Алиаскар Баймухамедов
Война любви

Сегодня ночью Чучундра сожрала своих детёнышей. Чучундра – это белая хомячка c чёрными глазами-бусинками, которая недавно появилась в доме Имашевых.

Марат Асетович, глава семейства Имашевых, этим событием был страшно озадачен. В свои пятьдесят лет он привык, что всё в его жизни было распланировано и предсказуемо. И разные сюрпризы он не любил.

Но сегодня всё предвещало нехороший день, потому как с утра чего-то не заладилось.

Сегодня утром Имашев проснулся раньше обычного. Задолго до того, как прозвенел будильник, разбудило его какое-то непонятное чувство не то тревоги, не то тоски. Причём чувство это, порождённое сном, не ушло вместе с пробуждением, а напротив – стало расти внутри него, наполняя тело почти физической тяжестью. Несмотря на годами укоренившуюся привычку вставать сразу, как только откроются глаза, Имашев позволил себе немного полежать в постели.

Луч раннего, набиравшего силу, летнего солнца проник в зашторенное окно. Яркое пятно от него играло на стене, предвещая жаркий день. Имашев попробовал сосредоточиться на солнечном пятне, чтобы прогнать это тревожащее его чувство. Но сосредоточиться не смог. И чувства, ясное дело, не прогнал. Он встал. Сделал несколько физических упражнений и направился в ванную. Контрастный душ взбодрил его тело, но так и не смог смыть ни тяжести с его души, ни тревоги из его сердца.

Пока супруга готовила на кухне завтрак, Имашев решил поменять воду и подсыпать корм Чучундре. Подойдя к аквариуму, в котором жила хомячка, он не сразу обратил внимание на то, что Чучундра как-то странно притихла в углу. Уже после, когда он взял тарелочку с кормом в руки, его удивило то, что в аквариуме не слышится привычная уже за последнее время возня. Ещё вчера Чучундра суетилась в нём, собирая в домик расползающихся в разные стороны хомячат. А сегодня она тихо сидела, отрешённо глядя прямо перед собой. Никто не выползал из домика. Никто не копошился в нём. Тих, был домик. И пуст.

Имашев увидел в тарелочке, которую держал в руке, какой-то посторонний предмет. Приблизив тарелочку к глазам, он обнаружил, что это маленькая лапка с крохотными коготками. Приглядевшись повнимательней, Имашев нашёл возле домика ещё одну лапку. А рядом целое тельце. Только без головы и с выеденным брюшком. А по всему аквариуму были разбросаны заскорузлые от крови ошмётки.

“Нифига себе”, – поразился Имашев, глядя на Чучундру. – “Ты чего это, мать, наделала-то?”.

Но хомячка, как застывшая, сидела в углу аквариума и остекленевшими глазами смотрела куда-то в пустоту.

Имашев потрогал подушечкой пальца то, что ещё вчера было тёплым, мягким, живым, а сегодня неприятно кольнуло засохшей щетинкой палец.

“Весело начинается денёчек“ – усмехнулся Имашев.

Он почему-то думал, что животные не едят себе подобных. Правда, он где-то читал, что самки каких-то пауков пожирают, после соития, своих самцов. Но, то самки самцов. Что, в общем-то, понятно и где-то даже по-человечески. Нередко мужики допускаются женщинами к телу только из гастрономических соображений. Но чтобы так вот, запросто перекусить собственным своим потомством, этого Имашев понять не мог. И событие это окончательно испортило его и без того плохое настроение.

Чтобы не увидели домашние, Имашев отнёс аквариум к себе в кабинет, и поставил его под письменный стол.

Позавтракав без аппетита, Имашев спустился во двор, где его уже ждала служебная машина. По дороге он всё раздумывал над сегодняшним происшествием.

“Надо позвонить Григорию”, – решил он, наконец: – “Пусть объяснит – почему эти крысы пожирают своих детей”.

Надо отметить, что сам Имашев домашних животных не любил. Вернее не то, чтобы не любил, а как бы это выразиться поделикатней – не признавал, что ли. Не понимал он, как это под одной крышей могут уживаться люди и животные.

С одной стороны – это может и приятно, когда кто-то пушистый и тёплый урчит у тебя на коленях. Или ластится к тебе, преданно заглядывая в глаза. Стрессы, говорят, снимают. Энергией подзаряжают. Детишкам, опять же, забава.

Но с другой стороны – это, же поцарапанная мебель и разодранная обувь. Это шерсть повсюду и неистребимый, всё пропитывающий запах. И потом, Имашев был убеждён, что привязанность к животным вытесняет у их хозяев большую долю уважение к людям.

Словом, Имашев был против живности в квартире. А квартира у него, надо сказать, была роскошная. Как и подобает руководителю крупного предприятия, Имашев с семьёй занимал просторную, четырёхкомнатную квартиру в элитном доме, расположенном в престижном районе Алматы. Квартира была со вкусом обставлена стильной мебелью и оборудована новейшей бытовой техникой. Короче, в квартире этой было всё. Кроме, разумеется, места для животных.

Только однажды, когда Асель, дочь Имашева, была ещё маленькой, приютилась у них в доме одна кошка. Не то Васька, не то Мурка. С перебитой лапой. Аселька, ей тогда лет восемь было, притащила эту грязную, ободранную кошку с улицы, чем вызвала у Розы Абиевны, супруги Имашева, состояние, близкое к обмороку.

– Это ещё что за чудовище? – остановила она Асельку в дверях.

– Это не чудовище, – ответила дочь, прижимая к себе уныло обвисшую кошку. – Это кошка. Её просто надо отмыть.

– Это тебя надо отмыть, – нахмурилась мать. – Посмотри, как ты выпачкалась. А кошку эту надо выбросить. Может она блохастая. Может она заразная.

– Она не заразная, – попыталась разжалобить маму Асель. – Она раненная. Её мальчишки камнями побили. У неё лапка болит. Её пожалеть надо.

– А меня пожалеть не надо, – обиделась Роза Абиевна. – У меня, может быть, тоже лапки болят. Целыми днями за вами убираю, стираю. Отдохнуть некогда.

Словом, неизвестно, чем бы это всё это закончилось, если б на шум не вышел из своего кабинета Имашев. По хмурому лицу супруги, по растерянным глазам дочери и нервно стучащему по ковровой дорожке кошачьему хвосту, он сразу же оценил сложившуюся ситуацию.

– Классная кошка, – сказал он. – Где достала?

Кошка ошарашено уставилась на Имашева.

– Из трубы, – обрадовалась неожиданной поддержке Аселька. – Её мальчишки туда загнали.

– Фу, какие гадкие мальчишки, – поморщился Имашев. – Такую замечательную кошку и в трубу. А нам как раз вот такая кошка и нужна. Она у нас мышей ловить будет.

– Каких мышей? – недоверчиво посмотрела на него дочь. – У нас нет мышей.

– Ничего, – улыбнулся Имашев. – Заведём. Кошка у нас уже есть.

– Как это – уже есть? – возмутилась Роза Абиевна. – А моё мнение что, никого не интересует, что ли?

– Ну, почему же не интересует, – повернулся к ней Имашев, заговорчески подмигивая. – Только оно и интересует. Мы с Аселькой для себя уже всё решили.

– Ничего не знаю, – заявила Роза Абиевна. – Мне ещё кошки в доме не хватало. Мало мне с вами хлопот. И хватит мне тут подмигивать. Нервный тик заработаешь.

– Да ладно, не напрягайся, – перестал подмигивать Имашев. – Мы тебе тоже что-нибудь достанем. Котика, например. В смысле – шубку из котика.

– Шубка у меня уже есть, – расстроилась Роза Абиевна. – Из норки.

– А у меня кошка уже есть, – вставила Аселька. – Из трубы.

– А у тебя шишка сейчас будет, – сказала супруга Имашеву. – От скалки. Если не перестанешь мне тут голову морочить.

– А кто тебе голову морочит? – удивился Имашев. – Сама заморачивается по пустякам, развела гиперстерильность, шагу ступить некуда. Да ещё лишает нас радости общения с братьями нашими меньшими. Я так думаю, ничего страшного не произойдёт, если эта кошка поживёт у нас.

И упрямая складочка легла у него между бровями.

Роза Абиевна посмотрела на эту, хорошо знакомую ей складочку.

– Вот сами за ней и ухаживайте, – обиженно сказала она.

И удалилась на кухню.

Имашев задумчиво потёр мочку уха, что случалось, когда он был в крайней растерянности. И посмотрел на две пары глядящих на него в ожидании глаз.

– Ну, ладно, – сказал он, наконец. – Для начала её надо хорошенько отмыть.

И они с дочкой отправились в ванную комнату, где дико орущую кошку тщательно помыли шампунем с бальзамом. Чуть не свели её с ума, высушивая феном. Наложили на перебитую лапу шину и дали молока в блюдце.

Аселька весь вечер вела себя паинькой. Сделала уроки без напоминания. Поужинала без понукания. И после ужина сразу же убежала к себе в комнату, возиться с кошкой.

После её ухода на кухне воцарилось напряжённое молчание. Кастрюлька взаимного раздражения, по меткому выражению классика, тихо булькая, стояла на медленном огне.

– Ну что, доволен, – прервала, наконец, молчание Роза Абиевна. – Выставил меня перед дочерью стервой какой-то, а сам опять добреньким оказался, понятливым.

– А я тут причём, – пожал плечами Имашев. – Ты сама, знаешь ли, постаралась. У девочки развивается замечательное чувство сострадания к ближним. А сострадание – это самое главное чувство человека. Только сострадание делает наши мысли и поступки чистыми и светлыми. Без сострадания даже самые хорошие качества теряют свой смысл. Любовь без сострадания становиться чувством частной собственности. Забота без сострадания становится насилием. А справедливость без сострадания становиться жестокостью.

– А что это у тебя сострадание какое-то избирательное, – обиделась Роза Абиевна. – Почему я должна страдать, пока ты Асельке сострадаешь? Ты не можешь сострадать всем сразу?

Имашев задумался.

– Чего-то не получается, – вздохнул он. – Начался конфликт интересов. Надо было принимать чью-то сторону.

– Да свою ты сторону всегда принимаешь, – возмутилась Роза Абиевна. – Вот она, твоя справедливость, которая без сострадания становится жестокостью. И забота твоя, которая без сострадания становится насилием. У тебя всегда так… Завтра же чтобы этой кошки в доме не было.

И пошла, стелить Имашеву в кабинете.

Депортированный из спальни, Имашев в кабинете с удивлением разглядывал плотно взбитую подушку на диване. Он достал из бара бутылку своего любимого коллекционного коньяка и уселся поудобнее в глубокое кожаное кресло. Налил рюмку. Выпил. Налил ещё и закурил, растерянно глядя на застеленный диван.

“Поразительный народ, эти женщины”, – подумал Имашев: – “Умеют же создавать проблемы на ровном месте. Как говорится в Ведах – женщины и дети, в большинстве своём не очень разумны. Они склонны во всём руководствоваться чувствами и принимать желаемое за действительное. Поэтому и те и другие нуждаются в постоянной опеке со стороны мужчин”.

За долгую совместную жизнь с Розой Абиевной, у них выработался свой собственный устав семейной жизни. Главной заповедью этого устава было правило – за столом и в постели никаких разборок. Стол и постель для семьи – это святое. Они в зону конфликта не втягиваются. Это, так сказать, линия прекращения огня. Нейтральная полоса. Вне этой полосы можно и поконфликтовать немного. У них, как и в любой нормальной семье, были, конечно, небольшие локальные войны. Но они, как правило, быстро заканчивались примирением. Со всевозможными аннексиями и контрибуциями. И как замечательно было капитулировать взаимно на нейтральной полосе.

А теперь чуть что – сразу постели врозь и блокпосты у кровати. Обоюдные санкции.

“Видать стареем“, – с грустью подумал Имашев.

На следующее утро, на планёрке, заслушивая доклад своего зама о срыве поставок комплектующих партнёрами из Турции, Имашев придумывал, как бы половчее избавиться от этой чёртовой кошки так, чтобы не расстроить дочку. К концу доклада у него созрел вполне приличный план. Прикупить комплектующие у смежников из Караганды. Выставить поставщикам штрафные санкции. Кошку эту, дурацкую, пока дочка в школе, увезти подальше от дома, сказав Асельке, что объявились её хозяева. А взамен купить ей маленького, породистого котёнка. Уж если и заводить в доме живность, так с хорошей родословной.

Радуясь своей находчивости, Имашев позвонил своему старому другу Григорию, председателю клуба кинологов.

– Нафига тебе котёнок, – удивился Григорий. – Вредные они, своенравные. Возьми лучше щенка. Есть у меня на примете замечательный ротвейлер.

– Да не надо мне щенка, – поморщился Имашев. – Мне и котёнок этот, как бы, ни к чему. Да дочка, знаешь ли…

– Понимаю, – вздохнул Григорий. – У меня тоже сыночек подрос – такой капризный стал, труба. То не хочу, это не хочу… Ещё кастрировать придётся.

– Сыночка, – опешил Имашев.

– Кошака твоего. Они знаешь, какие блудливые. Сваливают постоянно. Шарохаются где попало, с кем попало. Заразу всякую домой тащат. Блох. А то и орать начинают, от воздержания. Это просто так говорится, что они только в марте орут. Орут они, когда хотят. А хотят они постоянно. Невзирая на время года.

– Совсем как мы в молодости, – усмехнулся Имашев.

– Ну, допустим, не как все мы, и не только в молодости, – философски изрёк Григорий. – Так что кастрировать надо будет обязательно.

– Да ладно, там посмотрим…

– Ну, хорошо, – вздохнул Григорий. – Приводи в воскресенье Асельку к нам в клуб. Как раз кошачья выставка намечается, там что-нибудь подберём. Лады.

– Лады, – сказал Имашев.

Всё складывалось, вроде бы, удачно. Но дома, приехавшего на обед Имашева, ждало разочарование. Аселька рано вернулась со школы, мотивируя тем, что училка заболела. И уже возилась со своей кошкой, меняя ей повязку. Роза Абиевна на кухне, красная и надутая, как воздушный шарик, накрывала на стол.

Недобрым словом, помянув училку, Имашев съел густо приправленную обидой котлету и поехал на службу. Решив всё отложить до воскресенья.

В воскресенье, гуляя с дочкой в парке, Имашев, как бы случайно, привёл её в кинологический клуб на кошачью выставку. Григорий водил их между рядами и с упоением рассказывал про разные породы кошек. Аселька визжала от восторга при виде забавных, пушистых котят в корзинах. Улучив момент, когда она умилённо прижимала к щеке мохнатый комочек полуперса, Имашев предложил ей купить этого котёнка.

Аселька испытывающе посмотрела прямо в глаза отцу. Положила полуперса обратно в корзинку и с твёрдостью, удивительной для такой маленькой девочки, сказала:

– Кошка у меня уже есть.

– Но это, же чужая кошка, – попробовал убедить её Имашев. – У неё, наверняка, есть хозяева. И они её, скорее всего, уже ищут. А нам нужна своя кошка. Маленькая. Мы её будем воспитывать.

– Кошка у меня уже есть, – тихо повторила Аселька. – И я её никому не отдам.

Она развернулась и направилась к выходу.

– Ваш характер, – улыбнулся Григорий, глядя ей вслед. – Имашевский.

– Да уж, – вздохнул Имашев, потирая мочку уха.

Так и осталась та кошка жить у Имашевых. Но история эта вскоре разрешилась сама собой. Кошка, гуляя во дворе, попала под машину. Имашев похоронил её в пластиковом пакете в скверике неподалёку. Аселька поплакала немного и успокоилась. Но с тех пор она больше никогда не заводила домашних животных.

Сегодня ночью Чучундра сожрала своих детёнышей. Утром аквариум, где обитала хомячка со своим потомством, исчез куда-то из комнаты Асель. Асель этого даже не заметила. В последнее время она вообще перестала замечать какие-либо изменения вокруг себя. Предметы, которые раньше были для неё дорогими, любимыми и много лет дарили ей тепло воспоминаний, теперь стали безразличными, холодными. И весь мир казался ей чужим, враждебным и несправедливым.

Но сегодня всё встало на свои места. Сегодня ночью к Асель неожиданно пришло решение. Решение было настолько простым и верным, что Асель даже удивилась – как такое простое и гениальное решение не могло прийти ей в голову раньше. Теперь она знала, как разом покончить со всеми проблемами, не причинив никому из дорогих и любимых ей людей никакого вреда.

Приняв решение Асель, впервые, за последние несколько дней, уснула спокойно. Засыпая, Асель улыбнулась. Улыбнулась, вспомнив прочитанные когда-то давно, но навсегда запавшие в душу слова Ремарка: “Первый человек, о котором ты думаешь, просыпаясь и последний человек, о котором ты думаешь, засыпая – это либо причина твоего счастья, либо причина твоей боли”.

Когда же она поняла, что её Лёха и есть единственная причина её счастья. Ну и, как оказалось, причина её боли? Ну, уж точно не в первый день встречи. В первый день встречи её Лёшик ей даже не понравился. Было это на второй день учебного года. Асель тогда только что вернулась из Турции, где отдыхала с родителями. Туроператор, как обычно задержал чартер, и она опоздала к новому учебному году. По прилёту она сразу же отправилась к Юльке. Соседке, однокласснице и, по умолчанию, лучшей подруги. Юлька была милой, симпатичной девчонкой. Немного простоватой, но всегда фонтанирующей такой задорной, неиссякаемой энергией, что легко компенсировала этим недостаток интеллекта. Юлька выглядела сильно – загоревшая, упругая, с ясными васильковыми глазами, искрящимися из-под выгоревшей золотистой челки. Она, со свойственным ей темпераментом, кинулась Асельке на шею и давай её расцеловывать, как будто они не виделись кучу лет, хотя прошло всего-то пара недель. Но за эти две недели, как оказалось, в окружающем мире произошли большие перемены. Юлька, пища от восторга, разглядывала подарки и сувениры, привезенные ей Аселькой, и делилась с ней новостями.

– Прикинь, – Юлька вдруг сделала круглые глаза, – у нас новенький в классе. Такой симпатяга. На гитаре играет. Пацаны его уже в свою команду взяли. Макс говорит, он в их группу новую волну запустил.

– Как бы эта волна им крыши не посносила, – усмехнулась Асель. – А откуда он взялся-то?

– Из Астаны с семьей переехали.

– Чего это они из Астаны переехали? – удивилась Асель. – Все в Астану ломятся. Столица, как-никак, большие возможности.

– Да, чёрт их знает, – пожала плечами Юлька. – Отец у него какой-то большой тренер по чему-то там. Вот его здесь какой-то клуб возглавить пригласили. Или сборную. Короче, не знаю.

– А что это – отец тренер, а сын музыкант? Почему не спортсмен? Больной что ли?

– Ага, больной, – усмехнулась Юлька. – Его старшаки районовские прописать решили, так он так отмахался, что не понятно – у кого штампелей в табло больше проставлено. Да и пацаны наши за него встряли. Пиво старшакам выставили. Они его музыку слышали.

– А где они его музыку слышали? – поинтересовалась Асель.

Юлька пожала плечами, примеряя майку, которую подарила ей Асель.

– Слушай, пацаны на природу собрались, на шашлыки, – сказала она. – С собой зовут. Поехали?

– Поехали, – кивнула Асель. – Я по ним очень соскучилась.

Ей действительно не хватало на курорте общения с друзьями. Берик, Гоша, Нурик и Максим выросли с ними в одном дворе. Они дружили с детства. Повзрослев, они всегда тусовались вместе. Ходили в кино, на дискотеки, в клубы. Пацаны держали над ними с Юлькой шефство. Никому не давали их в обиду. Тут же отшивали, если кто-то пытался к ним клеиться. Аселька знала, что их ребята, все были тайно в неё влюблены. К Юльке, памятуя, о том, как она их гоняла в детстве, они по привычке относились, как к своему парню. А к Асельке они испытывали совсем другие чувства. Каждый из них, в своё время, пытался перевести их дружеские отношения в другую плоскость, но Аселька никому не отдавала предпочтение. Ко всем им она относилась, как братьям, которых у неё не было. В конечном итоге, все решили оставить всё, как есть.

Аселька с Юлькой двинулись в беседку во дворе, где уже собрались ребята. Друзья кинулись обниматься, целоваться, расспрашивать о Турции, делились собственными воспоминаниями о курортных приключениях. Общаясь с друзьями, Асель искоса поглядывала на новенького. Она удивлялась – что Юлька в нём нашла? Рыжий, курносый, невзрачный какой-то. Правда, было что-то в его глазах. Вернее не в самих глазах, а в его манере смотреть на собеседника. В первый раз, встретившись с ним взглядом, Асель даже немного смутилась. Взгляд его зелёных пронизывающих глаз, как бы проникал внутрь, пробирая до низа живота. И была в его глазах какая-то, не то затаённая печаль, не то отрешённая грусть. Которая не уходила, даже когда он улыбался. Словом в первый день встречи, Лёша Асельке совсем не понравился. Они загрузились в минивен и поехали на своё любимое место на речке в горах. Юлька и в машине и на речке сидела рядом с Лёхой и непрерывно щебетала, заигрывая с ним. Лёха всё время бренчал на гитаре и задумчиво потягивал пиво. В кругу друзей день прошёл чудесно. Природа, шашлыки, гитара. Домой Асель вернулась радостной и счастливой.

– Ты где была? – накинулась на Асельку мать. – Я тебе обзвонилась.

– С Юлькой в горы ездили, – сказала Асель. – С нашими пацанами, районовскими. Я же их две недели не видела.

– А позвонить нельзя было, – возмутилась мать. – Мы с отцом испереживались все.

– Я же говорю – в горах были, там не ловит, – пыталась успокоить мать Асель.

Но та никак не могла остановиться.

– Совсем от рук отбилась, – сокрушалась мать. – Ни во что родителей не ставит.

Неизвестно, чем бы это всё это закончилось, если б на шум не вышел из своего кабинета отец. Он, как всегда, мягко разрулил ситуацию. Отвёл Асельку в её комнату. Усадил её рядом с собой. Обнял и прижал к себе. И так они долго молчали вдвоём, обнявшись. Так было всегда, когда Аселька делала что-то не так и чувствовала, что отец недоволен ею. Но отец никогда не ругал её, не укорял. Он, вот как сейчас, просто усаживал её рядом с собой, обнимал, и они долго сидели молча. И Аселька сразу всё понимала. Без слов.

Асель очень любила своего отца. Для неё он был самым красивым, самым умным, самым сильным, самым самым.

Однажды, ещё в младших классах, Аселька отравилась чем-то в школьной столовой. Тогда полкласса увезли в инфекционную больницу прямо из школы. Родителей в больницу не пускали. Никаких посещений, никаких передач. Несколько дней она пролежала не выходя из палаты. Родители, всё-таки пробились к ней – на первом этаже, в закутке, открывалось окно. Правда оно было зарешечено и невозможно было обнять родных. У родителей слёзы наворачивались на глаза, при виде исхудавшей, побледневшей Асельки.

– Ты как себя чувствуешь? – с дрожью в голосе, спросила мама. – Тебе чего-нибудь хочется?

Аселька молчала, глядя на родителей большими и печальными, как у потерявшегося верблюжонка, глазами.

– Я курочку хочу, – наконец-то, прошептала она ослабшим голосом.

Тут отец не выдержал. Он выломал прутья решётки, вытянул Асельку через окно, спрятал её под свою куртку и они быстро направились к машине. Оказавшись за пазухой у отца, Аселька ощутила такое тепло и чувство безопасности, что прижалась к нему, обвив руками и ногами, и ни за что не хотела отрываться от него. Даже за рулём отцу пришлось вести машину с прилипшей к его груди Аселькой. И потом, когда мама варила курочку в скороварке, когда она кормила Асельку с ложечки наваристым бульоном, с укропчиком и чесночком, когда Аселька, торопясь, обгладывала куриную ножку, она так и не разжала своих объятий. Так и заснула на груди у отца. Отец часто, подвыпив, вспоминал этот случай. При этом у него на глаза всегда наворачивались слёзы. Асельку, в такие моменты, всегда охватывала любовь к отцу. Безмерная, как небо и нежность, бескрайняя, как любовь. Она прижималась к нему, ощущая то самое чувство тепла и безмятежности, как тогда, когда она была у отца за пазухой. И они долго сидели, молча, обнявшись. Мама тоже молчала, глядя на них. В глазах её светилось счастье.

Да, для Асельки её отец был самым добрым и самым нежным. Самым сильным и самым смелым. Правда однажды, когда Аселька была ещё совсем маленькая, случилась одна неприятная история. Аселька тихо играла во дворе с подружками, и никого не трогала. А тут соседка, тётя Катипа, неожиданно набросилась на неё и, безо всяких причин, стала обзывать её, оскорблять. Катипу, как поговаривали соседи, бросил муж. Слинял с какой-то молоденькой певичкой, и она после этого сильно запила. И озлобилась на весь мир. Часто в подпитии, она выходила во двор и крыла, всех без разбору, матом. Аселькин отец вышел на улицу и молча, увёл за руку Асель со двора. Пока они шли, Катястрофа переключилась на аселькинова отца. Она его так хаяла, что уши заворачивались. Отец побледнел, но шёл, молча, ускорив шаг. Аселька удивилась – почему это отец, молча, сносит её оскорбления? Почему не врежет ей как следует? Аселька ведь помнила, как однажды, втроём с мамой, возвращаясь с прогулки, они проходили мимо лавочки, на которой распивали двое каких-то мужиков. Мужики разговаривали громко и похабно. Кто-то из них отпустил какую-то пошлость в адрес аселькиной мамы. Отец побледнел, сжал руку Асель, и ускорил шаг. Зайдя за угол, он отпустил Асель и приказал им идти домой.

– Марат, не надо, – жалобно попросила мама.

– Доставь Асельку домой, – жёстко сказал отец и развернулся.

Мать потащила упирающуюся Асельку в сторону дома, но любопытство, всё же, победило. Они вернулись и осторожно заглянули за угол. Мужики были здоровыми и, к тому же агрессивно настроенными. Но летали они с лёгкостью, поразительной для их веса. Аселькин отец их так метелил, что мать несколько раз порывалась броситься его останавливать. Когда оба мужика аккуратно улеглись под лавку, отец оставил их. Мать с Аселькой поспешили к дому. Подождали отца у подъезда. Отец шёл спокойно и насвистывал, потирая рассечённую скулу. Асельку тогда переполняла гордость за своего сильного и смелого отца. И вот теперь он шёл, поникнув плечами и молча, сносил оскорбления. И тогда Асель поняла, что не каждому её отец может ответить. И она дала себе клятву, что убьёт любого, кто обидит её отца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.