Андрей Гупало
Спокойная ночь

Крыши домов дрожат под тяжестью дней,

Небесный пастух пасёт облака.

Город стреляет в ночь дробью огней,

Но ночь сильней, её власть велика…

В. Цой. Спокойная ночь

Глава 1

Лязгнула железная дверь и из складского помещения вышла женщина в форме сержанта полиции, крепко сбитая и вызывающе накрашенная. Волосы у нее были неестественно рыжие, губы фиолетовые, а брови с ресницами как у шахтера, только что вернувшегося из забоя. В одной руке она держала серый полипропиленовый мешок, обмотанный скотчем по горловине, в другой – связку ключей, отвратительно гремевших при каждом движении ее квадратного тела.

Женщина посмотрела на Антона исподлобья и, сорвав бумажную печать со скотчем, грубо вывалила содержимо мешка на видавший виды деревянный стол, густо измазанный ядовито-желтой краской.

Вещей оказалось немного: десятый айфон, пауэрбанк, чехол с беспроводными наушниками, томик Хемингуэя и ключи от квартиры с желтым брелоком-смайликом. Глядя на Антона в упор, женщина демонстративно подняла мешок ещё выше и тряхнула его изо всей силы. Красный икеевский рюкзак накрыл собой горку предметов и по комнате тут же распространился тошнотворный запах протухшего мяса.

– Ой! А у тебя тут продукты были? – ехидно улыбнулась Медуза Горгона (такое прозвище дал ей Антон).

– Не «у тебя», а «у вас»… Бутерброд был, с котлетой, который вы у меня в Маке изо рта вырвали.

– Ишь ты, какие мы обидчивые.

– Что вы, я просто констатирую факт. Когда я обижусь, вы об этом узнаете, – спокойно ответил Антон, складывая вещи в рюкзак.

– Если все на месте, распишись здесь, – холодно приказала она и ткнула мясистым пальцем в лежавший на столе раскрытый журнал.

Антон черканул подпись рядом с фамилией Громов и, закинув рюкзак на плечо, направился к выходу.

– Бутерброд забыл, – ядовито заметила Горгона.

Антон повернулся и, широко улыбнувшись, произнес: – А это вам, угощайтесь!

Дверь с табличкой «Склад для хранения изъятых вещей» захлопнулась не сразу, успев пропустить через себя порцию отборной матерной брани.

– Ну ты, Громов, даешь! – весело воскликнул ожидавший подопечного в коридоре коренастый охранник. – Уже и Паучиху достал! Такими темпами ты скоро снова на свою шконку вернешься.

– Постараюсь вас больше не беспокоить, – в том же шутливо-вежливом тоне ответил Антон, и они двинулись по узкому коридору к решетчатой перегородке с дверями на огромном замке. За ними виднелся «аквариум» – застекленная со всех сторон комната дежурного по части. Здесь Антону дали подписать еще какую-то бумагу и, пожелав «больше не попадаться на глаза», выпустили через турникет. Миновав толпу угрюмо слонявшихся по предбаннику жителей Средней Азии, бывший арестант толкнул тяжелую металлическую дверь и вышел на залитую холодным ноябрьским солнцем улицу.

Первые несколько минут Антон жмурился и моргал, привыкая к дневному свету и открытому пространству. Он и не знал, какое это блаженство – смотреть на залитое ласковым солнечным светом бездонно-синее небо в оправе поседевших от снега Уральских гор. А воздух? Как сладко дышится на свободе! Совсем не так, как в спертой атмосфере шестиместной камеры, пропитанной кислым запахом десятка потных человеческих тел, дешевого табака и «параши», наспех обшитой гипсокартоном; не свяжись Антон с правозащитниками по заныканному кем-то из арестантов смартфону, так бы и ходили сидельцы по нужде по старинке – при всем народе.

Едва закрылась дверь за последним правозащитником, как начался капитальный шмон – искали виновника «наезда» и «орудие преступления». Антон прятаться не стал – взял вину на себя и попросил объяснить, какую статью закона он нарушил на этот раз. Вместо ответа он получил изрядную порцию «законных» тюремных пакостей: начальство СИЗО запретило ему все свидания и звонки на волю, а охранники регулярно превращали его постель в гору истоптанных тряпок. Медуза Горгона оказалась вишенкой на этом тортике изощренной мести…

«Похоже, к свободе, как и к тюрьме, нужно привыкать», – с блаженной улыбкой констатировал Антон и почти пожалел, что не удастся обдумать эту мысль как следует, так как дверь спецприемника со скрежетом отворилась, и оттуда вывалилась толпа мигрантов, громко поносивших на фарси порядки «этой дикой страны».

– Антоха-а-а! – крикнул кто-то издалека и Антон, оглянувшись, увидел метрах в пятидесяти от себя белобрысую голову Глеба, стоявшего на парковке и махавшего ему рукой.

– Дружище, – обрадовался Антон и быстрым шагом направился к затесавшейся среди иномарок бежевой Ладе-Калина.

Друзья обнялись, и Глеб спросил:

– Куда?

– В Мак, – коротко скомандовал Антон и, бросив вонючий рюкзак в багажник машины, упал на заднее место.

– Ты че, Антох? Садись вперед!

– Спасибо, я здесь посижу: после Мака душ надо принять и постираться.

– Ну ты зэка конкретный, – уважительно покачал головой Глеб. – Думаешь в Маке так воняет, что тебя никто не заметит?

– Я быстро… Надо забрать кое-что.

– Как скажешь… А-а-а, чтоб тебя, – ругнулся Глеб, пытаясь завести машину, заглохшую после первого же зажигания. Раза с третьего Лада громко чихнула, дернулась и покатилась под горку к выезду на центральный проспект.

День был рабочий, машин и людей на городских улицах попадалось немного. Продавцы магазинчиков, расположенных на первых этажах сталинских трехэтажек и пятиэтажных хрущевок, уныло курили у дверей своих заведений. Древние бабульки, с клюками, а те, что помоложе – с палками для скандинавской ходьбы, слонялись по пятерочкам и магнитам в поисках скидок на продукты. Даже дорожники, латающие ямы на перекрестках, своей медлительностью и цветом одежды отлично вписывались в унылый пейзаж осеннего города. Будничную серость немного скрашивали ребятишки, весело роившиеся в школьных дворах и стайками перебегающие улицу на светофорах.

Совершенно неуместными на этом фоне выглядели жизнерадостные лица кандидатов в мэры города, смотревшие на прохожих и водителей с каждого рекламного баннера: в белоснежных рубашках и ярких галстуках, с идеальными прическами и пышущими здоровьем лицами, они больше напоминали звезд экрана или заморских проповедников.

– Понавешали, гады, таблоидов, – зло выругался Глеб, – не проехать, не пройти. Всюду эти похабные рожи.

– Ты лучше на дорогу смотри, – спокойно сказал Антон. И, помолчав, добавил задумчиво: – Недолго им осталось.

– Ну конечно! Куда они денутся? Вон какие хоромы себе в заповеднике отгрохали, – кивнул Глеб в сторону белеющих на другом берегу озера двух– и трехэтажных коттеджей. – Думаешь они просто так их тебе отдадут? Ага, жди!

– Нужны они мне, – усмехнулся Антон.

– А я бы взял. А что? В качестве компенсации за кровопролитную борьбу с антинародным режимом.

– Ну да, – угрюмо подтвердил Антон, – а потом сам этим режимом и станешь.

– Дилемма, блин, – прошипел Глеб, стиснув зубы. И громко, словно на митинге, выкрикнул: – Тогда ваше слово, товарищ Молотов! Гори оно все синим пламенем!

Притормозив на оживленном перекрестке, Глеб навалился грудью на руль и задрал голову вверх, туда, где высился очередной рекламный щит.

– О, Антоха, смотри – Бивень! – радостно произнес он и весело заржал. Антон не стал выглядывать из машины, но на лице его заиграла довольная улыбка. Ведь это ему удалось взломать сервер рекламной компании и поменять надпись на электронном предвыборном плакате мэра. В течение трех часов каждые три минуты на огромном экране, стоявшем на главном перекрестке города, выскакивала его сальная физиономия и вместо слов: «Хочешь жить лучше? Выбирай № 3 – Иван Абрамов», появлялся слегка подправленный слоган: «Хочу жить лучше!», и дальше по тексту.

Пока до администрации дошла информация о взломе, плакат в редакции Антона успело посмотреть полгорода. Другая половина узнала о выходке таинственных хакеров от друзей и родственников. Веселье было всенародное.

Мэр рвал и метал: он звонил во все службы, требуя немедленно найти и покарать «святотатцев». Сделать это было нелегко: посланные по следу цифровики обнаружили, что взлом произошел из… Аргентины. Как не пытались выяснить, что за мачо такой пытался «помешать честным выборам» в Солнечногорске, ничего не получалось.

Однако вечером силовики, до смерти распугав посетителей и персонал, ворвались в кафе «Вкусно – и точка» и положили Антона, мирно сидевшего за дальним столиком, «мордой в пол». Ему инкриминировалось «вмешательство в работу органов власти и покушение на информационную безопасность государственных структур». И хотя никаких доказательств не нашли, власти надавили на судей и те впаяли Антону десять суток административного ареста, которые вместе с пятью сутками следствия составили первую в его жизни пятнашку…

Когда оставался один поворот до кафе, Антон попросил друга остановиться.

– Сиди здесь, и не высовывайся. Я буквально на пять минут.

– Так я тоже голодный, – недовольно буркнул Глеб.

– Сиди здесь, – твердым голосом повторил Антон и, хлопнув дверью авто, направился к бывшему Макдональдсу, стоявшему на городской набережной.

Во «Вкусно – и точка» как всегда крутился разношерстный народ: по большей части молодежь – школьники и студенты. Антон, заказав чая, пропетлял между стойками и креслами и, присев за самый дальний столик, стал медленно отхлебывать из стаканчика. Стараясь не делать резких движений, левой рукой нащупал на внутренней поверхности крышки стола бугорок, аккуратно сковырнул его и сунул в карман брюк.

Посидев пару минут, Антон встал и вышел из кафе, задержавшись у ящика для мусора дольше обычного. Ближе к вечеру в помещении подсобки разгорелся страшный скандал: главный менеджер орал и брызгал слюной на подчиненных, потому что они, «раздолбаи этакие», не заметили, что нарисованный на мусорном контейнере человечек под слоганом: «Спасибо! Мир стал чище», бросает в урну не упаковку от бургера, а предвыборный флаер с физиономией мэра.

Глава 2

– Привез, тёть Нин! Встречайте сидельца! – крикнул Глеб, занося в квартиру пакеты с купленными по дороге продуктами.

Из крохотной хрущевской кухоньки вышла стройная, не старая еще, но уже наполовину седая женщина. На осунувшемся бледном лице особенно выделялись большие карие глаза, с выражением тихой скорби, которую не могли скрыть даже слезы радости. Тонкие руки, казалось, парили в воздухе, будто все эти дни она только и делала, что обнимала сидевшего в полицейских застенках сына.

Антон, виновато топтавшийся на пороге, шагнул в объятия матери и приник щекой к ее плечу.

– Все в порядке, мам, не плачь, пожалуйста. Видишь же – живой и здоровый.

– Антошенька, сынок, – шептала она, гладя сына по волосам, а слезы текли ручьем.

– Я пойду, теть Нин, – смутился Глеб. – Мне еще курсовую писать.

– Никуда ты не пойдешь. – Нина Федоровна вытерла фартуком глаза и принялась стягивать с сына куртку. – Марш в ванную, умываться. Пельмени я для кого готовила?

– Мам, ну что ты, я сам, – отстранился Антон от матери, взявшейся расстегивать его рубашку, пока Глеб намыливал руки.

– Сам, Антошенька, сам, – с умилением вздохнула мать, продолжая касаться плеч, рук, головы сына, будто хотела убедиться, что перед ней не привидение.

– Ну мам, – недовольно буркнул Антон, когда уже стоял в ванной в одних трусах, а мать все глядела на него, держа в руках его грязную одежду.

– Боже мой, как ты похудел… Они тебя били? – вдруг прошептала она сдавленным голосом, увидев синие полосы на запястьях сына.

– Да нет, это… так… До свадьбы заживет, – неуклюже попытался успокоить мать Антон и поспешил захлопнуть дверь, чтобы не доводить ее до слез.

Он долго стоял под горячим душем. Потом, намылив тело, так усердно орудовал мочалкой, будто хотел вместе с тюремной грязью содрать с себя кожу. Глеб в это время налегал на угощение, не забывая нахваливать хозяйку и развлекая ее историями из студенческой жизни. Нина Федоровна смотрела на него как на родного и совершенно невпопад приговаривала: «Слава Богу, Глебушка, слава Богу!»

Закончив с душем, Антон закутался в старый махровый халат с большущей дырой под мышкой, уложил расческой слегка подросшую челку набок и босиком (какое счастье!) прошлепал на кухню, пропахшую пельменным духом и специями, которые Глеб обильно подсыпал себе в тарелку.

– Ешь, сынок, – мать заботливо пододвинула Антону дымящуюся горку пельменей.

– Ну куда мне столько, лопну ведь!

– А вы, теть Нин, отойдите, а то забрызгает, – хохотнул Глеб, уплетая за обе щеки вторую порцию.

– Ешь! – сделала мать строгое лицо, будто опять перед ней капризный мальчик Антошка, не желающий есть «самую вкусную на свете» манную кашу.

– Антох, не переживай! Если что, я помогу! – шутливо подмигнул Глеб.

– Ну уж нет, сам справлюсь, – сдался Антон и принялся за пельмени.

Конечно же он проголодался: завтрак отдал сокамерникам (скоро на волю!), а обед провел в коридоре начальника СИЗО, ожидая, когда будут готовы бумаги на освобождение. Стакан чая в Маке погоды не сделал: обманутый желудок только недовольно заурчал.

Но едва переступил порог дома и попал в объятия матери, тут же забыл обо всем на свете. Он вдруг кожей ощутил, что счастье и дом – понятия равнозначные, и наслаждался этим чувством, как птица, парящая в небе или рыба, плещущаяся в воде. А тут еще и пельмени. И это после пятнадцати дней унылого тюремного рациона, где переваренная перловка с недожаренным рыбным фаршем – обычное блюдо у арестантов.

Уплетая пельмени, Антон то и дело благодарно поглядывал на мать, не сводившую с него глаз. Он был единственным ее ребенком. И если бы не вера в Бога, то она жила бы только ради него. После того, как муж бросил ее с маленьким сыном, она поставила на себе крест, как на женщине, и больше не посмотрела ни на одного мужчину, хотя в молодые годы была хороша собой.

Отца Антон не знал – тот никогда не появлялся в их жизни, да и мать о нем не вспоминала. Только бабушка иной раз ворчала, выговаривая дочери:

– Могла бы и потерпеть, мужики они все такие: нагуляются и снова под женину юбку просятся. Как сына без отца-то ро́стить?

Но Антон из-за своей безотцовщины не особо переживал. Если в других разрушенных семьях матери вынуждены были рассказывать детям басни про папу летчика или капитана, то место отца в сердце Антона занимал его дед – полковник Громов.

Нет, деда Антон тоже никогда не видел: он пропал без вести, когда матери было всего десять лет. Но зато от него остались фотографии, которые они с мамой часто пересматривали долгими зимними вечерами.

– А где это дедушка? – спрашивал Антошка мать, тыкая ручонкой в черно-белое фото, на котором группа бравых молодых военных с автоматами и со звездами на широкополых панамах стояла на фоне БМП.

– Это Кандагар, Антош.

– Кандагар, это Россия?

– Нет, сынок, это такая страна далеко на юге, Афганистан называется. Дедушка там… людей защищал.

– От пиратов?

– От бандитов – их душманами называли.

– Они что, людей душили?

– Не выдумывай, никого они не душили! – старалась не травмировать детскую психику мать.

– А дедушка их всех поймал? – не унимался Антон.

– Почти, – грустно вздыхала она. – Ну все, хватит. Молиться и спать.

– Вот вырасту, тоже душманов буду ловить, – поглаживал Антошка спрятанный под подушкой игрушечный пистолет, засыпая.

Когда Антон подрос и стал «отбиваться от рук», проказничая и увиливая от уроков и домашних дел, он всегда слышал от матери: «Дедушка так никогда бы не сделал» или «Дедушке это точно не понравилось бы». Иногда в воспитательный процесс встревала бабушка: «Вот вернется дедушка, он тебя уму-разуму-то научит». После этих странных слов мать всегда ссорилась с бабушкой и долгое время не водила к ней внука.

Со временем Антону стало казаться, что дед вышел из дома совсем недавно, и что не сегодня-завтра он непременно вернется. Антон даже представлял, как однажды утром он войдет в дом, поставит в угол свой автомат, снимет панаму, широко, как на той фотографии, улыбнется и скажет: «Ну, Антон, как ты тут без меня? Не шалил, матери с бабушкой помогал?» Картина эта представлялась Антону так ярко, что он падал лицом в подушку и заливался горючими слезами, причитая: «Дедушка, где же ты был? Я так долго тебя ждал, так долго!»

Но проходило время, а дед все не возвращался. Годам к двенадцати Антон уже знал, что, скорее всего, он никогда не вернется. И когда они с мамой собирались в церковь, ему было больно слышать, как бабушка строго выговаривает матери: «И не вздумай там свечку за упокой отцу поставить». Мать только тяжело вздыхала, но, приходя в храм, долго молилась у большого Распятия.

Чтобы не выбирать ничью сторону, Антон повесил над столом большое фото деда. Он стоял на нем в полевой форме на фоне раскидистых пальм, улыбаясь широкой открытой улыбкой. Позади виднелось озеро, на берегу которого паслись диплодоки, а в небе можно было заметить птиц, похожих на птерозавров. «Это дедушка в какой-то южной стране на аттракционе. Кажется, «Эдем» называется», – вспоминал Антон слова матери, слышанные им в детстве. «Где бы ты ни был, дед, тебе там хорошо», – думал он, глядя на снимок. И ему казалось, что дедушка весело подмигивает в ответ.

Когда пришла пора получать паспорт, Антон не сомневаясь выбрал девичью фамилию матери. Бабушка, хоть и не одобряла дочь за развод, была довольна.

– Ну вот, – с облегчением вздыхала она, – Громовых на свете больше стало. – И добавляла строго: – Смотри, не подведи фамилию-то!

И Антон не подводил: поступив в институт, сразу стал неформальным лидером группы хакеров, боровшихся с «прогнившим режимом». Атмосфера в институте была либеральной: большинство преподавателей принадлежало к поколению девяностых, а из старой профессуры осталось всего трое. Только что прошли президентские выборы в стране, и лекции то и дело превращались в сидячие митинги, на которых преподаватели и студенты костерили власть в хвост и в гриву, за «репрессии» в отношении оппозиции.

Антон с друзьями занимались тем, что выискивали компромат на местных чиновников и распространяли его в сети. Сделать это было нетрудно: то и дело кто-нибудь из сотрудников администрации города попадался на взятках. Прокуратура открывала дела, но редко кто из мздоимцев получал реальные сроки. Ходили слухи, что все в городе: и полиция, и прокуратура находятся под контролем мэра. По мнению кружковцев, он и был головой спрута, душившего в своих «нежных» объятиях весь город. История с предвыборным баннером мэра стала их крайней акцией, расплачиваться за которую пришлось Антону.

Нина Федоровна знала о настроениях сына. Не раз они спорили о том, как нужно относиться к власти, а иногда дело доходило до ссоры.

– Ты прочитай Библию, что там сказано: всякая власть от Бога, Антоша!

– Ну конечно! Даже такая, которая ворует и насилует?

– Как ты можешь такое говорить! Кто ворует? Кто насилует?

– Посмотри на Пирамиду, – злился Антон, показывая пальцем в ту сторону, где высился элитный квартал, состоящий из роскошных особняков, соревнующихся друг с другом в высоте и причудливости архитектурных форм. – Они это что, на честно заработанные построили?

– Может и заработали, откуда ты знаешь?

– Что?! – еще больше кипятился Антон. – Ну, мама… Я тебя не понимаю: как можно закрывать глаза на откровенное зло? Разве этому учит церковь?

Нина Федоровна, обескураженная таким приёмом, терялась и не знала, что ответить.

– Я не богослов, Антош. Об этом тебе лучше у отца Петра спросить.

Антон раздраженно махал рукой: поступив в институт, он стал реже ходить в храм и почти перестал видеться с духовником. Да и что мог сказать ему священник, регулярно попадающий в объектив камеры вместе с мэром? Антон не говорил этого вслух, боясь обидеть мать, считавшей отца Петра святым человеком.

Мать всегда заканчивала спор строгим предупреждением:

– Помяни мое слово: эти мысли до добра тебя не доведут.

И теперь, когда Антон попал за решетку, она была совсем не рада своему предвидению. Эти пятнадцать дней, проведенные без него, Нина Федоровна горячо молилась и обивала пороги спецприемника в надежде хотя бы глазком увидеть свою кровиночку. Но слышала в ответ только одно: «Свидания и передачи Громову запрещены». Вспоминая это мучительное время и глядя на покрытые синяками запястья сына, она поневоле начинала роптать и даже гневаться на тех, кто был виновником его и ее страданий.

– Если бы дедушка был жив, они бы не посмели… – тихо, но решительно вымолвила она.

– Что ты, мама? – улыбнулся Антон. – Как ты себе это представляешь? На танке, что ли, приехал бы внука вызволять?

– Класс! – восторженно отреагировал Глеб на картинку, нарисованную Антоном. – Люк, так это, открывается и оттуда чел с мегафоном: «Эй, там, на киче! Громова с вещами на выход!»

– Не знаю, Антош. Но он бы этого не допустил, – вздохнула мать. – Может, добавки?

– Нет! – дружно вскрикнули друзья и все от души расхохотались.

Напряжение, висевшее в воздухе все это время, растворилось, как пар от пельменей. Глеб тут же засобирался:

– Отдыхай, Антоха! Завтра в институте потараторим.

Провожая друга, Антон остановил его в дверях и сказал вполголоса:

– У нас стукач.

– Ты чё, Антох, быть не может! – удивился Глеб.

– Кто-то же меня сдал?

– И кто это?

– Не знаю. Но надо быть осторожней.

– Ладно, не кипишись, разберемся, – друг хлопнул Антона по плечу и поскакал вниз по лестнице.

Едва закрылась дверь, как Антон закричал:

– Мама, брюки!

– Так я ж в стирку…

– Что ты наделала! – простонал Антон и кинулся в ванную.

– Да ты не переживай, я еще не включала, – успокоила его мать. – Что там у тебя?

– Фу-у-у, слава богу! – выдохнул он, вытаскивая из стиральной машины брюки. – Так, ничего… Прости…

Драгоценный «бугорок» был на месте. Антон зажал его в кулак и прошел в комнату мимо удивленной и напуганной матери. Затворив дверь, не раздеваясь упал на кровать и долго лежал, глядя в потолок, крепко сжимая руку. Постепенно «бугорок» размяк, как пластилин, и Антон, с большой осторожностью разделив его пополам, достал из него миниатюрную карту памяти. Очистив её от остатков жвачки, достал со стоящего рядом стола адаптер, вставил в него карту и положил обратно. «Потом, все потом», – сказал он себе и провалился в глубокий исцеляющий сон.

Во сне он видел своих знакомых по СИЗО, стоявших посреди камеры с каменными лицами и аплодирующих пляшущей танец живота Медузе Горгоне. Пошло улыбаясь и подмигивая, она манила Антона к себе.

Глава 3

– Антон, блин, ты где? Уже первая пара закончилась, парни тебя ищут. Диспетчер с факультета приходила, тоже тебя спрашивает. Прикинь, Светка с физмата всем болтает, что тебя отчислили. Я ей чуть дреды не оборвала! Не захотела пачкаться – она их с Турции, наверное, не расплетала, дрянь такая… Антон, ты че, спишь что ли? Руки в ноги и вперёд!

Возбуждённый девичий голос звенел в трубке, а Антон все никак на мог прийти в себя: он проспал вечер, ночь и целое утро! Солнце нашло щелку между штор и светило прямо в глаза. Антон щурился спросонок и потирал затекшую руку, поставив мобильник на громкую связь.

– Ноги в руки, – хриплым голосом поправил он Жанну.

– А? что?! Ты слышишь, что я тебе говорю? Мухой в институт, а то сейчас сама приду тебя будить.

– Да понял я, понял… Чаю только попью…

– Ну ты и лентяй, – засмеялась Жанна. – Все, мне некогда, я на историю побежала. Ай кисс ю, лавли! Бай-бай!

– Бегу, солнце, бегу! – с нежностью посмотрел Антон в сторону замолчавшего телефона и блаженно потянулся во весь рост, не вставая с кровати.

Свобода, которая еще вчера утром казалась недосягаемым призраком, свалилась на него всеми своими прелестями: Антон мог просто лежать вот так весь день, выбираясь из постели лишь затем, чтобы перекусить, мог сколько угодно сидеть в интернете, или же дочитать, наконец, Хемингуэя, послушать Пинк Флойд или просто пойти побродить по парку, сочиняя никому не нужные стихи. Но нет же! Надо идти в институт на кафедру, объяснять декану: студент Громов свой срок отмотал и готов снова зубрить теорию информационных полей и совершенствовать практику компьютерной безопасности.

А тут еще Жанна со своим «ай кисс ю, лавли». Пора уже привыкнуть к этим ее американским штучкам. Это там, на западе, где она проучилась пять лет, в норме такое обращение. У нас такими словами не разбрасываются. Когда Антон впервые услышал их от Жанны, его словно огнем обдало. Он долго пребывал в состоянии легкой эйфории, но лишь до тех пор, пока не услышал ее нежное «лавли» в адрес других парней. Розовый туман моментально рассеялся, и Антон даже разозлился на себя, дав слово, что больше никогда не попадется на этот крючок. Но едва только Жанна улыбалась ему, как все повторялось снова: пожар, туман, разочарование. И как этому противостоять, было совершенно непонятно.

Вот и сейчас, едва в трубке раздался бархатный голос Жанны, как сердце в груди снова сладко екнуло. Антон даже представил, как бы он поступил, если бы это был не простой дружеский треп, а искреннее выражение чувств. Наверное, подарил бы ей цветы, пригласил в ресторан, а там за столиком с шампанским, под лёгкую фортепианную музыку, сказал бы все, что давно хотел, но не решался…

Антон слегка поморщился: вставать всё-таки придётся – биологический будильник действует похлеще полицейской дубинки.

Мать давно встала, и что-то стряпала на кухне, откуда доносился ароматный запах.

– Доброе утро, мам, – махнул Антон рукой, открывая дверь туалета.

– Проснулся, соня? Давай завтракать, я тебе картошку разогрела вчерашнюю с наггетсами, будешь?

– С удовольствием! Голодный, как волк!

Антон уже собирался закрыть дверь, но остановился и с удивлением спросил:

– Постой, а ты чего это не на работе? Выходной или отгул взяла?

Мать немного помедлила и ответила коротко:

– В отпуск ушла.

– Погоди, у тебя же, вроде, недавно был?

– Внеочередной. За свой счет.

– Из-за меня, что ли? – нахмурился Антон.

– Да нет, просто решила отдохнуть.

– А, понятно, – кивнул Антон. Мать не любила жаловаться, и он не стал доставать ее лишними расспросами. Если что-то серьезное, она обязательно с ним поделится.

Поплескав в лицо холодной водой и от души пошоркав зубной щеткой во рту, Антон взял в руки бритву. Но, присмотревшись к легкой, почти невидимой, щетине на подбородке, отложил станок в сторону и подмигнул отражению в зеркале:

– Буэнос диас, амиго! Жизнь продолжается!

Парень в зеркале выглядел слегка помятым, но в целом довольно неплохо. Небритость придавала ему какой-то романтический флер. «Пусть думают, что я прямо из камеры к ним пожаловал. Посмотрю на их лица, – усмехнулся Антон, пытаясь справиться с непослушным ежиком на макушке. – А вот жирок нарастить, да в качалку на тренажеры походить, не мешает. А то на кощея стал похож».

– Жанна звонила, говорит, меня в институте потеряли, – поделился Антон с матерью, отправляя в рот вилку за вилкой дымящиеся дольки картофеля с луком.

– Не спеши, подавишься! Никуда твой институт от тебя не убежит.

– А почему мой? – возразил Антон, запивая завтрак горячим чаем. – Он и твой тоже.

Мать вздохнула и, собрав посуду, отвернулась к раковине. Антон опять почудилось неладное. Но разбираться было некогда.

– Спасибо, мам! – он торопливо поцеловал мать в плечо. – Я побежал!

– Беги, торопыжка, – улыбнулась мать счастливой улыбкой. – Брюки только надень, джинсы еще не высохли.

– Да ты что, мам?! – крикнул Антон, высунувшись из дверей спальни. – Я в них как клоун!

– Ничего не клоун, очень даже элегантные, – возразила мать, подавая ему отглаженные классические брюки от пары, купленной сыну на выпускной. Антон недовольно хмыкнул, и нехотя натянул «пижонский наряд».

– Не, с курткой не пойдет, – скуксился он, увидев свое отражение в зеркале, – пальто надену.

Серое пальто было старомодное, но не ношеное, и прекрасно подходило к брюкам. «Еще очки от солнца, и – вылитый мафиози», – усмехнулся Антон, поправляя черный в золотых узорах кримпленовый шарф.

– Пока, мам! Я, скорее всего, до вечера, – крикнул Антон убегая.

Выйдя из подъезда он по привычке обернулся, и помахал рукой в сторону кухонного окна на втором этаже: мать всегда крестила его на дорожку.

Институт встретил Антона броуновским движением: одни из студентов только пришли на пары, другие – уходили, третьи кучковались у кофе-автомата и подоконников, шумно переговариваясь или прильнув к экранам смартфонов. Уже в фойе Антон стал ловить на себе насмешливые взгляды, а кто-то из первокурсников даже пробормотал уважительно: «Здравствуйте», проходя мимо. «Что и требовалось доказать», – иронично отметил Антон и стал искать в толпе знакомые лица.

– Антон? – раздался за спиной удивленный голос.

Он обернулся и увидел смеющееся лицо Глеба. Тот манерно развел руки в стороны и пробасил:

– Антон Па-а-алыч, какими судьба-а-ами?

– Хорош прикалываться. Матушка шмотки вчера постирала, не высохли еще.

– Да ладно, классный прикид, чё комплексуешь. Смотри, как девчонки на тебя смотрят.

– Ну ты и гад, – смущённо улыбнулся Антон. – Ты лучше скажи, Жанну видел? Звоню ей, а она трубку не берет.

– Видел, видел, – здесь где-то ошивается. А с пацанами че, не хочешь повидаться?

– Хочу, конечно. Только… надо дело одно уладить: Жанна говорит, меня на кафедре спрашивали. Может даже отчислили уже.

– Да ну нафиг, врет она все!

– Она ни при чем… В общем, разобраться надо.

– Давай, разбирайся, вечером где-нибудь встретимся. Я парней соберу – можно в Маке. Посидим, покалякаем о делах наших скорбных, – заговорщически прищурился Глеб с распальцовкой.

– Добрый день, молодые люди! – поприветствовал друзей лысоватый мужчина с пухлыми губами и небольшим брюшком под растопыренными фалдами клетчатого пиджака.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич.

– Громов, вас не было на последних лекциях…

– Дмитрий Сергеевич, я не мог…

– Я в курсе твоих приключений Громов, и рад что ты познакомился с нашей пенитенциарной системой.

– Это почему? – шутливо нахмурился Глеб.

– Плохо, Громов, очень плохо. Ты прекрасно разбираешься в теории логики, а вот практика у тебя хромает.

Профессор слегка наклонил голову и понизив тон, произнес:

– Что говорит блаженный Августин о государстве? «При отсутствии справедливости, государство не более, чем шайка разбойников».

Друзья, переглянувшись, улыбнулись и согласно закивали.

– Кровь из носу, но три теста ты должен мне сдать, – вызывающе громко произнес профессор, заметив идущую по коридору женщину в черном – заместителя ректора по учебной части. – И не позже вторника, Громов, на позже!

Уходя, добавил тихо, сквозь зубы, поднеся кулак к груди:

– Но пасаран!

– Венсеремос, – по-боевому ответил Антон.

– Классный мужик этот Дмитрий Сергеевич! – выдохнул Глеб, провожая глазами профессора. – Наш человек.

– Наш, да не наш, – усмехнулся Антон. – Рассуждает о практике, а сам десять лет не вылезал из своего кабинета.

– Ну, не всем же везет, как тебе, – съязвил Глеб. – Кстати, как Нина Федоровна себя чувствует?

– Нормально. Хочешь заглянуть на пельмени? – поддел друга Антон. Но шутка почему-то Глебу не зашла. Он тревожно огляделся по сторонам и спросил:

– А разве она тебе ничего не говорила?

– О чем?

– Не знаю, правда или нет, – нерешительно начал Глеб, – но я слышал – библиотеку хотят то ли сократить, то ли вообще закрыть. Ну и, сам понимаешь: Нина Федоровна может остаться без работы.

– Библиотеку? В институте? Закрыть?!

– Я не знаю, может брешут. Спроси у матери, она-то точно в курсе.

Антон был в шоке: три плохие новости одна за другой и чуть ли не в один час. Совпадения, конечно, случаются. Но столько дерьма в первый же день свободной жизни – это слишком! Что-то тут явно не так.

– Встреча отменяется, – нахмурился Антон. – Общаемся только в сети. Минимум – ноль! – личных контактов.

– А чё за измена? Точно-то еще ничего не известно.

– Вот когда уточню, тогда и встретимся. Я сам всех найду. Так и передай.

– Лады, – сказал, как отрезал Глеб и, хлопнув Антона по плечу, растворился в толпе.

Вот этим своим «лады» Глеб Антону и нравился. Он не задавал лишних вопросов, не спорил, как некоторые, не искал причин откосить от работы. Он просто делал то, что требовалось. Да, в мозговых штурмах от него было мало проку. Но зато в практической стороне ему не было равных. Антон мог пригнать свою «Ладу» к подъезду в три часа ночи и ехать хоть к черту на кулички, достать новую видеокарту и починить битый айфон, организовать пикник и разрулить с преподами вопросы по долгам – все это не составляло для него труда. И даже после самой тяжелой работы и бессонных ночей ни одного недовольного слова или жалобы.

На кафедре было темно. Здесь всегда, даже летом, окна закрывали плотные коричневые шторы, создававшие густой полумрак. Входя, Антон успел заметить диспетчера – тетушку предпенсионного возраста в брючном костюме, возившуюся с бумагами в углу возле старого принтера. Но едва двери захлопнулись, ему показалось, что даже солнце за окном и то погасло.

– Громов? – прозвучал в образовавшейся тишине низкий женский с хрипотцой голос, так что Антон вздрогнул от неожиданности.

– Громов… – робко ответил он, пытаясь разглядеть в сумраке фигуру диспетчера. Но она настолько слилась со шторами и принтером, что отличить их было невозможно.

Из темного угла снова прозвучало:

– Антон?

– Антон… – ответил он нерешительно и в кабинете снова повисла тишина, едва нарушаемая голосами, доносящимися из коридора.

«Тоннель», – почему-то подумалось Антону. – «Там, наверное, такой же мрак. Хотя, кто его знает, может еще хуже».

Принтер вдруг замигал зеленым глазом и зажужжал, выплевывая бумагу. Темный силуэт отделился от машины и поплыл над длинным рядом столов. Приблизившись, диспетчер протянула Антону пачку еще теплых листов бумаги и ровным, лишенным эмоций, голосом произнесла:

– Это материалы для сессии: контрольные, билеты, тесты. Нужно сдать все до тридцать первого декабря. Желательно, в печатном виде. Все понятно?

Антон молча кивнул, хотя не был уверен, что его заметят. «Мавр сделал свое дело…» – вспомнил он строчку из Шекспира, глядя, как тень удаляется в другой конец комнаты.

– А можно вопрос? – набравшись смелости, обратился Антон к диспетчеру. – Откуда вы узнали, что я приду?

– Дмитрий Сергеевич сказал, а что?

«Ну конечно! – хлопнул он себя по лбу. – Профессор все-таки прав: практики мне не хватает». У Антона отлегло: значит не отчислили. Уже неплохо. Может и с библиотекой всего лишь слухи.

– Вас не отчислили только благодаря Олегу Парфентьевичу, – будто прочитав его мысли, произнесла диспетчер. – Кстати, он просил вас зайти.

– Кто, ректор? – зачем-то переспросил Антон и, не дожидаясь ответа, выскочил в коридор как был – с кипой бумаг в руках.

Администрация находилась на последнем, третьем этаже и здесь было не так шумно и многолюдно, как этажом ниже. Антон постучал в дверь приемной и, отворив богатую красного дерева дверь с элегантной золотой ручкой, вошел в устланную мягкими ковровыми дорожками просторную и светлую комнату. Сидевшая перед монитором полноватая блондинка в розовой кофточке с глубоким декольте встретила Антона вопросительным взглядом.

– Олег Парфентьевич у себя? – обратился Антон к секретарше.

Легкая усмешка пробежала по ее накрашенным губам.

– А вы по какому вопросу?

Антон почему-то смутился и стал запинаться:

– А он… а меня пригласили… Вот.

«Что со мной такое? – ругнул он себя. – Как первоклассник, честное слово». И видя, как усмешка на лице секретарши становится все заметнее, выпалил:

– Я Громов, Антон. Мне на кафедре сказали, что…

– Громов? – переспросила секретарша, не дав ему закончить, и заглядывая в раскрытый ежедневник. – Проходите, Олег Парфентьевич ожидает.

– Спасибо! – облегченно выдохнул он и постучал в дверь с надписью: «Ректор института Олег Парфентьевич Огрызко».

– Входите, ему там не слышно. – мило улыбнулась секретарша и принялась что-то отстукивать на клавиатуре.

Антон понимающе кивнул и, миновав небольшой тамбур между двумя дверями, вошел в ректорский кабинет.

За просторным черным столом, заваленным папками, книгами и распечатками, сидел ректор. Из груды бумаг торчали солидных размеров моноблок, письменный прибор из малахита и гипсовый бюст Эйнштейна, на лысине которого покоилась левая рука хозяина кабинета. В правой он держал трубку проводного телефона и кого-то внимательно слушал. Деревянное, с кожаными вставками, кресло, спинку которого венчала резьба в виде двух переплетающихся хвостами ящериц, напоминало трон средневекового деспота. Сам ректор выглядел невзрачно: с жидкими, пепельного цвета, волосами на маленькой голове и одутловатым лицом, он напоминал придворного пажа, решившего в отсутствие господина примерить на себя роль властелина.

Не обращая внимания на посетителя, ректор продолжал напряженно слушать своего невидимого визави. «Да… Нет… Хорошо… Понял», – коротко отвечал он, смешно выпячивая нижнюю губу, как бы вставленную в две глубокие складки на гладко выбритом двойном подбородке. Ожидая окончания разговора, Антон переминался с ноги на ногу, разглядывая стены кабинета, увешанные различными дипломами и сертификатами. Взгляд его остановился на иконе Святителя Николая, висевшей в одном ряду с портретами молодого президента и мэра. «Нормальный такой иконостас! – усмехнулся Антон. – Только нимбов не хватает».

Наконец ректор ехидно, прикусив зубами язык, захихикал, и подобострастно произнес: «Хорошо, хорошо, сделаем непременно!» Положив трубку, он некоторое время довольно улыбался, пялясь на телефон и облизывая толстые губы. Потом, словно приходя в себя, стал озираться вокруг и, наконец, заметил посетителя.

– Вам что, молодой человек? – строго спросил он.

– Я Громов.

– Громов? И…?

– Мне сказали, что вы меня вызывали.

– Это какая-то ошибка. Я вас не вызывал.

– Ладно. Тогда я пойду?

– Да, идите, – снисходительно произнес ректор и устало откинулся на спинку стула.

Антон уже собирался закрывать за собой дверь, как из кабинета вдруг донеслось:

– Постойте, Громов, вернитесь! Вспомнил, – ударив по столу ладонью, с улыбкой воскликнул ректор, когда Антон снова оказался на пороге, – вы с факультета информационной безопасности, Громов Антон.

Он поднялся из-за стола и, застегнув верхнюю пуговицу коричневого твидового пиджака, направился к Антону. Остановившись в двух шагах, он сцепил руки перед собой и стоял, оценивающе глядя на собеседника снизу вверх.

– Да, действительно, я просил вас зайти по поводу… по поводу… – ректор запнулся и, подняв в недоумении брови, посмотрел в сторону. – Ну да ладно, думаю, вы все сами поймете.

– Что именно?

Ректор аккуратно взял Антона под руку и повел к столу.

– Видите ли, Громов. Наш институт – старейшее учебное заведение такого типа на Южном Урале. Вот уже двадцать лет мы выпускаем высококлассных специалистов по информационной безопасности. Кроме того, мы обучаем специалистов физико-технического профиля, продолжая тем самым традиции образования, заложенные в наш институт отцами-основателями.

Остановившись у окна, ректор внимательно посмотрел на Антона:

– Вам, наверное, известно, что в следующем году институт отмечает свое семидесятилетие? Так вот, – продолжил он, прогуливая Антона по кабинету, – эта дата обязывает нас встретить юбилей подобающим образом. А для этого нам нужны что?

– Деньги? – усмехнулся Антон.

– Напрасно вы смеетесь, Громов, – артистически нахмурился ректор. – Деньги в наше время – залог устойчивого развития любого предприятия, даже такого как наше. И я не боюсь говорить это открыто! Вы, наверное, знаете, – ректор доверительно положил руку Антону на плечо, – что точные науки – не мой профиль. Однако не кому-нибудь, а именно мне, доктору политологии, было доверено вывести наш институт на мировой уровень. Высокие рейтинги – вот та цель, которая стоит сегодня перед нами. И я, как опытный капитан, обязан сплотить преподавательский коллектив и администрацию в единую команду ради ее достижения.

Последнюю фразу ректор произнес, высоко подняв подбородок и устремив взгляд в расстилающуюся за окном даль. Видно было, что мысли его сейчас где-то там, в прекрасном будущем, где бюст Олега Парфентьевича Огрызко красуется на входе в институт. Антона терпеть не мог неуместного пафоса и ему захотелось поскорее уйти, оставив ректора наедине с его умопомрачительными проектами.

– Ну а я-то тут при чем? – нарушил он затянувшуюся паузу.

– Что? … Ах, да. Вы, Громов… Вы действительно ни при чем. Я только хотел сообщить вам, что, несмотря на ваше поведение…

– А что с ним не так?

Ректор снисходительно улыбнулся:

– Не надо, Громов! Вы, ведь, не будете отрицать, что некоторое время провели в местах не столь отдаленных?

– Всего-то пятнадцать суток незаконного ареста.

– Законно или незаконно – это суд решает. У нас правовое государство.

– Ну да, – ухмыльнулся Антон, – только в судах царит бесправие.

– Давайте прекратим этот спор, он ни к чему. Вообще-то, я не за этим вас позвал. Я хотел вам сказать, что, несмотря на некоторое давление со стороны общества, так сказать, мы решили дать вам возможность закончить институт.

– Спасибо, – стараясь скрыть иронию, Антон слегка поклонился.

– Не благодарите: вы – один из лучших наших учеников, а таким богатством не разбрасываются.

– Рейтинги, – понимающе кивнул Антон.

– А что тут плохого? Да – рейтинги. Вы, так сказать, наша визитная карточка, наш пропуск в высшую лигу. Однако, – продолжил ректор, потирая руки, – перед нами были поставлены некоторые условия, которые, я думаю, нет смысла озвучивать… Вы же не откажетесь от политических акций?

Он бросил на Антона испытующий взгляд, но, не дождавшись ответа, с воодушевлением продолжил:

– Я так и знал! А значит остается один вариант. Видите ли, мы давно планировали открыть собственный программно-вычислительный кластер. Но нам не хватало площадей и, что самое важное, – финансирования. Вы ведь не против, чтобы институт развивался?

– Нет, конечно.

– Вот и прекрасно. Рад сообщить, что уже во втором полугодии у нас появятся такие вычислительные мощности, которые и не снились другим провинциальным вузам!

– Здорово, – согласился Антон.

– Еще как здорово, Громов! – широко улыбнулся ректор. Но тут же глубоко вздохнул и принял озабоченный вид: – Но, есть одна проблема: мы вынуждены закрыть нашу библиотеку, – у нас нет лишних помещений.

– Значит, это правда?

– Вы уже слышали? – удивился ректор. – Что ж, тогда нам не о чем больше говорить.

– Подождите, но библиотеку нельзя закрыть, – вспыхнул Антон, – в ней хранятся уникальные книги. Некоторые из них написаны профессорами института. Компьютер никогда не заменит книги. Да и как вы себе это представляете: институт и без библиотеки?

– Вот-вот, то же самое я слышал от преподавателей. Но вопрос решен – мы должны идти в ногу со временем, иначе…

– Рейтинги, – язвительно закончил фразу Антон.

Ректор с любопытством посмотрел на Антона:

– Мне говорили, что вы умный человек. А вы не в состоянии сложить два и два.

– Невелика задачка, – повысил голос Антон. – Вам приказали закрыть библиотеку, чтобы моя мать лишилась работы.

Ректор медленно опустился в кресло и, сложив руки на груди, зло посмотрел на Антона:

– Не смею задерживать!

Не попрощавшись, Антон вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что чашка в руках секретарши дрогнула и кофе пролилось прямо на глубокое декольте, заставив бедняжку вскрикнуть от неожиданности. Вне себя от ярости, он схватил пальто и покинул приемную.

То, что касалось его, Антон готов был принять со стоическим спокойствием: ну, выгонят из института, что такого? Все, что могла дать ему программа, он уже знал, и только тянул время, чтобы получить диплом и уйти в свободный полет. Но вымещать обиду на матери вместо сына, это было за гранью. «Нет, никакие они не воры. Подонки, у которых нет ничего святого», – думал Антон, широкими шагами пересекая коридор. В голове у него крутились самые невероятные планы: от дискредитации научной степени ректора, до обнуления счетов мэра. Причем действовать он был готов здесь и сейчас.

Антон уже вытащил из кармана смартфон и открыл поисковик, как вдруг увидел Жанну: она стояла среди подруг в боковой рекреации. Как всегда, раскованная и – красивая: с перламутром прямых каштановых волос, едва касающихся плеч, в черной толстовке с мордашкой Микки Мауса на слегка выступающем бюсте, со стройными, плотно облегающими джинсовой тканью, ногами, обутыми в черные полусапожки со множеством блестящих металлических заклепок и цепочек. Но, как ни хотелось Антону услышать ее радостное «Хай, лавли!» видеть ее сейчас было ему тяжело. Злость на тех, кто обидел мать, заслоняла собой все, распространяясь даже на нее, дочь первого зама мэра. Дальше – больше. Мелькнула мысль: а что, если это действительно она сдала его копам?

Сидя в камере, Антон не раз думал об этом, но всякий раз отгонял от себя эти мысли. Жанна нравилась ему не только как девчонка, но и как друг. Несмотря на статус, она была проста и доступна в общении. Но, самое главное, она была предана идее: видя несправедливость, была готова идти на баррикады, даже если по другую сторону окажется родной отец.

А еще она могла расшевелить парней, когда они вдруг начинали ссориться или тянуть резину. Тогда она придумывала им разные обидные клички: Соломон, неуклюжий очкарик с черными кудряшками волос и широкими бедрами, был у нее братцем Кроликом; двойняшки Николай и Борис, высокие светловолосые атлеты, будто сошедшие с эпических полотен эпохи соцреализма, – Чипом и Дейлом; а круглолицый увалень Глеб – Винни Пухом. Она не раз принимала участие в их акциях, но тогда все проходило без последствий. Сейчас же, после разговора с ректором, в душе Антона все перевернулось: все его подозрения вдруг повылазили наружу, как змеи из нор, и он готов был сказать ей в глаза все, что думает.

– Громов, привет! – радостно крикнула Жанна, увидев, как Антон, замерев у входа на лестничную площадку, уставился на нее. Попрощавшись с подругами, она быстро направилась к нему своей модельной походкой.

– Ну что, проснулся? – весело спросила она, не обращая внимания на его хмурый вид.

– Как видишь, – стараясь быть спокойным, ответил Антон.

– Классно выглядишь, – окинув взглядом костюм друга, усмехнулась Жанна. – На кафедре был? Что сказали?

– Ничего, – посмотрел Антон в сторону.

– Эй, ты чего – встревожилась Жанна. – Тебя что, правда выгнали?

– Хуже.

– В смысле?

– Они закрыли библиотеку.

– Не поняла, – пожала плечами Жанна.

– Библиотеку в институте закрыли… закрывают, сотрудников увольняют.

– Хреново, блин… А ты при чем?

Антон испытующе посмотрел на Жанну, но не заметив на лице ни тени лукавства, грустно ответил:

– Мать там работает, пятнадцать лет стажа.

– Точно, – виновато заморгала Жанна. – И кто этот кринж выдумал, ректор?

– Говорит, что мэр: будто бы тот денег ему дал на вычислительный центр. Врет, конечно! Надавили на него: закроешь библиотеку – будет тебе центр. Он и рад стараться.

Жанна глубоко вздохнула и уставилась на Антона с состраданием.

– Пойдем к Чехову, посидим, кофе попьем.

Антон не возражал, и они стали спускаться по лестнице: недалеко от входа в институт стояла небольшая кофейня «Кофе и книги», которую студенты почему-то прозвали «Чехов».

– Га…ы, б…, – жестко выругалась Жанна сквозь зубы, когда они расположились на барных стульях прямо у окна кофейни.

– Не надо. Ты же знаешь, я не люблю.

– Прости, Антон, но… я их так ненавижу.

– Знаешь, что сказал Хемингуэй о ненависти? Борясь со злом, не увлекайся, иначе не заметишь, как окажешься на его стороне.

– Ага, «не увлекайся». Легко сказать! У самого-то как, получается?

– Не очень, – признался Антон. – Я даже отца твоего стал подозревать.

– Ты че? – возмутилась Жанна. – Он бы никогда такого не сделал.

– «Какого» не сделал, Жанна? – вспыхнул Антон. – Он что, из какого-то другого теста? Да он работает в администрации, постоянно с мэром тусуется, везде у него на побегушках, и «он бы не сделал»? Такой же, как и они, – вынес Антон приговор и уставился в окно.

Жанна хоть и была с отцом не в ладах, но ее задело. Она сердито посмотрела на Антона и выругалась:

– Хемингуэй хренов. Что ты знаешь о моем отце?

– Ничего, – ровно произнёс Антон, – как и о тебе.

– Ты что, и меня в чем-то подозреваешь? – резко покраснев, усмехнулась Жанна.

Антон молча смотрел пред собой, не желая продолжать разговор и чувствуя, как между ним и Жанной вырастает стена отчуждения.

– Пошел ты, – презрительно кинула она и, резко запахнув дубленку с меховым воротником, выскочила на обледеневшую улицу.

Мимо окна, где сидел Антон, она прошла с гордо поднятой головой и сложенными на груди руками.

«Красивая», – вздохнул Антон с сожалением: кажется, перегнул палку. Но ему казалось, что боль за судьбу родного человека давала ему право на жестокость. Даже по отношению к друзьям.

Антон вдруг вспомнил утренний разговор с матерью, сквозившую в ее словах недосказанность, и подумал, что ей сейчас, наверное, очень больно. Он выбежал из кофейни, застегивая на ходу пальто, и заскочил в маршрутку, ехавшую в его район.

Глава 4

Прошедшую ночь Нина практически не сомкнула глаз. Несколько раз заглядывала она в комнату сына, но видя, как крепко он спит, осторожно прикрывала дверь и уходила на цыпочках к себе. Только сейчас, проводив сына в институт, она дала себе немного отдохнуть. Открыв книгу, прочла пару строк, но поняла, что мысли заняты совсем другим, и отложила чтение в сторону.

Сердце слегка покалывало. Нина протянула руку к бутыльку с валерьянкой, но передумала. Это была уже не та боль, что мучила ее в прошедшие дни. От той боли не помогали никакие лекарства, хотя она и пила их, чтобы уснуть. Сейчас сердце не скакало, как загнанный в угол зверек, а билось ровно и тихо, согретое теплом материнского счастья.

Как она перенесла эти бесконечно долгие пятнадцать дней, ведомо только Богу. И это несмотря на то, что боль расставаний и потерь была знакома ей с детства. Когда Нине было десять лет, она лишилась отца, которого горячо и нежно любила. Кадровый военный, он редко бывал дома. Но когда приезжал из очередной командировки, то брал Ниночку с собой, и они ехали в лес или на озеро. Среди коренастых сосен и кряжистых берез они собирали грибы, а если было тепло – купались и загорали, играя в мяч на теплом прибрежном песке. Бывало отец сажал ее в свой уазик и вёз за город на дамбу, куда обычно никого не пускали: дорога, проходящая по ней, вела на секретный объект, охраняемый военными, который все в городе почему-то называли «Тоннель».

Полковник Громов души не чаял в своей шустрой дочурке, но никогда ни словом не обмолвился о работе. И Нина знала – так надо, ведь это – страшная тайна, а тайну надо хранить. И когда отцовский уазик приближался к посту, стоявшему у въезда на дамбу, и на дорогу выбегали солдаты с автоматами, чтобы открыть шлагбаум, у Ниночки дух захватывало. Ведь она переступала порог, за который не пускают никого и никогда. Но только не ее отца. Увидев полковника Громова, солдаты вытягивались в струнку и брали под козырек. В этот момент отец казался Нине самым могущественным человеком на земле, который к тому же самый красивый, самый добрый, и вообще – самый, самый, самый!

Посередине дамбы они останавливались, и отец вел Нину к парапету, настолько широкому, что по нему свободно можно было гулять, не боясь упасть с высоты в бурлящую далеко внизу воду. Положив крепкую руку на плечо дочери, отец начинал рассказывать о том, как в эти глухие заповедные места совсем недавно, каких-нибудь сорок лет назад, пришли люди. Сначала они построили дамбу, и тогда среди гор появилось озеро. Люди назвали озеро «Черное». Почему? Так им захотелось. И когда озеро наполнилось до краев, на западном его берегу люди стали строить дома, школы, больницы, театры. Так появился Солнечногорск – самый лучший город на свете…

Эти воспоминания были очень дороги для Нины, потому что только они согревали ее сердце, когда отца не стало. Она хорошо запомнила тот день, когда к ним в дом пришли двое военных и сообщили, что полковник Громов пропал без вести в ходе секретной операции. И хотя на дворе стояла поздняя весна и светило солнце, Нине тогда показалось, что свет за окном погас и в дверь повеяло холодом из Тоннеля, где вместе с другими людьми пропал ее отец.

В том же году, в конце лета, куда-то исчезла и ее страна. Нине тогда шел десятый год, и ей казалось, что эти события – смерть отца и крах СССР – как-то взаимосвязаны. Поэтому, в ее детской головке родилась странная идея: она решила, что не будет снимать октябрятскую звездочку, как это сделали все одноклассники, до тех пор, пока всё не станет по-прежнему: и портрет дедушки Ленина снова в школе повесят, и отец из Тоннеля вернется живой. Целый год она мужественно терпела насмешки сверстников, дразнивших ее коммунякой, и выговоры учителей, пытавшихся объяснить ребенку, что маленький кудрявый мальчик на ее значке вовсе не такой добрый, как о нем говорили, и что вообще он для людей ничего хорошего не сделал. Нина слушала, насупившись, эти речи, а затем, хитро прищурившись, спрашивала: «А зачем тогда ему памятник на площади поставили?» Учителя в ответ только разводили руками, а Нина так и продолжала гордо носить свою звездочку.

Когда начались летние каникулы, Нина спрятала значок в коробочку, где хранились ее детские сокровища: ракушки, камушки, которые они с отцом находили на пляже, и прочие девчоночьи безделушки. В августе, собираясь в школу, Нина заглянула в свою сокровищницу, но звёздочки там уже не было. После многих слез, долгих поисков, и даже обвинений в воровстве, Нина в конце концов согласилась с матерью, что звездочка теперь там, где ей и полагается быть – на небе.

Мать сильно переживала свое неофициальное вдовство: ни справки о смерти мужа, ни могилы, на которую можно было бы пролить слезу, но видя, как страдает дочь, старалась держаться. Она понимала, какая правда обычно скрывается за словами «пропал без вести», однако слабая надежда, что муж жив и скоро вернется, жила в ее сердце. Как-то Ниночка, затосковав по отцу, спросила у матери:

– Мама, а где сейчас папа?

– Папа в Эдеме, доченька, – ответила она и, помолчав немного, добавила: – Он обязательно вернется.

На все расспросы дочери, что это за Эдем такой, и когда это будет, мать только вздыхала и тихо плакала, отвернувшись к окну.

Прошли годы, Нина повзрослела, закончила институт, а мать по-прежнему, вспоминая отца, повторяла эти странные слова: «Эдем… Он вернется. Он обещал». Нина уже знала, что Эдем – это рай, и пыталась ей возражать, объясняя, что из рая не возвращаются, в рай уходят, но мать говорила ей строго: «Ты ничего не понимаешь».

Счастье улыбнулось Нине только однажды. Да и то – лишь поманило. В институте у нее появился друг-однокурсник – статный брюнет с острыми чертами лица и обаятельной улыбкой. Парень недавно приехал из Казахстана, и, не имея жилья, скитался по чужим квартирам. Но эти трудности не мешали ему слыть душой компании: его баритон, когда он пел под гитару, чем-то напоминал Нине отцовский голос и она не заметила, как влюбилась. Зато заметил он и стал ухаживать за Ниной, да так романтично, что через несколько месяцев они поженились. Молодожены поселились в квартире доставшейся Нине от бабушки. Скоро родился Антон и молодой отец, чтобы написать диплом, стал уединяться в институтской библиотеке. Возвращался поздно, а иногда даже оставался ночевать. Супруга не обижалась, хотя ей и приходилось нелегко. Иногда, чтобы отдохнуть, Нина брала Антона и уезжала к тетке. А потом случилось то, что разрушило ее счастье, которое оказалось не прочнее песочного замка.

Это произошло в тот день, когда она с семимесячным Антоном приехала домой из деревни и, открыв дверь, увидела в своей постели чужую женщину. Муж с потерянным лицом лихорадочно одевался, а она, без стеснения сбросив с себя одеяло, подошла, колыхая пышными формами, к Нине, держащей на руках Антона, и с наглой усмешкой на пухлых губах заглянула ему в лицо.

– А малец ничего, на тебя похож. Только худой чё-то. Наш-то, чать, посправней будет, – ударила она себя ладонью по голому животу и, захохотав, продефилировала в ванную.

Пока пышнотелая плескалась в душе и шумела феном, Нина наскоро собрала вещи, взяла документы, фотоальбом и ушла к матери. Последний раз она видела мужа в суде, когда рассматривалось ее заявление о разводе. Это было через месяц после той сцены, и она уже не испытывала к нему ни злости, ни обиды.

Одно только преследовало ее неотступно – странное чувство стыда, будто это она изменила мужу, а не он ей. Ощущение телесной нечистоты было столь сильным, что она могла часами, обхватив колени руками, сидеть под душем. Но ничего не помогало.

Именно тогда она, совершенно измученная и потерянная, впервые пришла в церковь. Остановившись посреди пустого храма, Нина посмотрела по сторонам и, встретившись глазами с иконой Спасителя, неожиданно для себя, заплакала. Горячие слезы текли по щекам, и ей казалось, что она стоит под теплым летним дождем, омывающим ее от невидимой грязи, облегчающим боль и тяжесть, столько дней мучившими ее сердце.

На следующий день Нина крестилась сама, а через месяц крестила сына: пришлось долго уговаривать мать – жену советского офицера и стихийную атеистку. Та опасалась, что дочь на почве переживаний, вызванных разводом, попадет в какую-нибудь секту, да еще и внука за собой утащит. Но, увидев крестик на его розовеньком пузике, просияла и даже пустила слезу: «У деда тоже такой был».

В храме молодую мамашу со смышленым карапузом приняли и полюбили. Нина бралась за любую работу: мыла полы, чистила подсвечники, протирала иконы, украшала их цветами на праздники, так что настоятель всегда оставался ей доволен. Узнав о том, что Нина по профессии библиотекарь и работает в местном институте, отец Петр предложил ей заняться организацией приходской библиотеки. Нина с радостью согласилась и ревностно принялась выполнять свое новое послушание.

Бабушка, вынужденная возиться с Антошкой по вечерам, услыхав это новое для нее слово – «послушание», вознегодовала:

– Что это еще за средневековье! Ты что, в монашки собралась? А сына куда денешь? Или тоже с собой – в монастырь?

– Мама, не говори глупостей! Ни в какой монастырь я не собираюсь. Попросили в храме сделать библиотеку, почему не помочь?

– Так и скажи, – бурчала мать. – А то – «послуша-а-ание»… Деньги-то тебе там платят?

– Мама! – обиженно восклицала Нина и хлопнув дверью бежала на остановку.

Мать продолжала ворчать даже когда Антон вырос и поступил в институт: ей все казалось, что это церковь мешает дочери наладить личную жизнь. «Не дура, не уродина – чего пустышкой ходить? Давно бы уже нашла себе мужика, да родила, пока можешь». Нина стоически переносила эти нападки, возражая: «Есть мужчина в семье, чего еще нужно?» Мать только качала головой: совсем спятила дочь от своей религии.

Так может и жила бы Нина – ни счастья тебе, ни горя особенного. Но наступил злосчастный две тысячи девятнадцатый. Хоть и с запозданием – через год после начала, пандемия добралась и сюда, в некогда закрытый от случайных людей, город. Первыми жертвами вируса стали старики. Больницы, все эти годы получавшие крохи из бюджета, не справлялись с потоком заболевших, и многие не успевали даже пройти КТ, как было уже поздно.

– Квартиру мою не продавай, – Федя вернется, где жить будет? – наказывала мать Нине, незадолго до того, как ее увезли в реанимацию.

– Ну что ты, мама, ты поправишься, ты обязательно поправишься. Я сегодня в храм схожу, помолюсь за тебя.

– Сходи, доча, сходи. Я-то, видишь, уже никак… Да и не умею я. Сама знаешь, нас в детстве другому учили… Ты ко мне приходи на могилку иногда, рассказывай, как ты, как Антошка. А то скучно мне одной там лежать… Умереть не страшно. Страшно, когда ждать некого. Я вот ждала Федюшку, тем и жила… Я и там его буду ждать…

Нина обливалась слезами, целуя морщинистые руки матери, моля Бога и всех святых о чуде. Но чуда не произошло: утром ей позвонили из больницы и сообщили скорбную весть. Несколько месяцев Нина не могла оправиться от потери. Ей казалось, что это она виновата в смерти матери, что не уберегла: вовремя не увезла на томографию, давала не те лекарства. Даже слова духовника о том, что жизнь и смерть человека в руках Божиих, не помогали.

Облегчение наступило весной, на Радоницу, когда Нина по завету матери после молитвы присела на скамеечку у могилы и стала рассказывать, что на работе у нее все нормально, что Антону за хорошую учебу стипендию повысили, а соседи с собакой, что мешала ей спать по ночам, в Германию уехали. Долго говорила Нина и про то, и про это, пока не остановилась и, пересиливая комок в горле, вымолвила:

– Плохо мне без тебя, мама, очень плохо…

Она закрыла лицо руками и замерла, горестно склонясь над могилой. Вдруг будто легкий ветерок коснулся ее головы, и волна нежности и тепла, словно материнская шаль в детстве, опустилась на согнутые горем плечи. Сердце затрепетало от нечаянной радости, и Нина, улыбнувшись сквозь слезы, прошептала:

– Ты в раю мамочка, ты в раю!

«Не болтай глупостей», – едва ли не услышала Нина сердитый голос матери и поспешила ответить:

– Хорошо, мамочка, больше не буду.

С той поры ей стало легче нести бремя сиротства. Всякий раз, когда сердце теснили мрачные мысли, она вспоминала тот день и говорила матери, как живой: «Больше не буду, мамочка, больше не буду».

Новость о том, что библиотека закрывается, а сотрудников отправляют в отпуск с последующим увольнением, не сильно огорчила ее: уже давно она считала своей главной работой храм, где было и легче и интересней. Зарплата, конечно, символическая, но за работу свечницей доплачивали, так что ей вполне хватало на коммуналку и продукты.

Нина решила, что скажет сыну об увольнении, когда закончится ее вынужденный отпуск. «Бог даст, не пропадём, – бодрилась она. – Главное, чтобы Антоша институт закончил». Но, вспоминая дни его заключения, она уже ни в чем не была уверена. Ведь все может повториться, если сын не одумается…

Нина открыла глаза и села на кровати. Легкий ноябрьский снег кружил за окном, поблескивая в лучах заходящего солнца. От теснившихся в голове мыслей, сердце снова охватила тревога, и Нина накапала себе валерьянки. «Надо бы попросить отца Петра, пусть поговорит с Антоном», – подумала она и стала быстро собираться в церковь.

Глава 5

Когда Антон вернулся домой, матери уже не было. На кухонном столе нашел кастрюлю с борщом и записку: «Я на службе. Завтра Казанская, не забыл? Если не приду, не беспокойся, переночую в храме. Жду тебя на Литургии!» У Антона отлегло от сердца: всякий раз, когда случались неприятности, мать шла в церковь и возвращалась умиротворенной. Почему так происходит, Антон не знал, просто, принимал как факт.

Лет десять-пятнадцать назад церковь и для него была вторым домом, и все, что там происходило казалось ему вполне естественным. Маленький Антошка не спрашивал, зачем «целовать Боженьку». Он был таким же реальным и родным, как и дедушка, чьи фотографии показывала ему мать. Не капризничал, когда в воскресенье утром они с матерью, несмотря на протесты бабушки, не завтракали – «отец Петр не причастит». Его не нужно было заставлять идти на исповедь – он сам спешил к батюшке, чтобы попросить прощения за свои детские шалости. Где теперь все это?..

Соорудив себе пару бутербродов с сыром, Антон налил большую желтую кружку кофе, зашел в комнату и, включив компьютер, поудобней устроился в кресле. Мысль о том, что отношения с Жанной безнадежно испорчены, ныла в душе, как заноза. Но горячее желание отомстить за мать подобно торнадо затягивало в себя остальные чувства, придавая еще больше решимости ринуться в бой. «Чудовище запустило свои грязные щупальца слишком далеко, – повертел Антон головой, как боксер на ринге. – Надо бы их укоротить».

– Разрешите начать операцию, товарищ полковник! – с боевым задором обратился он к черно-белой фотографии деда, висевшей у него над столом.

И, смешно нахмурив брови, пробасил по-командирски:

– Начинайте, рядовой Громов!

Выдохнув, словно перед погружением в воду, Антон включил автономный режим работы ПК и значок связи с интернетом исчез с экрана. Затем подсоединил к USB-порту удлинитель с флешкой и с довольной улыбкой приподнял кружку с дымящимся кофе:

– Да здравствует разгильдяйство работников Мака!

Убирайся они более тщательно, флешка давно бы уже валялась среди груды упаковочного мусора где-нибудь на городской свалке. Но лучше уж там, чем на столе у начальника СИЗО. Если мэр смог запугать судей, и они упекли за решетку невиновного, что бы он сделал, узнав о наличии у Антона компромата на него? А он бы обязательно узнал, можно не сомневаться.

А ведь был момент, когда Антон мог отказаться от этой информации. Не послушай он тогда Йорика, хранителя Кладбища Павших Героев, не надо было бы сейчас прятаться и подозревать всех подряд. Но любопытство взяло верх над страхом: он все же пришел на безымянную виртуальную могилу и забрал посылку от анонимуса.

Тот все рассчитал правильно: Йорик не только хранитель кладбища (одного из многих во вселенной Варкрафт), он еще и церемониймейстер. По просьбе хозяина склепа, Йорик созывает на траурные мероприятия игроков. Не желая светиться, анонимус воспользовался этой опцией и прислал Антону оригинальное приглашение на поминки: «Обломаем бивни кабану». Антон сразу понял, о ком идет речь: вся молодежь, а не только друзья, называли мэра не иначе, как Бивень. Может потому, что его заплывшее жиром лицо с ежиком коротко подстриженных рыжеватых волос напоминало морду лесного хряка. А может из-за его привычки переть напролом, едва почувствует запах денег.

Как и предполагал Антон, кроме него на поминки никто не пришел. Он беспрепятственно проник в небольшой, прекрасно оформленный виртуальный склеп (его IP-адрес стал пропуском в приватную зону) и увидел на пустом гробовом камне мерцающие голубым светом английские слова: Boar Hunting.¹ Антон немного помедлил: а вдруг это за ним идет охота и ссылка не что иное, как приманка цифровиков мэра? Стоит открыть файл и в память компьютера ринутся трояны с такой информацией, за которую Антон по УК РФ получит уже не пятнадцать суток, а вполне реальный срок.

Но ведь и он не лыком шит! Антон кликнул по ссылке, и архив с информацией загрузился прямо на флешку – миниатюрную карту памяти. Ссылка тут же исчезла, а Антон, погасив компьютер, сунул флешку в носок и быстро покинул дом. Добравшись пешком до Мака, он взял себе чаю с бургером, и уже собирался ознакомиться с содержимым посылки, как началось то самое маски-шоу, в котором ему досталась главная роль. Все, что ему оставалось, это засунуть флэш-карту в жвачку и прилепить снизу к крышке стола. Так она и провисела никем не тронутая, ожидая владельца…

Друг всех хакеров и анонимов – браузер Тор, завелся с пол-оборота, и Антон, кликнул на иконку внешнего накопителя. На белоснежное поле экрана высыпало множество желтых барашков – папок с документами. Их названия, состоящие из бессмысленного сочетания латинских букв и цифр, ничего не значили и он открыл первую попавшуюся. Сотня или больше отсканированных документов выстроились перед ним в ряды.

Открыв первый файл, Антон едва не поперхнулся от смеха: в шапке договора о ремонте дорожного полотна пригородной эстакады, фирма-подрядчик значилась как ремонтно-дорожное предприятие «Путина».

– Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу, – веселился Антон, глядя на этот образчик «творчества» креативщиков мэра.

На что они, интересно, рассчитывали? Что никто никогда эти документы читать не станет? А если проверяющие нагрянут, то от одного названия фирмы отшатнутся, как черт от ладана? «Нет, что-то тут не так», – щурил он глаза, всматриваясь в текст документа. Скоро до него дошло: фирма называлась «Пути́на». Еще лучше! Дать дорожной фирме название рыбацкого промысла! Они что, совсем тупые?

– Нет, не тупые, – холодно ответил он самому себе. – Это всех остальных они за дураков держат.

Открывая один файл за другим, Антон щелкал мышкой с такой силой, будто давил надоедливых блох. Простое, казалось бы, дело – дать название подставной фирме. Но и здесь – столько цинизма, столько самолюбования! «Рыбаки хреновы! – злился Антон. – Ловят рыбку в мутной воде, и плевать хотели на народ».

Буквально все: сам договор, проект работ, сметная документация были составлены без сучка и задоринки, – не придерешься. Везде стояли необходимые подписи и печати, придававшие вид законности этой бумажке. Но не веселья же ради анонимус присылал ее Антону! Понятно, что зацепка где-то здесь и Антон продолжал напряженно всматриваться в имена, контуры печатей, цифры.

Около часа ушло на изучение содержимого папки, но ничего противозаконного обнаружить так и не удалось. Антон оторвался от монитора и с задумчивым видом повертелся на кресле из стороны в сторону. Столько информации, а результат – нулевой. Кого в прокуратуре заинтересует название фирмы? Скорее всего, ее давно и в помине нет. Бабло – распилили, предприятие – обанкротили, директор (наверняка какой-нибудь местный бомж) – на кладбище. Ищи ветра в поле!

Уже ни на что не надеясь, Антон устало кликнул последний, не просмотренный, файл, и радостно вскрикнул:

– Ого! Вот ты где! Жи-и-ирненький попался.

Под договором о строительстве нескольких километров дорожного полотна бесстыдно, как кустодиевская Венера, развалилась девятизначная итоговая сумма: 573 468 325 рублей 30 копеек.

– За такие деньги дорогу вокруг экватора в асфальт закатать можно! – возмущенно закричал Антона.

Он вспомнил, как долго шел ремонт развязки на въезде в город, и как водители ругали дорожников-таджиков, из-за того, что приходилось несколько километров гнать машины по едва прикрытой щебнем времянке. И как потом сам Бивень в окружении своих дармоедов напыщенно отчитывался на камеру о работе своей администрации, благодаря которой «улучшилась логистика региона», а город получил новое «технологически продвинутое» дорожное полотно.

«Вот так улов! Лямов на пятьсот, не меньше», – облизал Антон пересохшие от волнения губы. Он потер лоб, пытаясь прикинуть, какая выйдет сумма, если в остальных папках – плюс-минус – такие же схемы. От результата подсчетов волосы зашевелились на голове.

«Это как?.. Это зачем столько?» – недоумевал Антон. Он, конечно, и раньше знал, что в администрации вор на воре. Но чтобы такое!..

Антон долго сидел, словно контуженный, не понимая, как быть дальше: опубликовать информацию в интернете или отнести в прокуратуру? Вариант с публикацией тут же отпал. Если сливать в сеть, то на местном уровне информацию быстро «затрут» разными «разоблачениями» люди мэра. С первого дня своей кипучей деятельности он завел себе целую свору карманных журналистов. Скрываясь под вывеской демократических СМИ, эти пираньи вгрызались в каждого, кто сомневался в чистоте репутации мэра и законности действий его администрации.

Нет, надо, чтобы о махинациях Абрамова узнали на самом верху. Тогда эффект будет совсем другой. Но как? Может отдать ее столичной оппозиции, пусть через свои каналы распространят? Они ребята лихие – на САМОГО бочку катят.

«Нет, им нельзя, – недовольно поморщился Антон. – Тогда точно не поверят, скажут: очередная заказуха на честного человека. Бивень от этого только выиграет».

Остается прокуратура – эти по долгу службы обязаны организовать проверку. Тут уже никакие связи не помогут… Или помогут? Так-то прокуратура работает, аж шум стоит! Бубновский, главный прокурор города, – дядька серьезный. С мэром на брудершафт не пил, как здешнее полицейское начальство, воров и взяточников ловит штук по пять «за отчетный период». Пару-тройку даже посадили. Ненадолго, правда, – года на два. А кто-то вообще условным сроком отделался.

«М-да, – нервно побарабанил Антон пальцами по столу, – вариант не из лучших. Но другого-то нет! Может чисто на контрасте сработает? На фоне всех остальных взяточников мэр будет выглядеть, как крыса среди блох. Главное, чтобы дело пошло в оборот, а там – завертятся жернова правосудия, не остановишь!»

– С тебя и начнем. Что еще нужно для удачной охоты! – усмехнулся Антон, глядя, как прочие желтые барашки в страхе жмутся друг к другу. – Вас мы оставим на потом, когда запахнет жареным.

Правда, загнать такого лютого зверя, как Бивень, да еще самому в живых остаться – задачка не из непростых. Но вполне решаемая. Тут же созрел план: отправить с «левых» адресов на электронку прокуратуры отдельные файлы, с просьбой «обратить внимание на расхищение бюджетных средств посредством отмывания денег». А потом сделать «контрольный выстрел» – подкинуть полную распечатку договора в ящик доверия. Надо только найти надежное место – опытные ищейки принтер по почерку вычислят.

«Есть такое местечко», – ухмыльнулся Антон.

Азарт охотника овладел им и весь процесс представился ему в красках: вот он незаметно оставляет в приемной пакет с компроматом; документы попадают на стол прокурора, и он возбуждает дело о хищении «в особо крупных»; пока идет следствие, мэр что-то невнятное бубнит с экрана о клевете – и вуаля! Бивень в аквариуме для подсудимых пускает слюни по сальному подбородку: «Простите люди добрые! Не хотел я, бес попутал!» И едет Иван Абрамов не круизным лайнером на пляжи Майами, а спецвагоном по этапу – в солнечный Магадан!

Антон рассмеялся и хищно потер руки, словно ему подали на блюде дымящийся кровавый ростбиф. Дело казалось решенным, хотя еще ничего не начиналось и не было ясно, как отреагируют в прокуратуре.

«Эффект будет в любом случае, – убеждал себя Антон. – Пусть не такой, как хочется, но все же».

Конечно, всякое может быть. Какие коленца выкидывает судебная система, он знал на собственном горьком опыте. Ну так что же? Ни одна система не свободна от ошибок и сбоев. Программисты Билла Гейтса с конца прошлого века свой продукт прокачивают: совершенствуют, исправляют ошибки, улучшают безопасность. Но как только появляется новая версия винды, какой-нибудь хакер из Тамбова взламывает ее на раз, и пиратские копии моментально расходятся по рукам.

Что говорить о прокуратуре, где вместо цифр и знаков – живые люди! Конечно, они должны – и даже обязаны! – действовать по закону. Но, то ли закон несовершенен (и тогда нужно переписывать исходный код), то ли исполнители тупо игнорируют программные требования. И тут уже ничего не поделаешь: другой операционки у нас для вас нет. Сбросить бы все к заводским настройкам и начать все заново…

– Вот и проверим, ху из ху, – подвел Антон итог своим рассуждениям и подумал, что было бы неплохо распотрошить еще одного «барашка». В папке оказалась документация об открытии частного охранного предприятия СФИНКС.

– Интересно, интересно, что за птица такая, – с любопытством всматривался Антон в учредительные документы конторы с экзотическим названием. – Ага, я так и думал – аббревиатура.

Чуть ниже по тексту давалась расшифровка: СФИНКС – Служба Финансовой Инспекции Народного Контроля Солнечногорска. Скорее всего, и здесь креативщики Бивня поработали. А они просто так потеть не будут. Значит, у мэра есть интерес к этой фирме. А может быть он сам ее и организовал?

– Точно! – хлопнул Антон ладошкой по голой коленке.

Он вдруг вспомнил о глухих черных фургонах Мерседес Бенц, что изредка появлялись на улицах города без опознавательных знаков. Все, что на них было, это стандартный номер региона и изображение пса с крыльями на дверях кабины.

В городе об этих фургонах ходили недобрые слухи. Стоило только одному из них появиться рядом с каким-нибудь частным предприятием или магазином, как дела у хозяев шли насмарку: аренда земли и зданий взлетала до космических высот, а самих бизнесменов начинали «кошмарить» всевозможные проверяющие. Продолжалось это до тех пор, пока предприятие не разорялось или не переходило в собственность к другим владельцам.

Это были темные личности, о которых в городе никто ничего не знал. Обычно их видели только в момент передачи дел, после чего они навсегда исчезали. А бизнес продолжал работу с новым управляющим и под новой вывеской. Злые языки видели в этом мохнатую руку мэра, который без зазрения совести топил конкурентов ради процветания своей бизнес-империи.

Повод для этого был: каждая собака в городе знала, что Ваня Бивень в девяностые в городе ларьки крышевал, и даже отсидел пару лет за какую-то мелочевку. Но теперь, когда бандит с улицы Трубников перебрался в кресло мэра, доказать факт рэкета было практически невозможно.

– За охранным предприятием спрятался, гнида! – зло щурился Антон, изучая лицензию СФИНКСа.

Вдруг взгляд его наткнулся на заковыристую, похожую на кобру в боевой позиции, подпись, стоявшую по соседству с большой гербовой печатью.

– Оп–пань-ки! – выкатил Антон глаза. – Вот это номер.

Под лицензией на охранную и детективную деятельность стоял автограф главного прокурора города. А значит, он прекрасно осведомлен, кто и зачем открыл ЧОП с одиозным названием.

«Ну и что? – упрекнул себя Антон за излишнюю подозрительность. – Должен ведь кто-то их контролировать». Но ничего не вышло: сомнения полезли изо всех щелей, как зрители на выступление популярного комика. Антон усмехнулся: надо же быть таким наивным!

Скорее всего, Бубновский сам на крючке у Бивня и просто закрывает глаза на его аферы. Не бескорыстно, конечно! Чтобы поймать такую рыбу, крючок должен быть из чистого золота, да еще и обильно приправлен бриллиантами.

«А у Бивня, с его кормушкой, этого добра, как грязи», – недовольно поморщился Антон и устало откинулся на спинку кресла. Разработанный им план дал трещину и вот-вот должен был развалиться.

Если прокурор в доле, то документы моментально окажутся на столе мэра. Тут же ищейки Бивня начнут рыскать по городу в поисках наглеца, осмелившегося бросить вызов хозяину. А о том, что будет с тем, кого они найдут, Антон боялся даже подумать.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Антон отвернулся от монитора и посмотрел в давно погасшее окно. В густых осенних сумерках ветер раскачивал голые ветви растущих у дома деревьев, из-за чего окна квартир в соседних пятиэтажках перемигивались словно праздничные гирлянды на елке. «Праздник… Казанская… Мама сейчас на службе», – отвлеченно подумал Антон. Но этого хватило, чтобы прогнать уныние, которое железным обручем сдавило плечи.

Каким-то другим, нездешним миром представился ему храм, где совершалась сейчас праздничная служба. С хоров лилось пение в честь «Заступницы усердной», а люди с благоговением целовали икону и, скрестив руки на груди, подходили к священнику на помазание. Чинно и почти бесшумно сотни людей осеняли себя крестным знамением, а в тишине звучал высокий голос чтеца, произносящего нараспев тропари праздничного канона.

«Странно, – подумал Антон, – четыреста лет прошло, а дела давно минувших дней, преданья старины глубокой нам ближе, чем то, что происходит здесь и сейчас. Хотя, ситуация реально не лучше: воры рвутся к власти, семибанкирщина страну дербанит, а царь…»

Антон представил президента в виде царя, сидящим на троне со скипетром и державой в руках и засмеялся:

– Какой он царь! Так, царек: сегодня – есть, завтра – ёк.²

«Где все эти Минины и Пожарские? Одни памятники остались. Завтра, небось, коллеги Абрамова цветочки им понесут, мол, спите спокойно, не мутите народ», – с горькой иронией заключил Антон.

Открыв наугад еще две-три папки из середины списка и не найдя ничего интересного, погасил монитор и отправился на кухню. Надо было срочно заесть кофейную горечь: и без нее на душе тошно.

Пока разогревался борщ, Антон взял в руки старенький пульт и включил кухонный телевизор. На экране замелькали кадры местных новостей. Он уже хотел переключить канал, но остановился: круглолицый, с плешью во всю голову и пальцами, точно сосиски, журналист со слащавой улыбкой на лице сообщал, что «обвинения администрации в нецелевом использовании средств – грязные слухи». В доказательство невиновности мэра и его команды, он показывал рукой на новый корпус инфекционной больницы за своей спиной, где заканчивались отделочные работы.

За комментариями журналист обратился к стоявшему рядом первому заместителю мэра – отцу Жанны. Плотного телосложения гладко выбритый шатен, с недовольной миной на лице, рассказал, как много средств было потрачено из городского бюджета на строительство «важного объекта», и сколько дней и ночей не ел и не спал Иван Захарович, чтобы наконец это «медучреждение с передовыми технологиями стало доступно каждому жителю города».

– Где вы раньше были, работнички, – горько улыбнулся Антон.

Год прошел с тех пор, как схлынула волна эпидемии, забрав с собой сотни человеческих душ. Среди них и бабушка Антона.

Он сидел на лекции, когда раздался звонок и мать, еле сдерживая слезы, прошептала в трубку: «Бабушка умерла». Антон подскочил и, ничего не объяснив преподавателю, кинулся на остановку. Маршрутку трясло на ухабах, водитель что-то кричал по-узбекски в гарнитуру, мужики на заднем сиденье сыпали нецензурной бранью, а Антон сидел словно оглохший. Слова матери колоколом звенели у него в ушах. Он не хотел им верить и даже считал какой-то ошибкой. Ему казалось, что сейчас он припадет к окошку приемной и спросит, как всегда: «Громову из 213-й скоро выпишут?» А медсестра ему ответит: «Все вопросы к лечащему врачу», и заберет передачу. Потом он вернется домой и скажет матери: «Все в порядке, мама, бабушке уже лучше»…

Антон очнулся только перед дверями больницы. Зачем он здесь? Мать же сказала – бабушки больше нет. Скорее всего, тело уже в морге. Он увидят ее в последний раз, когда бабушку привезут в храм.

Ему приходилось видеть, как совершается отпевание. Гроб заносят и ставят посреди храма, вокруг со свечами в руках становятся родственники и близкие, а священник начинает покачивать кадилом и петь печальные песни о скоротечности жизни и неизбежности смерти, то и дело повторяя: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего». Ребенком он понимал эти слова так, будто Иисус берет душу умершего на руки и укачивает, словно мать убаюкивает младенца. Поэтому он не боялся похорон. «Смерть – это всего лишь краткий сон перед пробуждением к Вечной жизни», – так говорил отец Петр на проповеди, и Антон, конечно, верил ему тогда. Но сейчас…

Сейчас, когда черная тень смерти только промелькнула перед ним, он уже ни в чем не был уверен. На отпевании Антон не произнес ни одного слова и не пролил ни одной слезы. Он стоял у гроба опустошенный и даже рыдания матери казались ему неуместными, а молитва священника – ничего не значащей формальностью. Это было первое испытание его веры в доброго Бога, который зачем-то взял и забрал у него любимого человека. Да, бабушка не ходила в церковь. Но разве за это наказывают? И почему платой за это «преступление» должны быть страдания близких, его – Антона – страдания?..

«Она бы жила, если бы вы обратились раньше», – запомнил Антон слова врача, когда они забирали из больницы вещи бабушки и справку о смерти. Но раньше не получилось: томограф был один на весь город, да еще и периодически выходил из строя. Новый купить власти не удосужились – они тратили деньги на все, кроме здравоохранения. А теперь, когда эпидемия закончилась, нашлись средства и на томограф, и на строительство инфекционной больницы…

Антон уже собирался налить борща, как вдруг бросил тарелку и словно ошпаренный кинулся в свою комнату. Оттолкнув кресло в сторону, включил монитор и, зависнув над клавиатурой, стал лихорадочно перебирать документы в папках.

– Где-то я это видел, – приговаривал он, щелкая мышкой со скоростью радиста, выбивающего азбуку Морзе.

Кадрами из клипа мелькали перед глазами шапки договоров, постановлений, приказов, смет, бухгалтерии, но все было не то. Он открывал файлы до тех пор, пока не прочитал в заголовке одного из документов: «Постановление бюджетной комиссии администрации г. Солнечногорска о выделении средств на строительство инфекционной больницы». Только тогда он опустился в кресло и буквально впился глазами в текст.

В документе сухим канцелярским языком говорилось, что средства, предназначенные на строительство новой клиники, решением комиссии перенаправлялись на строительство торгово-развлекательного центра «Нефертити» с целью «улучшения культурно-досугового кластера г. Солнечногорска». Объяснялось это «невостребованностью населением медицинских услуг в должном объеме». В правом верхнем углу, прямо под шапкой документа, стояла дата: 25 апреля 2020 года.

Антон словно пьяный отшатнулся от монитора. Подойдя к окну, прикоснулся лбом к холодному стеклу и уставился в темноту. В висках стучало, было трудно дышать. Беспорядочный узор из светящихся окон соседнего дома выстроился в цифру 2020. Двойки напоминали скорбящих ангелов на могиле усопшего, нули – пустоту, оставшуюся в сердцах живых.

Задыхаясь от подступившего к горлу кома, Антон прохрипел:

– Сволочи…

Ровно через полгода, двадцать пятого ноября, умерла бабушка. Она могла бы жить, если бы не похоть Бивня, пустившего деньги выделенные под строительство новой клиники на очередной «базар» для своей любовницы. В администрации она занимала должность старшего специалиста по связям с общественностью, но об их с мэром «служебных отношениях» знала даже его собственная жена.

Знали и о позорном происхождении ее прозвища. Как-то Абрамов на очередном «банно-прачечном» мероприятии заприметил жгучую украинскую дивчину с невероятным бюстом и ляпнул во все свое пьяное горло: «Не хе…а себе тити!» Так гуцульская Оксана превратилась в египетскую Нефертити. Правда вместо «ф» в приватных разговорах о ней фигурировала совсем другая буква.

Но дивчина особо не переживала! Ведь она стала неразлучной спутницей мэра, и теперь у нее разве что короны Российской империи не было. Пользуясь положением, любовница выжимала из папика все соки. И как только в бюджете появились «шальные» деньги, она не упустила свой шанс. Спустя несколько месяцев, когда счет умерших стариков шел уже на сотни, мэр с похабной улыбкой представлял ее журналистам, как «талантливого администратора, которому не стыдно поручить новый центр культурного досуга населения».

– Сволочи, – с холодной ненавистью повторил Антон, – я вам этого никогда не прощу.

Он схватил смартфон, полистал поисковик и сделал дозвон.

– Здравствуйте! Это «Перчик»? Самую большую пиццу, пожалуйста… Как, говорите, название?.. Замечательно! А можно скорее?.. Хорошо, через полчаса буду.

Антон выключил комп, сунул флешку с удлинителем в рюкзак и, быстро одевшись, вышел из дома. Минут через двадцать он уже сидел в пиццерии неподалеку от института и жевал пирожок с яблоками – до борща дело так и не дошло. Заплатив за пиццу, Антон подошел к столику с шумной компанией, встал чуть поодаль и позвонил на проходную института. Когда трубку подняли, он пробасил по-шаляпински:

– Федор… или как тебя?.. Ах да, Иван! Слушай, Иван, пиццу для ректора не приносили?.. Странно, я заказывал… Ну ты, если что, отправь ее к нам, хорошо?.. Вот и славненько!

Пяти минут хватило, чтобы дойти до института и постучаться в застекленные парадные двери. Пожилой охранник впустил Антона и строго отчитал:

– Ты где, парень, ходишь? Тебя уже заждались. Мигом наверх в триста тринадцатый!

Антон буркнул в ответ: «Простите» и, не снимая капюшона, помчался вприпрыжку по отполированному мрамору лестницы. Хотя можно было и не скрываться: все знали, что видеозапись с камер слежения отключалась, как только двери в институте закрывались на замок.

В рекреации третьего этажа, Антон замедлил шаг, прислушиваясь к раздающимся будто из-под воды звукам голосов и джазовой музыки. По мере приближения к ректорской, звуки становились все громче и Антон даже сумел различить мелодию. Это была Let my people go³ от самого короля джаза, – его хриплый баритон не спутаешь ни с кем. Антон усмехнулся: впервые в этих стенах он услышал библейскую историю, да и то – в исполнении Армстронга.

Не останавливаясь, он открыл дверь в приемную ректора и остановился на пороге со словами: «Пиццу заказывали?» В пустой приемной горел свет и еле слышно жужжали системники. Шум беседы, женский смех и музыка доносились из-за дверей кабинета ректора.

– Это я хорошо зашел! – обрадовался Антон и кинулся к столу с монитором.

Положив упаковку с пиццей на соседний стол, он «разбудил» комп и вставил флешку в USB-порт на передней панели.

– Йес! – воскликнул он, увидев на экране монитора рабочий стол секретаря.

Еще одной проблемой меньше: не надо взламывать пароль входа.

– Я бы на вашем месте так не рисковал, – позлорадствовал Антон, устраиваясь поудобнее в кресле.

И минуты не прошло, как новенький лазерный принтер принялся деловито отсчитывать печатные листы, не догадываясь, на кого он сейчас работает. Вдруг шум из кабинета ректора сделался громче и Антон ужом соскользнул на пол, спрятавшись под широкую белую столешницу.

– Вольдемар, как вам не стыдно! Вы пользуетесь моей слабостью! – кокетливо прозвучал молодой женский голос. Щелкнула зажигалка, и по кабинету разлился приторно-сладкий аромат дамских сигарет.

«Секретарша…» – похолодело у Антона внутри и он, закусив нижнюю губу, взмолился: «Только не сюда, только не на рабочее место!»

– Что вы, Вер Пална! – возразил мужской баритон, похожий на доктора Ливси. – Вы прекрасно выглядите и ни капельки… э-м…

– Что «ни капельки»? Вы хотите сказать, что я пьяна?!

– Нет, что вы! Вы… Вы прекрасны, Вер Пална! Говорю вам, как специалист по истории искусства.

«Искусствовед?! Этот точно не из наших», – помотал головой Антон.

– Ах, бросьте, Вольдемар!

– Нет-нет, я заявляю со всей ответственностью: если бы Рембрандт имел возможность выбирать, то Данаю он рисовал бы именно с вас!

– Это такая толстушка с ангелом?

– Вер Пална, это не ангел. Это – Эрот.

– Фу-у-у! Разве можно такие пошлости говорить при девушке? – манерно произнесла собеседница.

– Но… Эрот – это же греческий бог любви.

– А вы что, в любви мне признаетесь?

– Что вы, Вер Пална, я вовсе…

– Ну вот, – вздохнула женщина, – так все хорошо начиналось. Какие же вы все скучные – мужчины. Про Эрота говорить умеете. А про любовь… Что-то меня тошнит…

– Это потому что вы не за-а-а… ничего не едите, Вер Пална. О! Смотрите! Пицца! Еще горячая! Хотите кусочек?

– Давайте… Теперь точно буду, как Даная, – засмеялась женщина.

– Вер Пална, я готов быть вашим Рембрандтом!

– Пошля-а-а-ак!

– Господа – пицца! – театрально воскликнул баритон, дверь кабинета захлопнулась и звуки праздника снова ушли под воду.

Антон вынырнул из-под стола, выхватил из принтера пачку распечатанных листов и сунул в рюкзак. Он уже хотел покинуть кабинет, как вдруг остановился, парой кликов создал на рабочем столе новую папку, дал ей название: Boar Hunting, и закинул в нее несколько файлов с флешки.

Когда толпа подвыпивших педагогов высыпала из кабинета ректора, Антон был уже по дороге в городскую прокуратуру.

Через полчаса уборщица вынесла из приёмной несколько пакетов с пустыми бутылками и помятыми тетрапаками из-под сока. Под мышкой у нее торчала плоская картонная коробка, на которой яркими разноцветными буквами было написано: «Сюрприз!»

Глава 6

Церковь стояла на краю города. В хорошую погоду ее купола играли яркими бликами в лучах солнца, точно елочные игрушки. Вокруг росли голубые ели, а стройную свечу колокольни можно было увидеть и услышать из любой точки города. Даже заводские трубы, пускающие в небо клубы серого дыма, не могли испортить образовавшийся с появлением храма пейзаж.

Антон услышал благовест, едва вышел из дома. В морозном воздухе пасмурного ноябрьского утра он разносился, как заводской гудок, размеченный ударами кузнечного пресса.

«Опоздал», – отметил про себя и, затянув поплотнее шарф, двинулся на остановку.

Город словно вымер. Редкие пешеходы никуда не спешили, а машин было так мало, что и те, казалось, скоро закончатся и дороги совершенно опустеют. Только маршрутчики не переставали охотиться за случайными пассажирами, чтобы собрать хоть какую-то копеечку для многочисленной родни из Зарафшана.

– Переводом можно? – спросил у водителя, вскочив на подножку маршрутки. Тот кивнул в ответ, и Антон занял свободное место в конце салона.

Расплатившись за поездку, спрятал смартфон и стал смотреть на проносящиеся мимо виды. За окном мелькали серые здания, витрины еще не открытых магазинчиков, голые силуэты изуродованных коммунальщиками тополей, придорожные столбы освещения, афишные тумбы и щиты с промокшей бахромой объявлений и рекламных листовок. И всюду грязь вперемешку с островками обледенелого снега и россыпью опавших, давно потерявших цвет листьев.

На главной площади рабочие обустраивали сцену для митинга и концерта. Если бы не они, о празднике напоминали бы только редкие флаги у парадных дверей госучреждений да придорожные баннеры в центре города. На одном из них взявшись за руки улыбались друг другу толстощекий башкир в малахае и русская девушка в кокошнике.

«Хочешь испортить праздник – доверь дело профессионалам», – усмехнулся Антон и снова погрузился в свои мысли.

События минувшего дня не выходили у него из головы. Разговор с ректором, ссора с Жанной, знакомство с содержимым посылки, операция с распечаткой, поездка в прокуратуру – всего этого могло бы хватить на неделю, а то и на месяц обычной жизни. Но кто-то скомкал ленту событий и умудрился запихнуть их в двенадцатичасовой отрезок времени.

«Это что, такая компенсация за вынужденное безделье в СИЗО? Ну что ж, окей!» – согласился он с неизбежным.

Хотя, кто заставлял его гнать лошадей? Не сам ли он спровоцировал Жанну, решил не откладывать с местью Бивню, устроил стендап с пиццей и крался к ящику доверия, как заправский стукач? Нет, тут все логично. По-другому и быть не могло. «Ты не ты, когда хочется свининки!» – ехидно прищурился Антон.

За окном промелькнули последние здания городской застройки, и маршрутка притормозила у новенькой, еще не испохабленной вандалами, остановки. По свежеуложенному асфальту быстро дошел до храма и, отворив двери, вошел внутрь.

Храм встретил светом и благоговейной тишиной. Людей на службе было много, но свободного места хватало. Молодой, коротко стриженный, диакон, стоя перед аналоем с Евангелием, читал нараспев каноническую историю о Марфе и Марии. Антон знал ее чуть не наизусть – она звучала в церкви каждый богородичный праздник.

Речь шла о двух сестрах, которые постоянно ссорились, когда Христос гостил у них в доме. Мария, под предлогом беседы с учителем, отлынивала от домашней работы, а Марфа жаловалась на нее Иисусу и просила повлиять на сестру. Но в результате Марию хвалили, а Марфа нарывалась на выговор.

«За что, спрашивается? – возмущался Антон. – Если все будут только сидеть и слушать, кто будет готовить обед?»

Нет, он, конечно, знал про то, что не хлебом единым и все такое прочее. Но все равно. Как-то обидно было за Марфу: целый день у печи вертелась, и даже спасибо никто не сказал…

Он поискал глазами мать и нашел ее на обычном месте – она любила молиться у большой старой иконы Покрова. В церкви она преображалась: морщинки на лбу исчезали, уголки губ взлетали вверх, и она снова выглядела молодой и беззаботной. Вот и сейчас издалека она напоминала стройную юную девушку, одетую не по возрасту – в длинную бежевую юбку и старую цветную кофту. Только голубой платок, скрывающий седину в длинных, по-девичьи, волосах, подходил к утонченным чертам ее бледного лица.

– Мам, тебе надо покраситься, – приставал Антон к матери, глядя, как она даже дома прячет волосы под косынку.

– Зачем, сынок? – улыбалась она. – Перед кем мне красоваться?

– Ну… хотя бы ради себя, – не отставал он.

– Красятся, Антош, не ради себя, а ради других. Тот, кто по-настоящему любит, не отвернется, даже когда я стану лысой и беззубой.

Антону становилось больно от этих слов и он, надув губы, прижимался к материнскому плечу:

– Не говори так. Ты всегда будешь красивая и молодая!..

«Ага! Будешь тут, с таким сыном», – злился он на себя, вспоминая, как не раз доводил мать до слез своим упрямством и невниманием.

Но тяжелее всего дались ей последние две недели.

«Если бы не предатель, – пытался он найти себе оправдание, – не было бы этих пятнадцати суток. Не было бы ни слез, ни бессонных ночей, ни седых волос»…

– Сынок, а сынок, возьми свечку на здравия! – раздался сзади скрипучий старушечий голос.

Антон растерянно огляделся вокруг и, только посмотрев вниз, заметил у себя за спиной древнюю бабульку в сером драповом пальто и платке с поблекшими от времени цветастыми узорами. Оперевшись на клюшку и склонив голову набок, она смотрела на него мутными, но живыми, смеющимися глазами, протягивая дрожащей рукой большую восковую свечу.

– Спасибо, бабушка, не нужно. Со мной все в порядке, – стараясь быть вежливым, ответил он и отвернулся от непрошенной благодетельницы.

– Так, милок, то ж не тебе, – укорила его старушка. – Я же, вишь, до подсвешника-то не достаю уже. А ты вона какой – ба-а-альшо-о-ой!

Краска ударила ему в лицо: надо же быть таким самовлюбленным болваном!

– Простите, бабушка, – извинился Антон и с готовностью подставил локоть: – Скажите, куда, я вам помогу.

– А туды, сынок, к Юрию на лошадке, – ухватилась за него старушка, и они медленно двинулись по храму.

– Это к Георгию Победоносцу, что ли?

– К нему, родимай, к нему… Пущай мужа мово, Юрия, от беды убережет. Он у мене тож победоно-о-осец.

Антон недоверчиво улыбнулся:

– Это как?

– А так, – в голосе у старушки прозвучали строгие нотки. – В сорок пятом он с товарищами Берлин брал. Весточка от него в июне пришла, мол, жди Клава, скоро буду. А потом все…

– И что с ним случилось? – поинтересовался Антон, не дождавшись продолжения истории.

– С Юрой-то? Да кто ж знат. В справке написали: «Пропал без вести». А коль без вести, стало быть живой. Так ведь? – вопросительно посмотрела она на помощника.

– Не знаю, бабушка, – соврал он.

– Вот и я не знаю, касатик. Потому и молюсь – о здравии раба Божия воина Юрия. Глядишь, да вернется, кормилец… Ох, годы, годы! Много вас, да нести тяжко, – вздохнула старушка и, держась за Антона, медленно опустилась на скамейку.

– Ну всё, здеся посижу. Помолюсь за Юру, за детишков наших, – на последних словах голос у нее дрогнул и слезы ручьем потекли из глаз.

Антон закусил губу: старушка напомнила ему родную бабушку. Та тоже всю жизнь ждала мужа, да так и не дождалась…

Он осторожно вынул из рук старушки свечу, зажег и поставил на подсвечник у «Юрия на лошадке». Огонек разгорелся не сразу: сначала робко, потом сильнее, пока не превратился в дрожащий красный цветок. Прозрачные восковые капли покатились по изгибу свечи, застывая причудливыми ручейками на ее тонком теле.

Некоторое время он стоял и завороженно смотрел, как пламя свечей переливается в стекле киоты. Но вдруг взгляд его остановился на иконе.

Сюжет был хорошо знаком. Вот на вздыбленном белом коне кучерявый юноша в латах. В правой руке – копье, острие пронзает голову извивающегося на земле небольшого дракона. Но сейчас внимание Антона привлекло лицо всадника. Оно выражало задумчивое спокойствие. И это в самый разгар битвы, в момент смерти заклятого врага, когда полагается быть победному кличу и торжествующему взгляду!

«Прекрасная иллюстрация к Хемингуэю, – подумалось ему. – Красиво, конечно, но… нереально». Он даже покачал головой в знак несогласия с художником. По себе знал: борясь со злом нельзя не заразиться его энергией.

«По-другому никак. Только гнев, жажда мести дают силу и волю к борьбе. Без них – в порошок сотрут, в лагерную пыль! А здесь что? Царская охота, какая-то. Шашлычка из дракончика не желаете?»

Антон улыбнулся собственной шутке и, еще раз взглянув на лицо юноши, вынес вердикт: «Икону надо переписать, однозначно»…

– Правда, похож на дедушку? – прозвучал за спиной родной голос.

Глядя на отражение в стекле киоты, Антон возразил:

– Да? Я что-то не замечал.

– Потому что не теми глазами смотришь, – рука матери нежно легла на плечо.

– Привет мам, – улыбнулся он и они расцеловались. – А что, служба уже закончилась?

– Ты разве не знаешь? Отец Петр еще не проповедовал.

– Точно… Да я что-то задумался…

– А-а. Я думала ты молишься, – мать заботливо поправила выбившийся из-под шарфа ворот его рубашки.

Антон слегка поежился, но сопротивляться не стал: она всегда так делала, когда он был маленьким. Сейчас это выглядело немного странным, по крайней мере, для него.

– Я тогда пойду?

– Куда? – вскинула мать испуганные глаза.

– Да никуда. Погуляю возле храма, тебя подожду.

– Но ты же не услышишь проповедь. И потом… – она запнулась и отвела взгляд в сторону. – Отец Петр хотел с тобой поговорить.

– Понятно, – недовольно произнес Антон. – А можно я только проповедь послушаю?

– Нет! – решительно ответила мать. – Ты встретишься с отцом Петром, я настаиваю!

– Хорошо, хорошо… Только ради тебя.

– Иди гуляй, если хочешь. Я тебя позову, – перешла мать на шепот.

В это время царские врата отворились и на солее появились диакон с большой позолоченной чашей руках и статный, наполовину седой, священник – оба в голубых облачениях. Народ потянулся к ним словно железная стружка к магниту. И только Антон поспешил выйти из храма. Спустившись с паперти, он стал бродить вокруг, разглядывая подросшие ели и любуясь окрестностью.

На вершинах гор, ощетинившихся зеленью хвойного леса, уже давно лежал снег. Те, что подальше, прятались в холодной дымке, выглядывая из-за склонов близлежащих гор. Силтау среди них смотрелась настоящим исполином, занимая чуть не половину пейзажа. Ее западный склон спускался к восточному берегу покрытого льдом озера, отделяя город, расположенный на южном берегу, от возвышающейся на севере дамбы.

Храм стоял на пригорке, между лесом и озером, и от его стен город был виден как на ладони. Панораму несколько портили заводские трубы, день и ночь пускающие по ветру клубы серо-зеленого дыма. Косматые зимние тучи медленно ползли по небу, норовя напороться на пик Силтау, царивший над этой холодной красотой.

Тишину осеннего дня взорвал перезвон колоколов, возвестивший об окончании праздничной службы. Народ повалил из храма: одни обступали приготовленные прямо на улице столы с праздничным угощением, другие – спешили на остановку, где их поджидали маршрутки.

«Храм построили, дорогу проложили, а на автобус денег пожалели», – поворчал Антон на городскую администрацию.

Дверь храма отворилась и на пороге появилась мать, закутанная в теплую бабушкину шаль.

– Антош, заходи! Батюшка ждет!

Он взбежал по ступенькам и юркнул в теплый притвор, едва не столкнувшись лбом с настоятелем.

– Антон! – радостно воскликнул отец Петр и обнял его, как родного. – Сколько лет, сколько зим!

– Здравствуйте, батюшка, – засмущался Антон, глядя, как мать знаками намекает, чтобы взял благословение.

– Какой высо-о-окий! Скоро меня догонишь! – расхохотался отец Петр и еще раз прижал к своей груди. – Ну что, пойдемте в мою хибарку чаю попьем?

Священник открыл одну из дверей притвора и стал быстро подниматься по крутой железной лестнице, ведущий на второй ярус колокольни.

«А ведь ему в прошлом году семьдесят стукнуло!»

– Нина! – крикнул отец Петр сверху. – Принеси нам чего-нибудь к чаю! Идем-идем, – улыбнулся он идущему за ним Антону. – Сейчас мама нам свежих пирогов принесет, отобедаем – по-царски!

«Хибарка» отца Петра, устроенная на втором ярусе колокольни, представляла собой комнату три на четыре метра. Напротив единственного арочного окна, расположенного по центру западной стены колокольни, стоял большой деревянный стол, больше похожий на деревянный верстак. Словно модели небоскребов, по краям возвышались стопки книг и журналов. Между ними темнел силуэт ноутбука, в мощном дизайне которого угадывалась военная версия Эльбруса. Всю южную стену и часть восточной занимали книжные полки, возле которых ютился топчан, застеленный лоскутным одеялом. Прямо у дверей на стене висели лыжи и прочая походная амуниция. Справа от окна на стене помещалась небольшая икона Богородицы, а перед ней мерцала лампадка и стоял аналой с раскрытой книгой.

– Заходи, не стесняйся, – пригласил отец Петр застрявшего на пороге Антона. – Сейчас мы здесь порядок наведем и чаевничать станем.

Священник раздвигал стопки книг на столе, освобождая место для чаепития.

– Одежду там вешай, – показал он в сторону стены с амуницией, – а то запаришься.

В комнате действительно было жарко, хотя ни батареи, ни обогревателя видно не было.

– Теплые полы – удобная штука, – пояснил отец Петр, заметив неподдельный интерес в глазах гостя.

Антон бросил рюкзак на табуретку и пристроил одежку между горными ботинками и большим мотком веревки.

– Все еще водите ребятишек в горы? – спросил он, разглядывая необычную для кабинета священника обстановку.

– А как же! Помнится, и ты пару раз ходил с нами на Силтау.

– Было дело. Я тогда ногу подвернул, и вы меня на себе пять километров тащили. Спасибо.

– Да ну, что ты! – засмеялся отец Петр. – Своих не бросаем! Ты тогда легкий был, как овечка. Сейчас бы я тебя не утащил! Как нога, кстати?

– Нормально, – Антон присел на краешек табуретки у входа.

– Да что ты, как бедный родственник, честное слово? – развел руками священник. – Садись к столу!.. Давай, пока чайник греется, я тебе одну штуку покажу.

Отец Петр достал с полки большой альбом и положил на стол. На обложке золотыми буквами было написано: «Проект храмового комплекса Преподобного Серафима Саровского г. Солнечногорска».

– Можно? – робко спросил Антон.

– Открывай, открывай! Смотри!

На первой странице помещался общий план архитектурного комплекса, расположенного вокруг здания нынешнего храма. Из всех построек он узнал только одноэтажный домик воскресной школы и трапезную. Остальная территория много лет пустовала: на строительство и обустройство ландшафта денег у прихода не хватало. Теперь, похоже, средства нашлись.

– Вот здесь у нас будет гимназия с полным циклом обучения, – ткнул отец Петр пальцем в трехэтажное здание, склонившись над альбомом с другой стороны стола. – Здесь – крестильная. А вот здесь – большая трапезная. Между ними – детская площадка для малышей и прогулочная зона со скамейками и прудом. Лебедей хочу завести… Ну, или уток, – всё живность. А ребятишкам радость.

– А это что такое?

– Это? Скалодром под открытым небом, – с гордостью произнес отец Петр. – Тяжело в ученье – легко в бою! Так ведь? Зато никого на себе пять километров тащить не придется, – засмеялся священник и похлопал Антона по плечу.

– Да, классно! Только кто в вашей гимназии учиться будет? На край города не наездишься.

– Вопрос уже решен! Администрация выделяет автобус, он в полном нашем распоряжении.

Антон помрачнел.

– На строительство тоже они деньги выделяют?

– Ну, не только они… – смутился священник и нырнул под стол. Тотчас оттуда раздались шуршание пакетов, звон посуды и донесся голос отца Петра: – Без них мы бы точно не справились.

– Понятно, – вяло отреагировал Антон и, перевернув пару страниц, захлопнул альбом.

– Ты какой любишь: черный или зеленый?

– Все равно, – буркнул Антон, с любопытством разглядывая корешки книг в библиотеке.

Здесь в одном ряду с Иоанном Златоустом и Игнатием Брянчаниновым стояли книги по специальным вопросам квантовой физики и математики. Кое-где в названиях мелькали иероглифы и арабская вязь.

– Может быть кофе?

– Может быть…

На краю стола стали появляться разномастные кружки, упаковки с чаем, рафинад, жестянка с Арабикой. Наконец, показался сам отец Петр.

– А я, брат, зеленый люблю, – с довольной улыбкой заявил он. – В молодости весь Индокитай объездил, вот и пристрастился.

– А вы в курсе, батюшка, куда уходят деньги из городского бюджета? – продолжая скользить взглядом по книжным рядам, спросил Антон.

– Ну… – опешил отец Петр от такой прямолинейности. – Откуда ж мне знать. Я же не счетная палата.

– Хорошо, – повернулся он и посмотрел священнику прямо в глаза. – А хотели бы вы знать, на какие такие «дела» уходят бюджетные деньги?

– Если честно – нет, – спокойно ответил священник, разливая кипяток по кружкам.

– То есть, вам безразлично, с кем иметь дело: честный это человек или вор?

Отец Петр вздохнул и задумчиво поболтал ложечкой в стакане с чаем.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Мол, нечистые деньги на святое дело брать нехорошо. Правильно?

– А разве не так?

– Все так. Но…, во-первых, не пойман – не вор…

– Прекрасно! Если вор не пойман, то с ним, значит, можно за одним столом сидеть, по имени-отчеству величать, а помрет – и торжественное отпевание устроить.

– …а во-вторых, – пропустив мимо ушей саркастическую тираду, продолжил отец Петр, – чистых денег, как и чистых людей, в природе не существует. Ты сам знаешь, как строился храм: врачам и учителям постоянно задерживали зарплату, а бизнес вообще закошмарили «добровольными пожертвованиями». Что, скажи, было делать? Отказаться от помощи и остаться со старушками и малыми детьми в сыром подвале? Мы бы до сих пор оттуда не выбрались. А теперь все они здесь: и учителя, и врачи, и бизнесмены. А что говорят, знаешь? «Мы тоже храм строили». Так-то.

– Абрамов – вор, – недовольно буркнул Антон, – и вам об этом известно.

Отец Петр вздохнул и посмотрел в окно: на церковном дворе у столов с самоварами и пирогами толпился народ.

– Видишь этих людей? О каждом из них я знаю много такого, от чего им самим сегодня ужасно стыдно.

– Абрамову не стыдно.

– Люди меняются, Антон.

– Но не всегда в лучшую сторону.

– Это так, – согласно покачал головой священник и улыбнулся. – Вот я, например, с каждым годом все хуже и хуже, и ничего не могу с этим поделать.

– Речь не о вас, батюшка, – поморщился Антон.

– Понимаю, понимаю, – нахмурился священник. – Но… я бы на твоем месте…

– Что бы вы сделали на моем месте?

– Ну, во-первых, не стал был шутить над мэром – это ничего не даст.

– А кто вам сказал, что я шутил над мэром? – голос у Антона дрогнул.

– А-а-а… разве не ты испортил предвыборный плакат?

Антон в упор смотрел на собеседника, ожидая ответа, а сердце у него стучало все сильнее.

– Ну… хорошо. Иван Захарович сам сказал. Видишь ли… Он попросил меня с тобой поговорить…

– «Иван Захарович».... «Попросил»… – зло ухмыльнулся Антон. – Не ожидал от вас, батюшка… Мало того, что вы его грязные делишки авторитетом Церкви покрываете, вы еще и своих прихожан ему на съедение отдаете.

– Что ты такое говоришь! У меня и в мыслях не было… – растерянно пожал плечами священник.

– А за мать он тоже у вас попросил?

– Ты о чем?

– А вы разве не знаете?

– Нет.

– Ну, если и правда не знаете, спросите сами, за что ее с работы уволили.

– Как… уволили?

Искреннее удивление отобразилось на лице отца Петра, но для Антона разговор был уже закончен. Решительным шагом он пересек комнату, схватил в охапку рюкзак и одежду и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Словно эхо от выстрела раздалось под каменными сводами колокольни, и Антон осознал – прошлого больше нет. Там, в прошлом, осталась его наивная детская вера в Бога, в мудрость отца Петра и доброту окружающих людей. Лет десять ушло на то, чтобы туман красивых слов рассеялся, и он, наконец, увидел голую правду жизни.

Оказывается, люди в церкви ничем не отличаются от неверующих. У них те же страсти, те же стремления, те же соблазны. Только все это прикрыто лицемерными разговорами о покаянии и любви, верой в чудесное свойство обрядов и «благотворительностью». Неверующие честнее. Они хотя бы не лгут сами себе, не корчат из себя праведников и не читают моралей. Они творят зло и этого не скрывают. За них это делают такие, как отец Петр, готовые оправдать и простить самую гнусную гадость, самого отпетого злодея.

Спускаясь по гулким ступеням железной лестницы, он ощущал необыкновенную легкость в мыслях и чувствах. Будто тяжелая, непомерная ноша вдруг свалилась с его плеч, и он готов был взлететь выше деревьев, выше домов. Даже выше этой колокольни, где, словно паук в банке, сидит и плетет паутину лжи старик в рясе…

Внизу ему встретилась мать, – она держала в руках поднос с пирогами.

– Антон? Ты куда раздетый?

– Домой, мама, – с легкой улыбкой ответил он, натягивая куртку. – Если хочешь – оставайся. А я пойду.

– Ты поговорил с батюшкой?

– Да.

– И что?

– Ничего.

– Как, ничего?

– Так, ничего… Ничего нового он мне не сказал. Просто… показал проект гимназии и… крестильной. В общем… мне понравилось.

– И больше вы ни о чем не говорили?

– Нет, – соврал Антон.

Он не хотел, да и не мог объяснить матери своих чувств. А если бы и нашел подходящие слова, то наверняка причинил бы ей боль. Пусть все остается, как есть. В конце концов, люди не виноваты, что у них такие пастыри. Даже Иисус предупреждал: «Что они говорят, делайте, по делам же их не поступайте».

– Я скоро приду, Антош, и мы вместе пообедаем, хорошо?

– Не торопись, мам. Хочу прогуляться по городу – праздник ведь.

– Шапку надень! – услышал он перед тем, как двери храма закрылись у него за спиной.

Остановившись на паперти, огляделся. К полудню одеяло облаков превратилось в тонкую перистую паутину, и уже не могло скрыть пронзительную синеву неба. В ярких лучах осеннего солнца город белел стенами зданий и поблескивал стеклами окон. На тонкой ледяной глади озера чернели редкие силуэты отчаянных любителей рыбной ловли. Воздух был свеж и прозрачен, и Антон, зажмурившись, вздохнул полной грудью.

Нацепив наушники и натянув шапку поглубже, он включил плеер и рванул на остановку. «It's My Life!» – зажигал молодой Бон Джови, а Антон несся по асфальту дороги так, словно маршрутка, ожидавшая его на стоянке, была последней.

Гуляния на главной площади были в самом разгаре. Народ толпился у сцены и бродил между пестрых лотков с яствами и поделками. Хор пожилых тётушек в русских сарафанах в сопровождении толстого гармониста в белой косоворотке с надрывом пел что-то про озера синие и ромашки. По бокам от сцены колыхались триколоры и флаги правящей партии.

Антон вышел из маршрутки и стал лениво скитаться между лотками, пока не наткнулся на застекленный киоск с выпечкой. Горячая сосиска в тесте со стаканом чая на морозном воздухе оказались весьма кстати. Перекусив, подошел к предвыборной палатке мэра, взял пару буклетов и, отойдя в сторонку, тщательно вытер ими жирные пальцы.

Побродив еще немного в толпе, он уже собирался уходить, как вдруг внимание его привлек похожий на вигвам шатер из оленьих шкур. Легкий дымок, время от времени появлявшийся над шатром, выдавал присутствие человека. Яркая рекламная надпись, расположенная рядом с диковинным сооружением, сообщала: «Этноинсталяция «Чум шамана». Традиции и обычаи коренных жителей Северного Урала. В программе: знакомство с живым шаманом и его жилищем; участие в обряде камлания; снятие темной энергии, заговоры на здоровье и предсказание будущего. Цена – договорная».

«Любопытненько», – подумал Антон и осмотрелся по сторонам. Праздный люд слонялся вокруг да около, но к вигваму никто подходить не спешил. «Ну и правильно: кому нужен ряженый мужик с бубном?» – губы скривились в скептической усмешке. – «Однако… чем он хуже тех казаков с игрушечными шашками? Этот, пожалуй, посмешнее будет». Наклонив голову пониже, он откинул полог из оленей шкуры и нырнул в загадочный сумрак.

Внутри оказалось неожиданно просторно. На невысоком каменном очаге, устроенном посередине, горел огонь. В подвешенном над ним железном котле булькало какое-то варево, распространяя терпкий горьковатый запах. На ребрах деревянного каркаса висели предметы кочевого быта, пучки сухих трав и рога оленя. На соседней от входа стороне Антон заметил большую зловещую маску, помещавшуюся посреди двух бубнов. Прямо под ней на небольшом возвышении, покрытом медвежьей шкурой, сидел коротко стриженный мужичок в шубе из разноцветного меха, и грел босые ноги у очага. Рядом стояли расшитые северными узорами белые унты.

– Ладно, Степан, я тебе потом позвоню – у меня тут клиент, – сказал он кому-то в старенький айфон и поспешил спрятать его, как только на пороге появился посетитель.

«Я так и думал, – улыбнулся Антон, увидев, как мужичок спешно натягивает унты, подпоясывается и поправляет шубу, принимая вид «настоящего» шамана. – Впрочем, все честно. Написано же – этноинсталляция».

– Здравствуйте! – поприветствовал Антон хозяина.

– Гавари защем пришёль, маленький челявек – резко и сердито отреагировал шаман, зачем-то коверкая язык.

– Я, собственно, так… ради интереса…

– «Так» – нельзя. Ты что, не читал, что написано?

– Читал, но… – Антону уже становилось скучно.

Не просить же, в самом деле, господина артиста снять с него порчу. Но и уходить сразу не хотелось – снаружи было скучнее.

Решил импровизировать.

– У вас там написано, что вы предсказываете будущее. А мне нужно знать прошлое.

– Сядь, – коротко скомандовал шаман, указав на невысокую скамью возле очага.

Антон скинул рюкзак у порога и с готовностью подсел к огню.

– Какое прошлое хочет знать маленький человек? – спросил шаман, понизив голос и прищурив и без того узкие глаза.

«Реальный квест! – возбудился Антон. – Надо включаться в игру».

– Прошлое мое туманно, старик, – загадочно произнес он, сделав безумные глаза.

– Смеяться не надо, – с холодным спокойствием произнес шаман. – Говори, что нужно или уходи.

– Ну ладно, ладно, извините, – попытался Антон замять неудавшийся розыгрыш. – Вы что, и правда… шаман?

– Я – шаман. Сын шамана, внук и правнук шамана. А ты пришел смеяться, маленький человек. Нельзя так.

– Ну хорошо, допустим, я вам верю…

– Э-э-э! Шаману вера не нужна. У шамана сила есть. Хочешь узнать – спроси. Только даром говорить не буду. Деньги давай!

– Я заплачу… А сколько надо?

– Сколько духи попросят! – широко улыбнулся шаман, обнажив желтые кривые зубы, и вынул из-за пазухи короткую костяную трубку. Набив ее сухой травой из расшитого северными узорами мешочка, достал из огня тлеющую головешку и прикурил.

Антон наблюдал за действиями шамана, словно хотел запомнить каждую деталь этой диковинной процедуры. «Эх, жаль фоткать нельзя! А может попросить потом, после сеанса?»

– Если что, я не курю, – предупредил он и с опаской подумал: «Лишь бы не спайс – терпеть не могу!»

Шаман не ответил. Закрыв глаза, он отодвинулся подальше от огня и, скрестив ноги, стал пускать клубы густого белого дыма. Антон все никак не мог уловить запах: проплывая над очагом, дым устремлялся вверх в потоке горячего воздуха и выходил наружу через небольшое отверстие в конусе чума.

– Спрашивай, маленький человек, – не открывая глаз и не выпуская трубки изо рта, произнес шаман монотонно и прилег, опершись на локоть.

«Вот же засада! Что я ему скажу?» – растерялся Антон. Но, помолчав немного, выговорил, медленно подбирая слова:

– Месяц назад мы с друзьями… повеселились, так сказать. Об этом узнал один… большой человек… И… меня посадили на пятнадцать суток. Вопрос: кто меня предал?

«По логике, сейчас должны начаться танцы с бубном, горловое пение, катание по земле, конвульсии», – рассуждал он, поглядывая на шамана и висевшую над ним зловещую маску.

– Эй, вы меня слышите? – повысил голос Антон, заметив, что шаман никак на него не реагирует. Он даже слегка приподнялся, чтобы лучше разглядеть хозяина чума. Но тот продолжал лежать с закрытыми глазами и если бы не дым, по временам испускаемый трубкой, можно было бы принять его за спящего.

Вдруг шаман, словно механическая кукла, поднялся и сел ровно, положив смуглые морщинистые руки на колени. Антон инстинктивно отшатнулся, увидев, как тот уставился на него белыми, как молоко глазами: «Бли-и-ин… Как это у них получается?»

– Предал тебя тот, кто рядом с тобой – произнес шаман глухим утробным голосом, едва шевеля губами.

«Тоже мне новость», – подумал Антон, но вслух не сказал: пусть уже заканчивает свои фокусы.

– И знаешь его, и не знаешь его.

«Ага, вот и антимонии подкатили. А есть что поконкретнее?»

Руки у шамана задрожали, а лицо неестественно искривилось.

– Во чреве горы поймешь… – изрек шаман в нижнем регистре, и тут же истерически завизжал фальцетом: – Ему нельзя, он должен уйти, должен уйти!

Мороз пробежал по коже. Этого в его сценарии не было.

– Успокойтесь, уважаемый, я уже ухожу, – вскочил он на ноги, схватил рюкзак, но замер, услышав утробное: – Ее не вини, вступающий в битву…

Антон смотрел на шамана открыв рот, не в силах двинуться с места. На последних словах он ясно ощутил присутствие в чуме кого-то третьего. И этот третий знал то, что не было известно не только шаману, но даже самым близким его друзья.

Некоторое время шаман сидел, опустив голову и покачиваясь словно пьяный. Потом поднял глаза – они приняли обычный вид – и протянул дрожащую руку:

– Давай деньги, маленький человек.

– Да, сейчас, – торопливо захлопал по карманам Антон. – А… переводом можно… или по карте?

– Нет! – резко вскрикнул шаман. – Дать должен ты!

«Никакого сервиса, – нервно шарил Антон по карманам рюкзака. – А еще духи называются».

Вдруг осенило: полез за шиворот, стянул с себя крестик и протянул шаману:

– Вот, возьмите, он серебряный.

Глаза у шамана округлились и он, замахав руками, закричал не своим голосом:

– Нет, нет! Забери это! Уходи, уходи!

Антон сунул крестик в карман куртки и вывалился из чума на улицу. Некоторое время стоял, глубоко дыша. Немного успокоившись, огляделся.

– Что за… хрень?! – сорвалось с языка.

Смеркалось. На городской площади не было ни души. Ветер гнал по асфальту обрывки цветной бумаги и помятую пластиковую посуду. Только несколько рабочих возились у сцены, заканчивая разбирать конструкцию.

«Сколько же я там просидел? Пол дня? А может сутки?!» Он выхватил смартфон и включил экран. «Фу-у-х! Слава богу!» На экране светились цифры календаря и время: «4 ноября, 20.13».

«Это все спайс. Наверняка, что-нибудь подмешивает. А я ему уже почти поверил», – злился Антон и на себя, и на шамана, шагая на остановку. Нужно было срочно бежать домой, мать его уже потеряла.

Сидя в маршрутке, он пытался объяснить себе все, что увидел и услышал в чуме, но ничего не выходило.

Почему? Как?! Откуда фокусник, играющий роль шамана может знать, как его имя переводится с греческого? Они ведь даже не знакомились. Может в состоянии транса сболтнул? Кто знает, что он там курит? Но ведь не было же ничего: ни эйфории, ни тумана, ни спутанности сознания! Наоборот, все виделось четко и последовательно, хоть кино снимай. Фокус со временем тоже не ахти какое чудо: за игрой в сети еще не то бывает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Англ. – охота на кабана.

Вернуться

2

Башкир. – нет.

Вернуться

3

Англ. – Отпусти Мой народ.

Вернуться