море, рвать волосы, кричать, пусть визг драл горло похуже рыбьих костей. Почему Отец поступил так?! Неужели он Ее выгнал?!

Тогда в спину Ее толкнул ветер. Напомнил, стало быть. Мысленно Она поблагодарила Туули, пусть порыв был остер и резок, как ледяной поток. Нельзя обижать детей Йаарви. Она наклонилась и погладила Далай-море, прося помощи и заступничества. И тогда молочная дымка развеялась, чтобы Ее нашла та колыбель…


– Эге-гей, огневласая! – Парень из колыбели помахал в ответ.

Так Она узнала, что волосы у нее рыжие, как сердолик. Красиво ли? Неизвестно. Кто-то должен решить.

«У меня волосы как у мамы, а у тебя – как у отца», – пронеслось в голове воспоминание.

Кто это сказал?

Не похоже на Леули.

Тот, кто знает, где Оган-озеро. Его тоже нужно отыскать.

Рыбаки в колыбели поравнялись с Ней. Старший смочил руку в водах Далай-моря, и ветер полностью стих, а полотно безжизненно повисло. Затем он выгреб откуда-то мятую рогожу и подошел к краю, где стоял младший.

– Вот что, девица. Полезай к нам. Не надобно тебе тут стоять. Прогневается Далай-море. Или еще кто из богов.

Глупый рыбак. Не знает,чья Она дочь.

– Не прогневается. А если и случится – я успокою. – Собственный голос Ей показался неприятным, будто мелкие камушки царапали дно ручья. Но лица рыбаков при этом посветлели, а у младшего появилось такое выражение, словно он очень хочет что-то спросить. Только Ей пока нечего сказать.

– Не дури, девица. – Старший переминался с ноги на ногу, пытаясь встать тверже, и протянул Ей мозолистую руку. Улыбнувшись, Она легко оттолкнулась от шелковой воды и перемахнула через борт. Острые занозы, щекотные перышки и пылинки тут же впились в кожу ступней, раздражая сверх всякой меры. Она сжала ноги, стараясь как можно меньше касаться плохо обработанных досок. Однако надолго замереть не удалось – Она потеряла равновесие и чуть было не ухнула за борт. На ладони Далай-моря стоять было куда приятнее и спокойнее: Далай, младшая дочь Йаарви, колыбель не щадила, раскачивая ее на волнах и грозя в любую секунду опрокинуть.

– Ну-ну, стой смирно.

Ее завернули в колючую рогожу, сунули бурдюк с кислой от жары водой. Старший снова позвал Туули, и колыбель стремительно понеслась к дымчатой полоске суши, от которой раздавался едва различимый шум.

– Как звать тебя? – Парень сел поближе, пока старший вязал узлы на веревках, которые правили полотнищем. Бечевка в его пальцах изгибалась, словно юркий ужик, сворачиваясь в сложные узоры, и Она засмотрелась. Поистине, старый рыбак происходил от великихслагателей, которые одним только словом разворачивали реки. Надо будет поучиться у него мудрости.

– Батьку моего звать Хева, и меня тож. Маменька жалеет, что спросила совета у бати, как наречь меня. Говорит, теперь на ее окрик являются два дурня вместо одного.

Ну конечно, обрадовалась Она, младший рыбак приходится старшему сыном. Боги сотворили только первых людей, а дальше тем пришлось справляться самостоятельно. Прежде Ей с трудом верилось в россказни навий о том, что для создания нового человека требуются двое других, но Хева-младший все подтвердил. Как интересно! Сколько еще удивительного, должно быть, таил мир людей.

Она было начала задавать вопросы, но старый рыбак опередил.

– Ты за себя говори! – прикрикнул он на сына. – Надо было у дворового пса спросить. Да только смеху у соседей было – сын Гавка.

Хева-старший не смотрел в их сторону, бурча слова себе под нос, но Она поняла, что тот не злится – скорее, привык учить сына правде жизни. Но тот не слушал. Мудрых не всем дано понять.

– Уж лучше бы звали и так. – Хева-младший придвинулся к Ней еще ближе и зашептал прямо в ухо: – А так меня зовут просто Хевкин, как кожух для снастей.

Она почти ничего не поняла из яростного шепота, только думала о том, насколько неприятна может быть чужая слюна. Хуже склизкой брогги с ее влажными перепончатыми лапами, севшей на плечо. Она вздрогнула и решила для себя, что Хева-старший нравится ей поболее. Тот отвлекся от полотнища, которое направлял по ветру двумя прочными на вид веревками, закрепленными по углам ткани.

– Свое имя скажешь или нет, девица?

Точно! Имя. Еще одна загадка для Ее пустого ума. Она почувствовала странную усталость от того, что целое море знаний было недоступно, будто покрытое пеленой многолетнего забвения. Даже такая важная вещь, как собственное имя.

Она нахмурилась в попытке вытащить из омута капризной памяти хоть что-то полезное. Из-за того, что в Чертоге жизнь текла единым потоком, оказалось невыносимо сложно даже отличить последнее напутствие Отца от признания Леули. Разговоры, песни навий, кваканье брогг, плеск яшмы в ручье слились в глухой гул, будто Она не качалась в колыбели рыбаков, а погружалась на холодное дно озера, где в темноте ждалознание. Отец говорил, что среди духов Она всегда отличалась любопытством, но это, новое, только пугало. Хотелось скорее вынырнуть на безопасную поверхность неведения. Скорее перестать вспоминать.

От отчаяния Она вцепилась в волосы. Красные пряди водорослями налипли на лоб. Тот же голос, что и раньше, повторил:

– У меня волосы как у мамы, у тебя – как у отца.

Ласковые ловкие пальцы заплетали Ей косички.

Она быстро уронила руки на колени, чтобы боль не помешала вспомнить больше. Больше о дне, где были холод дождя, стук капели, ворчание влажной хвои. И жар пугающего пламени, почему-то заключенного в каменный короб внутри человеческого жилища, покой деревянных половиц, радость от искусных костяных игрушек.

А еще был голос. Родной и далекий. Совсем не страшный, как показалось сначала.

На нем Она и сосредоточилась.

– Значит, я буду такой же как папа? – капризно спросил второй голос, и Она узнала себя. В воспоминании она говорила как Леули – словно дитя.

– Может быть. И потом люди будут звать тебя Мея Купчиха.

– Фу! Я не купчиха!

– Ладно-ладно. Тогда Мея Торговка… А-ай!

Воспоминание неприятно щекотало, скорее всего, в тот день она испытывала обиду и злость. Должно быть, тот, кто говорил с Ней, издевался, чему Йаарви никогда не учил своих детей. Хева-старший быстро бы воспитал в том наглеце уважение…

Но все это было неважно. Голос из прошлого, пусть и глумливый, помог Ей.

Мея, Мея, Мея.

– Мея.

– Прям как нашу зеленщицу! Ух и жирная она, как корова. – Голова Хевы-младшего сначала звонко стукнулась затылком о крепкую ладонь отца, а затем лбом о борт колыбели.

Мее –ах, как чудно́ думать о своем имени! – не было жаль глупца. Мудрые нередко передавали свой опыт строгими наказаниями, и их нельзя в том винить. Оплошай сама Мея, с радостью приняла бы воздаяние.

Они продолжали скользить по Далай-морю еще некоторое время – Ша едва-едва сдвинулась по небу, когда впереди показался водный вал. Не слишком высокий, но бурлящий и гневливый. Опасный. Мея осмотрела колыбель – Хева-старший называл еелодкой – и побоялась, что та может не выдержать встречи с морским уступом.

– Это все из-за живых камней на дне. Мешают волнам. Туули-владыка, помоги. – Старик снова поплевал в ладонь, чтобы ветер дул верно, но тот лишь раз слабо дыхнул в полотнище, чтобы затем бросить и стихнуть. Парус грустно повис. Среди всех богов только Туули позволял себе шутить с судьбами своих детей. Хеву-старшего Мея не винила: даже мудрые могут ошибаться.

Между тем лодка наткнулась на коварный водоворот, который принялся разворачивать ее боком к валу. Хева-младший вцепился в борт и стал причитать, а его отец, посуетившись с веревками и узлами, вновь позвал Владыку ветров. Ему удалось выровнять лодку, но быстроты не хватало, чтобы преодолеть водный гребень благополучно. Потому они шли медленно и ровно, неумолимо к своей гибели. Вал уже открыл свою жадную пасть.

И только застонали доски под кипящими клыками волн, Мея опустила ладонь и попросила Далай пропустить их. Неужели кроткая сестра откажется? Погубит ее и этих славных рыбаков?

Конечно же нет.

Вал обиженно булькнул и прогнулся ровно настолько, чтобы их лодка могла беспрепятственно пройти между исходящими злобой бурунами. Раз! И они оказались в тихой заводи, защищенной от забав Далай-моря.

Хева-старший, управившись с парусом и посадив на весла сына, со странным выражением поглядел на Мею и спросил:

– На Йоне у тебя есть родня?

– Нет? – Мея не знала, будет ли среди смертных считаться Далай, потому ответила неуверенно.

– Вот я знал. Так уж и быть, позволю тебе жить в нашей хате до… – старик почему-то икнул, – до особых приказов.

Лодка прошелестела по песчаной отмели и остановилась. До суши было еще пять десятков шагов, и рыбаки, вытащив мшистую сеть с серебряным уловом, медленно прошлепали туда по колено в воде. Мея же легко шла по глади. Хева-старший неприязненно глянул на нее.

– Иди нормально. Как люди. – И ей пришлось спуститься вниз.

По сторонам Мея увидела других рыбаков и оставленные колыбели со свернутыми парусами, но сети их были едва ли наполовину полными.

– Эге-ей! – прокричал кто-то издалека и размашисто рубанул рукой воздух. Хева-старший ответил тем же.

– Далай нынче совсем не милостива! – Слова висли в воздухе, как длинные водоросли в течении, будто незнакомый рыбак пел.

– Отчего?

– Да чегось-то приключилось там. Рыба попряталась.

Старик хмыкнул и тихо пробубнил, чтобы слышали только сын и Мея:

– Конечно попряталась, ежели орать как баба на сносях. Так и белорыба перепугается.

Белорыба! Мее был знаком этот дивный зверь. Только почему – она объяснить себе не могла, а Хеву-старшего тревожить расспросами не решилась. Тот уже громко крикнул в ответ:

– Глядишь, завтра лучше будет. Тун ночью в зените!

Позже, когда Ша одарила драгоценной медью Далай-море, они добрели до жилища – домика с соломенной крышей и белыми стенами, огороженного хлипкой плетенкой. Из земли в беспорядке торчали какие-то грязные клубни, стебельки их жевал рогатый равнодушный зверь со зрачками-черточками. Был и другой, пушистый и пестрый, но он, почуяв Мею, завыл и убежал.

Внутри их ждала высокая смуглая женщина крепкого вида, перетянутая ярким поясом.

«О, должно быть, хозяйку звать Буря», – подумала Мея.

В руках той орала от боли посуда, под ногами стонали половицы, а стены метались в судорогах от одного голоса.

– Вместо голозадой девки могли бы и поболее рыбятины наловить! Дурни, как есть дурни! – И хватила странного вида дубиной по пыльному столу. Хева-старший сжался от ее слов и начал мямлить. Младший согнулся и спрятался от взгляда матери за спину отца. Хотела бы так же поступить и Мея, но старик был не настолько плечист, чтоб вместить за собой двоих.

– Так это, хозяюшка, не серчай. Она ж голяком посередь воды стоймя стояла, что ж ее, кинуть? Авось навьей обернется, никому житья не станет.

– А на что харчи варить?! Может, и я по заре навьей обернусь, как от голода с тобой, дурнем, окочурюсь? Мне ее не нать! Еще и рухлядь на нее тратить. – Тут хозяйка замахнулась, но не ударила. – Прибила бы, ух прибила!

Хева-старший глубоко вздохнул. Через мгновение, точно мысленно призвав на помощь богов, он подошел к женщине и робко приобнял ее за широкие плечи, отчего та надменно фыркнула.

– Пилонька, ты рассуди, кабы посередь моря оказалась ты? Неужто я б тебя бросил? – Хева-старший тихонько водил ладонями вверх-вниз по спине жены и, кажется, незаметно зыркнул на сына, потому как тот, словно шустрая брогга, заметался по хате: смахнул ветошью пыль со стола, выгреб кривые глиняные миски и охапку деревянных палочек с утолщением на концах. Женщина понемногу смягчилась, но сурово спросила:

– Ты ответь-ка лучше, на кой она мне тут сдалась?

– Ну как это? По хозяйству помогать. Вон Рогатка ее сразу признала, так пусть она за ней и ходит.

– А жрет она много? – Хева-младший как раз открыл заслонку в стене. А за ней, Йаарви Вечный, плясал огонь!

– Ваш дом! – охнула Мея. – Он горит!

Она было призвала сестру Далай, чтобы та потушила жилище доброго рыбака, но тут Пила схватилась за живот и расхохоталась. Звук был такой, что Мея втянула голову в плечи.

– Дуреха, печку не видела, что ль?

– Не видела.

От новой волны насмешек спас Хева-младший. Он как раз доставал изпечки клокочущий черный котелок, но оступился, и мутноватая гуща выплеснулась на пол.

– Пила, не серчай… – Хева-старший прикрыл лицо рукой, но женщина уже замахнулась, отчего парень мигом отскочил в дальний угол. Пила (наверное, весьма благородное имя для жены рыбака) вооружилась миской и широким шагом направилась к виновному. О нет, крика из-за пролитой гущи Мея не потерпит.

Вода, из которой состояла жижа, охотно отозвалась и, ведомая рукой Меи, поднялась с пола, став булькающим пузырем. Хева-старший вытаращил глаза, а младший охнул. Зато Пила самодовольно выпалила:

– Ну вот, будет кому огород поливать. – Женщина подхватила с пола котелок и поймала в него пузырь гущи. Ее муж и сын одновременно выдохнули и опять очень странно поглядели на Мею. Она сделала что-то необычное? Вряд ли. Мея никогда не училась быть слагателем Йаарви, уж тем более иных богов. Вода – суть малая часть от Старших детей – сама повиновалась Мее, иначе быть не могло. Рыбаки, вероятней, поразились тому, что среди них находится дух, вот и дивятся. В страхе смертных винить нельзя: такова их природа. Мея сдержанно улыбнулась, чтобы люди видели, что никакого зла она им делать не намерена.

– Ешьте пока. А я девочку приодену. Вы-то до рогожи только додумались. – Пила открыла глухой сундук в углу и начала рыть.

– У нас рогожа-то одна и была, – обиженно прогудел старик сквозь гущу во рту. Мея, скривившись, не смогла понять, как можно набивать себя тем, что миг назад полоскало грязный пол.

– Как там тебя звать, девица?

– Мея. – Вот и все, что у нее есть. Имя да улыбка.

– Знакомое что-то. Мея-Мея, Саломея, тонкая белая шея…

– Что? – Внутри что-то болезненно кольнуло. Но любопытство так и осталось голодным, потому что хозяйка уже позабыла об оброненном напеве.

– Опа! Нашла свое девичье. – Пила полоснула чем-то сине-серым по воздуху и кинула его в Мею. Та не поймала. Пришлось поднимать с пола.

Одеяние было похоже на то, в чем была жена рыбака, но только уже и дряхлее. Мея попыталась надеть его, но руки будто превратились в юркие ручьи и не желали продеваться в нужные дырки. Тогда Пила подошла и грубо нацепила на нее вещь сама. Ткань кусалась и жгла кожу.

– Да не егози ты! Ух и худющая же… Я-то в твои годочки была подобрее! Да, Хевка?

– Ага… – Лицо у рыбака вдруг стало довольным и глуповатым.

– Лет-то тебе хоть сколько?

Мея вопроса не поняла. В Чертогах Йаарви все время было одно лето, пусть не такое знойное, как здесь, у людей, но ведь Мея – дух и, стало быть, живет столько же, сколько существует благословенная земля Отца рек. Из всех известных чисел (один, два и три) ни одно не могло описать ту кучу времени, что она живет, хотя, может быть, Отец сотворил ее вместе со Старшими детьми или даже позже… Голова у Меи заболела.

– Я не знаю.

– Откуда взялась такая? – На этот вопрос Пилы, Мея чувствовала, отвечать было не обязательно.

Рыбаки заметно погрустнели и уткнулись в свои опустевшие миски, будто хотели найти ответы на дне. Пила махнула рукой и сварливо буркнула:

– Поздно уже. Спать будешь тут. – И указала на узкую доску на ножках, покрытую тонкой шкуркой.

«Легко ей сказать, этой Пиле», – думала Мея, когда погасили сальную свечу, а Ша за окном скрылась во тьме.

Хева-младший ушел спать в какой-тосенник. Его отец и Пила улеглись на печке и затихли. Мея, растревожив шагами скрипучие половицы, подошла проверить, чем они там заняты.

Йаарви Вечный! Выглядят мертвецами!

Только прислушавшись, Мея поняла, что те дышат, просто лежат так смирно, будто собрались превратиться в булыжники. Наверное, они так отмечают уход Ша с неба и стараются ей подражать. Да, в мире людей много любопытных обрядов. Мее, как доброму духу, следует разделить с рыбаками время Туна, хотя ей ночь была приятней: в эту пору уходит ненавистный жар.

Но лежать в темноте, закрыв глаза, оказалось ужасно скучно. Мею принялись мучить самые разные мысли. От Отца она получила приказ отыскать Оган-озеро, младшего из сыновей, но непонятно, зачем духу отправляться с такой целью в мир смертных, когда бы можно было просто пройти по Чертогам. Еще и в теле человека, которое приносило Мее много несчастья. Мало того что прикосновения к земле, дереву царапали кожу, а огонь небесный и тот, что прятался в печке, мучили жаром. Еще и душа в смертном теле непрестанно тряслась от страха и тревоги. Такое могло случиться только с настоящим человеком, и Мея, смеясь про себя от совпадения,боялась, что перестала быть духом. Хотя она не слышала ни одной легенды, где боги или Старшие дети уподобились бы людям. Бывало так, что боги, возлюбив человека, даровали тому бессмертие и великую силу. Мея же застряла где-то посередине – власть над всяческой водой осталась, а ипостась духа исчезла.

Тут Мея почувствовала себя очень одинокой: крохи знаний о мире не помогли развеять тревогу, а Отец более не откликался на ее робкий зов. Кажется, из глаз потекли струйки – соленые и горячие. Над этой водой у Меи власти не было, самовольные реки устроили у нее на лице целые русла, хотя, кажется, от них становилось спокойнее.

Мея не знала о том, что уснула. Тьма забытья настигла ее, как ночной прилив.

А утром заорала вдалеке какая-то наглая птица. Мею по щекам стала трепать хозяйка, вырывая разум из тишины. Под громкие наставления ее повели в огород – место с полуголой землей, из которой торчала неизвестная зелень, – показали глубокий источник воды, окруженный забором, и наказали до зенита Ша орошать землю водой. Пила выбросила в источник, который назвалаколодцем, кривое ведро на веревке, покрутила затейливый рычажок.

Ведро вернулось, наполненное водой.

Ум Меи гудел от новых знаний – воистину, велик Отец рек и озер, раз его дети наделены силой прорезать сушу вглубь. Странно, правда, что люди не догадались просто брать воду у Далай, с которой так близко соседствуют.

Пила совет Меи высмеяла:

– Кто ж соленой водой поливает репу?

Что ж, видимо, младшая дочь Йаарви не могла поддерживать жизнь. Это стоило запомнить. Поглядев в глубокий источник, Мея вспомнила о наказе Отца.

– А где Хева?

– Уплыл давно. Рыба любит рассвет. А чего тебе надо?

Мея не ответила. Разрешение ее бед мог позволить себе только острый ум, поэтому она не стала мучить расспросами Пилу. Любопытство могло ее только разозлить. Придется ждать, когда Ша пойдет обратно в землю.

– Как знаешь. Хорошо поливай, не отлынивай!

Пила ушла хозяйничать. Она что-то говорила про «подоить Рогатку», но для Меи смысл этого ритуала остался тайной. Меж тем таскать воду из колодца при помощи ведра оказалось трудно. Пот лился ручьями по лбу и шее. Грубый поток размывал почву, стоило перевернуть ведро, и Мея решила, что, наверное, нехорошо, если корни растений окажутся открыты лучам Ша. Тогда она попробовала позвать воду из самого источника. Из глубины колодца, приветливо извиваясь, поднялась жидкая змейка.

Внезапно Мея ощутила прилив сил, словно в груди раскрылись невидимые крылья, запорхали, позволили дышать сильно и много. Смеясь, Мея подняла змею высоко над головой и повела за собой. Свет проходил сквозь змею и плясал на земле разноцветными огнями. Прохлада колодезной воды успокаивала разгоряченные щеки.

Мея вспомнила Чертоги, где ей было так же хорошо. Там мягкое синее сияние никогда не резало глаза, никогда не было ни жарко, ни холодно. Но вернуться туда Мея теперь спешила чуть меньше: мир смертных был гораздо ярче, громче. Во владениях Йаарви день оставался неизменен, рассудок спал. Отсутствие тревог нисколько не делало Мею счастливой. И хотя теперь приходилось терпеть жару и колючки, ей повезло куда больше навий. Люди выдумали столько всего интересного. Взять хотя бы плавучие быстрые колыбели, колодцы и прирученных зверей, которые почему-то от Меи всегда убегали. Леули бы обзавидовалась.

При мысли о том, сколько еще интересного таит в себе мир людей, сила внутри разгорелась, как огонь в печке.

Мея хлопнула в ладоши, и водяная змея вмиг рассыпалась крошечными каплями. Вот красота! Теперь огород больше не хотел пить. Однако вместе с радостью Мея сама ощутила ужасную жажду – будто ее дух стал озером, пересохшим без питающих его подземных ключей.

Надо найти Оган-озеро. Там сила Старших детей вернется ей безвозмездно. Мея заволновалась.

– Что творит! Не иначе слагатель, – прошептали из-за кустов. Две светлые макушки столкнулись друг с другом, видимо, отчаянно хотели поглазеть. Да, деяния духа (или уже нет?) вызывали у смертных одинаковое изумление.

«Надо заканчивать с поливом», – подумала Мея. Сегодня же ей нужны ответы.

Но поговорить с Хевой-старшим не вышло.

Когда Ша стала близиться к закату, Пила посадила Мею крутить нить из жесткого облака шерсти. Получалось плохо. Пальцы не привыкли к тонкой работе и уже начинали болеть. Мея трижды и еще раз успела проклясть хрупкое смертное тело, когда услышала голос хозяйки.

Мея уже успела привыкнуть к громогласным окрикам Пилы, но на этот раз она звучала иначе. Что-то между скрипом двери и мяуканьем брогги. Таким же голосом Леули уговаривала Отца позволить ей поиграть с Меей еще чуть-чуть.

С кем же Пила так говорила? Уж точно не с мужем. Было слишком рано для возвращения рыбаков. Мея задумалась и не заметила, как нить в ее руках пошла комками, а потом и вовсе оборвалась. В этот же момент, сопровождаемый визгливым «вот, вот она, славный кирье́», в хату вошел мужчина.

С ним были и другие, но одним своим присутствием этот человек превращал все вокруг в единую бесцветную массу. Ноги сами заставили Мею вскочить с лавки. Мужчина учтиво кивнул в ответ. Его сдержанная улыбка напомнила об Отце.

Нет, внешне этого смертного нельзя было сравнить с Йаарви Вечным. Вместо разлива медных волос на плечах он носил седину, к тому же его бренное тело распухло на животе и шее.

«Неужели и я такой стану, если буду налегать на суп?» – ужаснулась Мея.

И все же, несмотря на старость и полноту, мужчина нес в себе венценосный блеск, который Мея не раз видела в Отце, других богах, братьях и сестрах. Но если Йаарви сиял бликами своих бессчетных озер, то мужчина был обвешан ими поверх одежды. На мощных руках звенели обручи; золотое кольцо поменьше висело в носу. С мочки уха степенно поблескивал чистый голубой камень размером с кулак Леули.

Это… Это было красиво.

Глаза мужчины были такими же ясными и холодными, как самоцвет в серьге. Под пристальным взглядом Мея почувствовала, как робеет. Она еще не сказала ни слова. Но мужчина, похоже, не возражал и так же внимательно разглядывал ее саму. Иначе, чем пялился Хева-младший или Пила.

– Не желаешь отдохнуть? – Уставший человек в смятом кожаном панцире стал двигать лавку. Пила всполошилась, рванула в дом за подушками. Мужчина коротко хохотнул и остановил их обоих.

– Спасибо, Илир. Я насиделся в дороге.

Сама не зная зачем, Мея потянулась для рукопожатия. Ее ледяные пальцы коснулись его грубой горячей ладони. Мужчина фыркнул, наклонился и зачем-то коснулся костяшек Меи губами.

– Я не жму рук девицам, Мея, – сообщил он. В его низком голосе рыбками плясало веселье.

Вот как, значит, было принято здороваться в мире смертных. Спеша исправить ошибку, Мея наклонилась и легко чмокнула пальцы мужчины в ответ.

Уставший человек, Илир, неловко переступил с ноги на ногу. Пила, о присутствии которой Мея уже успела забыть, коротко охнула. Мужчина же в недоумении посмотрел на свои пальцы и рассмеялся, так заразительно, что Мея не могла не улыбнуться в ответ.

– Да-а, – отдышавшись, протянул мужчина. – Тебя еще многому придется учить.

Мужчина сказал это так уверенно, что Мея было хотела кивнуть. Но задумалась.

Да, Хева-старший не мог сравниться с этим незнакомцем. И все же он и его семья сделали для Меи больше. Разрешили поить огород и подарили одежду.

И чему, интересно, мужчина собрался ее учить? Она не чувствовала в нем силу Йаарви, а дар Туули был таким тусклым, что почти терялся за блеском многочисленных браслетов.

«Шелк и парча, золото и медь, жемчуг и пируз – это лишь одеяния. Но в них рядится власть». Кто так говорил? Мея не помнила. Вероятно, он остался там же, где и незнакомка, что подсказала ей имя.

– Ты знаешь, как найти Оган-озеро.

– Знаю. – Мужчину ничуть не смутило утверждение Меи. – И ты узнаешь, если пойдешь со мной.

Мея почувствовала, как вспотели ладони, но не решилась вытереть их о юбку. Та принадлежала Пиле. Но кроме того, в этот момент казалось важным не показывать радости. Спрятать ее в своем новом хрупком теле. Мея боялась, что мужчина может взять эту радость и заключить в кристалл, чтобы потом вставить в кольцо и гордо носить на пальце.

– Две вещи. – Голос Меи обратился в рябь на воде, но она продолжила: – Мне нужны две вещи, и тогда я пойду, куда скажешь.

– Что угодно.

Это было обещание человека, который давно свыкся с мыслью, что может все. Мея знала богов, и даже они обладали большим смирением.

– Первое: твое имя.

Мужчина склонил голову.

– Арвет. Можешь называть меня так. Хотя я давно отвык от звука собственного имени. Люди чаще зовут меня просто «кирье».

Мея прищурилась.

– Я не знаю такого слова.

– Славный Арвет, она же обычная дуреха, – затараторила Пила. – Слабоумная. Может, рабыня-ийлинка у кого-то сбежала, не знает, что говорит.

Арвет посмотрел на жену рыбака с жалостью и снова кивнул Илиру. Тот молча достал из мешка на поясе горсть сияющих маленьких дисков и кинул на стол.

– Спасибо за гостеприимство. Да хранят вас ветры Туули.

Мея только успела подумать, что блестящие вещи, должно быть, высоко ценятся в мире людей, как Арвет мягко взял ее за плечо и вывел из дома.

– Небо позеленело! – Мея встала и запрокинула голову. Вчера она была слишком уставшей, чтобы разглядывать улицу сквозь мутные стекла, но теперь, теперь! Мея подняла руки, чтобы коснуться неба там, где зеленый плавно перетекал в голубой и синий, но оно оказалось слишком далеким.

– Это закат. – Мея услышала улыбку в голосе Арвета. – Мой дом высоко, и по вечерам можно почти дотянуться до Ша.

– Закат, – повторила Мея.

– Некоторых так ослепляет злато, что они упускают из-под носа большую ценность. – Эти слова Арвета предназначались не Мее. – Как можно было отдатьее за какую-то горстку талов?

– Легко говорить тому, кто ходит обернутый в это самое злато, – ответил Илир. И добавил, помявшись: – Великославный, прикажешь привести лошадей?

– Приказываю, – весело присвистнул Арвет и подал руку Мее. – Сейчас мы с тобой прокатимся.

Не прокатились.

Лошади – большие, но пугливые звери, на спинах которых люди додумались ездить, – везти Мею отказались. Даже самый мощный на вид черногривый конь вставал на дыбы, стоило ей подойти к нему.

В конце концов Арвет сжалился над запыхавшимся Илиром.

– Ну что, красавица, придется прогуляться.

И они пошли. Слуги верхом держались чуть позади. А Мея все думала и думала о том, что Арвет назвал ее красивой. У нее самой пока что было совсем мало вещей, которые нравились: Хева-старший, расписные деревянные палки для еды, называемыеложками, колодец, поливка огорода и то, как трава щекочет пятки, когда проходишь по ней. И еще закат. Больше всего закат! И если Арвету смертное лицо Меи нравилось так же сильно, то это было… хорошо. Радостно.

Какое-то время они шли молча под звон украшений Арвета и цокот копыт. Дорога становилась все круче и круче. Впереди показался город.

– Ратта. Столица моих владений, – сказал Арвет и согнулся пополам, опершись о колени. Илир тут же подскакал к своему кирье, но тот отослал слугу взмахом руки. Мея помогла Арвету сесть на ближайший валун.

– Твой слог отходит в Чертоги? – Мея погладила седую голову. По рассказам Отца она знала, что человек попадает к богам, когда его тело слабеет. Арвет хмыкнул.

– Надеюсь, что нет. Фу-ух. – Он снова поднялся и отряхнул штаны. – Может, там и лучше, но я хотел бы еще задержаться в мире под светом Ша.

– Не лучше. – Мея покачала головой. – Спокойней, но точно не лучше.

Когда они снова двинулись в путь, Мея рассказала Арвету о Чертогах. О вечных синих сумерках; о пирушках навий, где ледяное вино пьется напополам с кровью; о том, как дочери Йаарви собираются на берегу Строж-озера, чтобы танцевать под музыку камышей.

Арвет слушал молча. И по мере того, как небо темнело, покрываясь россыпью огоньков, его глаза становились все более ясными.

– Значит, это правда. Сосуд Йаарви вернулся в Ширь.

Сосуд? Где? Мея для порядка даже огляделась, но, кроме Арвета и его слуг, вокруг не было никого.

– Ты не знала? – Кирье смотрел на нее с жалостью, как недавно на Пилу.

Зналачто?

Про Сосуды Мея слышала совсем немного. Отец, Туули и другие владыки Чертогов благословляли по одному смертному, одаривая их силой. Такой, что каждый из Сосудов становился богом среди людей. Дар передавался от одного избранника к другому. Во всех государствах Прекрасной Шири жило по Сосуду, сдерживая силы в порядке, чтобы предотвращать войны (понятие «войны» Мея плохо себе представляла, но Леули объясняла, что это когда множество людей за раз попадают в Чертоги).

Но это было давно. Боги больше не доверяли людям свои силы.

Почему?

Мея замотала головой.

– Сосудами могут быть только смертные. Их, то есть ваш, век короток, а я с незапамятных времен живу в Чертоге своего Отца.

– С незапамятных, потому что не помнишь, как долго?

– Мне не нравятся твои вопросы! – Мея остановилась так резко, что слугам за спиной пришлось натягивать поводья, чтобы не врезаться в нее. – Я пойду назад. К Хеве-отцу и Пиле.

Еще недавно тело Меи просто звенело от любопытства. Мир людей казался необъятным и неизвестным, и ей хотелось поскорее изучить, впитать его весь, чтобы по возвращении в Чертоги рассказать Леули и остальным о диковинках Прекрасной Шири.

Мея развернулась в сторону рыбацкой деревни. Перед ней лежала дорога, которая спускалась по холму и утопала в ночи. Ша села, и стало холодно. Мир смертных не изменился, остался таким же полным загадок. Только теперь, когда Мея могла вдруг оказаться его частью, он показался страшным. Непредсказуемым, как эта незнакомая тропа, ведущая в темноту.

Помявшись, Мея сделала шаг. Обернулась на Арвета. Он все так же стоял, а за его широкой спиной светились огни Ратты. Город не собирался спать.

– Тебе нужны доказательства. – Кирье предугадал вопрос Меи еще до того, как она открыла рот. – Тогда дай мне руку.

Мея медленно подошла к Арвету. Он повернул ее запястье ладонью вверх. Илир передал ему кинжал. Мея знала, что это такое, потому что души воинов часто попадали в Чертоги с такими же.

– Как много ты знаешь о Сосудах? – Ша окончательно скрылась за горизонтом. Всадники выстроились вокруг Меи и Арвета с палками наперевес. На конце каждой горело по огоньку. Огоньки дрожали на ветру в едином прогоняющем ночь танце. В их свете изломы на лице Арвета становились еще темнее. Кирье показался Мее уставшим и древним. – Из всех детей Владык только люди могут принять ношу божественной силы. Это так. Но известно ли тебе, Саломея, дочь Озерного края,что кроме нее получали Сосуды?

Арвет занес кинжал над ее рукой, но Мея даже не дернулась.

«Давай же, – взмолилась она, – давай!»

Мея просила о боли.

Но когда острие, ударив в центр ладони, звякнуло и сломалось, все было кончено.

– Пусть Сосуд познает силу и познает ее увядание, – нараспев начал Арвет. – Пусть познает смерть.

Слова всплыли на поверхность. Не воспоминание – лишь его тень.

Вот Мея чувствует себя меньше, чем Леули. И еще чувствует, как болят колени после долгого стояния на голых камнях пещеры. Чувствует горечь снадобья, которое недавно заставили выпить.

– Но пусть не познает создание новой жизни. Пусть не познает боль. Да не коснется его творение рук человеческих, ибо он уже не человек. Он воля бога.

Значит, Мея не дух, которому подарили смертное тело.

Она и есть это тело.

Вот оно как.

Арвет коснулся плеча, и Мея вздрогнула. Она чувствовала, как на коже рук от холода поднимаются волоски. И еще шершавую землю под босыми пятками. А кроме этого – ничего. В мыслях царил штиль, но опытный рыбак догадался бы, что это лишь затишье перед бурей.

– А какая вторая?

Мея подняла голову. Она сама не заметила, как стала разглядывать пальцы на ногах. Еесобственные пальцы. Ха!

– Ты хотела от меня две вещи. Первая – мое имя, – терпеливо повторил Арвет.

Мея вдохнула ночной воздух. Он пах солью – пролитыми слезами сестры Далай, когда горе от предательства мужа обратило ее в синее море.

А еще Мея почувствовала кровь. Запах, который не спутаешь ни с чем, если узнал однажды. Где-то вдали, может, за линией заката, а может, даже за швом миров, испуганный убийца бежал прочь, оставляя позади чужое остывающее тело…

– Мея?

Она моргнула, и наваждение исчезло. Кровью не пахло, лишь слезами и холодом ночи. Мея подошла к Арвету и прошептала. Так, чтобы не слышали слуги.

– Огород. Я хочу огород.

Кирье улыбнулся.

– И зачем он тебе?

– Говорят, что Сосуды не могут создать жизнь. Я хочу попытаться.

– Не думаю, что имелась в видутакая жизнь, но как скажешь. Я исполню твое желание.

Мея не поняла, что Арвет имел в виду, но переспрашивать не стала. Пусть пока эта тайна о мире смертных и останется таковой.


## 1. Незавидная доля пойманной рыбы


Соленая вода, мутная от поднявшегося со дна песка, набилась в нос, рот и уши. Пальцы тщетно попытались нащупать опору, только сильнее запутавшись в чем-то скользком. Запоздало Сауле поняла, что нащупала водоросли, и мысль о том, что надо бы всплыть, накинулась на нее вместе с чудовищным удушением.

Звук собственного вдоха оглушил, стоило поднять голову над поверхностью неспокойной воды. Надо сказать, моря было по колено, только вот не для того, кто очнулся полулежа на дне, угодив в рыболовную сеть.

– Вставай, – раздался точно из-под толщи воды грозный женский голос.

Сауле изо всех сил пыталась прочистить уши, а когда наконец-то смогла, то от нахлынувших со всех сторон звуков едва обретенное дыхание снова перехватило. Ветер свистел и путал волосы, густая от соли волна пенилась о шершавое дно, и где-то над головой, совсем высоко, драли горло чайки. Мир задрожал. Пытаясь остановить его, Сауле закрыла глаза и сжала в охапку пучок водорослей вместе с песком. Еще одно путешествие она не переживет. Лишь пару секунд назад Сауле моргнула в туалете стадиона и провалилась в кромешную тьму.

По правде сказать, тогда перед замызганным зеркалом, вытирая редкие унылые слезы, она горячо надеялась, что все сгинет по ее велению.

От игры в жмурки мир не сдвинулся. Солнце не померкло. Колючие водоросли впились в ладонь и удерживали Сауле на месте. Где бы она ни была.

Над ней возвышалась женщина, подол юбки которой был подвязан у колен, обнажая крепкие, как молодые дубы, ноги. Если б Сауле не так сильно беспокоила палка, которая вдруг уперлась прямо в солнечное сплетение, она бы выведала у хозяйки сетей систему тренировок.

Ах да. И если бы еще Сауле не была готова разрыдаться от подступающей истерики.

– Рыбу воруешь? – Женщина уже почти нависла над Сауле. Она попыталась встать, но палка вновь придавила ко дну. Это была последняя капля.

– Чего?! Кто вы такая, черт побери?

Палка пришла в движение так неожиданно, что Сауле не успела даже зажмуриться. Окатив брызгами, та врезалась в левую ногу.

– Что вы творите?! – Она крикнула так, будто у нее треснула кость.

Но не будь нога протезом, торчащим из-под промокших обрезанных джинсов, Сауле наверняка бы согнулась от боли. Спасибо саркоме. За это и за путевку в санаторий, в который Сауле так и не успела съездить. Тоже на море, кстати. Хотя в Сочи на полдник, наверно, давали что-нибудь повкусней тумаков.

«Была не была», – подумала Сауле и, резко схватившись за палку, встала на ноги.

Сеть, в которой она так удачно застряла, легко сползла в воду. Рыбы, почему-то прилипшие к ней, как бабочки к паутине, затрепыхались. Лицо женщины заметно вытянулось. Она перевела взгляд с Сауле на сеть и обратно.

– Излипких сетей?

Сауле пропустила странное замечание мимо ушей. Она воинственно поглядела на предполагаемую партнершу в спарринге. С чего же начать бой?

– Скажите просто, где я! Иначе…

Иначе что? Позвонит матери, полиции? Кто из них больше напугает хозяйку сетей?

Женщина хмыкнула, и палка качнулась выше. Протеза головы у Сауле не было. Она, конечно, изрядно наглоталась храброй воды, но соперница с оружием – аргумент в любом споре.

– Тетя Варма!

Это сказала не Сауле. И даже не золотая рыбка, которая могла бы затесаться в сетях. «Что желаешь, девочка?» – «Здоровую ногу, чизбургер и Джоди Комер в придачу», – пронесся в голове возможный диалог.

Это был тот, кто не понимал, что, если называешь тетями кого-то кроме сестер мамы и папы, можно повысить шансы на знакомство твоего очень мягкого лица с очень твердой палкой. И этоткто-то несся к ним со стороны пляжа.

Сауле любила бег за чувство полета. В один момент рев крови в ушах заглушает все прочие звуки, жар от взглядов соперниц обжигает лопатки, и финишная лента кажется такой белой, что режет глаз, а в следующий – все исчезает. Точно до этого ты мучительно медленно поднимался в вагончике американской горки, а теперь застыл в миге перед падением, разрываясь между желанием, чтобы миг этот длился вечно, и стремлением рухнуть в пропасть.

Да, Саулеобожала бегать. И одним своим видом появившийся из ниоткуда парень эту любовь оскорблял. Он энергично размахивал руками-макаронинами, а пятками загребал песок, который фонтаном разлетался у него за спиной. Кое-как добравшись до кромки воды, парень согнулся вдвое – то ли из-за неправильного режима дыхания, то ли от стыда за свою технику бега, и некоторое время Сауле и хозяйка сетей могли видеть только копну спутанных темных волос.

Когда он поднял взгляд, Сауле показалось, что в самый разгар дня стало еще светлее. Она так и не решила, что было тому причиной: или приторно-благодушные, как у ретривера, глаза парня, или сочный фингал, красовавшийся на его левой щеке.

– Ссоритесь? – спросил он, и Сауле стало стыдно. Стыдно от того, что она, испугавшись, впала в истерику, а затем наорала на первую встречную женщину. Все только потому, что одежда той выглядела будто из проходного сериала о страдающем Средневековье. Подошедший парень был одет в нормальные футболку и шорты. Значит, все пока под контролем.

Чтобы избавиться от непрошеного чувства, Сауле перешла в нападение:

– Миримся. Не видишь, что ли?

Парень устало вытер лоб тыльной стороной ладони. На смуглой коже остались еле заметные черточки крови.

– Твоякшанка?

«Будьте здоровы!» – хмыкнула Сауле.

Даже хозяйка сетей, Варма, смягчилась в его присутствии. Вон, палку воткнула в песок. Незнакомец взглянул на Сауле и расплылся в щербатой улыбке.

– Наша.

Сауле подтвердила его слова без лишних вопросов и резких движений: очень уверенно моргнув. Сейчас она была готова примкнуть ко всем, кого не били палкой.

– Иди в тень,това Даня. Располагайтесь и ждите меня. – Прежде чем Сауле успела хоть что-то сказать, Варма подтолкнула ее в спину.

Только сейчас Сауле заметила человека, который скучающе наблюдал за ними с расстояния. Если этому Дане на вид было лет девятнадцать, как ей, то мальчик на берегу казался не старше шестнадцати. Сауле выдавила приветственную улыбку, но тот лишь раздражительно дернул плечами и отвернулся.

Маленький говню…

– Твое? – Варма успела поднять из воды обклеенную стикерами красную трость. Взглядом, полным неприкрытого любопытства, она окинула протез. – Тонкая работа.

Сауле молча приняла трость. Теперь они с Вармой могли бы устроить дружеский матч по фехтованию на палках, причем без перевеса в одну из сторон.

Решив пощадить женщину, Сауле перехватила рукоять трости поудобнее и поковыляла к берегу. Даня без особых усилий поравнялся с ней, меря воду длинными, как у цапли, ногами. Заметив их приближение, мальчик вцепился в лямку сумки, которая оттягивала ему плечо, так, будто Сауле покушалась на нее. Сегодня он был вторым человеком, заподозрившим Сауле в воровстве.

Это было на два раза больше обычного.

– Ты долго.

Говорил он, едва открывая рот, будто нестерпимо хотел в туалет, а до дома было еще очень и очень далеко.

– Ромчик! – представил Даня, непрошибаемый энтузиазм которого, похоже, причинял его собеседнику физическую боль.

– Рома.

Похоже, поправлять приходилось не в первый раз.

Сауле провела долгие часы в раздевалках чужих спортивных комплексов. Закончились те времена, когда гладиаторы выходили друг против друга с копьями и трезубцами. Теперь среди спартаков женской легкой атлетики балом правила пассивная агрессия.

Кинутое вскользь «что-то ей шортики узковаты стали» в зоне слышимости противника считалось приемом любительским и могло впечатлить разве что нежную психику новеньких, только перешедших из младшей в старшую юниорскую лигу. Занять чужой любимый шкафчик – уже лучше. Элемент предварительного планирования, как-никак. Высший же пилотаж – заставить соперницу трепетать одним взглядом. В детстве Сауле даже получала от этого удовольствие. Смотрела, как соперница нервничает, дергается и неизбежно опускает глаза, пытаясь прикрыть мандраж излишней суетливостью сборов. А потом у Сауле появилась Саша, с которой все гляделки рано или поздно превращались в веселые перемигивания (первый Настоящий Противник – как первый секс, думала она, правда, не особо разбираясь в последнем), так что отличить дилетанта пассивной агрессии от профессионала она могла легко.

И Ромчик, чтоб его, был профессионал. Тем соблазнительнее было одолеть его. Жажда победы помогла Сауле расслабиться. Она смерила мальчишку (тоже в обычной одежде, к счастью) взглядом «попробуй-нахами-мне-малолетка».

Твой ход, родной.

Серые глаза-лезвия скользнули по Сауле снизу вверх, от промокших кроссовок к переносице, демонстративно не задержавшись на протезе.

«Ты будешь нас тормозить, – говорили эти глаза. – Мы здесь попали в полную задницу, и выбираться с тобой – дольше и труднее».

«Ауч!» – Это кольнуло сильней, чем Сауле рассчитывала. Она показательно переложила трость из одной руки в другую.

«Только если я не сравняю количество рабочих ног».

«Ты мне не нравишься».

«Тебе никто не нравится, дружище. В шестнадцать это нормально, знаешь ли, прикрывать страх быть непринятым под жирным слоем сарказма и презрения. Плавали, знаем. Тут главное – вовремя остановиться, пока те немногие, что тебя еще терпят, не отвернулись. Попробуй, что ли, улыбаться хоть иногда».

Ромчик отвел взгляд.

Как конфетку у младенца!

Весь разговор произошел за миллисекунды, так что стоящий рядом Даня ничего не заметил. Сауле невинно подмигнула поверженному противнику и представилась. Руку протягивать не стала. Все равно бы Ромчик ее не пожал.

Сладость победы испортила вода, которая при ходьбе унизительно хлюпала в гильзе протеза. Хорошо хоть, навес, о котором говорила Варма, стоял не так далеко. Под ним же, подставив брюхо лучам, проникающим через худую крышу, отдыхали после утренней ловли рыбацкие лодки.

Без зазрения совести забравшись на одну из них, Сауле поспешила стянуть протез. Следом отправились любимая красная толстовка и джинсы – влажная материя нагрелась на солнце и неприятно липла к коже. Оставшись в одних трусах и футболке, Сауле накрыла ноги. Только спрятав культю, которая уже начала неприятно пульсировать, она решилась снять силиконовый носок. Заметь она на себе брезгливый или тем более жалостливый взгляд, Сауле бы просто схлопнулась.

Мальчишкам было не до того. Даня развалился на песке, скинув майку и… домашние тапочки? Ромчик же яростно записывал что-то в блокноте с отрывными листами, который он выудил из внушительной сумки.

Ветер переменился и теперь дул прямо в спину, принеся с собой сладкий маслянистый запах, настолько тяжелый, что оседал в носу. Он показался таким чужеродным и таким знакомым одновременно, что Сауле испугалась.

Она немедленно полезла в карман за телефоном. Тот ожил. Слава богу! Сауле проверила связь – отсутствует, открыла карты – геопозиция не найдена, набрала матери – оператор пожалел на нее даже гудков.

Просто восторг.

Сауле глубоко вдохнула и медленно-медленно выдохнула. Нельзя поддаваться панике.

– Кто-нибудь знает, где мы вообще?

Рома обернулся, как встревоженный сурок.

– На пляже, – пробубнил Даня. Он уже дремал. За это Сауле с удовольствием ткнула его в плечо тростью. – Прости. Тяжелый день. – Даня встрепенулся и сел, мгновенно превратившись в образец сосредоточенности.

Он пустился в сбивчивый, но в целом складный рассказ, то и дело отвлекаясь от основной канвы на мелкие детали. Так Сауле узнала, что Даня очутился на пляже с рассветом («они здесь синие, можешь представить?»), что до того, как очнуться на мелководье, он ехал вдоль реки на велосипеде и скатился вниз («жаль, велик пропал»). И что до появления Ромчика он помог Варме насобирать палок для костра. Та как раз вытащила из бесхозных сетей пару рыбин к завтраку.

– Так это не ее сети?

– Нет.

Даня покраснел, точно это его поймали на воровстве.

– И рыбой, надо полагать, она не поделилась?

– Я сам отказался. – Он будто объяснял самую очевидную вещь в мире. – Это же краденое!

– Значит, за завтрак вы не дрались?

Шутка оказалась неудачной.

– Я с велосипеда упал, – невпопад перебил Даня, по-девичьи прикрывая грудь рукой. Под майкой он оказался весь покрыт веснушками, спускающимися от шеи к ребрам. Поверх цвели гематомы. Сине-зеленые, фиолетовые, новые распускались прямо поверх старых, уже начавших желтеть.

– Зря. – Чтобы не хрипеть, пришлось ущипнуть себя за ляжку. – Я б щас убила за яичницу с беконом.

Даня слишком активно закивал.

– И я.

Повисло неловкое молчание. Ромчик одарил Сауле фирменным взглядом исподлобья, в котором читалось:

«Хорошая работа».

Сауле опустила глаза. И без того было тошно. Чтобы хоть как-то отвлечься, она решила осмотреть навес, под которым им было приказано дожидаться. Он выглядел если не обжитым, то как минимум обитаемым. В дальнем углу темнело пятно от потухшего костра, валялись обугленные палки. Полупустая торба, иначе эту кожаную кишку назвать было нельзя, лежала на вязаном одеяле. Должно быть, оно служило Варме постелью. Торбой Сауле заинтересовалась.

Судя по тем крохам информации, что мальчишкам удалось выведать у Вармы, они находились недалеко от города. Чтобы увидеть его, нужно было забраться по скалисто-песчаной насыпи. Вероятней всего, оттуда ветер и принес этот маслянистый запах, который нос уже почти перестал различать. Сауле не хотела думать, к чему придется привыкнуть еще. Она не хотела привыкать.

Лямка торбы легко наделась на трость. Дрожащими руками Сауле попыталась подтянуть ее к себе, когда…

– Не надо! – Даня сделал страшные глаза. – Я попрошу Варму поделиться рыбой.

– Да при чем тут еда? – Она снова попыталась подцепить лямку. Чужая рука мягко, но непреклонно отвела трость в сторону. – Там могут быть подсказки!

– Подсказки?

– Подсказки, ответы, кнопка с надписью «Телепорт» – выбирай. Что-то, что поможет понять, что здесь вообще происходит.

Даня (вот же тяжелый случай!) только сильнее сжал трость.

– Мы можем дождаться Варму и расспросить.

– И много она вам уже рассказала?! Пока мы тут сидим, мои родители… – На середине фразы голос сломался и дрогнул. Сауле прочистила горло. – Мои родители стадион до фундамента разбирают, а папе еще на работу ехать! Вас тоже наверняка кто-то будет искать. Будет же?

– Бабушка. – Ромчик мутными глазами разглядывал разодранный до мяса заусенец. – До конца уроков еще часа три, но я не… В общем, хватятся раньше.

Сауле могла бы спросить: «Почему?» или «Кто-то прогуливал?» – просто так, чтобы Ромчик не расслаблялся, но не стала.

– Двое против одного.

Прежде споры всегда разжигали азарт, но сейчас Сауле размахивала перед Даней не красной тряпкой, а белым флагом. Сил оставалось все меньше, и, откажи он, пришлось бы дожидаться молчаливую Варму и задавать вопросы, ответы на которые слышать совсем не хотелось.

– А у тебя кто дома остался?

Торба приземлилась на колени так неожиданно, что Сауле едва не сползла с лодки.

– Делай что хочешь. – Если Даня и хотел звучать резко, то вид побитого щенка скрадывал все впечатление. Щенка было жаль, но муки совести Сауле решила отложить на потом.

Завязки на торбе были нехитрые: плетеные нити, которые затягивались, как шнурки на толстовке, и сплетались узлом. По узлу расплывалось пятно чего-то похожего на засохшую кровь. Негнущимися пальцами Сауле развязала тесьму и заглянула внутрь.

– Ну?!

– Варежки, деревяшка и тряпка. – Сауле посильней наклонилась. – Простите, вонючая тряпка.

– Дай сюда!

Ромчик выхватил торбу и бесцеремонно вытряхнул содержимое. Поверх всего уже перечисленного на покатый бок лодки упала железная бляшка. Сауле схватила ее первой. Бляшка обожгла кожу холодом, точно ее только-только достали из морозилки. Сауле едва сдержалась, чтобы от удивления не выбросить ее.

– Прикольно. – Сауле подкинула бляшку на ладони, привыкая к холоду. Та оказалась тяжелой и шершавой на ощупь, с тиснением в виде двух волнистых линий на одной из сторон. – Варма, похоже, не слишком шикует.

Ромчик задумчиво покачал головой:

– Это не монета.

– Откуда тебе знать?

– Слишком большая, – вклинился Даня. – Она одна размером с ладонь. А если таких много, то никакого кошелька не хватит. На украшение тоже не похоже.

И правда, не наблюдалось ни крючка, ни булавки, за которые бляшку можно было бы закрепить на чем-либо. Линии, точно выведенные рукой ребенка, красоты не прибавляли. Бляшка исчерпала себя, и Сауле положила ее обратно. Пальцы слегка пристали к ледяному железу: вопреки физике, оно отказывалось нагреваться. Настала очередь варежек, или, точнее, митенок, судя по отсутствию пальцев. В одной из них, левой, недовязанной, торчали две острые спицы. Сами митенки были синего цвета, хотя на солнце пряжа красиво отдавала фиолетовым.

– Дорогая шерсть, мягкая. Наверно, стоит больше одной монеты. – Сауле ехидно покосилась на Ромчика. Тот закатил глаза. Безразличный к обмену любезностями, Даня предположил:

– Может, здесь просто холодные зимы?

Ромчик снисходительно покачал головой.

– Может, и так, – он с наслаждением растягивал слова, – и будь варежки одни, можно было бы списать на то, что Варма готовится к холодам. Но у нас же еще есть карта!

Пока все обсуждали возможное назначение бляшки, Ромчик успел изучить гладкую тонкую пластину из дерева, тоже выпавшую из торбы. Он кинул ее на песок с торжествующим ехидством, будто крыл козырной шестеркой чужой туз.

Сауле и поднявшийся с места Даня склонились над ней и чуть не столкнулись лбами. Плоская поверхность вся была исцарапана, а следом затерта углем, чтобы четче выделить рисунок. Море изображалось двумя волнистыми линиями, похожими на те, что были на бляшке, а условный берег был сплошь усеян пунктирными линиями, как если бы хозяин карты отмечал перемещения чем-то с округлым кончиком. Например, спицей. Все пунктиры вели прочь, окружая по-детски нарисованный домик. Решив, что это город, Сауле всмотрелась в дощечку. Название! Печатными неуверенными буквами, но оно было подписано на русском языке.

–Ратта. – Буквы были знакомыми, но вот название… Хотя это ничего не значило. Географию Сауле обычно прогуливала, как и остальные предметы. Никакая пятерка не сравнится с тяжестью медали на шее. – Знаете о таком?

Мальчишки не знали. Больше ничего на карте подписано не было. Она изображала совсем маленький клочок земли. Сауле буквально слышала, как в ее собственной голове шевелятся ржавые шестеренки. Варежки, карманная карта – это все ровным счетом ничего не значило. Сдавшись, она пихнула Ромчика в бок: рассказывай, мол. Тот выглядел довольней кота, который наелся сметаны.

– Посмотри на то, как мы одеты. – Ромчик нарочно исключил Даню в шортах и майке из уравнения. – А теперь вспомни Варму. Как выглядят ее ноги.

Сама собой Сауле расплылась в глупой улыбке.

– Ну… Ничего такие ноги. Красивые. Для женщины ее возраста, в смысле.

– Бледные они! – Ромчик не выдержал. – Вся она бледная, даже кисти и стопы. Хотя под таким солнцем сгореть проще простого. Значит, Варма пробыла на пляже недостаточно долго, чтобы сгореть, но достаточно, чтобы обзавестись одеждой по погоде. Может, думала, что останется на долгое время. А карта с отметками перемещений? Варма явно что-то искала. Или кого-то!

«Нас! – чуть не крикнула Сауле. – Она искала нас!»

А Ромчик, набрав воздуха в легкие, продолжил:

– Если так, то она точно знает, как нам ве…

Он закашлялся и умолк. Сауле не сразу поняла, что произошло, пока боковым зрением не зацепила бледную ладонь, которая легла Ромчику аккурат на макушку.

– Она что, прямо у нас за спиной?

Даня кивнул.

– Понятно.

Что ж, умирать так умирать. Варма легко перемахнула лодку, оказавшись с ними лицом к лицу.

– Вы открыли сумку. – Это был не вопрос. – И карту смогли прочесть.

– Это я.

Сауле ожидала чего угодно: от немого укора до сокрушительного удара палки – все было благороднее бегства в одних трусах. Никак не жалостливой улыбки, в которой изломились тонкие губы Вармы. Она покачала седой головой, как бабушка, которой внучка в обход мамы рассказала о двойке.

– Что еще можешь?

– Ну… – Сауле продемонстрировала прямую кисть с выставленным вверх большим пальцем. Варма следила за каждым движением. Свободная рука сгребла большой палец и дернула вверх. Палец оторвался. Рука приземлилась обратно. Палец вернулся на место. Вернулся. Оторвался. Снова вернулся. Тонкие брови Вармы медленно поползли наверх.

Со звонким шлепком Ромчик спрятал лицо в ладонях.

– Ой, да ладно, это же фокусы!

Она уже сама жалела, что это затеяла. Стряхнув удивление, Варма с молчаливой сосредоточенностью стала собирать вещи. Сауле проводила взглядом дурно пахнущий сверток, до которого они так и не добрались.

– Не шути так в городе. – Варма посильней затянула торбу.

– Почему?

В ответ Варма лишь недобро усмехнулась.

– Нож есть?

Ножа ожидаемо не было. Ромчик снял с сумки значок с надписью: «I hate it here».

– Пойдет.

Не поморщившись, Варма вогнала булавку в большой палец левой руки и за ненадобностью отбросила значок прочь. Выступившую каплю она втерла в узел на торбе.

– Так-то лучше, – заметила она, слизав оставшуюся кровь. – Можно и поговорить.

– Вопросы все те же. – Сауле не дала вступить Ромчику, который только вернулся на место, подобрав значок. – Откуда вы знали, что мы здесь будем? И кто вы такая?

– Не знала. Мальчик угадал: путь мой сюда был далеким. Только мое «далеко» ближе вашего. – Варма вздохнула. Видно было, как долгие разговоры ее утомляют. – Ратта – столица южного Йона. Всё?

Она легко пихнула оторопевшего Даню в плечо.

– Помоги толкать лодку.

– Постойте! – Ромчик вскочил. – А карта? Вы удивились, когда мы смогли ее прочитать.

– Я ищу кое-что. Вас не касается.

Варма перекинула торбу через плечо.

– Если прочли мою карту, это значит только одно: ваш путь еще длиннее, чем мой. Больше сказать не могу.

– Да почему?!

– Потому что не знаю.

Больше Варма ничего не сказала. Сауле наспех оделась и заковыляла за лодкой, пока мальчишки помогали тащить ее к воде.

Проводы были короткими. Варма сидела в лодке, смотрела то вперед, то на них троих и, кажется, решительно не знала, что делать.

– Ратта – недоброе место. Поосторожнее.

– Будем, – заверил ее Даня. – А с вами нельзя?

– Нет.

Варма помахала на прощание и оттолкнулась палкой, как веслом. Лодка заскользила по воде, разрезая волны. Ветер переменился и дул теперь прямо в лицо. Из-за слезящихся глаз фигурка женщины дрожала и расплывалась, как мираж в пустыне.

Может, это и был мираж, последний ночной кошмар, вызванный эпидуральной анестезией, а Сауле умерла год назад на операционном столе. Коснувшись поясницы, она почти удивилась, не нащупав катетера.

– Этот сон мог бы быть и поприятней.

Если на прощание мозг подсунул ей не космические приключения или хотя бы сражения на мечах, а разъезды по физиотерапевтам и психологам, то Сауле была разочарована. У нее такой скучный мозг. Хоть под конец он включил фантазию, так что в серый сон ворвались морской ветер, странные незнакомцы ипесня. Ох, Сауле старалась не вспоминать о песне, но это было все равно что сказать «не думай о розовом слоне».

Голос Дани выдернул Сауле из глубины размышлений. Умные карие глаза на солнце блестели, словно янтарь. Казалось, парень вот-вот заплачет.

– На сон не похоже, – просто сказал Даня. – Не в этот раз.

Сауле захотелось кинуться к нему на шею и расцеловать во все места, куда достанет. В ее случае – максимум в подбородок. «Не в этот раз» значило:я тоже видел, но сейчас не время для разговоров, значило: ты не одна. За год Сауле устала от одиночества.

– А как ты понял?

Даня смущенно почесал вихрастую макушку и опустил глаза. Он забыл тапки в тени и босой стоял на раскаленном песке.

– Очень пятки жжет.

Нервное веселье оказалось таким заразительным, что даже у Ромчика на лице показалась кособокая улыбка.

– Подождите, – он вмиг посерьезнел, – я только что понял, что у Вармы нет мизинца.

Сауле воссоздала в голове образ машущей из лодки женщины. Выходило, что Ромчик был прав. Вспомнилось лицо Вармы, наблюдающей за фокусом с пальцем.

– Кошма-ар.

Даня сочувственно похлопал ее по плечу.

– По дороге поноешь. Пошли!

Не дожидаясь их, Ромчик зашагал прочь. Сауле с утопающими в песке протезом и тростью и Даня с ошпаренными пятками поплелись следом.

## 2. Елуас


Преодолев склон, они оказались на просторной равнине. Ветер здесь крепчал и нетерпеливо толкал в спину, подгоняя Сауле и мальчишек в сторону Ратты. Путь к ней лежал через стада овец, щипавших жухлую поросль. Пастушки вместе с пестрыми собаками гоняли животных так, что воздух дрожал от детского смеха вперемежку с блеянием и лаем.

– Эй! – крикнул Даня, и ветер подхватил звук, эхом разнося по округе. Услышав его, пастушки стали радостно размахивать руками. Даня ответил им с тройным усердием. Не удержавшись, Сауле присоединилась к нему.

Только подойдя поближе, получилось расслышать, что скандировала малышня, указывая в их сторону. «Кшанка». Первое, что сказала Варма, когда обнаружила Сауле.

– Это они тебе, – фыркнул Ромчик.

– Сама знаю.

Побросав дела, мальчики обступили их, держа прутики наперевес. Самый высокий едва ли был Ромчику по плечо, но себе они, должно быть, казались грозными воинами на страже овец.

– Кшанка, где коня потеряла?

– Высоченный какой, гляди! А кудри!

– Рубаха краснючая!

– Кшанка-рыбачка на рыбе скачет!

– Дубина, это не рыбаки. Рыбаки в море дотемна.

Все до одного белобрысые и лохматые, они старались переплюнуть друг друга в колкостях. Тот, что посмелее, вышел вперед.

– Откуда пожаловали?

Даня покачал головой.

– С грубиянами не разговариваем. – Он сделал вид, что собирается идти в сторону города.

– Да кто грубит, това? Она же и правда кшанка.

Командирские замашки тут же исчезли, и мальчик снова стал просто мальчиком. Босоногим и увешанным нитями бус поверх великоватой рубахи. А еще очень похожим на Андрюху. С младшим братом Сауле даже не попрощалась: он рано умчал в школу. Стало грустно, и она одернула себя: в эту степь углубляться не надо.

– Мы, может, не знаем, кто такие кшаны.

– Ну так ты морду ее видел? – бесхитростно спросил мальчик, ткнув пальцем в Сауле. Она смутилась лишь на долю секунды.

В памяти всплыла сценка: первый класс, второй день учебы, трое одноклассников, окруживших ее парту на переменке. Тогда Сауле впервые столкнулась с гаденькими шуточками про разрез глаз и вопросами, ест ли она собак на обед (семилетки не слишком различали казахов и корейцев). Про собак было не очень понятно, но все равно обидно до ужаса. Весь класс затих, ожидая развязки: три хулигана против пухлой девочки с бантами. Сауле тогда не успела освоиться и вела себя примерно, да и строгий разговор с матерью еще был свеж в памяти. Инаят выдала дочери более чем подробный список инструкций: не вертеться, не болтать с соседом по парте во время урока, не повышать голос, не расстегивать верхнюю пуговицу блузки (да, даже если чешется или жарко) – продолжать можно до бесконечности. Так что Сауле, дабы ненароком не нарушить какой-нибудь из запретов, на перемене просто сидела и разглядывала портреты суровых дядек над доской. Когда одноклассники поняли, что слов недостаточно, чтобы довести ее, в ход пошло дерганье за косички.

Откуда в маленьких мальчиках берется это желание посягнуть на чужие волосы, Сауле гадала до сих пор.

Но тогда настолько фундаментальными вопросами задаваться времени не было. От таскания за и без того тугие косы на глазах выступили слезы. Расплакаться перед всем классом – смерти подобно, а Сауле только-только получила на день рождения сенсорный телефон с невообразимым количеством игр (девять штук!