Лев Цитоловский
Гангрена Союза

Гангрена Союза

1. Социология на тротуаре Тверской

К моменту окончания школы Тенгиз Пагава уже заработал море уважения в своем городишке, и для этого ему не приходилось прилагать усилий. Так получалось, что любой его собеседник, даже и вполне взрослый, по какому угодно вопросу имел такое же мнение, как и Тенгиз. И не нужно думать, что Тенгиз ловко подстраивался к оппоненту, совсем нет, он всегда говорил лишь то, что считал на самом деле. Но был он крайне убедителен, хотя и не стремился убедить специально. Он вовсе и не преследовал такой цели, просто так обычно получалось. После объяснений Тенгиза, человеку начинало казаться, что он и сам всегда так думал, и это было для участника беседы вполне безопасно, Тенгиз никакой выгоды из этой своей особенности не извлекал. Его с детства интересовали закономерности взаимоотношения людей. Он хорошо понимал, что каждый внутри себя сложно устроен, а все вместе образуют хитросплетение премудростей. Но серьёзно раздумывать над этим пока не стоило, ему не хватало знаний, нужно было их вначале пополнить, и поэтому он собрался в Москву, на учёбу.

Была середина 80-х годов, страна меняла генсеков. Жители Колхиды пока еще могли посещать Москву без визы. Тенгиз Пагава прибыл из Поти, маленького портового и промышленного города на берегу моря, без туриндустрии и поэтому малолюдного. Целью Тенгиза была не Москва, а город Долгопрудный, в Подмосковье. А если быть еще более точным, то его интересовал Институт, который готовил, как считалось, опору оборонительного щита страны. Институт искал таланты в школах мегаполисов и на периферии. Абитуриенты проходили жесткий отбор. Девушки преодолевали это препятствие редко, но поступившие ни в чем не уступали ребятам. Здесь Тенгиз и собирался получить образование. Его интересовало, почему люди в толпе ведут себя не так, как вёл бы себя каждый в отдельности. Он надеялся, что разгадка привела бы не только к прогрессу в интеллектуальной активности людей, но и к установлению правильных отношений между ними.

Тенгиз, весь багаж которого состоял из портфеля, долетел на одномоторном «кукурузнике» до Сухуми, пересел на реактивный лайнер и приземлился во Внуково. Потом рейсовый автобус высадил его на площади у Большого театра, на том же месте, где и в первый раз, когда он приехал сдавать экзамены. Тогда ему было не до прогулок, впереди были суровые испытания. Поэтому сейчас, прежде чем двинуться в Долгопрудный, Тенгиз решил ознакомиться с Москвой, хотя бы поверхностно. Тут всё было непривычно и требовало осмотра.

Он прогулялся по Охотному ряду, тогда это был проспект Маркса. На противоположной стороне стоял памятник основоположнику коммунизма, на голове у него сидел голубь мира. «Как будто специально дрессировали», иронично подумал Тенгиз. Он свернул направо и оказался на тротуаре Тверской (тогда – улица Горького). То, что он увидел на тротуаре, повергло его в шок. Плотный поток людей несся вниз. Столь же мощный людской поток несся в противоположную сторону. Оба потока пронизывали друг друга, не сталкиваясь и не теряя направления своего движения. Тенгиз встроился в ту часть потока, которая устремлялась вниз. Для этого не требовалось бежать, достаточно было идти быстрым, деловым шагом, люди не разговаривали друг с другом и даже не обменивались репликами. Так он дошагал до конного памятника Юрию Долгорукому. Здесь он остановился и присоединился к противоположной лавине, она была столь же напряженная и деловая. Тенгиз не понял, что творится. В Поти по тротуарам ходили не спеша, пешеходы здоровались, останавливались поговорить. Здесь, ясное дело, люди друг с другом не могут быть знакомы. Но что за аврал? Конечно, Тенгиз видел и толпы людей. Это было на демонстрациях, свадьбах, во время похоронных процессий или на митингах. Но там никто никуда не спешил, все были торжественно одеты и значительны.

Тенгиз догадался, что в Москве что-то случилось, люди куда-то бегут, может быть, спасаются, а он не понимал, куда и зачем. Он был не робкого десятка, и попробовал выяснить у встречных, что происходит. Но те спешили мимо, им было не до него, до них не доходило, что волнует молодого кавказца. Наконец, Тенгизу посчастливилось привлечь внимание худощавого юноши с порывистыми движениями, скорее всего, студента, и спросить, куда все спешат и что произошло. Тот с трудом понял вопрос и растолковал, что все идут по своим собственным делам, кто куда, а народу много, потому что это середина Москвы и куда бы человек ни направился, приходится пересекать центр. Тенгиз тут же осознал свой промах, тем более, что это было как-то связано с проблемой, которая давно его волновала: людей очень много, а направлений на тротуаре всего два и никто не слоняется бесцельно, кроме него самого. Он долго никому не рассказывал об этом своем проколе и только потом стал относиться к своему провинциальному замешательству с юмором.

2. Тенгиз и его окружение

Близость столицы влияла на жизнь обитателей Подмосковья, они поневоле испытывали некоторую свою ущемленность. Чем ярче центр, тем более тускло захолустье. Кроме того, езда на работу и за продуктами в шумных и обшарпанных электричках оставляла след на облике пассажира, и москвичи могли, по внешнему виду, распознать жителя пригорода.

Помимо Института, в Долгопрудном было мало примечательного, ничего, что отвлекало бы от учебы, рядом леса и канал Москва. С местными жителями не сближались. Не нарочно, не было повода. Чтобы расслабиться, время от времени тащились в столицу. Час – туда, два – на расслабление и час – обратно.

Среди первокурсников почти отсутствовали принятые по-блату, а когда кто-нибдь все-таки решался использовать протекцию для поступления, его отчисляли после первой же сессии, потому что невозможно договориться с каждым из экзаменаторов. Студенты гордились тем, что их почитали интеллектуальной элитой и старались соответствовать. Обучение протекало, в значительной степени, индивидуально. Это удачно сочеталось с тем, что каждый здесь привык считать самого себя особенным еще со школы: всё это, сплошь, были когда-то первые ученики и прежде не знали соперников. Многие еле смирились с утратой престижа непревзойденного уникума.

Вместе с Тенгизом в комнате общежития жил еще один кавказец, Эрик Балоян, из Баку. То одному, то другому иногда приходили посылки с дарами юга. Тогда комната быстро наполнялась гостями, а посылка пустела. Два других соседа, киевляне, в разных ситуациях примыкали то к Эрику, то к Тенгизу. По вечерам обсуждали научные новости, научно-фантастические идеи, а иногда мировой порядок или институтские происшествия. Порой это был просто интеллектуальный треп.

У Эрика было много приятелей среди старшекурсников. Дело в том, что он поступил лишь с четвертого раза, и во время каждой очередной попытки, будучи обаятельным абитуриентом, заводил новых друзей. Контактный и веселый, он устраивал попойки и пел под гитару. Стол тогда заставляли выпивкой и консервами. Клубы сигаретного дыма изображали атмосферу доверия. Между стаканами размещалась обязательная пол-литровая банка с окурками. Тенгиз иногда участвовал в пирушках и пел он не хуже, но не забывал и об учебе. Он умел концентрироваться, и гулянки Эрика ему совершенно не мешали. Стол, конечно, был во время выпивок занят, и поэтому Тенгиз в таких ситуациях листал записи лекций и готовился к семинарам, лежа на своей кровати.

Эрика тогда немного обижало, что его игнорировали. Он старался петь громче и почти обрывал струны гитары. Но поскольку Тенгиза это никак не отвлекало от его занятий, терпение кончалось у Эрика. Он заявлял, что нет, не может он пить в таких условиях, забирал бутылки, закуску, гитару и уходил в комнату старшекурсников. Вскоре Эрик провалил очередную сессию и был отчислен. Это не сильно его расстроило. Главное, он доказал самому себе, что может честно выдержать вступительные экзамены и поступить в лучший Институт страны.

На место Эрика поселили Сокова, москвича. Это несколько сблизило киевлян с Тенгизом. Прежде Соков ездил на лекции через всю Москву, потом на электричках, уставал и счел, что пора вживаться в команду. Таких, однако, в общежитии не считали вполне своими. Для иногородних комната была их единственным домом, а москвичи приезжали всего лишь передохнуть. Ночевали они не каждый день, выходные всегда проводили в Москве, да и личных вещей здесь не держали.

Соков был высокий, щуплый, почти не сутулилися и очень вежливый. Поэтому к нему обращались исключительно на «Вы» и по фамилии, язык не поворачивался назвать его Сашей, это звучало бы черезчур фамильярно. Девушки Сокова не замечали и он, будучи юношей чутким, знал, что заслужить их внимание сможет, лишь пробившись в люди. Вскоре он вступил в партию и вошел в комитет ВЛКСМ. Узнав об этом, киевляне окончательно охладели к Сокову.

– Вы резко постарели, Соков, – отметили они. – Прямо на глазах.

– Что-то я этого не нахожу, – удивился Соков, невольно заглядывая в треснувшее зеркало, которое использовали для бритья.

– Ну как же, неужели забыли: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы…». А вы, Соков, из этого возраста уже вышли.

Соков Пушкина тоже помнил и не растерялся:

– По-моему, всё как раз наоборот. Просто я хочу «отчизне посвятить души прекрасные порывы», а не выпивкам и беготням за дамами.

– Что касается меня, – вмешался Тенгиз, – к вам претензий нет. Вы, Соков, очень нужный человек. Вы оплот строя и опора режима, не важно – какого. Без таких, как вы, ситуация стала бы нестабильной. Ну а там, посмотрим, во что это выльется.

Когда-то Тенгиз и сам испытывал подспудное желание вступить в партию: высшие цели партийной программы были ему близки. Но борцы за идеалы вызывали отторжение.

3. Внешняя студенческая среда

В корпусе общежития, где проживал Тенгиз, жили только юноши, девушкам было достаточно лишь одного этажа в одном из пяти таких корпусов. Барышень из внешней среды охрана пропускала неохотно, иногда приходилось протаскивать их через окно какой-нибудь из комнат на первом этаже. Тенгиз таким приёмом не пользовался, женщин он уважал и на территорию института не водил. Да и кавалер, приютивший, даму выглядел довольно жалко, когда охранял её у туалета, не пропуская туда студентов: в общежитии женских туалетов не было.

Девушки не сильно отвлекали Тенгиза от деловых будней, он обходился поездками на электричке в Москву и обратно. Друзья понимали победы на личном фронте, как заслуженный успех красавца и супермена, а близкие приятели спрашивали:

– Где ты их находишь, Тенгиз, открой тайну? Посоветуй что-нибудь другу.

– Тайны нет, – отвечал Тенгиз. – Просто не отказываю. Некрасиво это – отказывать женщине. Отказывать – это их монополия.

Тенгиза, тем не менее, как-то вызывали на проработку в комитет комсомола, там всё обо всех, заслуживающих внимания, знали. Мол, не чересчур ли это, каждую неделю – новая пассия, и за три года дважды в больнице лежал. Но обошлось. В учебе он успевал, а недостатки его были не на виду и несколько эфемерны. Соков формально поддержал тогда соседа по комнате, но потом, как товарищ, посоветовал ему взяться за ум:

– Пусть это будет тебе наукой, Тенгиз. Прежде всего – дело, а развлечения уже потом.

Тенгиз ответил ему, тоже, как товарищ:

– Спасибо, Соков, но и вам не мешает одуматься. Не все женщины продаются за власть и деньги. Некоторые, самые, между прочим, стоящие, почти бесценные, предпочитают неподкупных.

– Не задирайся, Тенгиз. Я вижу, что урок тебе не пошел впрок. Тебя только что могли отчислить из института, если бы я за тебя не поручился.

– Всё я понимаю, Соков. Классика русской литературы, почти по Гоголю. Я тебя заложил, я тебя и спасу.

Тенгиз Пагава оригинально мыслил, много знал и был обаятелен. Даже председатель студсовета Гарик Тормашев, борец за все, что в струе, ощущал в Тенгизе нечто социально родное. Тенгиз видел, что тот не лицемерит, и вполне искренне предан делу, как он его сам понимает. А того, кто черезчур убежден, Тенгиз не старался переубедить.

Только в ректорате к Тенгизу относились несколько насторожено, когда что-то в высших сферах напоминало о его существовании. Они знали его по документам, докладным и личному мнению лиц, приближенных к власти и никогда не испытывали силу его личного обаяния. А независимая линия поведения Тенгиза заставляла полагать, что у него есть мохнатая лапа.

С некоторым недоверием смотрели на него и местные вольнодумцы, которые мыслили себя почти что диссидентами, хоть и не проявляли свои взгляды публично. Тенгиз был лишь наполовину свой: поругивал местные порядки, но, почему-то, не восторгался Западом. На днях вольнодумцы бегали по общежитию со статьей из «Правды», редакция на это отдала целый подвал. Корреспондент рассказывал о тяжелой судьбе американского безработного, с которым он совершенно случайно столкнулся у бензоколонки. Тот жаловался, что уже три недели ездит по соседним штатам в поисках работы – и безрезультатно. А теперь у него и бензин кончился. Это вдохновило вольнодумцев на критику местных порядков. Нас бы так угнетали! Гоняет по Америке на личном лимузине! Тенгиз, однако, был не слишком впечатлен. До чего же беднягу измучили тяготы жизни, если он ощущает несчастье, даже имея автомобиль! Вероятно, уже и соседям в глаза тяжело смотреть.

– Раз ты критикуешь Америку, – вразумляли вольнодумцы, – ты выглядишь, как соглашатель.

– Зачем дуть в ту же дуду, что и вы, – вздыхал Тениз. – Вас и так хорошо слышно, особенно, если ухо поднести поближе. Вы что-нибудь свеженькое предложите, своё. А я не за Америку. И не против.

4. Энтузиазм на коленях

Интерес к тайнам коллективного поведения возник у Тенгиза давно, еще в школьные годы. Осенью через Колхиду пролетали стаи перелетных птиц, и они иногда выглядели в небе, как единый организм, как таинственное существо, летящее над морем. Оно внезапно взмахивало, то своим левым краем, то правым. Иногда передняя часть этого создания, почти что голова, вдруг резко снижалась и приближалась к берегу, как бы высматривая место для привала. Соседние птицы меняли направление полета одновременно, как будто ими кто-то руководил из неведомого центра. Но вдруг внезапно координация в стае пропадала, она рассыпалась и уже походила на кипящую рисовую кашу. А в следующий миг движения птиц вновь становились согласованными, и воздушный монстр возникал из ничего.

Появление порядка из хаоса можно было наблюдать и среди насекомых, и в стаях рыб, и в отарах овец. Похоже, что и люди, когда собирались в толпы, иногда теряли свою неординарность и растворялись в массе. Когда-то, в детстве, его заинтересовал случай, произошедший с соседом, Петровичем. Тенгиз любил наблюдать, как Петрович что-либо мастерит. Когда он работал, то, похоже, и сам не всегда знал, что у него получится в результате, по крайней мере, Тенгиз обычно не мог предугадать смысл будущего изделия. А потом неожиданно возникало приспособление для заточки ножа от мясорубки или аппарат для удаления сорняков. И вот однажды, в перерыве, Петрович рассказал ему об удивительном событии, которое он пережил очень давно.

Тогда как раз завершился ХХ партийный съезд и все узнали подробности о культе личности. В Грузии Сталина не слишком жаловали, считали, что он продался русским и забыл о родной земле. Рассуждать об этом открыто было опасно, обида на Сталина прорывалась разве что в разговорах близких друзей. Однако теперь, после съезда, всё изменилось: получалось, что «наших бьют».

Петрович в тот раз, случайно, оказался в центре города, перед театром. По пути на работу ему нужно было пересечь площадь, а там как раз проходил многолюдный митинг, похоже, что там собрался весь город и ближайшие поселки. Над площадью тогда возвышался беломраморный памятник Сталину – Тенгиз его уже не застал.

Оратор у постамента, что-то страстно объяснял народу через микрофон. А громкоговорители доставали далеко за пределы площади, в переулки и даже до базара. О чем именно была речь – Петрович не знал, он так и не овладел грузинским. Но уловил, что речь шла о Сталине. Выступающий говорил нечто важное, судя по торжественности лиц, плотно заполнивших всё пространство площади. Легко было догадаться, что именно беспокоило оратора. Над сборищем беспорядочно летали вороны, тревожно крича, их тоже что-то беспокоило, как будто они ощутили повисшее над площадью напряжение.

Внезапно оратор прервал свою речь, и наступила полная тишина. Вороны, как бы тоже ощутили торжественность момента и замолчали. Отдаленный раскат грома только подчеркнул это безмолвие. И вдруг несколько человек в разных краях площади опустились на колени. Остальные замерли на мгновенье, а потом большие группы людей, стоящие рядом, то в одном, то в другом месте митинга опустились тоже. Это были случайные, плохо знакомые друг с другом, люди. Опускалась то одна группа, то другая, как по команде. Но никаких команд не было. Петрович, по крайней мере, команд не видел и не слышал. Только самые первые преклонили колени вразброд, асинхронно. Но степень синхронизации нарастала и вдруг, все, не успевшие опуститься до этого, рухнули на колени в едином порыве. Все, кроме Петровича.

Середина двадцатого века! Петрович никогда ни перед кем на коленях не стоял. Больше того, он никогда не видел, чтобы кто-нибудь перед кем-нибудь опускался на колени. Ну, разве что юноша перед девушкой, да и то – в кино. Но сейчас Петрович чувствовал неловкость. Он один стоял, а тысячи и тысячи были на коленях. И смотрели на него. Петрович ясно ощутил, что он сейчас всего лишь на волосок от гибели. Тогда он тоже опустился на колени и так спрятался в толпе. Потом Петрович узнал, что оратор провозгласил: пусть все, кто уважает товарища Сталина, станут на колени.

Тенгиз хорошо представил себе переживание Петровича в тот момент. Он по крупицам собирал такие примеры и надеялся понять, как огромные массы самостоятельно мыслящих людей мгновенно превращаются в монолитного монстра или в святого. Поэтому по своим интересам Тенгиз был гуманитарий. Но он плохо воспринимал приблизительные рассуждения, а по натуре склонялся к точным наукам. В результате, он решил получить фундаментальное образование в области физики, а применить полученные знания можно где угодно.

Поступил Тенгиз на кафедру радиотехники и систем управления. Радиотехника увлекала его мало, другое дело – системы управления. Он хотел додуматься, как возникает объединенное решение в крупных коллективах людей. Было очевидно, что принцип большинства не является здесь основным, потому что как раз большинство обычно и является проигравшей стороной. На его родине, в Грузии, была сильная местная власть. Но она ослабевала при увеличении группы (семья, клан, племя). Кучки влияния, возглавлявшие крупные сообщества соперничали, а универсальное право отсутствовало. При этом более сильные охотно демонстрировали своеволие, а слабые легко признавали их права.

Социум состоит из эгоистов, устроен он неважно и Тенгизу хотелось придумать что-то такое, чтобы всё было по-честному, а общее решение не преследовало чью-то частную выгоду. По-настоящему справедливого дележа пирога не будет, конечно, никогда. Но ему хотелось бы знать, является ли это законом природы или возможны варианты. Тенгиз не был фанатичным правдолюбцем, тогда бы он поневоле потерял объективность. Ему хотелось разгадать научную проблему. Жившие до него мудрецы оставили много идей, а властители прошлого опробовали разные варианты. Идеалом считалось сильная и стабильная страна, а народ обычно принимал верность власти за любовь к родине. И верхушка это всячески одобряла. Государственная измена всюду считается более тяжким преступлением, чем даже убийство, и это плотоядно называют изменой родине. Тенгиз не мог знать, что его самого однажды заподозрят в деянии, еще более страшном, чем измена.

Тенгиз хотел разобраться, как психика людей превращается в политику страны. Человек рождается и умирает случайно. Он мог бы вообще не родиться или попасть в другие жизненные обстоятельства и эволюционировать в нечто иное. Но сам для себя он представляет абсолютную ценность – это всё, что у него есть. Себе он кажется невероятно сложным. Он в курсе своих тайных желаний. Знает, как трудно иногда принять решение. В то же время, и это странно, поступки других предсказать легче, чем свои собственные. Упрощенные черты личности, полагал Тенгиз, скорее всего, и отвечают за коллективное поведение.

Есть единственный способ продвинуться в таких сложных проблемах – это эксперимент. В национальном размахе ставить такие опыты у Тенгиза возможности не было. Однако иногда он пробовал в местном масштабе, в своем ближайшем окружении.

5. Искушение Ричардом Фейнманом

Тенгиз отлично чувствовал людей. Он сразу улавливал, если собеседник притворяется верным последователем чего-либо или кого-либо, а на самом деле своего суждения не имеет или даже является тайным противником, и это проявлялось не только в научных дискуссиях. Поэтому он задумал поставить опыт и определить, многие ли его однокашники так преданы стране и ее политическому строю, как они это охотно демонстрируют публично. Для этого он предложил подопытным студентам непреодолимое искушение. Однажды, в пятницу вечером, в центральном вестибюле появилось следующее объявление:

Ричард Фейнман,

Нобелевский лауреат 1965

Ищет учеников

Актовый зал, завтра, в субботу, в 10.00

Запись на собеседования в 9.30

(через переводчика)

Обязательное условие:

Получение гражданства США

Отказ от гражданства СССР

Нарисовать и вывесить красочное приглашение охотно взялся Соков, который счел это полезным мероприятием. Он многих и сам подозревал в неискренности.

Лекции Ричарда Фейнмана были настольной книгой у любого студента. Новость тут же достигла всех. Посмотреть на живого Фейнмана хотели многие, но не всякий, здраво оценивая свои возможности, решится испытать удачу. Тем не менее, многие относились к себе с полным уважением и утром, за час до назначенного срока, перед входом в Актовый зал образовалась живая очередь. Администрация за ночь раскачаться не успела, тем более начинались выходные.

Роль переводчика должен был выполнить некий фарцовщик, с которым Тенгиз познакомился как-то на вечеринке в одном из московских домов.

Он вошел в зал в 9.30 в полосатых штанах, с россыпью звезд на рубахе, в цилиндре и с потухшей сигарой в уголке рта. Снял цилиндр, ослабил узел на цветастом галстуке и разложил за преподавательским столом две солидные стопки бланков: слева – «Просьба о получении гражданства США» и справа – «Заявление об отказе от гражданства СССР». Претендентам нужно было всего-навсего внести личные данные и расписаться.

Некоторое оживление вызвало появление коменданта Клавдии Петровны, которая полюбопытствовала, кто позволил занять Актовый зал. Ей вежливо разъяснили, что это встреча с Нобелевским лауреатом Ричардом Фейнманом. Что мистер Фейнман высоко ставит уровень подготовки и таланты студентов их Института и хотел бы найти себе здесь учеников. Людей такого уровня Клавдия Петровна уважала и некоторых знала напрямую. Одного из них, Петра Капицу, она в прошлом году проводила в последний путь. Поэтому она не стала мешать научному мероприятию.

В 10.10 у переводчика кончились бланки, и он оборвал запись, пояснив, что Ричард Фейнман уже пожилой человек и всех принять не сможет. Но жаждущие, на всякий случай, не расходились. Тенгиз, тем временем, тасовал заполненные бумаги. Его особенно заинтриговало, что записались даже два члена комитета комсомола. В 10.45 кандидаты в американцы заподозрили неладное, тем более что переводчик куда-то исчез. Все видели, что он был в каких-то отношениях с Тенгизом. Кое у кого возникло подозрение, что Тенгиз еще до этого мероприятия умудрился каким-то образом пройти собеседование, и его попросили прояснить ситуацию. Поэтому Тенгиз вынужден был раскрыть карты.

До рукоприкладства не дошло, но некоторые, особо активные, участники еле сдерживались, и он пережил несколько неприятных минут. Соков был тут почти ни причем, но и он поволновался. Его только успокаивало, что дело они затеяли полезное.

– Парни, это же была шутка, вы что, шуток не понимаете? – Жизнерадостным голосом вразумлял их Тенгиз. – Для всех ясно, что вами двигал интерес к науке, а не поиск теплого местечка у дяди Сэма. – Тенгиз говорил это без всякой иронии. Он подсказывал им возможные реабилитирующие мотивы. На всякий случай.

– Мы-то, ясное дело, хотели участвовать в создании новой квантовой механики, – бубнили потерпевшие.

– В том-то и дело. И на отличном оборудовании! Но поймет ли наши мотивы профессура. Да еще у них взыграет научная ревность к Фейнману.

– А я, кстати, уверен, – успокоил их Тенгиз, – что многие из вас сразу почуяли, что это был розыгрыш и пришли сюда повеселиться и посмотреть на тех, кто принял всё это за чистую монету. – Это был еще один реабилитирующий мотив, который им подкинул Тенгиз. Для него это был всего лишь эксперимент, и он никому не желал зла. Не понимать юмора – это был моветон. Поэтому в толпе охотно подтвердили, что да, они с самого начала обо всем догадались и даже шутили по этому поводу. Больше всего веселились те, кому не хватило бланков.

Высшие инстанции после этого настоятельно требовали от Тенгиза сдать в ректорат оформленные бумаги, но он их к тому времени уже раздал участникам, по их настоятельной просьбе, и они канули в небытие. Соков эту его мягкотелость не одобрил и счел глупостью. Он признал, что выдавать анкеты ректорату было, конечно, не рационально, но следовало их сохранить для себя, как отличный инструмент влияния на коллектив. Поэтому он стал немного опасаться Тенгиза.

Соков, на свое счастье, отметил промах двух своих коллег по комитету комсомола. Этим он резко повысил свой рейтинг в парткоме (передовом отряде партии на производстве) и вскоре вошел в его состав.

6. Коллективный Демиург: Тенгиз, Катя, Юля, Соков, Витя

Вскоре Тенгиз заметил, что не его одного занимало, как превратить потребности индивидуума в общую проблему всего коллектива. Юлия Латынская и Катя Борова размышляли над похожей задачей, но – в своем ракурсе. Броская красота и быстрый ум Юли обеспечивали ей множество поклонников, но она их бросала, одного за другим. Юля немного походила на ведьму, а Катя еще не дозрела до флирта и стриглась под мальчика. Вместе они напоминали бабу Ягу и братца Иванушку.

Ни Юля, брюнетка с кучерявой копной на голове, ни светло-русая Катя, не задевали мужских инстинктов Тенгиза. Но и Тенгиз совершенно не был во вкусе Юлии. Она не испытывала по отношению к нему интеллектуального превосходства, а привыкла блистать. Катя, напротив, превосходила Тенгиза в профессиональном отношении, но восхищалась его благородством. И даже преувеличивала. В его присутствии она была вполне способна обсуждать сложнейшие научные проблемы, но от этого чувствовала свою ущербность во всем остальном. И ее даже смущало, почему Тенгиз относится к ней так благожелательно. Ей было очевидно, что она этого не заслужила. Учился Тенгиз на одной кафедре вместе с Катей и делился с ней своими тайнами, а у Кати пока была всего-навсего одна тайна, но она надеялась, что Тенгиз о ней не догадывается. Она стойко выслушивала подробности его побед, испытывая некоторое недоумение: что находит столь тонкий мужчина в примитивных, по его собственному определению, самках. Этими сомнениями Катя, разумеется, не делилась с Тенгизом, а слово «самка» так задевало ее, как будто бы это относилось и к ней. Юля над сомнениями Кати лишь посмеялась и объяснила, что все они самки, и не только самые примитивные.

Юлия училась на кафедре физики живого и уже знала, что отдельный нейрон может лишь послать своему адресату «да» или «нет» – и всё. Но им руководит страх повреждения: прежде чем сделать выбор он оценивает, что ему за это обычно бывает – улучшится его состояние или ухудшится. И шлёт воздействие, чтобы, если получится, спастись от грядущего повреждения. Юлю интриговало, как такие крошечные чувства сливаются в сложную личность, поэтому она быстро нашла общий язык с Тенгизом.

Катя замахнулась на еще более трудную проблему. Она собиралась наделить робота системой управления, которая бы сама выбирала свои поступки, как это делают животные, без всякой программы.

Многие пытались сконструировать «мозг» робота, как очень сложную схему, похожую на ту, что образуют нейроны мозга. Нашелся даже энтузиаст, который выделил комнату в своей квартире на Ленинском проспекте и собирал там электронное чудище, постепенно впаивая в него, что придется. Как-то Катя в группе студентов осматривала его детище, оно занимало уже более половины помещения. В самом дальнем, уже недоступном, углу можно было разглядеть огромные вакуумные лампы, потом пальчиковые, транзисторы, микромодули, аналоговые и дигитальные элементы, включенные позднее. Это гигантское сооружение, если было включено, мигало огоньками, гудело индуктивностями и трансформаторами, щелкало переключателями, а резисторы излучали тепло. Всё это происходило без всякой регулярности в пространстве и времени. Автор был уверен, что его монстр уже имеет сознание и пытался разгадать его мысли.

Но Катя не верила, что одной лишь сложности достаточно, для появления сознания. В сложных системах нарастает хаос и это создает иллюзию загадочной деятельности. Простые вещи ничего не стоит описать сложным путем, было бы желание. Катя пыталась сотворить простейший прибор, чувствующий угрозу своей поломки. Несколько таких приборов должны были, в идеале, вырабатывать стратегию избегания более сложных повреждений.

Поэтому всех трех, Тенгиза, Катю и Юлю, волновали особенности слияния простых желаний в замысловатые мотивы. Вместе с тем, мозг функционирует идеально, но не ясно, как; государство – так себе, и вполне понятно, почему. А что касается коллективного взаимодействия «живых» приборов, то пока это не более чем грезы. Для начала, нужно сконструировать блок, способный ощутить свое повреждение.

Так получалось, что лишь Катя работала над конкретной задачей. Остальные решали теоретические вопросы. Свои труды они в среде преподавателей не афишировали, те подумали бы, что они замахнулись на то, что под силу разве что господу богу. Соков проведал об их увлечении, счел, что это может многое дать в будущем и предложил выполнять для них математические расчеты. Он не слишком располагал к дружеским отношениям, но дело – прежде всего и его приняли в компанию.

К ним примыкал и Витя Коров, маленький неприметный паренек. Жил Витя на одну стипендию, не подрабатывал (не хватало времени) и друзья ненавязчиво его подкармливали. Он пытался своими руками спаять что-то необычное. Чаще всего он молчал. Но в его присутствии нельзя было лавировать, недоговаривать или как-то вилять. Его воспринимали, как некую абстрактную совесть. Впрочем, со стороны было заметно, что между Катей и Витей проскакивали искры особого понимания, но это не переходило в короткое замыкание.

Сокову, между тем, очень хотелось бы поженить Катю и Витю. Он, во всяком случае, это не скрывал и охотно продвигал эту идею. Поженить и уговорить Катю взять фамилию Вити, а Витю – фамилию Кати. Тогда он был бы Витя Боров, а она – Катя Корова. Когда это дошло до Вити, он честно посоветовал Сокову губу на Катю не раскатывать:

– Катя – девушка уникальная. Она не для меня. И не для вас.

Соков ко всем, по возможности, относился корректно и не мог понять, почему ему приходится жить в атмосфере недоброжелательства.

7. Гимн хаосу и смерти

Катя с Тенгизом освободились от занятий и направились к пустующей аудитории, где у них была назначена встреча с единомышленниками. По пути Тенгиз обсуждал с Катей удивительную непостижимость женской души.

– Почему, Катя, твои сестры полностью лишены самолюбия, – удивлялся Тенгиз. – Словно они сделаны из другого теста: ради мимолетного романа готовы на всё. Ни на минуту не забывают о сексуальной стороне жизни. Все силы тратят на поддержание внешнего вида, прихорашиваются без перерыва, мимо зеркала не проскочат, не заглянув. А как одеваются? Всё направлено не на то, чтобы свои сокровища спрятать, а, напротив – подчеркнуть, приоткрыть. Лишь бы привлечь, лишь бы понравиться, лишь бы удержать. И не важно, кого именно. Я уже чувствую момент, осталась ли у моей дамы хоть капля достоинства или она всё простит и отдаст тело и душу без остатка.

Попутно Тенгиз подфутболил мальчишкам мяч, который те нечаянно выкатили на проезжую часть улицы.

– И как же ты это узнаешь? – напряженно спросила Катя.

– Стоит положить даме руку на талию, рука сама чувствует, как напряглась спина. А иногда ее выдает невольная дрожь. Это значит, что дама готова.

Говоря это, Тенгиз левую руку положил Кате на плечи, как сестре, а правой показывал, как его пассия прикидывалась неприступной дамой. Катя при этом не отстранялась и не прижималась, как сестра. Но прислушивалась, не напряжена ли у нее, не дай бог, спина.

– Ты бы, Тенгиз, девушку-то свою пожалел. Представь себе, сколько она натерпелась от вашего брата, пока себя потеряла. Может быть, из нее получилась бы преданная, заботливая и любящая жена, да никто не берет.

– Не думаю, что такая дама уж слишком ценный кадр. Ты же не позволяешь собой помыкать.

– Кто знает, Тенгиз, может быть у меня всё еще впереди. О, да мы уже на месте. Витя, Юля, привет. А где наш друг Соков?

– Он уже в аудитории, за столом преподавателя, – усмехнулась Юля. – Наверное, боится, что кто-то займет его любимое место.

Они вошли, поздоровались и Соков предложил им сесть:

– Ну что, друзья, приведем в порядок наши мысли?

– Попробуем, – согласилась Катя. – У нас есть успехи. Нам уже удалось втиснуть в неживой объект его собственную цель.

– Сначала нужно иметь желание, чтобы затем возникла цель, – возразила Юля. – А самое фундаментальное желание любого существа – это жить. А твой предмет неживой, он не умрет и желать ему нечего.

– Но если он будет избегать поломки, то нельзя будет отличить, оценивает ли он, что ему «плохо» или, скажем, что какой-то из его конденсаторов приближается к пробою. И это будет выглядеть, как будто он живой.

Юля дипломную работу выполняла на крысах, и ей претило называть живым какой-то электронный хлам.

– Я бы поостереглась употреблять здесь слово «живой». Все-таки, воспроизвести самого себя твой аппарат не сможет.

– Конечно, не сможет. Разработать это не сложно, но слишком трудоемко все подробности запрограммировать. Да и зачем? Себя и кристаллы воспроизводят, но умом от этого не блещут. Да и звери не только размножаются, они как-то держатся от случки до случки, – снисходительно подколола она Юлю и Тенгиза, – и занимаются при этом другими делами. Правда, кое-кто считает, что на это способны лишь самцы, а самки озабочены лишь продолжением рода.

– Славно рассуждаете, подруги. – Вмешался Тенгиз, не реагируя на Катин выпад. – Выходит, что смерть – это наша сестра. Ощущения и сознание возникли из-за того, что мы смертны. И если мы когда-либо наткнемся на бессмертную тварь, то сознания у нее не будет, а предпринимать какие-либо действия – не к спеху. А будет у него бесконечная тягомотина, «без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви».

Тенгиз даже причмокнул, так ему понравилось это философское обобщение.

– Но, если говорить серьезно, – продолжил он, всем своим видом показывая, что сегодня он не слишком настроен погружаться в научные дебри, – то много чувствующих блоков, совершат прорыв. Тогда бы робот пел, как маэстро, а не как шарманщик. Мыслит коллектив. Иногда в коллективе зреют идеи. И мы тому пример, – он шутливо вскинул голову.

– Поясняю для присутствующих, что Тенгиз шутит, – выступил Соков. – Стоящие мысли обычно возникают у избранных, а коллектив идеи гробит.

– Вы не избраны, Соков. Вы назначены. – Неожиданно вмешался Витя.

С этим замечанием Вити никто спорить не стал, и сам Соков тоже. Он только вопросительно посмотрел на Тенгиза.

– Вы, Соков, – пояснил Тенгиз, – недаром склонны возглавлять коллективы. Однако на будущее имейте в виду, что коллектив, при случае, может и взбрыкнуть. Община обогащает чувства и придает решительности. Для одного хорошо бы выпить, а для другого – навредить ближнему. Маленькие желания преобразуются в сложные и сильные мотивы. Они как-то объединяются в единое решение всех. Поэтому и возникают бунты в толпе.

– В мозге, во всяком случае, сигналы объединяются, а не суммируются. – Заметила Юля. – Важна не сила сигнала, а его значение. Вообрази, что ты в квартире один и у тебя гремит телевизор. А ты всё равно очень даже услышишь крадущиеся шаги в коридоре.

– Ты хочешь сказать, что голосование не прокатит? – Спросила Катя.

– Демократия уместна там, где решают в узком кругу. В древних Афинах, можно было собрать всех на одной площади. – Напомнила Юля.

– Дело не только в этом. – Не согласился с Юлей Тенгиз. – Даже если бы и было возможно собрать всех вместе в общую толпу, не хотел бы я, чтобы наша судьба зависела от решения такого сборища, упаси бог!

Разговоры о демократии всегда напоминали Тенгизу, как он опростоволосился на тротуаре Тверской. Когда он слышал о единодушном волеизъявлении, он воображал себе людской поток, как бы несущийся к общей цели, но на самом деле, состоящий из попутчиков, никак друг с другом не связанных. И встречный поток, столь же, как бы к чему-то устремленный.

– Кстати, Катя, – осведомилась Юля, – зачем нашему детищу, осознавать своё Я? Это не слишком ли? Пусть он, на худой конец, всего лишь действует целесообразно.

– Робот, не обладающий сознанием – это, фактически, зомби. Конечно, зомби многое может. Но у него нет независимого выбора. Чтобы ставить цель, нужно иметь желание, а для этого нужно быть личностью, пусть даже и простенькой. А иначе придется заранее предусмотреть и запрограммировать все возможные цели, кому это по силам?

Их пыл несколько охлаждал Соков, который разделял их надежды наделить робота сознанием, но сомневался, что он будет обладать независимой волей. Соков был уверен, что даже человеку всего лишь кажется, что он действует по своему желанию, а на самом деле всё предрешено законами природы. Как, скажем, зная скорость и направление движения пули, можно предсказать, куда она попадет и кто пострадает. Человек, конечно, не пуля, но его ограничивает свод государственых законов.

Это его рассуждение не было абсолютной истиной. Можно, конечно, ввести в систему случайность, но это лишь внешне похоже на свободу воли. В сложных объединениях постепенно накапливается неточность, как в игре «испорченный телефон», и развитие становится непредсказуемым. Это, как свобода у подброшенной монеты: орел или решка.

Но Катя уже сообразила, как из хаоса получить цель. В опасных ситуациях аппарат должен генерировать пробные защитные реакции (когда тебе плохо, делай, хоть что-нибудь). Коль скоро реакция на поломку случайна и возрастает при усугублении повреждения, то, в конечном счете, повезет, действие окажется правильным и можно будет удалиться от гибели.

Соков сам произвел строгий расчет: система находит оптимум и даже, по ходу поиска, обходит препятствия. Но его смущала проза жизни: он знал, что чем больше воли давали персоналу, тем чаще возникали беспорядки, а не наоборот, как получалось в его расчетах.

– Тут есть еще одна загвоздка, – настаивал Соков. – Мы обсуждаем внутреннюю свободу, но ведь есть и внешние ограничения. Нужно еще иметь возможность для действия. Даже и наши права ограничивают законами и пулеметами. И пусть, скажем, у робота и в самом деле появилась бы свободная воля. Допустим. Да кто ж ему её даст? Тут же и ограничат.

– Не вижу здесь темы для дискуссии, – отмахнулся Тенгиз. – Это не наша проблема. Конечно, ограничат. Мы же не собираемся создавать цивилизацию машин. Мы хотим сконструировать друга.

Витя прислушивался, но был погружен в схему, которую чертил на уголке доски.

8. Витя и Катя – умельцы

В общежитии всегда у кого-нибудь что-либо ломалось. Тогда еще не было мобильников, писали от руки, печатали на механических машинках, а компьютеры можно было найти в особо продвинутых конторах. Однако у студентов были магнитофоны, приемники, электробритвы, у девочек – фены, утюги и пылесосы. В зажиточных комнатах были телевизоры. Всё это иногда требовало ремонта. Катя и Витя чинили безотказно и по доброте душевной. В ответ на сигнал бедствия Витя прихватывал свой щегольской чемоданчик, в котором было приготовлено всё необходимое (отвертки, паяльник, олово, канифоль, паяльная кислота, тестер, мотки проволоки, изолента, шурупы), и шел на помощь. В отсутствии Вити, с чемоданчиком шла Катя. Наиболее загадочны были электроутюги. После починки от него обычно оставались лишние детали. Очень любопытно, сколько компонентов может потерять утюг, прежде чем перестанет гладить.

Катя с Витей колдовали с паяльником всё свое время, не занятое учебой. Мастерили для спортивного интереса что-то свое, для личного пользования и никому особо не нужное. Но это помогало вникнуть в тайны профессии. Поделки свои они проверяли на практике, а потом пускали на запасные части. Как-то они сконструировали шагомер и выбрали наиболее короткий путь до столовой. После этого никакого другого применения для него найти не удалось, и шагомер пошел на детали для новых задумок.

Соков посоветовал им изготовить подслушивающий модуль на интегральных микросхемах и поместить его в деканате. Так они и сделали. После этого к ним охотно заглядывали гости, чтобы ознакомиться со склоками в коридорах власти. Тенгиз попробовал подсунуть такой модуль и в партком, но там оказались более продвинутые обитатели, чем в деканате. С помощью специальной аппаратуры они быстро выявили прослушку. Соков объяснил, как это делается: во всех идеологических подразделениях обязательно присутствует штатный представитель спецслужб, и никто не знает, кто именно.

– Но вы-то знаете, Соков? – Полуспросил Тенгиз.

– Нет. Даже я не знаю. – Улыбнулся Соков.

Тогда Тенгиз попросил Витю с Катей внести усовершенствование и, главное, не говорить об этом ни одной живой душе, и, на всякий случай, члену их команды – Сокову. Умельцы преодолели это препятствие. Они сделали спящий жучок, который просыпался по внешнему сигналу. Тем не менее, проку от этого было мало, ничего нового им почерпнуть не удалось. Они и так знали, что в парткоме работают не идиоты, и они всё понимают не хуже опекаемого ими населения, но говорят об этом лишь в узком кругу. Катя хотела опубликовать самые хлесткие выдержки из недр парткома, но Тенгиз был против. В этом случае они бы выдали существование жучков, а они могли еще пригодиться.

Много сил было потрачено на прибор, который передавал ощущения на расстояние. Для этого они использовали шлем, спрятанный под шапкой. Шлем снимал биопотенциалы мозга с кожи головы. Для начала, они научились передавать две эмоции: «Ах ты, гад!» или «Ах, какой симпатяга!». Шлем считывал эти сигналы и транслировал на приемник. Таким путем можно было узнать, нравится ли кто-то обладателю шлема. Но для лучшего контакта электродов с кожей требовалось чисто выбрить волосы в нескольких точках головы. Катька не очень следила за своей внешностью, но выбривать островки на голове отказалась. На это пошел Витя.

Однажды им повезло использовать свой агрегат в практических целях. Дело в том, что приятель Вити, Сема был безнадежно влюблен в свою однокурсницу Ниночку. Красота Ниночки была настолько универсальна, что она умудрилась в свое время очаровать приемную комиссию. Училась она легко, не напрягаясь: мало кто решался обидеть ее на экзамене низким баллом. Поэтому у нее всегда было время. Девушка она была чистая, родилась в простой семье, а представления о женской гордости и престиже черпала из кинофильмов. Признаком успеха был для нее поход в ресторан, и она не отказывалась. Но в надежде пригласить Ниночку, нужно было долго экономить, а ждать она не любила, в рестораны ходила то с одним, то с другим, но, кроме вечера с прекрасной дамой, поклонник не получал ничего.

Ниночка досконально разработала ритуал. Кавалер и Ниночка добирались до Москвы отдельно: никогда не соглашалась она вместе с ухажером ехать в неопрятной электричке. Ей назначали свидание и все знали, где именно: у памятника Свердлову, на одноименной площади в центре Москвы. Сёма как-то разъяснил ей, что это истинное произведение реалистического искусства. Без официоза и помпы: маленький человек, но крупный чиновник, в сапогах, галифе и с портфельчиком в руке.

На свидания Ниночка опаздывала на полчаса, так она держала на уровне своё реноме. Как-то случилось, что кавалер не дождался, подумал, что она не пришла, поэтому отныне она всегда предупреждала, что может задержаться на полчаса. Сообразительные студенты уразумели ситуацию и приходили на полчаса позже, и тогда Ниночка появлялась минута в минуту.

Сема походил на Тенгиза, но в южнорусском исполнении. Он умел жить и верховодить, а неуверенность проявлял только в отношении Ниночки. К Семе она относилась прилично и с удовольствием обсуждала с ним новинки моды. К этим беседам Сема добросовестно готовился, читая модные журналы в местной парикмахерской или почерпывая информацию от одной из своих дам. Иногда и Сема водил Ниночку в ресторан. Для этого он подрабатывал: перепродавал, выменивал валюту у иностранцев или промышлял частными уроками. К несчастью, она положила глаз на математика, по прозвищу Модуль. С математикой у Ниночки не клеилось, а Модуль был сухарь и не реагировал на прекрасную внешность. Сема очень страдал, и Витя захотел помочь другу.

Приемный механизм соединили с двумя емкостями. В одной был амилацетат, а в другой – сероводород. Когда Витя старался мыслить «Ах, какой симпатяга!», датчик открывал клапан на емкости с амилацетатом и распространялся цветочный аромат. В ответ на сигнал «Ах ты, гад!» выделялся сероводород, с характерным запахом гниения. Приемник и баллоны поместили в Катином рюкзачке. Она отслеживала Ниночку и при появлении рядом с ней Модуля или Семы ненавязчиво приближалась. Одновременно с этим Витя издалека посылал приятный сигнал в присутствии Семы и сигнал отвращения при Модуле. Концентрацию запаха подобрали слабую, он почти не ощущался и плавно влиял на подсознание.

На выполнение операции у них ушла неделя. За это время Модуль опротивел Ниночке, а позиции Семы окрепли. Катя и Витя были горды своим успехом. Но Тенгиз ненароком испортил им настроение, разъяснив, что Катя могла бы всё устроить попроще и в нужный момент открывать баллоны вручную, не используя Витю с его шлемом. Но Витя всё равно был доволен. Однажды Сема долго тащил его на себе, когда тот застрял в зимнем лесу. Витя, выросший в Крыму, в детстве почти не видел снега и на лыжах не ходил. Но как-то он взял лыжи напрокат и направился в лес. Было не холодно, снегу намело по пояс, а его никто не предупредил, что лыжи нужно смазывать по погоде. Он забрался в лес и не смог выбраться, потому что снег налип на лыжи, и передвигаться можно было, с трудом вытаскивая из сугробов одну ногу за другой. Снять лыжи не помогало: он глубоко проваливался в снег. Тогда-то его, по счастью, обнаружил Сема и вынес из леса на себе. Слава богу, Витя был малый миниатюрный.

Замечание Тенгиза, однако, очень задело Катю. Она не была тщеславной, но уж слишком привыкла выглядеть в глазах Тенгиза корифеем.

Между прочим, у эксперимента был и побочный эффект. Катя была ближе к источнику запаха, чем Ниночка и она так невзлюбила Модуля, что ее почти тошнило в его присутствии. Но математику Катя знала отлично и Модуля не боялась.

9. Катя на ковре

Неожиданно пришло сообщение, что Катю срочно вызывают в комитет комсомола. Обычно это предвещало неприятности, но за ней, вроде бы, никакого, даже самого минимального, криминала не числилось. Витя тоже напросился пойти, за компанию, а Тенгиз как раз был в Москве и ни о чем не знал. На заседание Витю не пустили, и, когда Катю пригласили войти, он остался в предбаннике. Весь процесс разбирательства Витя мог отслеживать, так как Катя спрятала на груди датчик, а у него в папке был приемник и в ухе – наушник.

Катя поздоровалась, села и ей зачитали претензию.

Речь шла о подозрительной активности по ремонту оборудования в общежитии и лабораториях. Один из комитетчиков прочел обвинение, уже готовое и впечатанное в какой-то протокол:

– До нас дошли сведения, что ты вместе с Коровым почти ежедневно оказываешь услуги частным лицам. Причем неофициально. Кроме того, вы обслуживаете и лаборатории, и тоже неофициально, по личной просьбе. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Катя пожала плечами. В это время и Витя в предбаннике пожал плечами.

– В свое оправдание – ничего.

– Но ты признаешь сам факт оказания частных услуг? – Жестко сказал комитетчик и ткнул в направлении Кати полусогнутым пальцем.

– Признаю. И что?

– Это признание мы записываем в протокол, имей в виду, – строго предупредил другой комитетчик.

– Ну записали. И что? – Почувствовала раздражение Катя и снова пожала плечами.

– А то, что вас взяли сюда учиться, а не бегать по халтурам. Ты ведь получаешь повышенную стипендию, тебе этого мало? Или ты суетишься, чтобы поддержать Корова?

Коров в предбаннике в напряжении привстал.

– Откуда вы взяли, что мы брали деньги за ремонты? – Процедила Катя, почти не разжимая зубов.

– Есть такая информация, – ответил первый комитетчик. – И помахал в воздухе исписанным листком.

Коров направился к двери зала заседаний, но ему преградила дорогу секретарша.

– Сядьте на место, юноша, туда нельзя.

– Мне – можно. Меня там без меня осуждают. – Витя решительно отстранил даму и вошел.

Все головы дружно повернулись к нему. Катя бросилась к двери и что-то быстро зашептала ему на ухо. Но Витя из-за ее плеча крикнул:

– У кого это мы деньги брали за ремонт? Кто этот гад? Пусть попробует еще когда-нибудь попросить! Фиг мы ему теперь поможем!

Катя попросила прервать заседание на десять минут и обещала вернуться после переговоров с Витей.

Она взяла его под руку, и они скрылись за дверью. Там она пообещала Вите, что волноваться нечего, что это дурацкий донос какого-то негодяя, и что они могут привести хоть сто свидетелей. И попросила Витю обзвонить всех знакомых и попробовать отыскать Тенгиза.

Затем она снова вошла в зал заседаний. Комитетчики были настроены жестко. Они растолковали Кате, что оглашать имена свидетелей не обязаны и что она ответит за всё строгим выговором. А если будет отпираться, то и комсомольским билетом.

– Валяйте, – процедила Катя, – но учтите, что своих свидетелей я скрывать не буду. И перенесите заседание в другое помещение. Тут они все не поместятся.

– Не пугай нас. Пуганные. – Встрял очередной комитетчик. – Наш свидетель – это надежный, уважаемый человек. А ты можешь договориться с кем угодно, тебе веры нет. Тем более, Коров, да будет тебе известно, где-то посеял свой членский билет. Его один сотрудник нашёл и принес нам, но Коров вот уже год, как не заявил о потере. За одно это он заслуживает исключения. Предлагаю поставить на голосование занесение Боровой выговора в ее личное дело.

В это время, в проеме двери появился Соков, и члены комитета нехотя встали, приветствуя представителя парткома. Он кивнул Кате, важно сел за стол и его кратко проинформировали о сути дела.

Соков поставил их в известность, что он трудится вместе с Боровой над общей проблемой и близко ее знает. Ему также известно, что, по крайней мере, в некоторых случаях она и Коров ремонтировали оборудование бесплатно. Что в дальнейшем он возьмет под непосредственный контроль их практику. Неплохо знает он и Корова, который много времени тратит на конструирование аппаратуры, устает, рассеян и предложил Корову за утерю билета объявить выговор без занесения и выдать новый билет.

Катя была не совсем удовлетворена таким развитием дела, и предложила вынести выговор доносчику.

– От меня вы имя негодяя скрываете, ладно, но вы-то его знаете. Вот и накажите мерзавца. А народ меня поддержит, сюда целая толпа набежит.

Ей пообещали разобраться, ясно было, что сама Катя тут же об этом их обещании забудет. А Соков после заседания спросил у Кати, что она по этому поводу думает.

– Вы, по-видимому, хотите узнать, сильно ли я благодарна вам, Соков? Нет, не сильно. Старый прием: поднести к носу кулак, а потом его убрать.

– Это я, что ли, кулак подносил?

– Не знаю, Соков. Может, и не вы, но ваши.

Витя, когда узнал от Кати о выговоре, легкомысленно отмахнулся:

– Да ну их! Вовсе я и не терял билета.

– Как не терял? Да он лежит в комитете. Я своими глазами видела.

– Пусть и дальше там лежит, ему там самое место. Я его выкинул, а не терял, да кто-то его нашел и притащил. Через несколько лет мне так и так будет 28, и я выйду по возрасту. А пока что я отбыл в комсомоле 2/3 положенного срока. В такой ситуации даже из тюрьмы выпускают досрочно.

10. Подкоп под пропаганду

Следующий подвиг двух электронщиков принес им широкую известность, но едва не окончился для них плачевно. Они попробовали помочь местному населению слушать радиостанцию Голос Америки. Сама мысль принадлежала Тенгизу, он задумывал это, как свой очередной эксперимент.

До этого энтузиасты слушали радио сквозь шумы, завывания и трески. Сигнал глушили нещадно, не давая населению возможности урвать немного альтернативных данных о положении в стране и за ее пределами. Как известно, пропаганда надежна лишь тогда, когда она господствует. Катя с Витей очистили сигнал от шума, усилили его и пустили в местный эфир. Ни Катю, ни Витю подробности передач не занимали, им было не до того. Запустили в эфир – и забыли, они пытались вдохнуть некое подобие жизни в свою электронную схему.

Спецслужбы прошляпили. Их всесилие и всезнание оказалось мифом. Через несколько лет, после распада Союза, это ярко проявилось в Прибалтике: по улицам начали маршировать бывшие эсэсовцы. А до того никому не удалось пронюхать, как они настроены по отношению к власти. Хотя, может быть, кто знает, органы были тогда полностью в курсе, но вынужденно поддерживали иллюзию социальной гармонии в стране.

Более полугода пропадали у своих радиоприемников соседи и знакомые. В гости заходили приятели из других институтов, и даже кое-кто из преподавателей. Местное население, никак не связанное с Институтом, вскоре тоже обнаружило новый источник информации. Но внезапно всё кончилось, К этому времени Соков окончательно определился со своим отношением к Кате. Он разглядел её интерес к Тенгизу и хотя тот, по дурости, был слеп, снисхождения она не заслуживала. Так о радиотрансляциях узнал из сообщения парткома Гарик Тормашев. И настроен он был серьезно.

В общем, это с самого начала была никчемная затея. Что-нибудь существенное из сообщений Голоса извлечь было невозможно. За кордоном плохо понимали, что творится в СССР, и сообщали обычно о мелочах: кто и что заявил, где и кого задержали, откуда и кого уволили и чем занимается в Горьком опальный академик Сахаров. Теперь, по прошествии времени, ясно, что это была второстепенная информация, которая никак не влияла на развитие событий. Но Тенгиза интересовала сама реакция на разблокировку Голоса.

11. Неудавшаяся месть Сокова

В пятницу, в 19.00

СОСТОИТСЯ

комсомольское собрание

ПОВЕСТКА ДНЯ:

Персональное дело отщепенцев

Наемники врага

Е. Борова и В. Коров

ПОЗОРЯТ наш коллектив

Явка обязательна

Когда вывесили объявление, около него сразу образовалась давка. «Отщепенцев» любили.

– Какая это скотина донесла Тормашеву?

– Да он мог и сам подслушать передачу. Гремело-то во всю мощь и на всех этажах.

– Не мог он сам! Он бы тогда давно уже шум поднял.

– У приемников сидели все. И накажите всех! Всех, кто не донес. Слабо?

Гарик Тормашев обладал формальными правами, и время от времени мешал студентам жить. Но, странно, никто не относился к нему враждебно, почитали за фанатика и немного святого. Он был из другого лагеря, но честен и незлобив.

«Явка обязательна» никого на самом деле не обязывала, но зал был переполнен. Согревала надежда повлиять на голосование. Как-то студенты уже выиграли противостояние с верхами. Однажды, когда они объявили забастовку из-за некачественной пищи в столовой, приехал представитель райкома и на общем собрании бросил им, что они не советские люди. В те времена это заявление выглядело, как оскорбление. Тогда зал, молча, встал и вышел. Посланник власти остался в зале один, вместе с приспешниками.

Ведущий вкратце указал, что проступок обвиняемых усугубляется еще и тем, что одна из студенток, Минаева, не вернулась после турпоездки в Югославию. При этом выяснилось, что Борова и Коров были с Минаевой знакомы. Это заключение вызвало смешки в зале. Девушек в Институте было так мало, что их знали абсолютно все. Ведущий сообразил, что привязать к делу бегство Минаевой не прокатит и дал слово председателю студсовета Гарику Тормашеву.

– Товарищи, – выразительно обратился он к аудитории. – Я доложу вам свою точку зрения о деяниях этих, с позволения сказать, студентов.

– А мы его знаем!

У Тормашева был стойкий характер, и он не обратил на голос никакого внимания.

– Сейчас, когда Родина прилагает все силы, чтобы сделать из нас классных специалистов, мы должны внимательно следить за чистотой наших рядов. – Тормашев пришел в институт после армии, где за время срочной службы, не имея специального образования, умудрился дослужиться до старшего лейтенанта. И он до сих пор осознавал себя в строю. – А что мы видим на примере этих отщепенцев? Это подпевалы врага, агенты заграницы. В зале присутствуют девушки, наши подруги, и я не могу при них охарактеризовать их поступок правильными словами.

– А ты помолчи, – посоветовали ему.

Ведущий шикнул в зал и поощрительно кивнул Тормашеву. Тот невозмутимо продолжил:

– Каким хотелось бы видеть моральный облик советского студента?

Он достал из нагрудного кармана аккуратную красную книжечку, раскрыл, но прочитать не успел: кто-то свистнул, а потом засвистели все, кто умел. Тормашев спрятал ее в карман и шум утих.

– Ну, я вижу, вы и сами всё знаете. А каков же облик этих людей? Внедрять в сознание своих товарищей лживые домыслы западной пропаганды! Я требую положить конец этому безобразию! Предлагаю: Екатерину Борову…

– Расстрелять. – Подсказал ведущий, не выдержав серьезности своей роли.

– Предлагаю: студентов Борову и Корова из комсомола исключить. Ходатайствовать об их отчислении из института. Приказ, между прочим, уже печатается.

Тормашев завершил свою короткую речь и сел на свое место в президиуме. Некоторое время стояла напряженная тишина. Потом заговорила галерка.

– Ребята! Оказывается, еще до собрания всё было решено. Приказ, вот, уже готовят…

– А вон, перед Тормашевым лежит бумажка, отпечатанная на машинке. Может, это наше постановление? Как, Тормашев? Нам сверху видно всё, ты так и знай!

– И что в этом плохого? – Не смутился Тормашев. – Вы болтались без цели, а я трудился.

– А зачем же ты сюда нас позвал?

– Хватит, – вмешался ведущий. – Слово Корову. Пусть прольет свет на свой проступок.

Это был намек залу: всё-таки проступок, а не преступление.

Витя Коров не испытывал волнения.

– Какой свет я могу пролить, нету там никакого света, – развел он руками. – У нас всё по-честному. Мы измерили несущую частоту американцев, усилили и так отделили шум от полезного сигнала. Потом то и другое пустили в эфир, но по разным несущим частотам. Поэтому всякий мог настроить свой приемник и слушать, что хочет – чистый сигнал или голый шум. Это было, между прочим, не так просто выполнить технически.

Выступление Вити поставило Тормашева в тупик. Тормашев никого не считал дураком: нельзя недооценивать врага. Но, похоже, что как раз Коров ничего эдакого и не замышлял. Решил дать людям выбор, кто хочет, слушает Голос, кто хочет – шум и треск. Нужно дать слово Боровой. Уж она точно наивной дурочкой не была, тем более что дружила с Тенгизом, человеком правильным и прямым. Тормашев не был начетчиком. Он не подстраивался под новые веяния, у него над кроватью портрет Сталина висел и он опасался, что единовластие вот-вот перейдет в руки ренегатов.

– Мне легко мотивировать, что и зачем, – спокойно начала Катя, которая перед этим скоординировала линию защиты с Тенгизом. – Есть те, которые боятся западного злопыхательства. Им кажется, что стоит лишь чуть приоткрыть железный занавес и социализм рухнет. А правда не должна бояться лжи. Имеющий уши да услышит. Мы дали возможность всем убедиться, как жалок лепет Голоса Америки.

Тормашев об этом прежде как-то не задумывался. Он и сам поражался, как можно верить западным бредням. Катя села, а ведущий спросил, есть ли еще желающие. Тормашев показал ведущему на Тенгиза и тому дали слово.

– Хочу рассказать, что я, лично я, извлек, слушая ахинею, которую шлет в эфир Голос Америки. Кое-кто уверен, что частное предпринимательство активирует экономику, и она цветет и пахнет. А это грабеж народа. Самый простой способ основать свое дело – торговля. Покупаешь оптом, почти задарма, а реализуешь втридорога. Для этого не требуется ни ума, ни фантазии. Торговлю нужно монополизировать, как в нашей стране, а коммерческая тайна должна быть вне закона. Конкурировать должны товары на свободном рынке, а не мошеннические схемы. Не нравится в одном магазине – иди в соседний. На Западе даже величину зарплат сослуживцы друг от друга скрывают. Зачем напускать туман, если ты честно вкалываешь? Сравните всё это с положением дел в нашей стране. Зарплаты свои никто не скрывает. Это было бы смешно. Я не хочу сказать, что у нас в стране зарплаты смешные. Просто они у всех почти одинаковы.

Оживление в рядах показало, что зал оценил. Прогрессивные вольнодумцы выдохнули и чуть-чуть успокоились. Вероятно, они соображали, как бы они дискутировали при случае, защищая свободу торговли в западных странах.

– Теперь о защите прав человека, – продолжил Тенгиз. – Многие критикуют наш суд. А посмотрите на судебную систему Америки. Талантливый адвокат по карману лишь толстосуму и запросто его отмажет, а бедняк сядет за какую-нибудь ерунду. Где тут равенство всех перед законом? А выход есть. Адвокат должен быть бесплатным. Выбирать его следует по жребию, а оклад связать с долей выигранных им дел. Я напомню, что у нас наказывают, невзирая на лица, даже членов политбюро, как это было в 30-х годах.

Зал удовлетворенно хохотнул, а Тенгиз подошел к столу президиума и попросил Тормашева налить ему воды. Тормашев был благодарен Тенгизу. Ведь он чуть было не лишил будущего правильных ребят. К сожалению, не все отдают себе отчет, как оно всё устроено в мире.

– Мне можно кое-что добавить или время вышло? – вежливо спросил Тенгиз у ведущего.

– Обязательно можно – вмешался Тормашев, увидев, что ведущий качает головой. – Пусть народ послушает.

– Несколько слов о налогах. – Продолжил Тенгиз. – Прогрессивный налог – это справедливо. Богатые и должны переплачивать, так как любая держава больше тратит на охрану дворцов, чем на охрану хижин. Но где налог на роскошь? Я не имею в виду поместья, яхты и прочую ерунду. Роскошь – это другое. Когда нанимают кухарок, садовников, охрану и прочую обслугу, это означает, что один человек покупает жизнь другого человека. Мы людей родили, вырастили, обучили, защищаем от криминала и внешних врагов, а они тратят силы на обслуживание прихотей какого-то одного сибарита. – Здесь Тенгиз подпустил немного акценту. – Индивидуальное обслуживание частных лиц должно облагаться, ах каким высоким налогом! В заключение, хочу поблагодарить Катю Борову и Витю Корова, которые сдернули завесу тайны с этого, – он ткнул указательным пальцем в пол, картинно запнулся и повернул палец к потолку, – я хочу сказать, того чудовищного мира.

Тенгиз кончил и под одобрительный гул зала занял свое место. В президиуме все, кроме Тормашева, поняли издевательский смысл игры Тенгиза и обдумывали, как быть с непокорным залом. В это время поднялась Юля Латынская и сказала, что у нее есть, что добавить.

– Некоторые критикуют наши выборы. Сказать честно, я и сама раньше сомневалась. А как это устроено на Западе? Казалось бы, всеобщее голосование – это демократично. Однако там миллионы безработных бездельников живут на пособие. Дай им подачку – и они проголосуют за что угодно. Не трудишься – не голосуй. И еще. Сколько было вылито грязи на карательные органы нашей страны за то, что наказывали членов семьи врагов народа. Дети, мол, за родителей не отвечают. Но тогда почему дети состоятельных родителей получают наследство, и жируют, не ударяя пальцем о палец? Если дети не отвечают за негативные деяния отцов, то с какой стати они пользуются их «позитивными» деяниями! Я хочу спросить тех, кто критикует наши органы, почему бы не поднять вопрос о порочном праве наследования на Западе, кишка тонка?

– Что-то у нас выступают сплошь представители группы поддержки обвиняемых. – Выразил озабоченность ведущий. – Есть у нас другие мнения?

– Есть. – Заявил Сема. – Мне хотелось бы напомнить, что Голос Америки кое о чем умалчивает. В Америке многие лечатся за деньги. А ведь платная медицина – это аморальная деятельность. На защиту здоровья имеют право все. Если, наряду с бесплатной медициной, будет и частная, туда перетекут лучшие силы и пострадают неимущие. Наслаждайся своими деньгами по-другому: накупи себе супермоделей, под завязку, а потом, если что, болей себе на общих основаниях. То ли дело у нас: поблагодарил врача – и лечись на здоровье.

Юля подсела к Сокову и вопросительно на него посмотрела. Тактика Тенгиза произвела на Сокова впечатление, и он рассудил, что на этот раз проиграл. Под строгим взглядом Юлии он тоже попросил слова.

– Уважаемый председатель, мне бы хотелось охарактеризовать Екатерину Борову, как девушку порядочную, но способную увлекаться. Я её знаю непосредственно. Она иногда заблуждается, но всегда исправляет свои ошибки. Мы должны это учесть и проявить мягкость.

Тормашев и сам так полагал. Тем более, Соков выражал мнение парткома. Настала пора выступить с заключительным словом:

– У нас было сегодня захватывающее обсуждение. Уверен, что никто не будет возражать, если мы оценим фигурантов сегодняшнего разбирательства, как людей порядочных, но кто не ошибается? Что касается дальнейшей судьбы передач Голоса Америки, надо посоветоваться со старшими товарищами.

История с Голосом Америки, к сожалению, на этом не завершилась. Наконец, зашевелились спецслужбы. Аргументы, убедившие Тормашева, на них впечатления не произвели. Катю с Витей стали вызывать на беседы. Слезные письма от профессуры приняли во внимание, но дело тянулось и тянулось. И здесь Тенгиз единственный раз воспользовался мохнатой лапой. Воспитанник его отца, повоевавший в молодости на Кавказе, дядя Резо, дослужился до генерала. И под его поручительство дело закрыли: Тенгиз отрекомендовал Катю, как почти что родственницу.

12. Парадоксы русской души

На этот раз Юля заглянула в буфет и притащила сумку с кефиром в рекреацию, где они расположились на диване в перерыве между лекциями. Разговор за кефиром всегда нетороплив и ни о чем.

У Сокова было неважное настроение. Он видел, что Тенгиза Катя не волнует. А ведь все девушки мечтают о браке. Тем более, он был москвичом, а Катя – нет. И он сделал попытку. Сегодня, на бегу, он перехватил Катю и пригласил ее в консерваторию. Катя знала, что интеллигентные девушки иногда посещают концерты классической музыки, и она как-то пробовала. Но такая музыка ее усыпляла, Юля будила ее локтем, и она с трудом досиживала до конца. Поэтому она поблагодарила Сокова и сослалась на занятость. Тогда Соков взял ее за руку и попробовал надеть ей на палец кольцо с каким-то красноватым камнем. Катя полюбовалась камнем и вернула кольцо Сокову:

– Вы, Соков, как будто рациональны во всех отношениях. А у Метрополя прохаживаются валютные девушки и некоторые, по отзывам, очень даже ничего. Вам, Соков, это дешевле обойдется.

Соков всё это не забыл. В данный момент он сидел рядом с Тенгизом и напротив Кати и не мог сообразить, любит он её или презирает.

До следующей лекции оставалось несколько минут, и о чем-то важном никто говорить не рассчитывал.

– Вот кто мне разъяснит загадку русской души? – обозначил тему Тенгиз. – Зачем вам сильная рука? Потому что любите быструю езду? А без кнута не поскачешь?

– Никакой загадки нет, – протянула Катя, вытирая кефир с губ тыльной стороной руки. – В любой деревне есть мужичок, который умеет абсолютно все, и каждый второй изобретает вечный двигатель. Иногда придумывают что-нибудь толковое, но лишь в одном экземпляре. Запустить в серию нам не по зубам. Пока в зубы не дадут. Тут и требуется направляющая сила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.