Солбон Шоймполов
Хунну. Пепел Гилюса

Глава1

В огнях багровых пожарищ, в отсветах кровавых жестоких войн, ворочая месяцы и годы, неминуемо близился к завершению страшный второй век нашей эры, ставший переломным в истории двух величественных империй, расположенных в самом сердце Азии, вместе занимающих гигантскую территорию, равной коей по размеру не существовало во всём древнем мире.

Одной из империй, столетиями властвовавших над Великой степью, над восточной Азией, являлась Хуннская кочевая держава. На ее земле в сто двадцать восьмом году разразилась невиданно безжалостная междоусобица, продолжавшаяся три года, в итоге ожесточённой непримиримой распри хунны навеки разделились на северных, южных.

Ижно сорок лет спустя с окончания той войны, они не смогут переступить через реки пролитой крови, в будущем никогда не сумеют сплотиться расшириться до былых необъятных границ.

В результате изматывающе кровопролитного противостояния южные хунны, превратились в разобщённую разбойничью орду с четырьмя шаньюями во главе, и не представляли серьёзной опасности соседним царствам, разрозненно скитались между юэчжами, усунями, постоянно ввязываясь в мелкие стычки с иными племенами.

Северные хунны, напротив, сумели сохранить атрибуты былого величия, безспорно владели безбрежными пространствами и большой нефритовой печатью империи Хунну, по-прежнему являлись грозной силой, скрытой угрозой. До поры до времени мирно кочевали по степным просторам вслед за бесчисленными стадами, беспрекословно подчиняясь родовым знатным ванам (князьям) и шаньюю (государю).

В заново воссозданном государстве северных хуннов, как в былые времена, звание воина, его умение, сила, доблесть были возведены их шаньюями в особый, высший культ поклонения, на них, на воинах, составлявших костяк, основу их мира, зиждилась мощь степняков.

Следующую империю представляли ханьцы – жители раскинувшейся на тёплых берегах Хуанхэ и Янцзы могучей земледельческой державы, наибольшую часть населения которой составляли крестьяне, жившие за счёт риса, фруктов, овощей, выращенных на маленьких клочках земель и находившиеся в кабальной зависимости от императора, его сановников, имевших над ними непререкаемую, ничем не ограниченную власть.

В могущественной стране Хань с её неисчислимым народонаселением, многолюдными городами, наивысшими привилегиями пользовался не крестьянин, обрабатывающий землю, не ремесленник, производящий полезные вещи, не воин, а учёный, издающий трактаты и владеющий различными знаниями, обогатившийся на поборах чиновник, неукоснительно исполняющий законы, указы самодержца.

В изнурительных, продолжавшихся столетиями войнах китайских империй с хуннами, одна из них, именуемая Циньской, являвшаяся предшественницей Ханьской, спасаясь от опустошительных набегов кочевников и преграждая путь подданным, бегущим из родины, воздвигла Стену, равной которой не было под солнцем. Построенная каторжным трудом сотен тысяч крестьян, преступников и рабов, повально умиравших при её возведении, Стена-твердыня, опоясавшая северную границу Цинь, извиваясь, поднимаясь в горы, опускаясь в низины, нескончаемо тянулась на тысячи ли. Простоявшая до времени воцарения ханьского владыки Линь Цзана, она окаймлённая зубцами, возвышавшимися на ней через каждые сто – двести шагов смотровыми башнями, была высотой шестнадцать – двадцать локтей, шириной шесть – семь шагов и казалась бесконечной по длине неприступной цитаделью. С внешней стороны необозримой преграды на отдалённом расстоянии от неё находились дозорные башни, насчитывавших вдоль, по всей её протяжённости, четырнадцать тысяч.

С внутренней стороны располагались гарнизоны пограничной охраны, сеть складов, жилища крестьян, высланных для обслуживания воинов-защитников.

Холодным, беспокойным летом сто семьдесят первого года недалеко от каменной крепости Сэньду, в башне Стены произойдёт роковая встреча двух человек, духовно принадлежавших к противоположным, совершенно разным культурам и цивилизациям, но по внешности, по походке, по росту, по голосу удивительно похожих друг на друга. Небывалая схожесть встретившихся в башне хунна и ханьца сыграет зловещую роль в судьбе одного из двух народов, а именно в судьбе хуннов.

Уже второй год на страну Хань, на защищавшую от врагов Стену не было совершено ни одного набега, ни одной попытки штурма со стороны северных соседей.

Зыбко затянувшаяся на долгое время тишина, исходившая из Степи, исподволь вносила в сердце императора Линь Цзана сомнение и беспокойство, вселяла в него нездоровую бессонницу.

Всё началось полтора года назад во время возобновившихся спустя девяносто лет торгов на границе: на них, к удивлению ханьских купцов, было очень мало номадов, их товаров. Тогда произошла перебранка между аратами и ханьцами, во время которой был избит лоянский чиновник небольшого ранга.

В другое время никто бы не обратил на потасовку внимания, но дальше последовало то, чего кочевники никак не ожидали от имперцев. Опираясь на этот незначительный случай, Линь Цзан запретил приграничную торговлю, неожиданно для многих объявил войну Северной империи, чем вызвал удивление, недовольство не только хуннов, но у некоторых близких к трону сановников.

В скором времени выяснится, действия монарха (объявление войны, закрытие прирубежного рынка) были сделаны с дальней обманной целью: ударить по кочевникам малым числом войск, вызвать ответный удар, тем самым проверить силы, возможности, количество варварских воинов. Ведь Линь Цзан семь лет готовил тайный поход против степняков, чаял одержать в будущей схватке великую победу, захватить их земли, на веки веков покончить с северянами. Дальше всё пошло не так, как рассчитывал венценосец. Хунны не спешили воевать с вторгшимися в степи ханьцами, начали откатываться вглубь, по-всякому избегая соприкосновений с императорской ратью. В течение двух месяцев, тщетно пытаясь вызвать врагов на битву, не выяснивший ни численности, ни сил противника, Линь Цзан не захотел излишне далеко углубляться в степь, опасаясь подвергать смертельному риску войска. Вернул их внутрь Стены, продолжал, как раньше, скрытно готовиться к большой войне.

С тех пор на границе Хань, граничащей с кочевниками, условия оставались без изменений: никаких вторжений за это время не последовало.

Как бы затаенное бездействие неприятеля, длившееся столько времени, становилось всё более непонятным, подозрительным не только для самого Линь Цзана, но и вельможам ближнего его окружения.

Надо было что-то предпринять, выведать, почему хунны полтора года находящиеся в состоянии вражды с империей, ни разу не вступили в битву. Что стало с воинственными степняками? Что задумали? Чего хотят северные варвары?

На все эти вопросы требовался ответ, его надо было отыскать любой ценой.

Чтобы найти ответы на вопросы, не дававшие покоя правителю, во дворец на личную аудиенцию с Линь Цзаном был вызван начальник секретной службы ван Минь Кунь. По завершении значимой встречи, продолжавшейся немало часов, Минь Кунь спешно прибыл на северную границу, в крепость Сэньду, безотложно вызвал одного даровитого служителя, кого втайне от всех готовил себе в преемники.

Вызванный в Сэньду сановник, занимавший высокую должность в иерархии имперской тайной службы, обладал блистательным умом, талантом, являлся потомком стародавнего рода Луни, корнями уходящего на сотни лет назад, вплоть до династии Цинь. Мэн Фэн, так его звали, представлял собой истинную, неотделимую часть ханьской элиты, её верхушки. Будучи по природе пытливым человеком, с ранней юности страстно увлекался письменами мудреца Лаоцзы, являвшегося одним из основателей философии Дао: «О сущности и магиях вещей. О бессмертии души и тела. О необъятности и вечности мира. О естественном пути всего сущего, не зависящего ни от богов, ни от людей».

Наряду с даосизмом увлечённо занимался трудами другого великого учёного – Конфуция, учившего, «младшие должны уважать старших, сын должен почитать отца, древние роды должны быть почитаемы менее древними, ханьцы обязаны знать место в обществе, действовать в соответствии с этим местом. Власть императора божественна, даруется бессмертными богами, сам император, это сын неба, жизнь его неприкосновенна».

Неплохо изучивший труды двух мыслителей, он хорошо запомнил отдельные понравившиеся идеи даосизма. Являясь уже взрослым человеком детально сопоставил положительные, отрицательные стороны учений, твёрдо выбрал постулаты Конфуция, превратился в верного приверженца его заповедей.

Отталкиваясь от сочинений Конфуция и Лаоцзы, привязывая их наставления к собственным взглядам на жизнь, Мэн Фэн непреклонно убедился, империя Хань, насчитывающая немалые лета истории, является центром всего мира – её величием, её уникальной сущностью. Все другие народы, окружающие её, должны подчиняться только ей – великой Ханьской империи.

Исходя из сложившихся в нём мировоззрений, убеждений, Мэн Фэн искренне считал, его род, бывший одним из древнейших в стране, его семья, он сам являются незаменимой опорой государства, как наследники старинного рода Луни, достойны большего уважения, должны по праву пользоваться благами, богатствами державы. Храбрый, на удивление упорный, непримиримый к личным врагам, Мэн Фэн был отлично подготовлен физически, неплохо владел мечом и луком, хорошо ездил на лошади. Свободно владел хуннским, кушанским, кянским, согдийскими языками, без труда писал и читал на первых двух, более того, умел на хуннской, кушанской письменности так мастерски подделать почерк любого человека, самый дотошный писец не мог выявить обман. При этом одинаково хорошо записывал как левой, так правой рукой в дополнение к этим навыкам превосходно владел мимикой лица.

Вдобавок Мэн Фэн являлся обладателем феноменальной памяти: один раз увидев человека, запоминал его навсегда, не менее крепко запечатлевал в голове природные ландшафты: изгибы рек, горы, леса, озёра, дороги, степи.

Мэн Фэн появился на свет на берегу реки Янцзы в городе Фулин, едва ему исполнилось десять лет, с отцом, матерью, младшим братом переехал в Сиань, в неоглядный город, бывший когда-то столицей Циньской монархии.

Его отец получил от повелителя Линь Цзана высокую должность, за время служения государству Хань сделался одним из богатейших людей империи. Купил роскошное поместье с домами, больше похожими на дворцы, с обширнейшими сливовыми, яблоневыми садами, с глубоко вырытыми прудами, изобиловавшими рыбой, с извивистыми, искусно выложенными дорожками из камня и с целыми рощами дубов, магнолий.

Это непомерно большое имение с его доминами, садами, рощами по всей окружности было обнесено кирпичной стеной высотой около девяти локтей, толщиной в три локтя и представляло настоящую крепость. Мэн Фэн прожил в Сиане семь лет, здесь, пылко проникся великой мечтой объединения вокруг Ханьской державы всего Китая. К шестнадцати годам загодя был принят на негласную императорскую службу, через год отправлен на войну с горцами – кянами, на первой в жизни войне, направляемый опытными наставниками, приобрёл бесценные уроки по премудростям тайной деятельности и шпионажу.

Впоследствии ему доводилось иметь дело со многими врагами: с юэчжами, кянами, кушанами, но благодаря уму, таланту, он неизменно выходил в схватках с ними победителем. За годы непрекращающихся побоищ бывал, беспощаден к людям чуждым ему по крови, считая варваров лишь препятствием на пути к достижению высшей мечты.

За полтора года войны, «шедшей» между Хань и Хунну, войны – затишья, войны – безмолвия, в степи, особенно за последние полгода, во множестве посылались лазутчики. Они под видом крестьян-перебежчиков, монахов-даосов или просто потерявшихся в степи торговцев, настойчиво проникали в варварские земли, по крупицам собирали, выуживали их тайны. С добытыми скудными сведениями назад возвращались считанные единицы, передавали одни те же сообщения: у кочевников спокойно, крупных передвижений, скоплений войск не наблюдается, пограничные дозоры в составе не меняются, границу охраняют таким же наличием воинов, что и пять лет назад. Мало вестей было получено из двух их городов – столицы Кирети и самого дальнего северного города хуннов Гилюса, о существовании которого ханьцы знали, но не имели полного представления о нём, куда империя постоянно засылала шпионов.

Слушаясь приказа Минь Куня, повелевающего – спешно выехать на север, Мэн Фэн, находившийся в то время в южных рубежах, в очередной раз жестоко подавлявший восстание кянов, живо передал дела, в сопровождении ста всадников в начале лета сто семьдесят первого года прибыл в крепость Сэньду, где неотложно принят Минь Кунем.

Во время встречи, длившейся один день, Мэн Фэн по заранее изданному указу был уведомлён о назначении его заместителем Минь Куня, в двадцать девять лет с великой радостью вошёл в ближайшее окружение властителя Ханьской империи Линь Цзана. За время пребывания Мэн Фэна в крепости между двумя высшими сановниками потайного услужения в результате недолго тянувшихся бесед, разговоров возник единственно верный, по их мнению, план. Ими было принято решение собрать необходимое число воинов, сделать вылазку, напасть на сопредельные заставы, захватить как можно больше пленных, подвергнуть их изощрённо жестокому истязанию, этим попытаться хоть немного прояснить ситуацию: что на самом деле происходит у северных варваров? Для осуществления замысла из Сианя были вызваны пять тысяч копьеносцев, около трёхсот арбалетчиков, в дополнение к ним тысяча человек конницы.

Захват, пленение хуннского или сяньбийского воина было делом неимоверной трудности, всегда сопровождались кровавой бойней, громадными потерями, посему ханьцу, пленившего степняка, полагалось повышение по службе, пропуская сразу два чина. Кроме прочего, ему выдавалось большое денежное вознаграждение серебром и не менее двадцати аршин шёлковой материи. Учитывая эти, другие опасности, таящиеся в плане, осторожный Минь Кунь, к большому удивлению Мэн Фэна, ни разу, не воевавшего с хуннами, решил усилить прибывающие из Сианя войска сильным отрядом из трёх тысяч панцирных меченосцев, проживающих в горном укреплении Инчшо.

В середине лета в Сэньду прибыл последний отряд из Сианя, набранные воины немалым лагерем расположились около находившегося в пятнадцати верстах от Стены форта.

Минь Кунь, назначил во главе воинства Мэн Фэна, приставил к нему опытного военачальника Чжен Ги, приказал вывести воинов, начать продвижение в степи. Повинуясь приказу, Мэн Фэн вывел доверенные войска за Стену, разделил на три колонны, миновал дозорные башни, переместился дальше на север, добрался до полосы леса и кустарников, после чего устроил привал. Во время данного отдыха в лагерь прибыл один из опытнейших ханьских шпионов по прозванию Фань Чун. Ему ценой жизни всех агентов удалось добыть важнейшую информацию, живым возвратиться на родину. Ныне он в простой одежде номада, с хуннской причёской на голове (идущая от темени до бровей чёлка, две ниспадающие от висков косички, достигающие мочек ушей, в которые для придания им толщины и красоты, были вплетены разноцветные шёлковые ленточки), шатаясь от усталости, стоял перед Чжен Ги. Он доложил, по направлению к ним движутся шестьсот с лишним всадников во главе с жичжо ваном Северной империи Сюуньзаном, отряд хорошо вооружён, у каждого имеются по два – три заводных коня, в походе участвуют отборные опасные воины. Соглядатай сказал, по его расчётам хунны доберутся до этих мест дня через три – четыре. Он утверждал, они направятся обязательно в их сторону, потому как выяснил ранее, они намерены проникнуть за Великую стену, разорить окрестности Сэньду, если удастся, взять приступом саму крепость. Оснований не верить шпиону не было, так как Чжен Ги его знал – это был человек, засланный три года назад Минь Кунем в степи. По получении сведения, он отправил Фань Чуна в обоз, без раздумий передал принятые вести Мэн Фэну. Тот, боясь поверить в удачу, трепетно надеясь схватить главаря варваров, решил уготовить кочевникам западню. Для этого забрал у Чжен Ги старого бывалого воина по имени Ван Куан, непревзойденного мастера по устраиванию засад, объехал с ним округу, нашёл то единственное место, которое никак не могли миновать хунны.

Это была широкая елань, со всех сторон окруженная деревьями, кустарниками и невдалеке от неё с двух краёв ограниченная высокими скалами. Невзирая на увещевания Чжен Ги, Мэн Фэн отправил большую часть войска назад, оставил при себе три тысячи копьеносцев, тысячу меченосцев, всех арбалетчиков, двести наездников, посчитал это число более чем достаточным для поимки и уничтожения хуннов. Следуя пожеланиям Ван Куана, велел поймать в силки птиц, могущих выдать присутствие засады, заодно разорить их гнёзда. Приказал приготовить в походных котлах экстракт из молотых растений, отбивающий малейший запах, предположительно до момента появления варваров на лужайке велел всем намазаться. Иначе двигавшиеся впереди основных сил хуннские дозорные, обладающие звериным слухом, зрением, обонянием, могли легко обнаружить тенету. Ибо не было случая, когда степняки при набегах не ставили впереди войска самых остроглазых, чутких воинов, умевших издали уловить запах человека, далеко-далеко завидеть притаившегося в траве врага, за сотни шагов слышать скользящие, приглушенные шаги ханьской пехоты. Но и ханьцы при дальних передвижениях использовали не менее зорких, слуховитых воинов из наёмных кочевников – жужаней, способных издалека услышать тихий шелестящий звон вынимаемого из ножен кривоватого хуннского меча или за тысячи шагов увидеть в ночи высекаемую подковой об камень искру скачущей сяньбийской лошади.

Глава 2

Прошли тянущиеся томительные дни ожидания, утром третьего дня дозорными, прячущимися в густых листьях высоких деревьев, был замечен отряд чужеземцев, направляющихся в сторону западни. Ханьцы недвижно замерли в немом, тревожном ожидании, лишь девять человек, подражая голосам изловленных птиц, имитировали их безмятежный шебет.

Подобные ночным лунным теням на противоположный от имперцев край леса бесшумно вышли трое хуннов без шлемов, настороженно сделали ряд шагов, остановились, замедленно поворачиваясь направо-налево, принялись внимательно прислушиваться к звукам лесной поляны. Чуть откидывая назад головы, ловили ноздрями запахи. Напряжённо всматриваясь в кустарники, в деревья, держась настороже, один из них лёг на траву, прислонил ухо к земле, долго вслушивался, стараясь уловить сомнительные шумы, медленно поднялся, недоверчиво оглядываясь вокруг, прибился к остальным.

Троица постояла немного без движения, так же беззвучно исчезла, как и появилась. Теряясь в догадках, обнаружена облава или нет, Мэн Фэн знаками приказал стрелкам зарядить арбалеты, ханьцы, боясь сделать лишнее движение, потихоньку зарядились, застыли, как каменные изваяния.

Приблизительно через полчаса ожидания на луг, ведя за собой заводных лошадей, выехал малый отряд степняков, состоящий из девяносто с лишним конников, следом, отставая от передних на сто – сто десять шагов, показались дополнительные силы. Они, уверенные в полной безопасности, одетые в кожаные панцири, в кожаных шлемах, с мечами на поясах, с небольшими круглыми щитами за спинами, с луками, с колчанами, полными стрел, спокойно ехали шагом, вполголоса разговаривая между собой.

Мэн Фэн терпеливо пропустил ертаул кочевников за середину поляны, с дрожью в голосе приказал открыть стрельбу по набежникам, по их коням, разделил воинов на отряды по пятьсот – шестьсот человек, по очереди отправлял на чужаков, стараясь не давать им передышки. При первых моментах стрельбы, благодаря внезапности, ханьцам удалось убить, тяжело ранить около пятидесяти ехавших впереди воинов. Уцелевшие хунны, выхватили луки, спустились наземь, прячась за убитыми лошадьми, вмиг приготовились к атаке тенетчиков.

Копьеносцы, с окончанием стрельбы арбалетчиков, прикрывшись большими щитами, опрометью ринулись на сорок головных лучников, теряя от калёных стрел много людей добежали до хуннов, сошлись врукопашную.

Обозревая начавшуюся схватку, печёнкой чувствуя опасность, исходящую от копейщиков для его конницы, не представляя общего количества противостоящих врагов, Сюуньзан совершил сумасбродную, скоропалительную ошибку: не стал поворачивать конницу к лесу и, сажая безлошадных воинов на заводных коней, осыпая имперцев стрелами уходить в степи, а поддался гневу. Мстя за внезапно убитых соратников, велел основной группе седоков соединиться с авангардом. Приказал десятерым воинам отогнать назад лошадей, без промедления вступил с оставшимися людьми в бой, желая на мечах наказать ханьцев: тем самым втянул ратников, самого себя в засасывающую круговерть погибельной кровавой сшибки. Драгоценное время для отхода было упущено, подчиняясь желанию Сюуньзана, хуннам и сяньбийцам не оставалось ничего другого, как сразиться с вцепившимися в них мёртвой хваткой сианьцами.

Издавна, со времён шаньюя Модэ, обладая умением вести степные войны, полководцы хуннов, их воины не старались без крайней необходимости ввязываться в близкий бой, предпочитая дальний бой с применением луков.

Но по какой-либо причине вступали в ближнюю схватку, то отменно, виртуозно владея мечами, копьями, булавами, боевыми топорами, кинжалами, длинными сяньбийскими ножами, обладая необыкновенной силой и быстротой, наносили врагам невиданный урон, если требовалось, стояли в битвах насмерть, до последнего человека.

Сейчас они окончательно увязли в не останавливающейся ни на миг тяжкой рубке. Сражаясь в первых рядах воинов, Сюуньзан случайно взглянул налево, заметил зоркими глазами бегуших за деревьями арбалетчиков, которые, исполняя указание Чжен Ги, собирались выйти в тыл хуннам, оттуда открыть стрельбу по их лошадям. Он, догадался о намерениях врагов, отправил по следам стрелков восемьдесят ратников с приказом догнать, истребить всех. Воины выбежали наперерез, настигнули крадущихся по лесу арбалетчиков, в скоротечной, кровавой сече почти полностью вырезали ханьцев, заодно в щепы изрубили их самострелы. Но возвращаясь назад, были встречены тысячью меченосцев из Инчшо во главе с Чжен Ги в жаркой, запальчивой схватке безжалостно зарублены ими.

Расправившись с варварским отрядом, отомстивший за убитых стрелков, Чжен Ги стремглав направился на поляну, где неотступно рубились хунны и ханьцы. Его меченосцы уже бежали по краю усыпанной трупами прогалины, рассчитывая ударить в правый бок кочевников, как были замечены степняками. Сюуньзан, мельком взглянул на несущихся меченосцев, явственно понимая, всё кончено, он проиграл сражение, испытывая от поражения саднящую ломоту в груди, неистово закричал, призывая хуннов покинуть поле боя. Уцелевшая часть воинов, всего около семидесяти человек, прекратила сражаться, на глазах у усталых, изнурённых битвой копьеносцев, громко подзывали обученных, как охотничьи собаки, боевых коней, на бегу вскакивали на сёдла, на полном скаку намётом удалялись в чащобу.

Последним с лужайки, будто спиной прикрывая израненных всадников, уходил жичжо ван. Распластывая в стремительном галопе коня, он заворачивал в лес, уже исчезал за деревьями, уже вырывался из ловушки, как две стрелы из семи, пущенных спасшимися арбалетчиками, достали его и лошадь: одна из стрел по косой угодила в сердце скакуна, другая, попавшая в левое плечо Сюуньзана, пробила его насквозь. С торчавшей из спины стрелой, он промчался десяток шагов, рухнул на землю, при падении, вскользь ударившись лицом об дерево, лишился сознания.

Подбежавшие к Сюуньзану арбалетчики убедились, упавший хунн жив, не единожды ударили его по лицу. Крепко связали, отнесли к трём взятым степнякам, получившим такие тяжёлые раны, что они не успели умертвить себя, и их ждала мучительная смерть от рук ханьских истязателей. Тем временем ускакавшие вперёд Сюуньзана воины вернулись, выскакали из чащи на поляну, намереваясь выручить отставшего жичжо вана, но было слишком поздно. На краю поля разделённая на три шеренги, успела выстроиться стена из прикрытых щитами копьеносцев и меченосцев.

Постреливая из перелеска, хунны бесповоротно покинули место брани.

Ночью в окружении двадцати воинов к захваченным пленным подошли Чжен Ги и лазутчик Фань Чун, держа в руках горящие факелы, принялись всматриваться в раненых. Фань Чун, несмотря на опухаюшее окровененное лицо степняка, безошибочно опознал недвижного жичжо вана, указывая на него, поведал ханьцам, перед ними находится вожак разбойников.

Чжен Ги наклонился, бегло осмотрел лежавшего на правом боку Сюуньзана, о ком был много наслышан, но увидеть пришлось впервые, приказал вызвать лекаря. Оглянулся на подошедшего целителя показал рукой на кочевника, сказал ему, отныне его жизнь будет зависеть от жизни валявшегося перед ним пленника. Дрожащий от страха лекарь, используя умение и опыт, осторожно извлёк стрелу из тела хунна. Чжен Ги распорядился со всеми предосторожностями погрузить варваров в повозки, под большой охраной отправить на Великую стену, повелел поместить их в одну из башен, служившую тюрьмой.

В сопровождении двух верховых помчался в крепость на встречу с Мэн Фэном, который за время пребывания на поле сражения, был оповещён пешими гонцами о полученных уронах. Из-за понесённых ханьцами потерь Мэн Фэн в первый раз в жизни «потерял лицо». Не дожидаясь очередного донесения о числе схваченных степняков, возглавил не задействованную в битве конницу, в бешенстве безжалостно нахлёстывая коня, умчался в Сэньду.

Потери были действительно немалые, хотя при несчётных в прошлом столкновениях с хуннами случались потери и поболее. Из четырёх тысяч трёхсот ханьцев, участвовавших в сече, в живых осталось всего тысяча сто человек, а ведь это были не какие-то крестьяне или «молодые негодяи», а не раз проверенные в боях воины регулярной армии. Чжен Ги, вскачь добрался до крепости, встретился с Мэн Фэном, находившимся в резиденции Минь Куня, радостно известил обоих об исключительной удаче, выпавшей им. О том, что к ним в руки попался известный в прошлом неоднократными набегами на Хань военачальник варварской страны Сюуньзан.

Любимец многих хуннских, сяньбийских воинов, человек необыкновенной силы и отваги, обладавший свойственным многим степным воинам удальством, бесшабашной лихостью, искусно владеющий мечом и луком, неплохо знающий ханьский язык, Сюуньзан относился к той части знати, считавшей: хунны, сидя на лошадях, должны управлять народами. Он являлся побратимом шаньюя всех сяньбийцев – Таншихая, побратимом жичжо вана знатного рода Циолин – Западного чжуки Ашины, был одним из двадцати четырёх родовых, наследственных жичжо ванов Северной Хуннской державы. Являясь прямым выходцем военной аристократии, он люто ненавидел Ханьскую империю, к ханьцам иначе как со словами «червяк», «шакал» или «гиена» не обращался. Вместе с тем не проявлял к взятым в плен имперцам жестокости, тем более, никого не пытал, не опускаясь до уровня палача. Обладая широкой, как сама степь душой, Сюуньзан ничего не жалел для воинов, мог отдать, поделиться последним, что имел, никогда не кичился высоким происхождением, как никто другой из жичжо ванов ценил, уважал простых ратников.

Три месяца назад по велению шаньюя Юлю, решившего понемногу начать тревожить границы Хань, Сюуньзан собрал вокруг себя около шестисот сяньбийских, хуннских воинов, начал готовиться к набегу. В течение последующих недель снабдил людей необходимым снаряжением, откормил лошадей, заранее выбрал направление в сторону крепости Сэньду, торопясь, двинулся к вражеской территории. Домчавшись до лесов и кустарников, растущих поодаль от сторожевых башен, Сюуньзан намеревался изготовить здесь лестницы. Применить их для преодоления Стены, ворваться внутрь вражьего государства, уничтожить как можно больше чужих воинов, разграбить, разорить окрестности Сэньду, уйти в степи.

Радуясь поимке знатного степняка, Минь Кунь взволнованно спросил у Чжен Ги, где находится Сюуньзан. Расслышал, его под большой охраной везут к Стене, немедля распорядился послать навстречу триста человек конницы.

Слушая и наблюдая за Чжен Ги и Минь Кунем, Мэн Фэн всецело осознал, почуял настоящую удачу, эта удача, не покидая его, чудодейственным образом будет сопутствовать в дальнейшей жизни вплоть до того времени, когда, голый и окровавленный, будет стоять посередине покрытой войлоком холодной, стылой юрты кочевников, накрепко привязанный к коновязи.

Уведомлённый вездесущими слугами, Сюуньзан доставлен в одну из башен Стены, Минь Кунь приказал Мэн Фэну насколько возможно быстрее перевезти хунна в крепость, тот с сотней воинов, с парой повозок, второпях покинул Сэньду.

Мэн Фэн, лихо прискакал к башне, где находился пойманный жичжо ван, одетый в богатые доспехи, в шлеме, скрывающем нос, подбородок, в сопровождении трёх воинов вошёл в сумрачную, с одним окошком, темницу. Направился к тому месту, где на полу, на охапке грязной рисовой соломы в окружении знахаря, девятерых воинов охраны, освещаемый одним факелом, лежал раненый Сюуньзан. Он, посмотрел на распухшее, покрытое синяками, кровяной коростой лицо чужеземца, приказал лекарю сменить повязку, лекарь, осторожно отвязывая тряпку с плеча жичжо вана, намазал на рану целебную мазь. Лежащий без сознания Сюуньзан неожиданно очнулся, обвёл затуманенным взором сгрудившихся вокруг него ханьцев. Испытывая некоторый стыд от того, что враги видят его в лежачем, беспомощном положении, с трудом, превозмогая боль, сел на пол, прислонился спиной к шероховатым, плотно подогнанным камням узилища.

Чувствуя, как уходят последние силы, угадал в Мэн Фэне важного сановника, поглядел на него узкими шелками опухших глаз, на ханьском языке с презрением в голосе произнёс:

– Ну что, ханьская гиена, рад, что поймал меня, хуннского воина? Теперь твой плешивый император – порождение червя, щедро осыплет тебя милостями, может быть, отдаст в жёны одну из развратных дочерей, рождённых от бесчисленных блудниц.

Услышавшему слова кочевника, Мэн Фэну потребовалось сверхъестественное усилие воли, выхватив меч, не разделать хунна на ломти. Он, отвечая на слова пленника, еле-еле сдерживаясь от крика, желчно вымолвил:

– Это ты гиена, а не я, раз сидишь передо мной, привязанный цепью к стене подобно дикому отвратному зверю. Тебя, гиену, осмелившуюся оскорбить императора Великой Ханьской империи, ожидают такие пытки, о которых ты никогда не слышал.

По завершении полного ненависти разговора, произошедшего между хунном и ханьцем, присуствующие рядом воины недоуменно переглядывались, шепотом переговаривались о чем-то.

Заметивший их поведение, Мэн Фэн спросил у них, что случилось, о чем шепчутся? В ответ уловил, они очень удивлены схожестью его голоса с голосом варвара. Не придавая большого значения словам воинов, ощущая, кроме враждебности к Сюуньзану, какое-то особенное непонятное чувство, Мэн Фэн велел вынести наружу вновь потерявшего сознание жичжо вана, погрузить его в повозку, следовать в Сэньду. Трое хуннов, вывезенные с Сюуньзаном с места засады, умерли от ран по дороге.

Глава 3

Во время обратного пути в цитадель, подводя итоги прошедших дней, вспоминая схватку с варварами на поляне, чрезмерно тяжёлые, как он считал, утраты, неприятно удивившее его воинское мастерство степняков, ханец обострённым умом понял, самым главным, опаснейшим врагом империи являются хунны, они и только они способны сокрушить могущество Хань.

Отныне всю энергию, ум, способности поклялся посвятить одной цели – уничтожению Хуннского государства. По дороге к Сэньду имперец со стыдом вспоминал, как извещённый о числе убитых соплеменников, вне себя помчался с поляны в крепость, как взбешенный словами чужака, оскорбляющего божественного императора, чуть не разрубил его на куски, тем самым едва не погубил единственного пленника, добытого кровавым трудом.

Всегда державший себя в руках тут за считанные дни дважды давший волю гневу, Мэн Фэн дал обет усопшим предкам, он, потомок великого ханьского рода Луни, никогда больше в жизни не позволит чувствам одержать верх над собой.

Ещё в башне, почувствовал, понял, истязаниями не удастся добиться сведений от Сюуньзана, по прибытии в крепость заключил его в лучшие условия.

Встретился с Минь Кунем, уточнил с ним будущие действия, позже, они составили совместный план действий: было решено окружить хунна заботой, подлечить и отправить в город Сиань, в поместье Мэн Фэна. Там, искушая роскошью, хмельными винами, распутными женщинами, постараться переманить жичжо вана на сторону Хань.

По мере лечения Сюуньзана, когда с его лица полностью сошли припухлости, синяки, стало очевидным неправдоподобное сходство между ним и Мэн Фэном, к Минь Куню подошёл лекарь, согнулся в поклоне, запинаясь, доложил об удивительной схожести. Заинтересовавшись словами лекаря, Минь Кунь решил без промедления разобраться с этим обстоятельством, самому взглянуть на захваченного кочевника.

С охраной, двумя приближенными, проник в потайную угловушку, примкнутую к застенку, оттуда скрытно проследил за узником, пришёл в крайнее изумление от действительно невозможного сходства между степняком и преемником.

По истечении некоторого времени распорядился вызвать Мэн Фэна, при его появлении посоветовал посетить секретную комнатёнку, внимательно посмотреть на изловленного хунна. Озадаченый словами Минь Куня, Мэн Фэн не спеша прошёл в сокрытую клетушку, прильнул к потайному окошку, с удивлением рассматривал тяжело и медленно ходившего Сюуньзана, так похожего на него; ему на миг показалось, он в необхватном на всю стену зеркале наблюдает за собственным зеркальным отражением. Неотрывно разглядывая пленника, Мэн Фэн больше и больше удивлялся необыкновенной похожести варвара на него, тому, что черты лица полонянина, рост, форма головы удивительным образом совпадали с его внешностью.

С большим любопытством понаблюдав за жичжо ваном, у которого были такие, как у него раскосые чёрные глаза, одинаково изогнутые густые брови, широкие скулы, узкие губы и крючковатый нос, он неожиданно пришёл к мысли, поначалу показавшейся невозможной, подменить Сюуньзана собой, под его маской проникнуть в Хунну.

Неделю погодя с посещения потаённой каморки, Мэн Фэн провёл немного бессонных ночей в раздумьях над нежданно пришедшей в голову идеей, вдруг весь загоревшись ею, выбрал по гороскопу один из хороших дней, позвал к себе Минь Куня. Оставшись с ним с глазу на глаз, сказал, им, ханьцам, надо непременно воспользоваться выпавшим на их долю невероятным случаем. Предложил Минь Куню за время слежения за варваром, выяснить и вызнать как можно больше о его жизни, пристрастиях, привычках, позднее убить Сюуньзана, послать на вражескую территорию его, Мэн Фэна.

По его мнению, это единственная стезя, позволяющая достоверно узнать правду о хуннах, их планах.

С фанатичным блеском в глазах продолжил:

– Сами боги, сотворившие на земле двух одинаковых людей, благоволят моему начинанию. Я в полной мере сознаю риск задуманного дела, иду на это для блага родины.

Замечая на лице Минь Куня удивление и сомнение, не умолкая, приводил доводы в пользу обдуманного им замысла, настоятельно убеждая того в правильности зачина.

Всячески стараясь убедить собеседника, Мэн Фэн хлопком в ладоши вызвал слуг приказал накрыть на стол, пригласил за него Минь Куня с выставлеными на столе абрикосами, чёрным виноградом, засахаренными яблоками, нежными мясными шариками, искусно приготовленной дичью и соевыми соусами. Минь Кунь не вымолвивший на протяжении встречи ни одного слова, изобразил серьёзную заинтересованность умыслом подчиненного, детально взвешивая всё за и против, тягостно сомневаясь в успехе замысленного, медленно взялся за угощение, незаметно посматривая во время еды на будущего продолжателя.

Насытившись, посидел некоторое время в задумчивости, принял для себя окончательное решение, проговорил:

– Для воплощения в жизнь придуманной тобой затеи ты должен стать не просто двойником Сюуньзана, а им самим. Тебе предстоит узнать все его привычки, всё его прошлое, научиться стрелять из лука, как хунн, научиться ездить на лошади, как степняк. Если тебе удастся добиться полной схожести с дикарём, далее внедриться в Хунну, польза от этого для нас будет величайшая. В начале будущей весны начнём переговоры об обмене Сюуньзана на наших пленных, по их завершении обмен будет назначен на середину лета, к этому сроку ты должен быть полностью готовым к отправке в хуннские земли. Более того, ты обязан будешь возвратиться с добытыми у них сведениями до начала намеченного вторжения в степи. Отныне об этом деле государственной важности будут знать император, я, ты и пять высших чинов. С этого дня все дела, связанные с варваром, передаются под твоё начало, за все провалы, неудачи, если они последуют, будешь отвечать головой.

Попрощавшись, Минь Кунь на второй день отбыл в столицу империи город Лоян.

Получивший полное одобрение Минь Куня, значит и императора, в начале осени, когда Сюуньзан выздоровел настолько, что мог выносить дальнюю дорогу, Мэн Фэн под надёжной охраной отправил его в Сиань, в имение, поселил в одном из пяти монументальных домов. Но за день до усылки не удержался велел показать степняку сяньбийского гэдэхэу вана Босюйтана, превращённого ханьцами в человека-свинью, надеясь этим показом сломить волю жичжо вана, вселить непроходяший ужас в его сердце.

После отправки хунна в поместье, он остался в Сэньду, впервые встретился с Фань Чуном (поначалу оторопевшим от удивления), подробно расспросил того о прошлом Сюуньзана, потом распорядился удалить лазутчика за пределы империи, за реку Янцзы. Вслед за ним в южные окраины отослал всех воинов, принимавших участие в сражении на поляне, найдя повод, спровадил туда полководца Чжен Ги, убрал из крепости, выслал вглубь страны людей, имевших даже неявное отношение к варвару.

Завершивши в середине осени дела в Сэньду, возвратившись в Сиань, Мэн Фэн наслаждался окружающей жизнью, часто ходил по поместью, по его садам, дубовым рощам. Не отрываясь, подолгу смотрел на дивные белые хризантемы, цветущие в сливовом саду, любуясь их полупрозрачными лепестками, озарёнными мягким таинственным светом, будто вобравшим в себя всё тепло и красоту уходящей осени. Дышал, не мог надышаться сладкими, дурманящими голову ароматами садов, неустанно бродил по каменистым дорожкам, созерцая за необыкновенными по красоте предзимними закатами. Оторванный от всего обыденного, отрешённо гулял по прекрасным садам, проводил дни и ночи в объятиях юных наложниц, казалось, он, забыл о бренном мире.

К началу второй недели ноября, Мэн Фэн вышел из кущи наслаждений, вернулся к замышленному плану, целенаправленно, вплотную занялся Сюуньзаном. Желая быстрее выведать секреты кочевника, подослал к нему одалиску по имени Мэй Ин, великолепно владеющую хуннским языком и обладающую такой завораживающей красотой; один из охранников, случайно увидевший её, впоследствии добровольно согласился стать евнухом в гареме, лишь бы видеть её несравненную красоту.

Решившись использовать для интересов империи любимую наложницу, Мэн Фэн, ведая, она окажется в постели степняка, брезгливо прервал с ней интимные отношения.

Не показываясь на глаза кочевнику, настырно, дотошно изучал Сюуньзана, стараясь уловить, понять саму его душу.

Запоминал каждый поворот головы, улыбку, манеру есть пищу, жесты. Усыплял, раздевал донага, внимательно осматривал каждый рубец, каждое родимое пятно, чтобы впоследствии, испытывая мучительные боли, в точности нанести пятна, рубцы варвара на своё тело. Много раз встречался с красавицей и умницей Мэй Ин, приказывал доносить каждое слово, произнесенное поимником, наставлял, учил, как вести себя дальше.

Сюуньзан на все вопросы о прошлой жизни, о месте рождения, о родственниках и друзьях, которые как бы невзначай задавала Мэй Ин, отвечал без утайки, честно. На другие вопросы, касающиеся любых других сторон хуннской жизни, могущих навредить отчизне, он попросту не отвечал. Догадывался, днём и ночью находится под неусыпным наблюдением имперцев, гаремница, делившая с ним ложе может быть доносчицей. Ясно понимал, жив, не замучен до смерти только потому, – ханьцы хотят использовать его для тёмных непонятных ему целей.

С каждым днём, чувствуя, как к нему возвращается прежняя сила, Сюуньзан отбросил приходившие ранее мысли о самоубийстве и догадки о всевозможных действиях врага, вознамерился, во что бы то ни стало, раздобыть меч и коня, изрубить как можно больше ненавистных ханьцев, бежать в степи.

Принялся до поры терпеливо ждать удобного момента для осуществления задуманного намерения. Скрытно наблюдая за степняком, вживаясь в его истинную сущность, приобретая его привычки, Мэн Фэн учился скакать на лошади, стрелять из лука, как настоящий хунн. Но так как последнее давалось с немыслимым по тяжести обучением, ему захотелось посмотреть, как стреляет жичжо ван. Для этого через одного из воинов, охранявщих варвара, вручил тому в руки сяньбийский лук с одной стрелой. Находясь неподалёку, незаметно следил за пленником. Сюуньзан, получил от стражника лук, любовно осмотрел оружие, с усмешкой оглядывая охраняющих его вооружённых людей, не выстрелил в указанную мишень. Взял лук в левую руку, правой сжал тетиву со стрелой в кулак, как бы разрывая что-то, резко взмахнул обеими руками. Мгновенно выпустил стрелу, с расстояния двести шагов точно попал в шею караульного, стоявшего у куста опавших роз. При этом до крови поранил тетивой большой палец правой руки. Застрелив сторожевого, показав этим выстрелом редчайшую меткость, Сюуньзан, к изумлению многих, не был истерзан Мэн Фэном за убийство стражника.

Шло время. Дни превращались в недели, недели в месяцы, тут произошло одно событие, случающееся у многих женщин на земле. Проживая с двумя похожими мужчинами, один из которых непременно хотел стать неразличимым от другого, Мэй Ин безоглядно, со всей страстью загадочной, непредсказуемой души, влюбилась в одного из них, влюбилась в тридцатиоднолетнего воеводу Хуннской империи Сюуньзана.

Однажды она призналась в любви, созналась, что является осведомительницей, обязана каждое его слово передавать господину, сказала, Мэн Фэн, и так будучи невероятно похожим на него, старается вовсе стать неотличимым.

Рассказала, она три раза подмешивала в еду сонный порошок, к нему, спящему, приходил хозяин с евнухами.

Рассматривали на его оголённом теле шрамы, родимые пятна, которые, как она недавно узнала, господин точно воспроизвёл на себе. Говорила, не понимает, для чего он это делает, почему так упрямо хочет стать его двойником. Вымолвила, действия Мэн Фэна пугают её.

На вопрос Сюуньзана, как она отличает его от ханьца со строгим выражением на лице, ответила:

– Я вижу твою душу, твоё сердце, никакой человек, как бы он ни был похож на тебя, не сможет меня обмануть.

Чрез два дня после любовных признаний наложницы Сюуньзан, ощущая себя неловко от того, что подвергает Мэй Ин опасности, попросил незаметно добыть меч.

В конце весны, преодолевая неописуемые трудности, пойдя на всевозможные ухищрения, Мэй Ин выполнила просьбу любимого – достала два сианьских меча отличной закалки. Поднаторевшая в интригах безысходно сумеречной для неё гаремной жизни, где множество женщин борются за благосклонность одного мужчины, устроила так, что в случае обнаружения мечей подозрение пало бы не на неё, а на какого-нибудь охранника. Через некоторое число дней Мэй Ин завлекла Сюуньзана в единственный непросматриваемый, непрослушиваемый евнухами уголок клети.

Безмолвно плача, сообщила, ей стало известно, Мэн Фэн готовится превратить его в человека-свинью, тем самым обрекая на долгую растительную жизнь.

Суть древней ханьской пытки состояла в том, что у человека в течение многих месяцев, понемногу, раз за разом, отрезали руки и ноги, вырывали глаза, прокалывали уши, удаляли язык. Живой, ещё мыслящий обрубок, помещали в отхожее место, заботливо ухаживая за ним, старались как можно дольше продлить его нечеловеческое существование.

Мэй Ин, проплакала некоторое время, помолчала, навечно прощаясь с любимым, вымолвила:

– Не хочу дальше жить в этом мире. Не смогу жить, зная, ты превращён в человека-свинью. Прошу тебя – убей меня. Пронзи моё сердце мечом.

Ошарашенный страшными неожиданными словами красавицы, жичжо ван воскликнул:

– Зачем умирать?! Уйдём отсюда вместе! У меня есть мечи. Я убью их всех! Мы добежим до ворот, выйдем из города, я добуду лошадей, на них ускачем в степи!

– Ты не понимаешь, – с укоризной всмотревшись в глаза Сюуньзану, ответила Мэй Ин. – Мне не выйти из имения. Если сбегу, Мэн Фэн узнает, это я раздобыла тебе оружие, поймёт, я – твоя сообщница, найдёт, живыми похоронит моих родственников.

Долго Сюуньзан пытался уговорить Мэй Ин бежать, но понял, это бесполезно, пошатываясь, прошёл к тайнику, вытащил мечи, подошёл к наложнице, одним коротким ударом клинка проткнул её сердце. Уронил мёртвое тело на пол, сбросил с себя переливчатый шёлковый халат с длинными широкими рукавами, оставшись в штанах, в мягкой войлочной обуви, неслышно подбежал к окованной железом дубовой двери.

Из распахнувшегося проёма, теснясь, повалили караульные вместе с тонко кричавшими евнухами, увидевшими через запрятанные окошки лежавшую на полу мёртвую Мэй Ин, Сюуньзан, чуя во всём теле необыкновенную силу, ловкость, испытывая ярость в душе, зарубил ворвавшихся в камору и встретившихся на пути скопцов, стражников, вырвался в сад.

Побежал к расположенному посередине поместья самому большому строению, где, по рассказам Мэй Ин, проживал её господин. Чем ближе подбегал он к жилищу, мечтая застать там Мэн Фэна и зарезать, тем больше становилось врагов, хунн был вынужден остановиться, разъярённо сражаясь с прибывающими откуда-то ханьцами.

За время жестокой рубки некоторые охранники, вглядываясь в облитое кровью лицо степняка мнили, это владелец поместья, внезапно сошедший с ума, зачем-то бьётся против них, в панике бросали мечи, убегали.

На несмолкаемый шум схватки из дома вышел Мэн Фэн с охраной, сразу узнал Сюуньзана свирепо рубившегося с его ратниками, издал громкий крик, немедленно приказал, чтобы варвара любым способом взяли живым. Прикрытый тремя рядами мечников, непрерывно повторяя приказ, выжидающе приближался к кочевнику. Сюуньзан, с головы до бедер залитый кровью, получивший кровоточащие раны в грудь в плечо, показывая непревзойденное владение мечом, продолжал убивать караульщиков, роняя их изрубленные тела на прогретую весенним солнцем тёплую землю.

Но у любой силы и выносливости бывает мера.

Разделавшись ещё с тремя караульщиками, чувствуя, что начинает слабеть, до боли сожалея, что не удалось прикончить Мэн Фэна, Сюуньзан прижался спиной к одиноко растущему в яблоневом саду толстому дубу.

Схватился обеими руками за лезвие одного из мечей, с силой вонзил в живот, разрезая печень надвое, вытащил меч обратно.

Уже повещённый об убийстве Мэй Ин, оглядываясь вокруг, видя десятки убитых и раненых, Мэн Фэн подоспел к сидящему у дерева степняку. Нутром ощущая сводящую скулы злость к чужаку враз определил, варвар умирает, спасти его невозможно, велел воинам, не осмелившимся без приказания убить узника, отойти подальше. Оставшись вдвоём, начал громко, отчетливо говорить умираюшему:

– Ты, Сюуньзан, мерзостная хуннская собака, узнай перед смертью, я намеренно подослал наложницу Мэй Ин, познал с её помощью твоё прошлое. Я, воспользуюсь сходством с тобой, под твоей личиной проникну в вашу страну, убью трусливого шаньюя Юлю, твоего жалкого побратима Таншихая. Нашлю на вас тьму войск, они на корню уничтожат вашу непристойную империю.

Пребывая в багряном, заволакивающем сознание и чувства тумане, отрывками улавливая слова ханьца, криво ухмыляясь залитым кровью лицом. Издавая из окровавленного рта звуки, отдалённо напоминающие смех, Сюуньзан силился сказать какие-то слова, но, не успел их высказать, умер, широко раскрыв раскосые чёрные глаза.

Мэн Фэн, тихо подвывая от ненависти к жичжо вану, выхватил из ножен меч, нанёс множество рубящих ударов по лицу мертвеца, неузнаваемо изменил его черты.

Неспешно отдаляясь от дуба, не заметил спрятавшегося в густой зелени, всего в семи шагах от тела Сюуньзана, садовника по имени Чжао Гао, с начала до конца, видевшего, слышавшего о произошедшем в саду. До смерти, боясь быть обнаруженным, уткнувшись головой в траву, Чжао Гао желал превратиться в крохотного незаметного червячка, готового невозвратно уползти в почву, в её спасительную глубину.

Мэн Фэн, жалея, что не удалось взять степняка живым, подошёл к воинам приказал вывезти труп за пределы города; там порубить в мельчайшее крошево, зарыть глубоко в землю

Глава 4

До тонкости вжившись в роль кочевника, ставший неотличимым его двойником, Мэн Фэн легко приноровился ездить на лошади, как хунн, но стрелять из сяньбийского лука, как Сюуньзан, не смог научиться, хотя прилагал к стрельбе титанические старания. Упорно желая осуществить дерзновенную задумку, пользуясь тем, что ханьцы перед редко проводившимися обменами, непременно приравнивая степняков к ворам и разбойникам, всегда отрубали пальцы словленным хуннским и сяньбийским воинам, чтобы они никогда больше не могли стрелять из лука, приказал отрубить себе большой, средний, указательный пальцы на правой руке.

Повелел палачам пыточными орудиями нанести раны на тело, впоследствии эти раны, превратившись в безобразные на вид шрамы, должны были убедить хуннов, каким жестоким мучениям подвергался в плену. Лишь в самом конце замысла понял, одного сходства с кочевником, пусть и абсолютного, недостаточно, осознавая, мало и тех сведений, которые получил от Мэй Ин и Фань Чуна, придумал легенду, во время плена в результате каждодневных ударов по голове и жестоких пыток, он, «Сюуньзан», частично лишился памяти.

Считая придуманная им легенда, хорошо оградит от возможных будущих разоблачений, Мэн Фэн в начале наступившего необычно жаркого лета сто семьдесят второго года встретился в Сиане с Минь Кунем, обсудил с ним дальнейшие действия.

Превратившись в пленного жичжо вана Хуннской державы Сюуньзана, переодетый в лохмотья ханьского крестьянина, посаженный в повозку с железной клеткой, в сопровождении сотни конных воинов, ни один из которых не знал его в лицо, был быстро доставлен на Великую китайскую стену. Помещён в ту самую башню, где впервые встретился с жичжо ваном.

В башне люди тайной службы продержали Мэн Фэна до середины июля.

К началу встречи с варварами его, исхудавшего и грязного, в лохмотьях, со свалявшейся чёлкой и косичками, в сопровождении ста сианьских копьеносцев, трёх чиновников, шестерых тайных агентов вывели за ворота одной из башен, отойдя от неё на десяток шагов, стали, ожидая прибывающих на обмен степняков. По истечении считанного времени вдали, искажаясь, расплываясь в знойных потоках нагретого воздуха, показались тридцать всадников, лёгкой рысцой гнавших впереди себя сорок ханьских воинов и двести крестьян, полонённых хуннами два года назад при очередном набеге. Хунны, в остроконечных с загнутыми вверх краями головных уборах из тонкого белого войлока, одетые в коричневые замшевые штаны, в куцые льняные халаты с медными пуговицами, в коротких летних сапогах с медными мелкими шипами на подошвах, остановились неподалеку от стены, разделившись на две группы. Одна половина осталась с заводными лошадьми, другая, состоящая из пятнадцати человек, стегая плетями, согнала невольников в плотную кучу. Взяли их в полукружье, повели до места обмена, где в окружении ста копьеносцев, одетый в рубища, со связанными спереди руками с отрезанными пальцами, стоял оборотень – Мэн Фэн.

Конники, подгоняя пленных, приблизились к Стене, между её зубцами, бесшумно, как призраки, мгновенно появились арбалетчики с поднятыми вверх незаряженными самострелами, готовые по первому взмаху зарядить их и начать поражать наездников.

Хунны видели стрелков, но, не останавливаясь, подогнали полоняников ближе, не слезая с лошадей, ожидая любых поворотов событий, настороженно скользили недобрыми, хищными глазами по лицам арбалетчиков. При этом вызывающе теребили мозолистыми, похожими на железные крючья пальцами оперения стрел, поблескивали «кольцами лучников», надетыми на большие пальцы рук.

Наконец, пятеро из них слезли с седел, возглавляемые плечистым, среднего роста воином, с кругловатым лицом, с чёрными глазами и выглядываюшими из-под шапки двумя косичками рыжевато-чёрного цвета, неспешно двинулись в сторону трёх сановников, одетых в шелковые одежды. Степняки едва остановились напротив чиновников и шестерых агентов Минь Куня, один из сановников повернулся к копьеносцам, громко прокричал приказ. Копьеносцы, без промедления расступились, выпустили из круга Мэн Фэна с намотанными на руках тряпками, двое ханьцев, держа его за руки и плечи, передали хуннам. Хунны, поддерживая шпиона с двух сторон, второпях, пошли к лошадям.

Пятеро кочевников с имперцем, лишь шагнули в сторону степи, к воротам башни в империю Хань двинулась толпа, состоящая из ханьских крестьян и воинов.

«Жичжо ван» со степняками дошёл до ожидающих верховых, один из сопровождателей, тот самый плечистый воин, шедший впереди при обмене, подошёл к Мэн Фэну, обнял, воскликнул:

– Здравствуй, мой брат Сюуньзан!

Отступил на шаг назад, собираясь произнести слова радости в честь его освобождения, но более внимательно всмотрелся в равнодушные не узнающие никого глаза «жичжо вана», с удивлением спросил:

– Сюуньзан, друг мой! Ты не узнаёшь меня? Ведь это я, твой побратим Ашина!

Мэн Фэн, чуть заметно подёргивая головой, отозвался:

– Кто бы ты ни был, я не узнаю тебя, за время пребывания в плену враги долго пытали меня, они каждый день били по моей голове, от этого я мало чего помню, многое забыл.

Ашина, покачивая головой, размотал тряпки на руках шпиона, заметил отрубленные пальцы на правой руке, обернулся, пылая ненавистью, с негодованием посмотрел на прижавшихся к зубцам стрелков. Он, развязал «побратима», подсадил на лошадь, вскочил на любимого чёрного коня, увлекая за собой всадников, устремился в степь, увозя в самое сердце Хуннской империи ядовитую ханьскую стрелу под именем Мэн Фэн.

Ашина, не делая по пути ни одного привала, достигнул, миновал границу Хуннского государства, к вечеру того же дня прибыл на первый стан, к трёмстам воинам из его тысячи. Ожидающие их ратники ликующе приветствовали «Сюуньзана», радуясь освобождению из чужеземной неволи.

Прибывшие с Западным чжуки хунны, расседлали, пустили лошадей пастись, с небольшими медными походными котелками, подошли к гаснувшим кострам, к висевшим на вертелах целиком зажаренным тушам дзеренов, добытых на охоте. Отрезали сочные куски, начали ужинать, смакуя нежное мясо дичи. Они ели, пили, разговаривали с любопытством рассматривали сидевшего возле Ашины жичжо вана «Сюуньзана». Расположившись рядом с кожаным походным плащом, заставленным едой, Ашина предложил ханьцу отведать свежего мяса, попить кумыса.

Мэн Фэн, которого по приказу Минь Куня намеренно плохо кормили, чтобы к моменту обмена он выглядел как можно истощённее, хорошо усвоивший за месяцы слежки привычки настоящего Сюуньзана, схватил кусок мяса, не скрывая голода, рвал его зубами, запивал кумысом, изредка притрагивался к кусочкам просяной лепёшки. Ашина увидел, как «побратим» утолил первый голод, взял в руки небольшой бурдючок, заботливо налил ему в деревянную пиалу ещё айрана, сказал:

– Ты мой названный кровник, одноземец. Мы с детства знаем друг друга. Неужели ты вовсе не помнишь меня?

На что Мэн Фэн ответил:

– Прости, брат, не помню. Иногда мне вспоминается, я маленький бегу по берегу большой реки, купаюсь в ней, захожу в большие дома…

– Всё-таки хоть что-то, значит, ты помнишь! – воскликнул Ашина, перебивая собеседника. – Мы с тобой были соседями, родились в городе Гилюсе, всё наше детство прошло там. Наш город расположен на берегах двух больших рек – Сигиза (Селенги) и Биа (Уды). Много лет назад его обосновал великий шаньюй Модэ, построил на берегу Сигиза небольшую крепость (Иволгинское городище). Я рад, что встретил и увидел тебя, эта встреча облегчила моё сердце. На этом наши общие пути ненадолго расходятся. Семь дней назад нас догнал гонец от Юлю с повелением как можно скорее отправляться в дальний форт Иву. Шаньюю стало известно туда с целью захвата, стягиваются ханьские войска, поэтому мы, добравшись до форта, должны защитить его до подхода ваньцы ванов. Завтра по приказу шаньюя Юлю отправишься в родной город Гилюс, отдаю в твоё распоряжение пять воинов, они будут сопровождать тебя в дороге. Побудешь на родине, полечишься в его целебных источниках, подышишь её воздухом, я очень надеюсь, на твоё излечение от беспамятства.

Мэн Фэн поблагодарил его за всё хорошее, что сделал для него, за то, что встретил из плена, за то, что дал в дорогу провожатых; затем уличил себя в многословии, тут же умолк, решил в общении со степняками больше молчать, наблюдать, чем говорить.

Тем временем наступила ночь, на небе зажглись звёзды, хунны, выставили вокруг стана караульных, отходили ко сну. Мэн Фэн, следуя примеру Ашины, ложась спать, подложил под голову седло, не шевелясь, долго смотрел на небосклон, вслушивался в темноту ночи, в её шорохи и звуки, принюхивался к запахам земли, травы, цветов и ликовал! Затея задуманная год назад в приграничной крепости Сэньду, сбывалась! И его, спрятавшегося под обличьем варвара, не различил с детства знавший настоящего Сюуньзана его собрат Ашина, вселило в шпиона чувство безопасности и гордости за скрупулёзно сделанную работу по вживанию в образ кочевника.

Копотливо, нехотя занималось тёплое летнее утро сто семьдесят второго года. Солнце, только-только показавшись над горизонтом, нежарко освещало спящих степняков, оно, поднявшись повыше, ощутимо нагрело землю, без остатка осушило слабую утреннюю росу, лагерь ожил. Воины доели вчерашние остатки дзеренов, поймали лошадей, заседлали, торопливо навьючивали груз, готовясь пуститься в далёкий путь, пролегавший до хуннской крепости Иву.

Обычно хунны и сяньбийцы, отправляясь в дальние походы, брали с собой по две – три лошади на одного всадника: одна из них являлась боевой, в походе на неё никто не садился, сберегая её силы для битвы. Скакали на двух заводных, изредка останавливаясь, чтобы перекинуть сёдла, напоить, подкормить скакунов. Двигаясь таким манером, они преодолевали за короткое время огромные расстояния, пугающе быстро появлялись перед врагами, пользуясь внезапностью, обычно побеждали их. В походе воин имел по два колчана стрел, в каждом по тридцать штук, лёгкий круглый щит, два малых оселка для заточки стрел и меча, моток ниток, скрученных из сухожилий, иголку, шило, кресало с трутом и аркан, свитый из конского волоса. У всех воинов имелся чуть кривой одноручный меч в ножнах, заточенный с одной стороны, которым они так искусно, мастерски владели, что могли разрубить человека на две части, от плеча до паха. Имелось также копьё, вернее, его жало длиной пять – семь вершков, уложенное в кожаный чехол, перед боем при необходимости его вытаскивали из чехла, потом насаживали на древко. И, конечно, каждый хуннский и сяньбийский ратник обладал невероятно тугим луком, длиной около тридцати двух – тридцати четырёх вершков. Тетиву лука делали из сырой кожи и жил, снятых со спины быка, очищали кожу от волос, тонко нарезали, сплетали с конским волосом и жилами. Заплетённую сырую тетиву высушивали, на одни сутки бросали в специальную жидкость, вынимали, снова сушили, намазывали смолой сосны, вновь сушили, наконец, протерев и почистив, доводили до полной готовности. Сделанная таким способом тетива была необыкновенно крепкой, не растягивалась, не рвалась, не гнила, не намокала; была незаменимым придатком к грозному сяньбийскому луку. Стрелы у хуннов, в основном, ладились из дуба, были разных видов, их длина достигала двадцати одного – двадцати трёх вершков, вес же каждой составлял тридцать восемь – сорок три золотника, оперения в большинстве случаев делались из крыльев орлов, и крыльев гусей. Стрела, предназначенная для дальнего боя, называлась «кузуни», у неё был длинный, узкий двухлопастной наконечник. У стрелы, изготовленной для ближнего боя, которая называлась «тайзуни», наконечник, напротив, был широким, трёхлопастным. Ещё один вид представлял собой стрелу с ромбовидным наконечником, назывался «байса», она, в основном, применялась против тяжёлой панцирной пехоты или тяжёлой конницы. Также хуннами использовались сигнально-звуковые стрелы, издававшие при полёте воюще-визжащие звуки. Все наконечники, кроме сигнальных, были калёными, перед битвой их оттачивали, как лезвия мечей, до бритвенной остроты. Но основным, незаменимым оружием хуннов был так называемый «сяньбийский лук», являвшийся ранее изделием древних хуннских мастеров. Тайны его изготовления бережно передавались из поколения в поколение, позднее они были постепенно переняты у хуннов сяньбийскими мастерами, внёсшими в лук ряд изменений, неоценимо изменивших его качество.

Изготовление сяньбийского лука хранилось в секрете – это была государственная тайна Хуннской империи.

Сяньбийский лук был сложным, состоявшим из дерева, костяных и роговых накладок, оружием. Сам его остов делался из дуба, спереди на него по всей длине прорезалась канавка глубиной семь миллиметров и шириной полтора сантиметра, затем в неё заливался головоломным способом приготовленный клей, а сверху на канавку наклеивались выдержанные в особенном зелье жилы с шеи вола. Хорошо склеенное полусырое изделие скручивали в обратную сторону в кольцо, оставляли сушить в тени на определенный срок, потом отпускали, усиливая без того тугую заготовку, наклеивали на него роговые, костяные пластинки, перемежая их с двумя слоями дерева различных пород. Изделие намного дней погружали в уникальный раствор, воздействие раствора было таким действенным – ранее наклеенные роговые, костяные, пластинки и жилы глубоко проникали, внедрялись в строение дерева, образуя крепчайший, упругий монолит. Лук вынимали из жидкости, длительно сушили в тени. Срок доведения до полной готовности этими непростыми способами сработанного оружия составлял три года, секреты его производства, передаваясь из поколения в поколение, долго не будут утеряны во времени.

Сяньбийский лук с необычной манерой стрельбы из него, почти не изменяясь, просуществует больше тысячи лет. Смастерённое степными умельцами оружие обладало такой невероятной тугостью, стреляли из него сяньбийские и хуннские воины, которых с самого раннего детства подводили, готовили стрелять именно из сяньбийского лука.

Но не все луки у хуннов были такими неподатливыми, существовали другие, менее тугие, предназначенные для хуннских женщин-воительниц, для номадов, пастухов.

О хуннском или сяньбийском мальчике можно было сказать, он родился с луком: с трехлетнего возраста они играли с луками и начинали учиться стрелять, до самой смерти, не расставаясь с ними.

Каждый год, в конце весны, высокопоставленными представителями шаньюя по всем хуннским, сяньбийским аилам, по двум их городам Гилюсу и Кирети, по установленному столетия назад великим шаньюем Модэ закону устраивался смотр мальчиков, достигших десяти лет.

Невзирая на знатность, высокое происхождение выбирали самых сильных и ловких, будь отобранный хоть сыном лули вана или самого шаньюя, на семь лет отправляли в учебные лагеря, принадлежавшие государству. Здесь они становились так называемыми «детьми шаньюя», пребывая под неусыпным надзором суровых скупых на похвалы учителей, являвшихся в прошлом выдающимися воинами империи Хунну, начинали тяжелейшую воинскую учёбу. Обучаемые каждый день часами стояли с натянутыми простыми луками, каждый день часами стреляли по мишеням, учились стрелять с лошади из воды, из самых неудобных позиций, какие только можно себе представить, учились стрелять на полном скаку, сидя в седле.

В снег и в дождь, в зной и в стужу, целыми днями, месяцами и годами выматывающим, изнурительным трудом осваивали премудрости метания из сяньбийского лука. Усердно овладевали искусством владения мечом и копьём, вставали с рассветом, ложились затемно, это продолжалось долгие семь лет. Не все мальчики и юноши выдерживали адскую семилетнюю нагрузку. Но выдержавшие испытания, прошедшие через подготовочные станы степняки превращались в самых лучших и сильных воинов, равным которым не было во всей Азии. Они могли на коротком расстоянии догнать мчавшую лошадь, вскочить на неё; одним быстрым, точным движением меча срезать косичку с виска человека, не оставив на нём ни царапины; в схватках с врагами легко вырывали из рук их оружие: будь то меч, копьё или щит. Умели с небывалой точностью и силой рубить врага с коня, мастерски рубились пешими. К концу учёбы до конца овладевшие навыками стрельбы из сяньбийского лука, показывали необъяснимую меткость, без промаха попадали в любую движущуюся мишень, будь то сайгак, прыгающий в степи, или косуля, мелькавшая среди сосен. Могли стрелять, стоя со скачущей во весь опор лошади. Необыкновенная, потрясающая меткость хуннских, сяньбийских лучников была похожа на чудо: уже вытаскивая стрелу из колчана, стрелок точно определял расстояние до несущейся цели, направление ветра, моментально определял направление и скорость самого бегущего существа. Обладая с детства вжившимся в головы чувством меткости, стреляли, не целясь, наитием: натянул мгновенно тетиву, отпустил её, стрела неминуемо поражала цель, все они превосходно умели стрелять в темноте.

В рядах кочевников нечасто, но находились стрелки высочайшего умения, на скаку сбивавшие летящих воробьёв, ласточек, стреляли вверх учебной стрелой, при её падении уже боевой стрелой сбивали падающую стрелу, разбивая её надвое. Стрела, пущенная из сяньбийского лука с расстояния больше ста шагов, легко пробивала металлический доспех парфянского воина, с семидесяти шагов насквозь прошивала прочный дубовый доспех динлинского секироносца. Постоянные, ежедневные упражнения, стрельбы из обыкновенных луков, стрельба из сяньбийского лука, необычайно развивали руки и плечи воинов, делая их богатырски сильными, цепкими.

Способ выстрела хуннов и сяньбийцев разительно отличался от других кочевых народов, населяющих Великую степь. Стреляли, как будто разрывали лоскут ткани, одновременно резко раздвигая от центра руку, державшую лук, и другую, державшую тетиву со стрелой. Тетиву натягивали большим пальцем руки, предварительно надевали на палец широкое медное или железное кольцо с канавкой посредине. Загибали его в суставе, надавливали на него средним, безымяным, мизинцем. Стрелу упирали в тетиву, зажимали её между средним, указательным пальцами – натянул на «разрыв» лук, отпустил пальцы, стрела полетела в цель.

Степь подобна морю, лошадь подобна кораблю в море, потому как выжить на море без корабля невозможно, так и жить в степи без скакуна было нельзя. Хунны и сяньбийцы, с детства знакомые с лошадью, мало сказать, что любили её, они боготворили, холили, лелеяли, обходились с ней как с сакральным священным божеством. Прошедшие через шаньюйские учебные становища воины знали о лошадях всё: сделав вокруг неё лишь один круг, воин точно определял возраст, нрав, резвость, выносливость, силу, болезни. Хуннская лошадь, являвшаяся незаменимой в степи, была среднего роста, обладала удивительной выносливостью, силой, неприхотливостью. Зимой сама добывала корм, разгребая снег твёрдыми, как камень, копытами. Могла без отдыха, не зная усталости, урывками останавливаясь на водопой, скакать больше пятнадцати дней. Узда, путлища стремян, подпруги, поводья делались из хорошо выделанной, крепкой сухой кожи. Удила и стремена изготовлялись, в основном, из меди. Седло у хуннского всадника было немного выше, чем у ханьцев и жужаней, длину путлищ можно было изменить, сделать повыше или пониже, тем самым поднять или опустить стремена. Обычно хунн сидел на коне с поднятыми стременами с полусогнутыми коленями, при стрельбе выпрямлял ноги, становясь выше, увеличивал обзор для обстрела.

Седло делалось из дерева, на дерево прибивался войлок, оно обтягивалось кожей, потник под него изготовлялся из добротного, мягкого войлока. На нём имелись различные приспособления для крепления луков в налучниках и колчанов со стрелами. Луки хуннского седла делались высокими, сплошными: редко, но всё же защищающими всадника от ударов копья или стрелы.

Войско хуннов и сяньбийцев было составлено из конных воинов, подразделявшихся на тяжёлую конницу и лёгкую. Разница, существовавшая между ними, была небольшая. Они различались тем, что у всадников тяжёлой конницы спереди на панцирях, на шлемах имелись железные пластины, перед битвой на голову и шею коня надевался кожаный капор с медными бляхами, спереду за седло привязывалась небольшая попона из плотной кожи, защищающая грудь, передние ноги.

У воинов лёгкой конницы на доспехах не имелось железных пластин, у лошадей – капоров и попон.

Панцири делались из плечевой кожи дикого кабана или из спинной кожи быка. Прикрывая воину грудь и живот, они завязывались с боков через спину кожаными ремнями, с верхней части панциря, защищая руки до локтей, свисали широкие кожаные пластины, связанные между собой матерчатыми шнурами. Удобство такой брони состояло в том, что его можно было подогнать под размер любого человека, использовать его зимой, надевая поверх толстой зимней одежды. Наряду с этими панцирями у кочевников имелись разные виды доспехов – цельные, прикрывающие воину не только грудь, но и спину, немного имелось лёгких кушанских кольчуг, тяжёлых парфянских лат.

Шлем делался из кожи, он был невысоким, округлым, закрывающим заднюю часть шеи.

Войско делилось на тумэны, тысячи, сотни, десятки. Войском численностью в десять тысяч воинов командовали хунны, имеющие звание ваньцы, отрядом, состоящим из тысячи воинов, – гэдэхэу, соответственно, сотней – данху, десятью воинами – цецзюй. Кроме принадлежавших воину меча, копья, кинжала, небольшого круглого щита, сделанного из твёрдой, как дерево, кожи и заклёпанного с внешней стороны бронзовыми бляшками, у каждого десятого имелась булава, сделанная из дуба, с насаженным на конце железным шаром с маленькими неострыми шипами, у каждого пятого имелся малого размера боевой топор.

Примерно одну пятую часть хуннского войска составляли сяньбийцы, это было неудивительно, понеже хунну и сяньби, по существу, являлись одним народом. Они обладали общей культурой, имели единый уклад жизни, верили в одних богов, одинаково поклонялись солнцу, луне, вечному синему небу и матери-земле, говорили на одном языке, происходили от одних предков.

Строй, вооружение сяньбийского войска ничем не отличались от хуннского.

Но были различия между ними: в подавляющем большинстве сяньбийцы разговаривали на одном из диалектов хуннского языка, в отличие от хуннов, не держали рабов. Сяньбийка, если на войне убивали её мужа, могла выйти замуж за мужчину из любого сяньбийского рода, даже за хунна. Тогда как хуннская женщина после смерти мужа не могла выйти замуж вне семьи, она имела законное право выйти замуж за родных или двоюродных, троюродных братьев умершего супружника. Несмотря на это, хуннанки пользовались несравнимо большей свободой, чем женщины иных племён и народностей.

Небольшую часть в хуннском войске составляли дети и внуки ханьских крестьян-беглецов, принявших имя хунну и прошедших через воинские подготовочные лагеря. В эту часть входили ратники других этносов, таких как динлины, хагясы, юэчжи, ухуани, кяны. Все они считали себя хуннами, не щадя жизни, сражались за степную империю. Таким образом, в тысяче Ашины было двести сяньбийцев, десяток юэчжей и около тридцати ханьцев, разбросанных по всей тысяче. Надо отметить, среди хуннов, сяньбийцев встречалось много людей с волосами цвета соломы, рыжих с чёрными глазами, с плоскими носами или светлыми волосами, голубыми глазами, высокими носами и широкими скулами. Но большинство кочевников представляли собой азиатов с чёрными глазами с чёрными волосами.

Глава 5

Хунны погрузили, равномерно распределили по лошадям поклажу, оружие, доспехи, одетые налегке, попрощавшись, разъехались в разные стороны. Мэн Фэн с приданными ему пятью воинами, которых звали Хамис, Мо, Каун, Шаодань и Тутуньхэ, направился на север, в сторону Великого пресного моря Тенгиз – в город Гилюс.

Ашина поскакал ко второму стану, где его ожидали семьсот воинов. Примчавшись на второй стан, он объединил силы, имея под началом тысячу воинов, обогнул с юга Ханьхай-море (Гоби), и в спешке направил войско к форту Иву. Наскоро останавливаясь на водопой, делая короткие остановки только для того, чтобы перебросить седла с одних заводных лошадей на других, перейдя на сушёное мясо и воду, хунны турманом поскакали мимо редких аилов и несчетных стад кричащих куланов, мимо стелющихся по степи быстроногих дзеренов, бредущих монахов-даосов. Распугивая стаи степных дроф, поспешая, мчались мимо буддийских монахов-проповедников, несущих в степи слова непонятной для кочевников веры. Скакали уверенные в собственной силе, в непревзойдённом воинском ремесле, уверенные в силе выносливости боевых коней. Скакали, ощущая дух степной вольницы, полной грудью вбирая ни с чем несравнимый запах и ветер Великой степи.

На двадцатый день перед глазами утомившихся от многодневной скачки степняков показались очертания самого западного хуннского форпоста Иву.

Находившаяся посредине оазиса крепость, вся построенная из дерева, расположилась на низком широком холме. Огороженная со всех сторон частоколом из врытых в землю заострённых лиственничных бревен высотой до восьми локтей, она представляла собой прямоугольник длиной больше ста восьмидесяти шагов и шириной около ста сорока шагов. Внутри неё находились длинный большой дом наместника, большая казарма, бараки и дома для мирных жителей, кузница, конюшня, склады, ряд других построений, предназначенных для всевозможных нужд. С внутренней стороны крепости к тыну были приделаны подмостки из плотно подогнанных друг к другу окантованных тонких бревен, откуда защитники могли отражать штурм неприятеля.

Начинаясь с северной стены острога, находился небольшой овражек с протекавшей по нему ручейком, этот овражек по мере отдаления от частокола, вовсе исчезал.

На южных, западных стенах виднелись массивные ворота с толстыми крепкими запорами, с северо-западного угла стен протянулся овраг с крутыми откосами. К западу, на большом расстоянии от Иву, начинался редкий смешанный лес, тянувшийся на восемь – девять вёрст. На восток и юг от крепости на множество дней пути простирались выжженные солнцем пустынные солончаковые земли. Однако вся местность вокруг форпоста на пятнадцать – двадцать вёрст изобиловала ключами с прохладной чистой водой, бьющими прямо из-под земли, образуя спасительный оазис посреди безводной степи. Токмо внутри укрепления находились целых шесть родников, с лихвой обеспечивающих потребности жителей в воде. Земля в оазисе была сплошь покрыта невысокой, чуть ниже колен густой желтовато-зелёной травой, способной прокормить немалые тысячи голов домашнего скота.

Но хунны не держали домашний скот, кроме лошадей, ибо вокруг обитали тысячные стада сайгаков, дзеренов, привлечённых обилием влаги, травы. К северу от форта на самом краю леса находились больше десяти юрт, сооруженных для табунщиков и загонщиков

Гарнизон Иву состоял из ста двадцати пяти хуннских воинов, трёхсот двадцати воинов-римлян, служивших раньше в тяжёлой пехоте римской армии, двухсот двадцати трёх всадников – «варваров», воевавших в прошлом в римской вспомогательной кавалерии. Ещё в состав гарнизона входили сто тридцать три ханьских воина, возглавлямые бывшим тысячником шантунских копьеносцев Чжан Цзяо, отказавшегося три года назад закопать живыми в землю крестьян с их детьми, жёнами. Он вместе с двумя сотнями верных шантунцев изрубил двух императорских чиновников, их охрану, насчитывающую тысячу человек. Собрал близких сродников, семьи ратников, со спасенными крестьянами, тремя пленными хуннами, бежал к степнякам. В крепости проживали около пятисот мирных жителей, в основном это были дети, жёны римлян и шантунских перебежчиков. Численность лиганьцев, не считая ханьцев Чжан Цзяо, составляла пятьсот сорок три воина. Лиганьцами хунны называли не только римлян, но всех бывших всадников вспомогательной кавалерии, завербованных римлянами из разных этносов. Кроме самих римлян здесь находились представители таких народов, как галлы, германцы, бриты, испанцы, даки, сарматы и трое нумидийцев, звавшимися Гауда, Сабура, Дабар. Галлы состояли из таких племён, как эбуроны, арверны, эдуи. Германцы – из хаттов, кимвров, готонов. Бритты – из ютунгов, триновантов, сегонтиаков. Испанцы – из астуров, вакцеев, индигетов.

Все эти ратоборцы, вышедшие из разноязыких народностей запада, были остатками первого парфянского легиона римской армии, воевавшего с парфянами у предгорий армянских гор.

В сто шестьдесят шестом году парфяне нанесли ощутимый урон римлянам, вторгшимся в их страну. Два сенатских консула оставили военного трибуна Деция прикрывать отход отступающих легионов, ускоренным маршем пошли к лесистым горам, где исключалась вероятность применения парфянами их бесчисленной конницы. Деций с легионом, насчитывающим четыре тысячи легионеров, тысячу двести «варваров» союзной кавалерии выбрал позицию на вершине большого высокого холма, храбро встретил передовые нестройные отряды, вражеского войска, с ходу ринувших на холм. В ожесточённой, продолжавшейся до вечера битве, потерявший убитыми больше половины людей, легат Деций выполнил приказ консула Кассия: задержал на один день растянутое войско парфян, дал возможность римлянам без большого для них урона добраться до горных лесов.

Понимая, второго удара им не выдержать, Деций дождался ночи, бесшумно вырезал ближайшие сторожевые посты врага, забрал раненых, тихо снявшись с места сражения, незаметно ушёл вслед за легионами консула.

Стараясь догнать ушедшие вперёд когорты, заблудился в темноте, углубился в пустыню, попал в песчаную бурю, продолжавшуюся два дня. После окончания бури, пройдя по пустыне немного дней, легионеры окончательно заблудились. Поскитавшись много времени по пустынным барханам потеряли всех раненых, обессиленные, страдающие от жары, жажды, были пойманы, взяты в плен рыскающими по пескам парфянскими всадниками, уведены вглубь царства, переданы царю Вологезу.

Продержав невольников, насчитывающих восемьсот тридцать человек, два с лишним года в плену, где они подвергались побоям, всевозможным издевательствам, Вологез вернул пленникам их оружие, доспехи, включая даже небольшие ручные мельницы для помолки зерна. Подарил лиганьцев шаньюю Юлю в знак благодарности за помощь, оказанную шаньюем в войне против Рима. Получивший нежданный подарок от парфянца, Юлю отдал лиганьцев, заодно ханьских копьеносцев в распоряжение жичжо вана Ашины, с самого начала знакомства относившегося к римлянам как к воинам-хуннам, уважая их достоинство и честь.

Ашина пересадил лиганьцев на лошадей, поменял громоздкие, прямоугольные щиты на лёгкие круглые, одел в хуннские доспехи, оставил по просьбе легионеров шлемы и короткие римские мечи, выучил ездить на степных лошадях, стрелять из лука на скаку.

Выделил среди них легата Деция, поставил над лиганьцами. Легат набрал из разноплеменного отряда, сделал сотниками: италика Виндекса, галла Табаттана, германца Алкиная, бритта Каславна, сармата Кармака и трёх человек из числа римлян.

С тех пор Ашина много раз водил лиганьцев, копьеносцев Чжан Цзяо в походы, в набеги против юэчжей и усуней, за годы сражений совершенно обучил их тактике ведения степной войны.

За три с половиной года общения с кочевниками лиганьцы, ханьцы-копьеносцы научились разговаривать на хуннском языке, многие переняли их уклад жизни, женились на хуннских женщинах, у многих родились дети.

Углубляясь в оазис, тысяча Ашины рысью приблизилась к крепости. Не доехав до неё больше ста саженей, Ашина остановил коня, встретился с выехавшим навстречу наместником Иву, жичжо ваном Увэем. Перекинулся с ним словами, распустил тысячу, с Увэем, двумя воинами заехал в крепость. Под громкие крики радостно встречающих его лиганьцев и копьеносцев направился в длинный невысокий дом. Оказавшись с Ашиной в жилище, Увэй пригласил жичжо вана за продолговатый низкий стол, уставленный деревянными корытцами с варёным мясом дзеренов, бурдюками с кумысом, деревянными пиалами, круглыми просяными лепёшками. Покамест Ашина угощался за столом, Увэй распорядился вызвать Чжан Цзяо, Деция с их сотниками, двух личных сотников, десятерых данху из вновь прибывшей тысячи Ашины.

Вызванные Увэем хунны, лиганьцы, сяньбийцы явились в дом, сели за стол, насытились, наместник, обращаясь к Ашине, к воинам, произнёс:

–Досточтимый Западный чжуки, жичжо ван Ашина, позванные сюда воины! Сегодня рано утром в крепость прибыл гонец от дальнего дозора, сообщивший, – в битве между ханьцами и войсками юэчжей победу одержали ханьцы. Несчётная рать имперцев, продвинувшись к нашим границам, остановилась, празднует победу. Но ранее, до битвы, произошедшей между ними и юэчжами, ханьцы отделили из главных сил лучшее воинство – направили в нашу страну. По сведениям, полученным дозорными, к вечеру или, может быть, завтра утром войско, состоящее из четырёх тысяч лоянских копьеносцев – гвардейцев императора, пятисот арбалетчиков, около трёх тысяч конницы, состоящей из жужаней, будет здесь. Нам, собравшимся, надо решить, что делать дальше.

После тревожных слов Увэя из-за стола поднялся сотник Ашины сяньбиец Илунай, он сказал:

– Надо уходить из крепости, против такого множества гвардейцев и арбалетчиков, нам не устоять. Надо рассыпаться по степи, измотать их силы, когда они ослабнут, нанести один решающий удар, вырезать всех.

– Это было бы для нас наилучшим выходом, можно было бы оставить всё, уйти, – молвил Ашина. – Но вторженцы не будут бегать за нами по полю, им нужна не только местность с водой, но и форт, дабы отсидеться в нём до прибытия ратников Линь Цзана, посему постараются, чего бы это им ни стоило, захватить его и ждать. Если они возьмут Иву, то нам будет очень трудно выбить их оттуда, при этом понесём неоправданно большие потери. У нас нет выбора, нам остаётся одно – защищать Иву до подхода наших тумэнов. Для защиты острога от врага я повелеваю сохранить внутри укрепления прежний гарнизон во главе с жичжо ваном Увэем. Личную тысячу воинов оставляю снаружи; разделяю на два отряда – по пятьсот всадников. Один из них отдаю под начало данху Аньго, он будет стоять у восточной стены, я с пятью сотнями встану с западной стороны. При отрядах оставить лишь боевых коней, лишних лошадей приказываю отогнать в тыл, за пределы оазиса. Сейчас всем разойтись по местам, подготовиться к сражению.

Распорядившись, Ашина покинул Увэя с данху-сотниками начал выезжать из крепости. Проехал по узким улочкам обогнул кузницу, склады, встретился с прибывшими воинами ближнего дозора. Узнал, враги скоро будут у стен Иву, доехал до западных ворот. Выехал в поле, подозвал сотников и наказал, чтобы дали хорошо отдохнуть людям и коням.

Добавил, ханьцы будут здесь к вечеру, он уверен, те, уставшие после марша по степи, не пойдут ночью на приступ.

Ашина, указал каким сотням перейти к Аньго, приказал данху двигаться к восточной стороне острога, с полутысячей воинов остался на месте.

После полудня прискакали последние тридцать два воина дальнего дозора, ранее неотвязно следовавшие за вражьими отрядами, идущими к оазису. Усталые, без единых стрел в колчанах, ведя на поводу не менее уставших коней, гуськом прошли в крепость, где их ждали еда, долгожданный сон.

Вечером на окоеме, освещаемые последними лучами заходящего солнца, показались передовые части многотысячного вражеского войска. Первыми в пределы оазиса вступила, встала напротив южных ворот лёгкая ханьская пехота численностью более трёх тысяч человек, составленная из крестьян, насильно оторванных от семей и так называемых «молодых негодяев», состоящих из воров, убийц, грабителей, мошенников, мародёров, за содеянные преступления отправленных на войну с северными варварами. С боков пехоты, как бы зажимая её, выстроилась трёхтысячная жужаньская конница, за ними, прикрывая обоз с обслугой, расположились отборные воины – около пятисот арбалетчиков, четыре тысячи лоянских копьеносцев.

Извещённые караульными, стоявшими на стенах, ханьские войска закончили построение, готовятся к штурму, оставшиеся внутри форта хунны, возглавляемые Увэем, подошли к стенам, взобрались на них, приготовились к отражению атаки.

Прождали до ночи, но не дождались нападения имперцев, оставили на стенах караульных с зажженными факелами, спустились вниз, направились на отдых.

Военачальник императорских гвардейцев ван Ма Цзю, выходец из знатного рода Циуни никогда раньше не воевал с хуннами. И впервые пройдясь длинной кружной дорогой по земле варваров, спешил. Приблизившись к крепости, Ма Цзю поразился представшему перед ним виду. Хотя он не представлял Иву большой каменной твердыней с высокими неприступными стенами, но был уверен, Иву – это немаленькая крепость, тут его глазам предстало небольшое оборонительное поселение, огороженное деревянным частоколом, издали казавшееся ещё меньше, чем было на самом деле. Имея намерение тотчас бросить войско на острог, уже ночью завладеть ею, Ма Цзю, не любивший ночного боя, всё же решил отложить захват до утра.

Утром на оазис упал лёгкий клубящийся туман, быстро рассеявшийся под дуновением ветра, пришедшего с восточной стороны степи. Деций, имевший большой опыт по защите фортов, до парфянской войны не единожды защищавший лагеря и форты, разбросанные по разным уголкам Римской империи. Ночью с согласия жичжо вана Увэя открыл склад с оружием и доспехами, выдал лиганьцам и приданным ему копьеносцам Чжан Цзяо по два коротких римских меча, копья-пилумы, по одному прямоугольному легионерскому щиту. Отдохнувши с подчинёнными ночь, со скрипом открыл южные ворота, вывел воинов из крепости, разместил на расстоянии двадцати шагов от стены, растянул их в шеренгу глубиной в три ряда. Так и стояли бывшие легионеры первого парфянского легиона, бородатые и усатые, многие с бритыми лицами в ожидании атаки ханьских воинов. Они были одеты в хуннские панцири, обуты в короткие хуннские сапоги, на них были римские бронзовые и кожаные шлемы, держали в руках выпуклые щиты-скутумы, копья-пилумы.

Ма Цзю, перед штурмом взглянул на крепость, разглядел небольшую кучку пеших воинов, две незначительные группы всадников, маячивших по бокам острога. Не сомневаясь в близкой победе, первыми в схватку бросил крестьян и «молодых негодяев», направил их на римлян, расположившихся около ворот. Плохо обученная ханьская лёгкая пехота, одетая в полотняные штаны и рубахи, в широкие конические головные уборы из соломы, в башмаках, сплетённых из верёвок, держа в руках ножи, серпы, длинные щиты, изготовленные из ивовых прутьев, понукаемая, подгоняемая с боков жужаньскими всадниками, сзади гвардейцами императора, неохотно двинулась к острогу. Постепенно набирая быстроту, подбадривая себя криками, размахивая заточенными серпами, ножами, обломками мечей, добежала до лиганьцев, вступила в неравную схватку.

В то время как хаотичная орущая толпа приблизилась на бросок копья, лиганьцы Деция, шантунцы Чжан Цзяо, как один, метнули копья-пилумы, которые насквозь пробили слабые щиты крестьян и преступников, глубоко вонзились в тела нападающих, убивая, раня их. Лиганьцы и шантунцы с первых мгновений схватки догадались, с кем имеют дело, отбросили большие щиты. Взяли в каждую руку по мечу-гладиусу, глубоко врезались в ряды атакующих, за короткое время почти целиком уничтожили слабую ханьскую пехоту, усыпали их телами южное пространство перед Иву. Густо забрызганные кровью, не досчитавшись всего двадцати людей, подобрали по пути копья, щиты взвалили на плечи убитых, раненных, скоро вернулись назад. Уцелевшие остатки ханьцев числом около трёхсот человек, в ужасе бросились обратно, намереваясь укрыться за рядами жужаньской конницы, но были безжалостно изрублены вылетевшими с восточной стороны крепости всадниками Аньго.

В первой схватке с хуннами утративший пехоту, истребленную с невиданной легкостью, Ма Цзю пришёл в сильнейшую ярость. Пребывая с данного момента в плену непреходящей злобы, мешавшей трезво мыслить, без промедления вызвал предводителя жужаньской кавалерии Мавуна приказал немедленно напасть на хуннскую конницу. Ашина соединился с Аньго, бросил тысячу всадников навстречу двинувшимся на них вражеским ратникам, ударил наискосок в их левый фланг, начал кромсать, теснить в сторону степей. Опомнившиеся от удара жужани медленно, неумолимо окружали хуннов, стараясь подвести под копья гвардейцев, которые начали закалывать хуннских коней. Ашина, вовремя разгадал действия Мавуна, вырвался из клещей неприятельского отряда, увлекая за собой поддавшихся на притворное бегство врагов, поскакал на восток.

Аллюром, рассыпаясь по полю, переведя щиты за спину, приподнимаясь на стременах седел, хунны, оборачиваясь в сторону преследующих, открыли губительную стрельбу из сяньбийских луков. Жужани промчались некоторое время, остановили лошадей, с удивлением оглядели сильно опустевшие ряды, в панике пустились в обратный путь. Ашина увидел, как жужаньские наездники поскакали назад, завернул воинов, немедленно бросился за ними. Приблизившись на подходящее расстояние, его лучники вдогонку начали посылать разящие стрелы. Уходящие от преследования жужани, сдерживая напор наседавших воинов Ашины, тоже стреляли в преследователей, но их слабые луки не могли нанести большого урона.

К концу продолжительной, смертельной погони к ставке Ма Цэю лишившись убитыми всех начальников, включая предводителя Мавуна, прискакали восемьдесят всадников на измотанных, покрытых пеной лошадях.

После небывалого разгрома уцелевшие жужани, не желая отдавать жизни за Ханьскую империю, дождались ночи, когда большинство ханьцев отошло ко сну, крадучись набрали воды, еды, каждый снабдил себя двумя заводными лошадьми к утру, насовсем покинули проклятое для них место.

За один день утративший конницу, лёгкую пехоту, Ма Цзю впервые в жизни решил созвать совет, там обговорить дальнейшие действия. Для обсуждения будущих планов позвал тысячников грозной лоянской пехоты, двести воинов которой были одеты в трудно пронзаемые для хуннских стрел и копий знаменитые лоянские доспехи, сделанные из носорожьей кожи.

Изготовление редкостных доспехов, как лоянские, являлось необыкновенно трудным, дорогим делом, требующим предельных затрат и много времени. Из одной цельной шкуры носорога к обрабатыванию годилась лишь малая часть, её хватало для создания семи снаряжений. С самого начала работы, заранее отделанные готовые части носорожьей кожи обклеивались с двух сторон шёлковой тканью специально приготовленным для этого густым клеем. Обклеенные шёлком куски кожи опускали в студенистую горячую жижицу, выдерживали установленный срок.

За время нахождения в растворе шёлк постепенно въедался в кожу, меняя её структуру. Кожу вытаскивали, подвергали дальнейшей долгой, разнообразной обработке – получали лёгкий, почти непробиваемый материал, из него и делались знаменитые лоянские доспехи, ценившиеся среди ханьцев на вес серебра, которых во всей достославной Ханьской империи было изготовлено около одной тысячи штук.

К вечеру, Ма Цзю собрал тысячников в шёлковом шатре, поделился с ними соображениями по захвату крепости. В ответ, к большому удивлению, услышал немало возражений против предстоящего наступления.

Один из тысячников предложил уйти из оазиса, говорил, хунны – сильные воины, раз сумели за день разгромить конницу с пехотой, другой, соглашаясь с ним, сказал, им лучше не идти на крепость, ибо могут потерпеть поражение. Третий, вторя им, твердил, в любой момент к осаждённым может прийти подкрепление, тогда они, проткнутые хуннскими стрелами, найдут здесь смерть. Четвёртый призвал, опоясать войска обозными телегами и кибитками, дождаться подхода главных сил. На все роптания подчинённых Ма Цзю, еле сдерживая себя от охватывающего его гнева, пробегая злыми глазами по хмурым лицам, отвечал:

– Ерунда! Когда придут основные силы кочевников, пройдёт неделя-другая. Быстро прорвавшись в форт, мы станем неуязвимыми, чем на открытом поле. Они разгромили крестьян, «молодых негодяев» – никчемных воинов. Жужаньские всадники оказались ничтожными воинами, раз не сумели победить варварскую конницу. Зато с нами несравненные храбрые гвардейцы императора, одетые в непробиваемую лоянскую броню, в невиданном умении владеть копьями, мечами, не знающие себе равных в стране Хань. Нам нечего бояться кучки варваров, возомнивших себя великими воинами. Я решаю забрать верёвочные лестницы с железными крюками на концах, завтра утром идти на острог. С уничтожением степняков отнятия у них крепости, я выпущу голубей-вестников. Они долетят до главного стана, принесут нашим воинам радостную весть о победе.

Проклиная строптивых лоянских тысячников, Ма Цзю распустил недовольных его решением гвардейцев

Глава 6

Рано утром солнце показало тонкий краешек, а роса на травах не успела высохнуть, Ма Цзю оставил для защиты обоза полтысячу копьеносцев, сто арбалетчиков, образовал из трёх с половиной тысяч лоянцев уёмистое каре, поместил внутри него четыреста стрелков, с развевающимися на ветру пестрыми знамёнами двинулся к форту. Обошёл южную сторону Иву, заваленную трупами землеробов, «молодых негодяев», направился к западным воротам. Данху Аньго заприметил идущих к западной стене ханьцев, задумал самостоятельно нанести удар по арьергарду лоянской пехоты, прорвавшись внутрь каре, вырубить ряды арбалетчиков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.