Фло Ренцен
Бесконечная. Часть первая. Чужие

роман без начала

– Че смотрите?.. Не впечатляю?..

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Коробка Пандоры или Arm, aber sexy

– Че смотрите?

Другого начала не было.

Была только «Плюшка», эта странная кольцевая неподалеку от Ку‘Дамма.

Ее достроили недавно. Город у нас здоровенный и это только так говорится, что легкий на подъем. Один из наших мэров вообще говорил про него: бедный, но сексуальный – arm, aber sexy. Так и сказал.

Но дело не в том, что стройки тут и без коронавирусов длятся бесконечно – вон, в самый разгар пандемии открыли кольцевую, а все даже не поверили. И не в том, что моя проектная контора не выиграла того тендера – что странная она – это я не из зависти так говорю. Нет, не в этом дело.

Дело в том, что у кольцевой этой форма восьмерки. Глянь сверху – увидишь красивую, непривычную в градостроительном дизайне Бесконечность. Я называю ее «Плюшкой» или Plunder – смотря, с кем разговариваю. А то Бесконечность, то есть, Unendlichkeit – это ж долго слишком. А местное берлинское наречие любит поприкалываться c легкостью, оставаясь при этом серьезным. И на все находит простое, но хлесткое название.

«Плюшка» совсем близко от работы, там рядом моя станция.

Бесконечность. Мне скоро выходить – сейчас опять ее увижу.

– …Че смотрите?..

Да нет, сейчас я мало что вижу. Не потому, что теперь самый центр и мы под землей – просто глазам не хочется смотреть, и я их то и дело закрываю. Недосыпы-переработки, питание однообразное, все больше разжиженным кофеином. Есть такая стадия усталости – беспомощность. По-моему, у меня сейчас так.

Еще, по-моему, только что сотка потренькивала, а я не взяла опять. Устала бесконечно. Плюшечно. Пасую перед банальными вещами. Не потому, что надоело – нет сил нажать на кнопочку наушника. Не вру.

Смотрю на сотку – молчит, зараза.

– Че смотрите?

Мужской голос говорит по-русски, а я до того устала, что теперь только услышала.

– Я на вас не смотрела, – отвечаю также по-русски.

– Мгм. Эт правильно.

Если «эт правильно», тогда я просто обязана взглянуть, хотя бы ему назло.

Взглянула.

Видимо, лицо надо было сделать попроще.

– Не впечатляю? Блять, ну телка кинула. Че, по мне видно, да?

Решаю, что благоразумнее не отвечать.

– Киданула, сука. Все бабы – суки.

Его глаза яростно жгут меня – волком смотрит. Серым волчищем. Глаза, что ли, серые?

Присматриваюсь: нет. Это я придумала, что серые, потому что они… серые. Но с янтарным блеском. Да, волк. Чертовщина какая-то.

От него несет куревом, сам какой-то взъерошенный. Помят, щетина, едва уловимый перегар – и все-таки не бомж вроде. Молодых русских бомжей я здесь не видела.

Я не морщусь, не пересаживаюсь – и не боюсь ни капельки. Наоборот, нахожу его забавным. Он угрюм, обижен, вот и покусывается. Как будто жалуется, что обидели его. Ну как его, такого, бояться?

– Все суки, – не унимается он. – Думаете, не так? «Так-мне-и-на-а-адо?» По вам видно – думаете.

– Ничего я не думаю, – произношу, откидывая назад голову. – Устала думать. А насчет сук – так это вам видней.

Он вдруг резко всхохатывает, и огонь в его глазах уже больше не яростный – он веселый такой:

– Браво, детка. Страйк.

– Чего это вы со мной фамильярничаете… и тыкаете мне… – даже не спрашиваю его –устало-оглушенно констатирую факт.

– Тыкаю? А это мысль… Чего?

Последний вопрос, заданный с недовольством, что прервали его, направлен не ко мне, а к полной, сильно накрашенной девушке-контролеру прежде, чем та успевает сказать ему:

– Наденьте маску, пожалуйста.

– Нету, – пожимает он плечами. – Забыл.

– Тогда вам придется выйти.

– Три-гэ зато есть. Три-гэ хотите посмотреть? – предлагает он вызывающе, показным жестом тянет руку куда-то в сторону ширинки.

– Нет. Выходите.

«Три-гэ» его она не проверяет.

Сейчас он пошлет ее, к ней подвалит подкрепление – два дюжих мужика, тусующихся тут же, на подхвате. Начнется перепалка, проверка билетов-документов, если они у него, конечно, есть.

С тоской понимаю, что, каков бы ни был исход сих назревающих разборок, мне не удастся покемарить до моей станции. Однако заранее жалко мне становится не себя, а его. Прикрываю глаза до «щелочек» и, пошарив в кармане плаща, молча протягиваю ему запасную маску.

Он спокойно, будто так и надо, напяливает ее, натягивает на свой прямой профиль, сопровождает это действие легким кивком в мою сторону и даже бормочет: «Мерси».

Контролер ошеломлена, и, не вспомнив про 3G, идет своей дорогой.

После ее ухода он укоризненно, но уже совсем не грубо спрашивает меня:

– Че сразу не напомнила про маску?

Я удивляюсь не запанибратскости вопроса и не этому мерзкому тыканью опять, а тому, что и сама не заметила, что он без маски. В ответ только пожимаю плечами.

– Испугалась?

– Да ну. Не стали ж вы б потом в меня шмалять, как тот выродок – в кассира на заправке.

– Кто ж меня знает.

Его глаза теперь сверкают странно и… весело. В глуховатом голосе, не высоком и не низком, есть хрипотца, но совсем больше нет никаких ноток наезда. А мне, пожалуй, хватит.

– Ох, ну ладно, – поднимаюсь с места, потому что мне, вроде как, выходить.

На самом деле мне ехать еще три станции, но что-то больно уж события быстро развиваются. Не всегда это хорошо, когда ты с кем-то на одной волне. Слово за слово… Глядишь, подхватит тебя эта волна и понесет – а тебе надо?..

И вообще, ситуация начинает напоминать мне школьные годы, когда группа парней докапывалась до меня в автобусе. Тогда я их не боялась, потому что мне было выходить раньше них. Они приставали от нечего делать и вместе бы со мной не вышли – мы тогда жили в Аренсфельде, автобус ходил раз в сто лет. Но телефон вымогали до упора. Номер телефона.

А теперь я даже не знаю, на что это похоже. Знаю, что всю эту неделю работала, как заведенная, недосыпала и теперь нахожусь под неким нездоровым кайфом. Вернее, меня пошатывает от слабости и вышеупомянутого злоупотребления кофеином. Поэтому, наверно, реагирую так на этого… взъерошенного.

Реагирую? Да. Я отвела глаза от его глаз, пытаюсь устремиться к каким-нибудь другим мыслям, только бы его взгляды – тот, волчий, и тот, свежий, веселый, дерзкий… красивый – говорю себе внезапно – не горели так больше, не жгли.

Он срывается с места, идет за мной:

– Ладно, так и быть.

А меня сшибает с ног то, что он тоже встал, увязался за мной. Потому что не бомж, не маньяк, не отморозок – я же вижу. Просто очень сильно достали его, вот и он решил подоставать меня.

– Что – так и быть? – спрашиваю резко, глядя на него в упор, отбросив спокойную, стабильную индифферентность.

– Я согласен. Пошли.

У него в глазах не осталось и тени иронии.

Так, кажется, это взгляд номер три. Такого я у него еще не видела. Кажется, обычно под таким взглядом – красноречивым, настойчивым, будоражащим, «уламываются» все те, кого он только что наградил столь собирательным эпитетом. И я даже не пытаюсь разобраться в том, на что конкретно он сейчас согласен.

Просто волна, паразитка, неожиданно оказалась цунами. А как реагировать на цунами? Правильно – ругаться, молиться, пытаться драпать – кому что ближе. Или не делать ничего.

Поэтому я даже не отвечаю – любая реакция на его поползновения смешна. Стою, смотрю в открывшиеся двери, в которые он порывается выйти. В которые не собираюсь выходить сама.

Он останавливается в коротком замешательстве, бросает мне взгляд, потом еле заметно кивает, мол, все понятно. И устраивается напротив – сканировать меня. Ждать.

Мы стоим наискосы друг от друга, я не смотрю на него. Смотрю в сотку. Полагаю, в этот момент он, не стесняясь, раздевает меня глазами. Какие-то внутренние голоса – воспитания, приличия, благоразумия, наконец, что-то спокойно мне говорят. Чтобы задобрить их, я смотрю в сторону, чувствуя на себе его взгляд. Мне не хочется ничего ему говорить, потому что болтовня «на одной волне» после двух-трех фраз перешла в это.

«Я просто выйду, где мне надо, и черта с два он мне что-либо предъявит. Просто пойду на работу, а он пусть ждет следующего поезда» – эти мысли кружатся в голове, как если бы я думала о знакомом человеке, с которым меня что-то связывает.

Я вдруг смотрю на него – почему это ему можно на меня пялиться, а мне на него – нет?

В меру высокий, по крайней мере, гораздо выше меня. Худощавый – хотя, возможно, только кажется таким из-за резковатой формы лица, «мужественного подбородка», скул, немного впалых щек. Круги под глазами, которые сейчас камуфлируются сверканием этих самых глаз. Взъерошенный, да. Хотя теперь мне кажется, что это он просто волосы так носит – укладка «стильная небрежность». Щетина. Джинсы, кеды, толстовка, кожаная куртка поверх. Руки в карманах. Глаза эти… серые. Блин, с янтарным бликом, то есть.

«Гад такой, все сжал».

Это я мысленно ругаю его за то, что во мне все сжалось, когда принялась его разглядывать. Каким-то образом его вид и взгляд номер три придвинули нас друг к другу, сделали ближе.

Конечная. Моя.

Иду уверенным шагом, надвигаюсь на него – иначе мне не выйти. Даю понять, что мне плевать – я не пойду в другие двери. Я не боюсь его. О, нет, щекочет, гладит меня что-то. Не боюсь.

Я не смотрю ему в глаза, но чувствую, как он теперь смотрит – не удивленно, но пристально. Будто настаивает, чтобы только из-за него не выходила, где мне не надо. Затем спохватывается, осознавая, что конечная.

– Так ты и правда здесь выходишь? – вновь «будит» меня его голос.

Сказать бы «прощайте, не поминайте лихом», но ведь его это только подстегнет.

Я только покачиваю слегка головой – не смотреть в глаза – и выхожу.

Пусть отвалит. Если станет преследовать, это ж будет смешно и… тупо как-то. Краем глаза вижу, что он тоже вышел и вроде как секунду медлит, соображая, идти ему за мной или в переход, на ту сторону – и обратно. Нет, он не ненормальный. Он нормальный, даже очень. Он протрезвел, и он вменяем и… значит, мне пора.

Тут снова звонит сотка, как будто что-то тихонько в мозг мне барабанит. Предупреждает, чтоб не баловалась. Я роняю ее, вздрогнув от неожиданности, а он делает какой-то невероятный скачок вперед, ловит сотовый и подает его мне, прежде чем я успеваю его разгрохать об асфальт.

Да он не только протрезвел, он даже… ловок, сволочь, думаю я. И чувствую, что только что мою руку слегка царапнули его пальцы. Как будто разбудил меня, торкнул легонечко.

Надо бежать. Спасаться надо бегством – фигня, что несолидно. Не надо, определенно не надо делать так, как делаю сейчас я: безэмоционально, но долго и не мигая гляжу ему в глаза, медленно стягиваю маску и говорю, когда ему уже видно мои губы:

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Он от своей маски давно избавился. Не нервничает – не вижу в нем ни капли элементарной взволнованности. Как странно, я ведь тоже не боюсь. Вообще, в принятии решений никогда не руководствовалась чувством страха. Как и теперь. Совпали мы с ним в этом, значит.

Позднее я, может, вспомню, как не увидела сегодня Бесконечности, ведь ломанула не в контору.

Он тоже прет, не глядя налево-направо. Он не берет моей руки, поскольку здесь ему, похоже, все незнакомо, и он не знает, куда вести меня. А и не надо – я сама куда хочешь заведу. Да, тут недалеко.

Только вчера здесь на объекте были. Деловой и коммерческий комплекс, каких немало пустует в Берлине. Его преобразовывают под жилой, убрали окна, двери, все внутреннее выдрали. Оставили «коробку». Затем – корона, с тех пор все двигалось черепашьим шагом, верней, не двигалось совсем. А теперь кинули сюда нас. Вчера я удивилась, что можно беспрепятственно попасть в коробку, вернее, удивилась бы, если б еще умела удивляться.

Зато сейчас я встрепенулась, ожила и удивляюсь всему вокруг, кроме себя самой. Будто впервые вижу стены с начинкой из проводки и торчащей арматуры, полы в дождевых лужах, насобиравшихся через зияющие дыры окон…

Вот бы посмотреть на себя со стороны – как я бегу наверх по голой бетонной лестнице, оставляю за собой первый этаж, второй, третий. Будто проламываю дорогу. Должно быть, меня подхлестывает жар внутри. Горячее всего между ног, вот и бегут они быстрее.

Внезапно взгляд мой падает на него – он не растерян, он не передумал. Не выказывает робости, скорее – да, вот она: сейчас по его лицу скользнуло светом лампочки легчайшее подобие усмешки. Еще поярче б «свет», еще отчетливей усмешка, тогда озвучка для нее была бы такой:

«Так вот ты, значит, какая… А как ломалась…»

Но ведь он не это думает. Там, в том подобии улыбки легкое – вот клянусь – восхищение моей – чем, смелостью, авантюрностью? – и уверенное возбуждение, согласное со всем происходящим.

Какая простая штука – желание. Какая сложная. Как искажает все – как выправляет, наоборот.

Четвертый, кажется – и… высоко-не видно, и… восток… где восток?.. Вон, слева Метрополь – да, тут восток, с этой стороны не заливало, полы сухие и… пришли. Когда мы поднялись туда, мое тело выбрало ту сторону.

Я не согласия его спрашивала, когда взглянула вопросительно на него, не подтверждения, что он по-прежнему «в деле». Сама не знаю. Только ответом его глаз на вопрос, который не задавала, было: «Да, годится. Да, я раздел тебя глазами еще в метро. Такая привычка, хоть рассчитывать мне при этом обычно не на что. А раз теперь есть на что, то – да. Ведь я сказал еще в вагоне, что согласен. Я не шутил. И повторяться я не буду».

С чего начнет? Как это будет? Что, если не смогу?

Вопросы, способные поколебать любую решимость, если только она не исходит от какой-нибудь закоренелой нимфоманки, коей до сегодняшнего дня не являлась. Вопросы, которыми не думаю задаваться сама.

Он наклоняет голову вперед, смотрит исподлобья – да это жар. Плотоядно смотрит, хищно, дерзко.

«Да брось» – могла бы я сказать самой себе. «А ты тогда какая?»

Быть может, это взгляд номер четыре, он же «улет мозгов у объекта его рассматриваний». «Не жди ничего хорошего» – «Да мне и не надо».

Он ближе, чем когда-либо с момента нашего не-знакомства, и сильнее, глубже проникает ко мне в ноздри его запах. Вбираю каждый из оттенков и всю композицию, даю запаху просочиться в себя. Будь я вменяема и способна на рассуждения, решила бы, что это все запах его, как если бы вместо «тонны никотина» он вкатил тонну косяков, а меня попросту запахом их одурманил. Как бы там ни было, приближение его и его запах мне нравятся настолько, что я не жду уже, «с чего начнет», станет ли целовать, полезет ли под блузку или сразу между ног – делаю первый шаг: трогаю его за руку.

Взгляд подъехал ко мне вплотную, теперь он – изображение всего, что я только способна воспринимать. Запах пропитал меня, я будто и не чувствую ничего больше. В его действиях нет поэтапности, они вливаются одно в другое. Не уследить за ними – можно лишь предчувствовать или же просто осознавать их, когда они уже случились, замечать вспышку за вспышкой.

Его рука какое-то время не выпускает моей, затем лезет в блузку – тепло как… приятно моей груди от того, что он держит ее своих ладонях. Вернее, только в левой – правая лезет вниз. Левая же скользит от одной груди к другой, и ни одна из них не успевает замерзнуть или соскучиться.

«Он – левша».

Сейчас мне все в нем нравится, от всего вставляет, а значит, нравится и это.

Его правая залезла ко мне под плащ и словно нащупала ту веревочку, за которую нужно дергать, чтобы свалилось все. Он дергает, и все сваливается – скользят по ногам трусики с колготками, долезают до края сапог, там и останавливаются. Сваливаются остатки самоконтроля, сдержанности и элементарной осторожности, как если бы они вообще все это время во мне были. И сваливается с плеч какой-то груз. Становится легко, порывисто.

Я легкая, как перышко и буйная, как ветер, который носит это перышко – я не боюсь стихии, потому что сама – стихия. Поэтому, почувствовав в себе его руку, я не вздрагиваю, а делаю движение навстречу. Не успеваю сообразить, что надо бы расстегнуть его ширинку – не надо, он расстегивает сам. Притягивает к себе мои бедра. От его рук у меня на оголенной попе тепло и приятно.

Он приподнимает меня и входит в меня стоя. Лишь чувствуя его в себе, понимаю, что хотела этого. Насколько хотела. Я ведь позабыла, как это. Но думаю я теперь не это. Я в эпицентре бури, и я сама – эта буря. Только что я дотрагивалась до него, разглядывала, думала о нем, теперь – не то. Мне не до этого. Он где-то там, во мне, попал в мою стихию, лавирует умело, находя себе пути в бешено-жарких воздушных потоках. Такими не бывают они у ветра, но такие они у меня.

Я не забочусь о нем – он и так не пропадет. Я получаю кайф от скольжения его горячего члена во мне. Я не смотрела, какой он у него, но чувствую сейчас: такой, как надо. И орудует он им, как надо. Как надо мне. Вообще, сдается мне, он – это то, что мне оказалось нужно в беспросветной серости, в воспаленности тлеющего переутомления и атрофии духа, мозга, чувств. Я не задумываюсь над тем, что, может быть, и я как раз случайно подвернулась ему под руку. Что и он, может быть, был атрофирован… травмирован… что-нибудь еще. Мне не до этого.

Да, давай еще, стону себе – не ему, хоть он сейчас наверно и подумал, что ему. Давай, отдайся, получай заряд его у тебя между ног. Как будто сейчас, в этом жарком переплетении ваших тел есть только ты. Как будто он вернул тебе себя саму – не взял. Игнорь его напоминания о себе – взгляд «в отрыве», глядящий прямо в тебя, жадный рот, который снова вспомнил о тебе и хватает тебя за шею, затем спускается вниз по коже, находит под раскрытой кофтой пуговицы блузки, чтобы расправиться с ними, оттянуть лифчик, обеспечить горячим губам и языку доступ к твоим сиськам – и насладиться ими с глухим ворчанием.

Не получается игнорить это – слишком уж он «заметен». Не просто мужик-бесплатное приложение к члену, который мне захотелось почувствовать в себе. Он, кажется, бормочет мне что-то. Не знаю, пошлое что или глупое – слова его заглушаются моими стонами. Слишком хорош он. Слишком хорош. Слишком сильно его мне надо.

Он, видно, прекрасно это понимает – на губах его играет легкая усмешка, будто его забавит происходящее. Не руки его, тискающие мою задницу, не губы, играющиеся с грудями, не член, приподнимающий меня вверх каждым движением, а усмешка эта заставляет меня подумать:

«Использует – пусть. Пусть пользует. Ведь и я его пользую. Обругает потом еще. Потом, когда получит. Или даже в процессе? Да вроде нет, не ругает – спугнуть боится. Вон движения какие уверенные, привычные, спокойные почти. Вроде постоянно телок в поезде снимает, и я у него – сегодняшняя. Нет, не сейчас – потом обругает. Насмешливо, едко, гадко. Будто картонку, гад, к груди приколет, к моей груди, которую лижет сейчас так яростно и жадно, всасывает с наслаждением. Такую картонку: «Я – шлюха». Пусть колет. Картонки эти, слова все – это всего лишь картонки и слова, и ничего они не говорят о сути вещей».

В этот момент губы его растягиваются шире, слегка оскаливают зубы. Он как раз совершает во мне свой очередной толчок и вместе с ним подается вперед к моему лицу и будто наскоком, набегом касается губами моих губ.

Страйк.

Ведь так он говорил? Попробовал меня – и дал себя попробовать. Плевать, что все оттенки его запахов узнаваемы и в этом вкусе – сейчас он свежий и приятный.

После того, как он завладел мной, устроился во мне и делает что хочет, после усмешек его это касание губ – как срыв новой завесы. Последней завесы, может быть. Так он воюет с бурей, так подчиняет ее – меня – себе? Ну уж нет.

Однако вместо того, чтобы оттолкнуть его, показать мое несогласие, я почему-то сильнее сжимаю между ног его член – а ему нравится.

Или просто настолько понравился вкус моих губ? От мимолетного, насмешливого прикосновения к ним лицо его озаряется, легонько расширяются глаза, будто – «а-а, вот оно где было» – нашел он что-то или что-то понял. И он лезет уже опять, но лезет основательно, хватает губами мой рот, который не собиралась ему подставлять. На лице его улыбка. Теперь она мне не мешает.

Теперь, когда он жадно всасывается в мой рот, вырываться смешно и… неохота, потому что поцелуи эти дикие заражают.

– М-мда-а-а, детка-а… – похрипывает он мне посреди них и больше не смеется – слишком серьезный трах у нас теперь пошел.

Кажется, он чувствует это и внутри меня – там все пульсирует. Сейчас я не ждала и не готовилась, как бывало когда-то. Я не старалась наблюдать и контролировать бурю, не предвкушала и не торопила ее исхода. Я просто бесновалась, как и он – во мне, я отдавалась, не отдавая. И теперь, когда раскатом грома приходит оргазм, меня разносит. Сама ли я так решила? Или это он, этот – там, во мне довел меня до такого, принес мне этот мощный разряд, стал повелителем грозы? Не успеваю разобраться.

– О-о.… – откидываюсь назад, заметив только, что он наблюдает, как я кончаю на нем. Меня колотит, мое чрево то бросается на него, то скользит вверх. Подрагивая, я затихаю, но он… нет. Бес.

Да этот бес, он продолжает делать меня. Он не дает опомниться и засомневаться. Пора бы «хватит», сейчас мне, чего доброго, станет больно, да и вообще, кто он такой… кто я такая… я ж не такая… и не со мной все это… Но он делает. Он все делает и делает.

Он снова возбуждает меня. Я опять хочу его – или не переставала хотеть? Скольжения члена во мне, было замедлившиеся, ускоряются. Там все растянуто и я, возможно, подустала, но боли пока нет. Наоборот – я влажная, раскрытая для него, а он резвеет на глазах.

«Не тяжело ему?..»

Нет, он все держит меня на себе и входит в мою плоть, при этом не выказывает признаков нетерпения, а ускорять чего-то там даже не думает.

«Да!» – думаю я, зажмурившись.

Говорить ему «да» косячно – и так опозорилась по полной, куда уж хуже. Хотя мне все равно. Чем больше есть, тем больше хочется – такое правило в сексе. Так и сейчас. Я хочу опять. Я хочу еще. И я хочу больше.

Мне наплевать на то, что я безудержно трахаюсь с незнакомцем-маргиналом в коробке-недостройке. Он, этот незнакомец, сходу понял, что мне нужно и раз он дает мне это, то и я ему даю – кончаю, как пулемет.

Вот так:

– А-а!!! – снова запрокидываю назад голову, а он уже не наблюдает – вжал нос у меня между сисек и что-то им мычит.

Я хочу кричать. Хочу выкрикивать, как мне хорошо, кричать об этом громко и долго, но приструняю себя. Хватит уже. Теперь реально хватит.

Хватит мне – но не ему? Чего это он опять затеял? Устал, как видно. Ха, ищет, куда б меня теперь притулить.

Инстинктивно обхватываю его покрепче ногами, держусь сама, без его рук под моей попой. Угадываю, потому что он, не выходя из меня, скидывает куртку – ну надо же – подбрасывает под меня и располагает меня на штабеле из бетонных плит. Срывает с меня повисшие на щиколотках сапоги, колготки, трусики – да ну-на…

Да ты чокнутый… – или чокнулась я? Никакая от похоти, растраханная до того, что… еще хочу? Еще его хочу? Иначе какого хера я раздвигаю ноги перед ним – теперь могу пошире –, показываю ему все и почти уже привычным движением принимаю его хер? Зачем хватаю его за задницу, заталкиваю поглубже – он беленеет и чуть ли не рычит, глазищи будто угрожают мне: «ах, ты, сучка похотливая, держись».

Я закрываю глаза, подставляясь ему. Принимаю в себя, распахнутую, удары его члена, и меня трансформируют ощущения бесконечности, бестормозовости, бешеного отрыва. Я хочу сильнее, безжалостней, бездумнее. Мне наплевать, кто там, что там сейчас во мне – мне этого мало. Теперь я гоню, иду по нарастающей. Теперь мой интервал короче, я скоро буду.

Держу глаза закрытыми и почти вижу себя со стороны. Я чувствую, как в разодранной блузке перед его носом скачут мои сиськи – это он выпростал их из бюстгальтера. Не удивляюсь, когда чувствую на них его яростные поцелуи. Когда он снова целует меня взасос, я даже не отвечаю, а просто подставляюсь – гроза пошла на самотек, гроза на грозу, стенка на стенку…

Я думала, что «встречу» себя, что этот-то уж, третий не прозеваю. Ошибалась. Он сминает меня – и вместе с ним мне больно в распухшем чреве, но я пока не позволяю этой боли поглотить меня. Я отдаюсь его ударам и кончаю. На этот раз не в силах подавить рыдающих стонов, встрясок, всхлипываний, я под конец открываю глаза, вижу его маячащее надо мной лицо, прижавшееся к моей голой коленке.

Он ездит во мне, ускорившись. Прежде чем ко мне с бахом успевает вернуться сознание, потерянное мной, когда коснулась его руки, прежде чем включается голос разума: «Он сейчас кончит… не предохранялись… целовались… ты первый раз его видишь… ВИЧ… венерические болезни… вирусы… другие болезни… ворох болезней…» – он с глухим стоном вырывает из меня член.

Его слегка перекосило, подергивает передо мной, а я «отхожу» и сквозь раздвинутые ноги наблюдаю, как он в несколько заходов выплескивает на пол сперму, а затем, прикрыв глаза, сваливается сбоку возле меня.

Оба дышим, я – тяжело, он – тяжелее, резко выталкивая воздух.

Послегрозовой долбящей влажности впору растворить пространство. Меня она, похоже, освежила первую, ввелась разрядом молнии, чтобы теперь управлять моими движениями, не дать застыть.

Я медленно спускаю ноги, босыми ступнями нащупываю сапоги, чтобы не становиться на бетон. Он смотрит на меня – взгляд номер сколько?.. Да черт с ним – я на него не смотрю.

Какая холодина в коробке, как задумчиво молчат серые стены, будто пытаются разобраться в том, что только что видели.

Не жду, снова не жду, когда же меня подкосит стыд, когда стошнит от сознания случившегося. Вставляю ноги в сапоги, не мешкая, но и не торопясь. Вправляю в лифчик залапанную грудь, застегиваю блузку. Запахиваю плащ – остыла, холодно.

Взгляда его не избегаю, но и не ищу – занимаюсь своими делами. Не собираюсь чувствовать себя униженной, растоптанной и грязной и казаться такой не хочу. Плевать, если он считает меня шлюхой. Не хочу, чтоб он возомнил, будто меня вообще интересует его реакция. Да может, и не будет ее вовсе. Плеснул – порядок. Трахнул «телку из метро». Верней, оттрахал. Бесплатно.

– Ну, ты… бо-омбочка… – раздается вдруг его голос.

А ведь я надеялась, что больше его не услышу. Что он в награду за подаренный ему спонтанный трах даст мне уйти, мать его, молча, не подвергая комментариям.

– Красивая.

Очевидно, он повнимательней разглядел меня сейчас. Или он все еще под грозовым «кайфом».

Смотрю на него – не хочу возмущенно, пристыженно тоже не хочу. Просто невольно отвечаю взглядом на его голос, потому что не получилось не реагировать совсем.

Он повернул ко мне лицо и смотрит, не мигая, слегка покачивает головой. Взгляд его и самодоволен, и полон восхищения, даже растроган как-то. Улыбка – снова наглая или просто веселая? А и правильно, чего расстраиваться-то. Вон, как у него день с утра заладился.

А у меня?..

Он поднимается и спрашивает просто, застегивая ширинку:

– Звать тя как?

Уф-ф, пошло-поехало – дыши. Дыши глубже. Я же не дышу, а шарю. Шарю по сторонам, как тупая, ищу гребаные трусы. Нашла и подбираю с пола только колготки.

Он подает мне трусики с еле подавляемой улыбкой на наглющей роже, вот сволочь же, ублюдок.

– Спасибо, – внешне – само Хладнокровие, беру трусики, а он:

– Пожалуйста, – делает вид, что пытается задержать мою руку в своей и «уговаривает»: – Да круто ж было, че ты!

Голос у него хрипловатый, а тон вовсе не грубый, не издевательский, но… да блин. Сейчас по плечу хлопнет. Сейчас, сейчас. По-простецки так.

А мне хватит. Но я выдержу и не сорвусь, вот правда. Одеться ж надо.

Благополучно надев трусики, натягиваю у него перед носом колготки, вынимая по одной ноге из сапог, потом и сами сапоги натягиваю тоже.

Он провожает, «ведет» взглядом каждое мое движение, затем волчьи глаза снова возвращаются к моему лицу, будто описывают круг.

– Так ты скажешь, как тебя звать-то? Я…

Но я прикладываю палец к губам и делаю: «Ч-ч-ч».

Все, готова. Теперь кивнуть и спокойно, с достоинством удалиться.

Что и делаю, только без кивка.

– Когда повторим? – допытывается он мне в спину, как видно, не удивляясь ни моему уходу, ни молчанию.

Излишне, думаю, пояснять, что я не отвечаю.

– Н-ну, иди…

Я и теперь не оборачиваюсь на его голос, но слышу: в него вернулась давешняя хриплая угроза, требовательная злость, а к ним добавилась отчаянная, глухая тоска.

Все это отмечаю машинально, чтобы тут же позабыть. Так мы обычно пробегаем мимо людей, просящих денег, но, задумавшись на миг, подать или нет, так и не останавливаемся на бегу.

И – занавес.

***

Глоссарик

arm, aber sexy – «бедный, но сексуальный», высказывание о Берлине его бывшего мэра Клауса Воверайта

Ку‘Дамм – Курфюрстендамм, одна из центральных улиц в Берлине

3G – так называемое правило трех G, существовавшее в Германии во время КОВИД-пандемии, «getestet, gesund oder genesen», заключавшееся в том, что необходимо было быть «протестированным, выздоровевшим или привитым», чтобы, например, пользоваться общественным транспортом; соответствующие данные заносились в приложение и считывались через QR-код

Митте – дословно «центр», один из центральных районов Берлина

Аренсфельде – населенный пункт в Бранденбурге, в окрестностях Берлина

Гей-Музей – Schwules Museum, музей гомосексуальности в Берлине

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пьяный изюм

До Буда Хауза – офиса – рукой подать, но я четко потерялась в бетонных лабиринтах, закрутилась в закоулках необузданных желаний и еще более необузданных взрывах их удовлетворений. Сегодня я застала себя врасплох, так ни разу себе и не удивившись.

Иду по назначению, иногда зачем-то разглядывая свои руки. Не проверяю макияжа, потому что из-за масок перестала пользоваться губной. Затем все же мельком заглядываю в сотку и поспешно вытираю расплывшиеся вокруг глаз подводку с тушью.

«Заразиться ВИЧ от незащищенного секса не так просто, как кажется…»

От этого лозунга на набранном мной      наугад вебсайте разит соц-рекламой в поддержку ВИЧ-инфицированных, и я быстренько закрываю окошко. Взамен же лезу узнавать, как там и где можно записаться на проверку.

«Выберите центр» – да откуда я знаю. «Только тест или дополнительные услуги» – а как это? «Консультация для наркопотребляющих», «консультация для секс-работников», «консультация для геев» – с ума сойти. Не, мне б только «тестирование умалишенных нимфоманок-шифровальщиц. Представляю, как пойду прямиком в центр в Шарлоттенбурге, прямо здесь, через улицу от работы. У меня начинают подкашиваться ноги – полчаса назад бы так подкашивались. В итоге идти в тест-центр не хочется ни теперь, ни после.

«Быстрый и надежный само-тест», который можно купить в интернет-аптеке – двадцать-тридцать евро?.. Дешевле, думаю, чем купить секс на панели, а сама вдруг начинаю дрожать и как-то дико икать. Тест делать не ранее двух-четырех недель после возникновения рисковой ситуации… приехали. Значит, месяцок походим так. Ладно, главное, за этот месяц дай Бог никого больше не встретить. Или его опять. Наказываю себе успокоиться на месяц и не бояться.

Икота проходит долго – даже нет сил «лайкать» картинки и видео, отправленные мне спозаранок мамой. Не реагирую – наверно, зря. Мама решит, что я сегодня заболела, и на ее обеденной перемене начнет вызванивать меня.

«Мам, да я не могла, занята была… тебе лучше не знать». М-да.

Ничего, говорю, себе, ничего. Месяц – потом будешь знать наверняка. А как ты хотела – за все надо платить.

привет

как ты?

И как ответить-то, не знаю…

нормально

Весточка от Каро, моей подруги. Это она всегда так пишет, будто живет через дорогу. На самом деле, она – бизнес девелопер в Амазоне и последние три года живет и работает в Милане, чему я какое-то время почти завидовала. Чуть меньше года тому назад в Италии первее нашего началась вся эта хрень с локдаунами, и мы с Каро стали чаще созваниваться, снабжая друг друга живительной поддержкой. Я сделалась ей необходима, как не была даже в школьные годы. Потом многое закрыли у нас, и она, Каро, стала так же необходима мне.

Каро: я тут подумала

Я: ой

Она: приезжай ко мне на день рожденья

Прикол у нее такой.

Я: ладно

А это – мой прикол.

Я: что хочешь

Она: пенковзбиватель для макьято можно

Я: не дойдет

Она: через моих

Через ее родителей послать будет быстрей – у них крупно-мощное транспортное агенство в Берлине, по нынешним временам воистину творящее чудеса быстрой доставки.

Я: ок

Она: только не…

Я: не ручной

электрический

я в курсе

Она заценивает, вознаграждает облаками из эмотиконов, но меня уже теребят в другом чате:

сис

у себя – отвечаю я брату – кому же еще? –

чего тебе

Он: ты знаешь

Я: нет

А если и знаю – отец же мне задницу надерет, не ему. Пацан пока не успел засветиться за ломанием дров, да и старшим всегда первый втык.

Он: пллзззззз

Я: отвянь

Он: сис

Я: ты типа завязывал с этой хренью

Он: не с этой

с другой

это ж Космос

Я: отвали никуда я тебя не повезу понял сам доедешь

Он: спасибо сис

Ужасно. Он еще требует, чтобы я называла его «бро». Обойдется.

Опять от спец-разрешенной, несмотря на корону, тренировки по гандболу откосить собрался. У кореша в Трептове, на Космосе снимать и редачить новый лего-мульт-ролик, бложить и типточить до поздняка, и чтоб я привезла оттуда и мазала потом перед отцом и перед Пиной. Слабо было в менее злачном районе себе друзей заиметь, я не могу… Интересно, он понял, что «нет» значит «нет»? Не думаю. У них непонятие такого рано вырабатывается.

Под это тыканье я заваливаюсь в Буда Хауз (потому что на Будапештской), приезжаю на девятый этаж, миную наше свежеотремонтированное фойе – стеклянные стены, лампы под разноцветно-матовыми абажурами и коньячно-рыжие кресла а ля «лаунж».

Работа приветствует меня ежеутренним снованием народа и нашей эмблемой «Аквариус Проджект Энджиниринг». За секретарским – вон она, моя очкастая рыбка в облегающей «мальве»:

– Тебе звонили, ты че, сотку вообще не… о-о-ой. Та-ак, и где в метро место для «покурить» нашла?

Рози «бросает» уже четвертый месяц. Дается ей это нелегко, но держится она вполне огурцово, поэтому, понюхав воздух, притворно-обижено встречает меня этим наездом.

Затем ее осеняет:

– Катика, ты куришь???

Розина Ботеану (Рози) – румынка. Еще она единственная, кроме моего отца, кто изредка называет меня «Катика».

И ее вопрос, и тон, с каким он задан, напоминают мне пошлый анекдот времен «до моего детства», которого не знает Рози. Но хоть она и на шесть лет меня моложе – наверняка у них в Румынии есть аналог.

Сейчас мне не до анекдотов, поэтому я отвечаю просто:

– Нет. Один гад в метро…

– Да ну?!

– …курил.

– Фигасе. Кто он?

– Никто. Не знаю, кто.

Рози инстинктивно и с ходу сечет все, что хоть сколько-нибудь пахнет мужиком, хоть порой и сама не подозревает о достоверности своих догадок.

Формально она наша ассистентка-полставочница, а неформально я фактически всем с нею делюсь. Правда, обычно мне делиться нечем. По специальности она секретарь, но у нас только подрабатывает, а сама учится на инженера-эколога. Иногда мечтает вслух, как перейдет к нам «специалистом», если к тому моменту, прибавляет сама, не всех мальчиков на фирме перепортит. С недавних пор Рози увлекается фитоняшеством, как по мне – успешно. Но у нее и до этого все было в полном порядке. Когда-то в школьные годы еще в Румынии Рози занималась спортивной гимнастикой, но потом бросила, как она говорит, подмигивая, «на волосок от сборной». Не знаю, как там у них раньше было со сборной и как сейчас. Также с трудом представляю себе ее бурящей почву для экспертиз на всяческие содержащиеся в ней гадости. Хотя кто ее знает, она же любопытная.

Пусть день этот начался неадекватно, да так, что на неделю-месяц-год хватит – да-да, обещаю себе, я с собой еще разберусь – на работе все, как обычно.

«Привет, Катарина, у меня ЧП» – чатит мне директор-соучредитель FM Real Estate, нашего заказчика, который для нас просто «ЭфЭм». – «В понедельник к предварительному запросу на разрешение строительства…»

М-м-м-да?..

«…мы приложили расчет площади? Не нахожу».

«Привет, Франк…»

Твой вопрос удивляет, добавляю мысленно.

«…конечно, приложили. Смотри во вложении»

«Увидел. Спасибо, Кати. Нужно срочно разбить общую указанную коммерческую площадь на все постройки объекта. Должен отчитаться перед банком. Срок предоставления истекает сегодня.»

Итит твою, а что ж так рано обратился-то, козел…

«Составила эксел-шит, смотри во вложении».

«Увидел. Тогда все хорошо».

Именно.

«Есть слот в ближайшие полчаса? Давай созвонимся по видео по Карре-Ост».

Тогда не все хорошо. Ты – моложавый Аполлон, этакий голубоглазый брюнет, и на тебе уж точно можно отдохнуть взгляду. Многие вообще решили бы, что мне, безусловно, сейчас впору кричать «ура» и пускаться танцевать танец радости, но – нет, не все хорошо.

«Не уверена…» – пытаюсь отбрехаться, «…что успеем обсудить все детали…»

Танец радости подождет.

Что-то мне все больше кажется, что он не без задних мыслей на эти видеозвонки нарывается. А я по возможности от них откашиваю в силу своей ежеутренней замученности.

Хотя сегодня – сверяюсь в «свет мой, зеркальце» … ну… однозначно, бывало и хуже. Приблизительно в миллион раз.

Не задаюсь вопросом, откуда свежесть на лице и блеск в глазах, а губы словно подкачала, и отчего же волосы не висят этак противненько из серии «провал термозащиты». Во-первых, нету времени, во-вторых, ответ я знаю. И делаю видео-колл.

Франк нашел новое «старое» административное здание в Ост-Берлине, которое ЭфЭм с нашей помощью будет преобразовывать под торговый комплекс. Ради того, чтобы выиграть тендер, Франк пошел на хитрость: согласился оформить договор на снос еще до заключения контракта на строительство. Надо же покуда чем-то заниматься – будем, значит, сносить. Ломать – не строить.

Сейчас он рад стараться, что цепанул меня: пускается в пространные рассуждения: «…парковочные места – гараж-не-гараж – на хрен не надо… просто откупиться перед ведомством…» Становится понятно, что его уже давненько гложет разрешение этой дилеммы.

Наглодавшись вдоволь, Франк с полчаса рассказывает мне о том, что у его детей закрыли классы «из-за короны». Ждет рукоплесканий, потому что ему каким-то чудом удалось навесить их – детей – на жену, а самому вырваться в офис (сам он, впрочем, задолбанным не выглядит: загорелый, атлетичный – ему б рубашечку «поло» да клюшку для гольфа). И – нет, решительно, как хорошо, что снова сняли локдауны с кафе и ресторанов. И – возле Гей-Музея индус опять открылся, и была ли я уже, успела ли, докапывается он, пытливо ковыряя посверкивающими глазами цвета «атлантик», ослепляя отбеленным блеском зубов. Но как досадно, что мне уже так скоро нужно бежать в стройведомство. И конфи освобождать (в который раз ко мне всовывается голова очередной девочки-коллеги, чье лицо притворно-доброжелательно, но решительно намекает, что пора бы уж и честь знать). Frohes Schaffen. Хорошей работы.

Отдельных кабинетов у нас нет. Если мы логинимся, то, где придется, если «созваниваемся» с клиентами через ВиКо, то в конфи, а по большому счету мотаемся где-то по объектам, заказчикам, подрядчикам, ведомствам. Точнее, мотались, потом мотание это на какое-то ковидное время затихло, чтобы теперь, с приходом послаблений возобновиться с новой силой.

– Рози, кофеек остался? – всовываюсь в секретарский закуток.

Пару дней назад у нас сломался автомат, а «этих чертей с ремонтом по нынешним временам фиг дождешься». Вот Рози и варит для всех фильтрованный, а мне неизменно сохраняет дозу, которой мне вечно не хватает. Сейчас принимаю ее внутрь, а сама иду по коридору.

Как я уже говорила, приткнуться мне особо некуда и для того, чтобы как следует отругать себя за утреннюю неосторожность, безбашенность и аморальность, приходится укрыться в туалете.

Мое приключение в коробке не только не остыло во мне – кажется, разгорается только. Утихомирила бурю – разбудила вулкан. Ну, или, по крайней мере, зажгла аварийку.

– Ненормальная. Больная, – тихонько говорю самой себе в туалете. И взбудораженно улыбаюсь от того, как все холодеет внутри.

А потому что это – так, для протокола. Надо ж поругать, а то куда уж хуже. Неважно, что на деле я не думаю никуда бежать и добровольно закрываться в какой-нибудь подходящий диспансер, где таких, как я, лечат.

Самое интересное, что своей замечательной головой я все давно поняла, но эмоционально никакого ЧП не ощущаю. Наоборот – мне относительно спокойно.

К спокойствию этаким коронавирусным штришком добавляется еще один, составляя «плюс» – его щелчок, с каким он вернул меня к жизни, в которой, как теперь сама понимаю, я перестала было существовать и что-либо чувствовать.

«А возвращениьце-то» – думаю – «перманентно». Не соврал скайп – отражение мое мне и в зеркале нравится. Что ж, я не против, лишь бы не возвращаться в то дерьмо, в каком была еще сегодня утром, до него.

Вообще, теперь, когда вспышками припоминается наше с ним стихийное соединение, а за ним – такое же стихийное разъединение, образ его является мне преображенным.

А и ничего, подбадривает меня наша туалетная мозаика цвета «антрацит», играя под электрическим освещением разными сплавами хрусталя с металлом. Я же его больше не увижу – отчего не помечтать?..

И вот вместо взъерошенного, прокуренного, поддатого, помятого мужлана, матерщинника и женоненавистника, должно быть, с более, чем настораживающей историей болезни, в мой забывчивый мозг стучится некий неординарный мужчина-индивидуалист, импозантный и прекрасно сложенный (так ли? не разглядела), по-мужски немногословный, но решительный, спонтанный и… эм-м-м… потентный. Портрет сей выполнен в мужественном темно-сером, но кажется ярким именно в своей немногословной однотонности. Еще портрет сдержанно отмалчивается про его сверхспособности – да и какого черта? Кого не понесет, если партнерша в буквальном смысле предлагает себя для спаринга? Так что насчет свехспособностей – тут, как минимум, фифти-фифти.

Таким образом над диагнозом «больная и ненормальная» мой психологический настрой одерживает уверенную победу.

– Отвял Франк? – спрашивает Рози, когда, нагрезившись и «наругавшись» себя вдоволь, опять заглядываю к ней.

– Ненадолго, – пожимаю плечами я.

– Вредина, – спокойно замечает она. У нее насчет Франка собственное мнение.

Рози смотрит из окна на супер-удава Ку‘Дамм, змеящегося под нами сквозь джунгли из столичных флагшип-сторов, фешенебельных отелей и ресторанов, испещренных понизу бомжами и наркоманами.

Отреставрированную мемориальную церковь Гедехтнискирхе кайзера Вильгельма из-за сохраненных после Второй мировой войны разрушений зовут на берлинский манер «Дырявым Зубом». Вид Дырявого Зуба поодаль на фоне серого октябрьского неба побуждает Рози на неожиданное умозаключение:

– «Оксфорды» новые хочу. На платформе.

Я молча киваю, не спрашиваю, «а как это» – не слышу вообще, что она там хочет. Меня привлекает не Дырявый Зуб, а гексагон колокольни. Модерновый каземат постройки напоминает мне «мою» утреннюю коробку, по ногам начинает тянуть мнимым бетонным холодком, который норовит залезть под платье и даже под колготки. Колготки, как по команде, воскрешают в памяти все остальное.

Звонят с Гедехтнискирхе, и мы с Рози вздрагиваем на пару. Я – потому что мне через пятнадцать минут нужно быть в стройведомстве, она – потому что:

– Есть охота.

– Уже?

– Да. Пошли возьмем на вынос в Намасте.

– Некогда. Иди сама.

– Spielverderber. Обломщица, – недовольна Рози. – Ну, так от мороженого не откосишь. Заскакивай, сходим.

Отмороженного, думаю… да, не откосишь от него – где хочешь найдет.

***

Несмотря на погоду и время года, мы в ДольчеФреддо не одни такие потерпевшие.

– О-о-о, три-и ша-арика… – тянет Рози. – Катика, ты беременна?

– Нет вроде, – отгоняю довольно живое воспоминание о его способе предохраняться. – А что, только беременным три шарика можно? Захотелось.

– Хм-м. Тогда я себе тоже три возьму. Блин, худеть хотела.

– Тебе нельзя худеть – размер усохнет.

– Ра-аз-мер мой не у-усох-х-нет, – произносит Рози, растягивая слова.

Она скидывает полушубок и поводит плечиками, потряхивая попеременно то пружинисто-фитоняшной попой, то внушительным бюстом, который еле-еле приструняет одна из ее вязаных кофточек в обтяг, цвета «мальва». Эти телодвижения до того заводят пацанчика, помогающего баристе-мороженщику с тарелками, что он роняет тарелки. Одна из ложечек падает прямо под ноги Рози, на что та медленно наклоняется, поднимает ее с пола и подает полумертвому пацанчику.

– Полегче, мать, – давлюсь от смеха я. – Ему ж еще работать.

– Так, ты какое берё-ошь? – вальяжно тянет она.

– Рози, имидж – ничто. Я… мне, пожалуйста, апельсин с базиликом… двойное чоколато и… и… и… – уже хочу завершить чем-нибудь обязательно ягодно-фруктовым. В память впрыгивают колюче-жаркие, «взъерошенные» глаза опасно-серого цвета под угрожающе-янтарной лакировкой, стиснутые зубы и прерывистое дыхание. Чувствую, как между ног все сжимается, подрагивает, упрямо усмехаюсь и завершаю: – …и малагу.

Пьяный изюм.

Дубак сегодня на улице и ветер – ну, берлинский, короче. Чтобы поесть за столиком, берем себе по чашечке кофе, который оживший пацанчик приносит и: – Prego, – бережно расставляет перед нами. Смотрит он при этом только на Рози, которая, чарующе потряхивает пышной копной водородно-блондинистых волос.

Потом, решив в качестве чаевых добить его как следует, ослепительно улыбается:

– Грацие.

– Вот ты паразитка, – кусаю я от смеха губы, когда, уделанный в край, пацан, наконец, отпущен. – Грация.

Веселюсь особенно, когда она начинает фальшиво трепетать ресничками, как истинная грация.

Затем мы с Рози весело принимаемся уничтожать наш десерт. Рози не подозревает, что заедаю я его воспоминаниями о своих утренних похождениях, упиваясь щекочущей приватностью последних.

Временный шок от собственных – что там снова было? ах, да – неосторожности, безбашенности и аморальности давно улетучился, если б я знала, куда. Не думаю его искать. Вместо этого веселюсь вдвойне – когда-то Рози раскусит меня, поймет, что со мной сегодня что-то нечисто?.. Веселюсь и сомневаюсь, стоит ли вообще рассказывать.

Но тут лицо Рози принимает мечтательное выражение, без того уже большие карие глаза под стеклами больших круглых очков кажутся огромными, губы шаловливо улыбаются, пока она кончиком языка плавно бороздит подтаивающее мороженое.

– Дай поесть нормально, – прошу ее, покашливая от смеха.

– Приятного аппетита, – желает она мне, глядя «глаза в глаза» мужчине за соседним столиком. – Там Маркус, – поясняет мне. Как будто я не знаю.

Только что Маркус рассеянно подавал вазочку с мороженым молодой женщине. Завидев Рози, он заметно оживляется и в ответ на ее поползновения приветствует ее как-то очень уж радостно. Женщина оглядывается и также нехотя кивает Рози, чье выражение лица становится насмешливым и наигранно приторным. Женщина, поспешно отвернувшись, утыкается в свою вазочку. Не знаю, говорит она при этом что-то или же мне только чудится возмущенное шипение: «Вот дрянь».

Когда Рози снова поворачивается ко мне, я, силясь не поперхнуться, говорю наставительно:

– Рози, он ж-женат.

– Бывают браки, от которых мужчину лучше избавить… ой-й, прости…

Закрыв глаза, трясусь от смеха, жестами давая ей понять, что «все нормально».

Маркус с супругой поднимаются с мест, мы с Рози попиваем кофе.

Я больно пинаю ее под столом, но Рози: – Ciao, wir sehen uns, чао, увидимся, – под колыхание грудей машет ему на прощание.

Мимо витрины проходят, а потом заходят внутрь двое с нашей фирмы. Она смотрит на нас умиротворенно, даже слегка пришибленно-устало, он же – радостно и гордо.

– Во, выгорело у них, – произношу, кивая им. – Разрешение получили от сената.

Рози прыскает со смеху, опускает взгляд и издает булькающие звуки. Плечи у нее тихонько трясутся.

– Ты чего это? – спрашиваю.

– Разрешение… от сената… Катика, я тебя умоляю.

Увеличенные дальнозоркие глазищи становятся опасно-веселыми:

– Трахнул он ее, вот что. Только что отделал.

– Хым-м… – прищуриваюсь недоверчиво, – …думаешь?

– Конечно! – затем – шипя, когда порываюсь оглянуться на них и «чекнуть»: – Да не смотри!

– Вот откуда ты можешь знать?

– Поверь мне. Я точно вижу, когда у людей только что был секс.

– Точно? – переспрашиваю невозмутимо, старательно облизывая ложечку.

– Точно.

Капелька «пьяного изюма» медленно ползет вниз по ложечке, и я так же медленно возвращаю ее в рот языком.

– «Точно-сочно», – передразниваю я ее, имитируя модус «cool». – Ну что ж.

– А ты сегодня чего такая игривая?– переключается она, наконец, на меня.

Так, теплее, теплее, но…

– Вкусно просто, – поясняю коротко, завершая двойным чоколато, которое погружает язык и гортань в горько-сладкое, долбящее охлаждение.

Да. Именно этого мне хотелось.

И я дарю Рози блаженную улыбку, о многом говорящую и ни о чем не рассказывающую.

***

Глоссарик

Трептов – район Берлина

Космос – Kosmosviertel, жилой квартал «Космос» в районе Трептов, известный своей критической социальной обстановкой

ДольчеФреддо – по-итальянски «сладкое холодное»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Haribo macht Kinder froh или Фантомы мишек

Прошла первая неделя из предстоящих двух-четырех, но трясти меня так больше и не начинало – я либо бесстрашная, либо до ужаса безответственная.

Сильно отвлекала работа – через день да каждый день – на объект.

Правда, снится всякая чертовщина: как я блуждаю где-то. Я то в каких-то подсобных коридорах, то в бетонных джунглях города, то в подземном тоннеле. Не паникую, не бегу, не зову на помощь – просто иду вперед. Не осознала, что заблудилась, но вот-вот наступит момент, я осознаю и нужно будет что-то делать. Я в шаге от осознания, поэтому не нервничаю – и бездействую.

Убеждаю себя, что сны эти – «нервы», заглушаемые наяву, и никакого отношения к моему реальному состоянию здоровья не имеющие.

Дело в том, что наяву я совсем не такая. В стойпроектировании я не потому, что люблю дизайн или креатив – мне нравится проводить проекты и доводить их до конца. Мне нравится, когда все готово, работает и эксплуатируется в соответствии с его назначением.

А сны эти – они дебильные совсем, потому что в них я блуждаю без цели. На кой ляд идти, куда собиралась прийти – непонятно… Не понимаю и, что заблудилась – кажется, мне все равно. Нет, все совсем не как в реальной жизни, где цель я вижу, способы для достижения ее знаю, планы составлены, а сроки тоже постоянно у меня перед глазами. А во сне, получается, цель появляется, вернее, появится – не появилась даже еще, – как только я вникну, что потерялась и что скитания доселе, по сути, были бесцельны.

Нет-нет, возвращаюсь мысленно и к «взъерошенному». Неспроста я на корню обрубила его попытку познакомиться: не хотелось развенчивать таинственного ореола, которым его овеяли сумбурные обстоятельства нашей встречи. Не то, не дай Бог, узнаю, что мой взъерошенный незнакомец, столь спонтанно подаривший мне три оргазма подряд, на самом деле обычный неуравновешенный и, может, даже наркоман, коих здесь толпы, что он который месяц задолжал за квартиру, бухает под мостами, пинает урны с мусором, бьет стекла и состоит на учете в ведомстве по трудоустройству, хоть толку от этого и нет.

Итак, мысленные «возвращения» к нему я старательно приравниваю к своим дебильным снам и учусь считать их такими же нереальными. Положительную перемену в себе, если таковая случилась, себе же ставлю в заслугу. Последнее время было трудновато, но я справилась – справлюсь и теперь.

Хоть ночью мне и не приснилась ни одна из тех депрессивных глупостей, что снятся обычно, спалось мне, видимо, неважно. Или просто мало – не слышу первого будильника, луплю по второму, а третий попросту звонит себе, а я все слушаю. И сплю.

Мне снится стройка, долговязый желтый кран. Кран важно опускает бетонное перекрытие и бережно стыкует канты с кантами, а углы – с углами. Кран исправно сигналит, но что-то идет не так, и безобидное дежурное пиканье по нарастающей переходит в нещадный рев ста двадцати семи децибелов. На чем и просыпаюсь, лупая режущими глазами на кран, то есть, на будильник. Будильник укоризненно смотрит на меня: проспала, мол.

Усиленно стараюсь не думать, что сюжет моего сна обусловлен моим выбором профессии.

Нет, сон в легкую мог случиться и из-за того, что вчера я все-таки опять пошла на поводу у этого маленького паразита. Брат, сидя рядом со мной на переднем, принялся рассказывать, что они построили сегодня стоэтажку, но потом их развалили. Пилить с Космоса к отцу в Веддинг порядочно, и ерунды этой я наслушалась вдоволь. Ругала, чтоб свет в пробке постоянно не включал. Так и доехали. Что ж, зато время с братом провела, час целый.

Где-то в доме слышны детские голоса – это соседи собирают своих в школу. Или садик. Не знаю – игнорю возраст их отпрысков, как и тот факт, что они у них вообще есть.

И это смехотворно, я ведь живу в Панкове или, как говорят здесь, Панко. А Панков – это не только Ост-Берлин, озера, зелень и ново-хипповые районы, застраиваемые и заселяемые.

Меня на самом деле давно пора спросить, почему я все еще здесь живу. В Панкове обитают толпы молодых семей с детьми, нигде во всем Берлине столько нет. Чего греха таить, я… мы недаром некогда сюда переместились. Мечтали стать одной из таких семей и чуть было не стали. Но об этом позже.

Уши мои успокоились, глаза тоже. Не в пример вчерашнему дубаку сегодня солнечно и мило. Не знаешь, надолго ли это, да и надо скорее ехать на работу, чтобы не вляпаться ни во что в пути… в плане погоды, оговариваюсь самой себе.

Поглядываю на коробочку из аптеки, сулящую уверенность в том, «плюс» я или «минус», даю сама себе по рукам – рано, рано, и вместо этого в порыве неизвестно отчего проснувшихся чувств – сознательности и ответственности – делаю экспресс-тест на ковид.

С тех пор, как живу одна, по утрам на мне ответственность исключительно за то, чтобы вовремя сесть на метро.

Звонит мама:

– Катюш, ты завтракала?

– Мам Лиль, не смеши.

Мне тридцать «минус», завтракать одной – тоска, за фигурой следить – никогда не лишнее, но от мамы отвязаться – дело нелегкое.

– В офисе позавтракаю, – не вру я, а у самой перед глазами ярко-малиновый в белый горошек термо-кофейник Рози, а на стене – плакат: «Kaffee ist kein Ersatz für ein warmes Essen. Кофе не заменит горячий обед».

– Тебе ж сегодня на встречу с архитектором. Он, кстати, молодой?..

– Молодой. Средне.

– Женат?

– Ма-ма…

Какая ты у меня заботливая и милая. Как я тебя люблю.

– Когда у вас Corona-Schule, это напрягает, – «кусаю», тем не менее, маму – у нее дистанционная корона-школа. Вряд ли она обидится. – И как ты все запоминаешь, у тебя же своего полно.

Напоминания себе ставит. А ее заботливые напоминания согревают меня.

– Опыт не пропьешь, – невозмутимо поясняет мама.

Демонстративно громыхаю на кухне керамикой, вымытой и высохшей давненько, дней этак пять тому назад, чищу «хвосты» у неразобранной посудомойки, сопровождая эту липу халтурными комментами про элементы моей мнимой утренней трапезы.

Хоть мама обо всем догадывается, мы квиты – благодаря заломленной перед ней комедии я безнадежно опоздала на работу. Как хорошо, что архитектор – не жаворонок по натуре.

Затем мама прерывает мои горестные мысли, восклицая, что, пока мы тут болтали, ей пришло двадцать восемь (обалдеть, правда) сообщений от учеников. Ей больше некогда «кормить» меня – с этими словами она бросает голодного ребенка на произвол судьбы.

Люблю я свою маму, думаю совершенно искренне. В этот момент пуш-сервис оповещает меня о том, что сегодня в Берлине метро не ходит из-за забастовки.

Из-за этого и убедившись насчет «одной полоски» на ковид-тесте, криво усмехаюсь и, зажав в кулаке ключи от машины, отправляюсь не на свою станцию «Винеташтрассе», а через три квартала – в подземный гараж.

***

Не зря мне снился кран. Не зря он мне ревел.

Когда сажусь за руль своего «мини купера», машинешка начинает подозрительно кашлять, советовать проверить масло, пенять, что, якобы, просрочен техосмотр. К слову: «машинешка» – это значит маленькая, но стильная и недешевая, особенно когда дело доходит до ремонта и запчастей.

Затем эта злыдня замечает, что я не думаю вестись на ее заскоки, и посылает меня в резко-ультимативной форме: вместо кашля от нее теперь слышно пренеприятное цыканье – и больше ничего.

Аккумулятор, итит его налево. Знаю точно, что так сказал бы папа – жаль, его сейчас нет рядом. Зато рядом вчера был… ах, говнюк мелкий. Сынуля его. Брательник мой.

хей – наезжаю.

Он: хей сис я в школе

Я: твои проблемы

Он: чт сл?

Я: акку в машине кирдык

Он: сорянсорянсрн не обж

Я: не обижаюсь но при случае припомню

А потому что сказано ему было, чтоб свет без надобности не включал. А он даже оставил его включенным.

Хотя как я ему припомню? Да и на фиг надо…

И что теперь? Вообще никого. Ну дайте ж прикурить. Не может быть, чтобы вы все были на работах – меня же, вон, здесь поймали…

Воняет бензином, одиночеством и в край запоротой встречей с архитектором. Становится вдруг невыносимо холодно и тухло. Совсем как… да. Соображаю, что везет мне на бетонные пространства – или я сама их ищу.

Сейчас неплохо было б появиться какому-нибудь принцу, только, желательно, не на коне, а на чем-нибудь четырехколесном. А то пока отсюда на Ку‘Дамм доскачешь. Хотя – мечу взгляды к себе на наручные, от них – на стену, к «бегущим» неоновым часам – давай хоть на коне, хоть на чем угодно, лишь бы это «что угодно» шло вперед, а не назад. А в остальном договоримся.

– Hallo Kati! Привет, Кати.

Да ну. Неужто принц…

Тут мне бы вздрогнуть да замереть с искусственной улыбкой на лице, но я и не думаю. А потому что голос я узнала и даже оборачиваться не надо. Не принц это никакой, а… Micha… Миха.

А перед Михой я не вздрагиваю и не замираю. Давно уж, месяцев, так, с десять. И ровно столько же времени не находила в себе ни желания, ни физической возможности ему улыбаться. Сегодня тоже не планировала.

– Привет, Мих.

И все-таки сегодня все несколько иначе. Я, например, не начинаю судорожно теребить безымянный палец, боясь, что там – косяк, все еще кольцо его. А потому что кольца там нет уже давно.

– Заглохла?

– Не заводилась.

– Акку?

– Мгм.

Он думает, я за эти десять месяцев автомеханика экстерном сделала?..

Я все же признательна ему, что он не лезет с ходу напоминать мне о своем прощальном напутствии – чтоб долго не держала ее, некогда нашу с ним общую, оставленную мне без скандала. Годик поездила – толкни кому-нибудь. Он сам всегда так делает. Может, он сейчас думает, что мне не на что брать новую. Надеюсь, по мне этого не скажешь.

А вообще, хоть причина нашего развода была классической и душераздирающей, сам процесс таковым не был. Иной совместный бизнес распадается с куда большим обилием слез и нервов.

– Тебе на работу?

– Да, – отвечаю ему как можно равнодушнее.

– Подкинуть?

Признаться, этот вариант я отмела в самом начале, как нечто, находящееся вне зоны доступа. Как если б не досталось путевки куда-нибудь, и ни к чему тогда интересоваться, какая там погода.

К тому же он это, наверное, из вежливости, которой мне уж точно не надо. Или я произвожу-таки впечатление, что у меня нет денег на такси?

Но нет. Миха смотрит спокойно и открыто, как будто виделись мы с ним последний раз вчера вечером и вообще, уговорились ездить на пару, неделю на его машине, неделю – на моей.

Я быстро переопределяюсь, не ощущая уколов гордости, и через минуту уже сижу с ним рядом в его Лексусе. Сидеть тут неудобно, а в «кнопке настроек», как поясняет мне Миха не без некоторого замешательства, я не запрограммирована. Приходится отодвинуть переднее сиденье вручную.

Припоминаю, что… да… Линда – так ее, по-моему, звали? – ниже меня ростом.

Еще ей, судя по всему, нравится ездить полулежа – спинку сиденья мне – также вручную – приходится поднять.

– Линде… – о, да, правильно… – …теперь неудобно в машине, как бы она ни устроилась, – поясняет Миха, как мне кажется, безэмоционально.

– Я потом переставлю, – киваю в ответ.

– Не переживай, – успокаивает он.

А я и не переживаю. Прошли все переживания, а те, что занимают меня сейчас, далеки от его жизни, а потому ему интересны не будут.

– Она редко теперь со мной ездит. Говорит, ей у нее в машине удобнее.

Резковатой зубной болью, как от чего-то чрезмерно кисло-сладкого, раздражает эта ненужная подробность, о которой я его не спрашивала. Вообще-то, я всегда стараюсь не давать мимолетным эмоциям повлиять на собственное отношение к людям, хотя, видит Бог, в случае Линды имею на это право. Вернее, имела, да перетерла все.

Сейчас объективность – это сложно и за это я злюсь на себя и на Миху. Какого хрена мне обо всем этом рассказывать? Какого строить из себя примерного мужа – мне не один хрен? Я ведь не развешиваю перед ним свое бельишко. Там и развешивать-то нечего… было. До недавних пор.

От внезапного ли воспоминания, от укуса ли совести – а вдруг все-таки ковид подцепила, а у него, вон, Линда на сносях – закашливаюсь и машинально лезу к нему в бардачок. Не думаю – просто лезу. У меня в машине там лежат леденцы от кашля – у Михи… мармеладки. Противно-жесткие такие, классические жевательные мишки от Харибо.

Haribo macht Kinder froh

Und Erwachsene ebenso

Радость для детей. И для взрослых – радость.

Он всегда их любил, потому что… зануда. Нечаянно дотрагиваюсь до пакета и непроизвольно отдергиваю руку, как от ядовитой змеи. Нет, что бы там ни говорили – как неприятно вторжение в чужое личное пространство… От этого аж судорогой сводит.

Ну все, пошло-поехало, думаю уныло, заметив за окном обгоняющую нас электричку с Панков-Хайнерсдорфа. Тоска-а-а зеленая…

Не хочу, но вспоминаю: дело было в декабре, вернулась из «Полими» – «Политэкнико» в Милане… Мартин, начальник, уговорил – дуй, мол, получай второе высшее, у него там знакомый – ментором на факультете. А я незадолго до возвращения смеялась только: теперь, мол, сделаешь меня начальником стройки.

Берлин-Шёнефельд еще работал – прилетела недельки за две, кажись, до Рождества… за считанные дни до моего дня рожденья и считанные месяцы до пандемии, которая бушевала уже вовсю в Китае.

В Милан ездила надолго: два года «лауреи спечиалистики», то бишь, магистратуры. Правда, как специалисту – поблажка: полгода заочкой – дома с Михой плюс его вылазка на секондмент в УниКредито Итальяно. Плюс короткие «побывки».

Но вот, защитившись, я свернула все, вернулась насовсем… Итальянцы, как чувствовали, что им предстоит – переназначили мне защиту на декабрь вместо марта. Я рада была до безумия: возвращалась ведь пораньше, да не еще одна…

Да, я не только раньше защитилась – я и прибыла раньше. Мальпенса – Шёнефельд-прямой, меньше двух часов лету… быстрее, чем на ICE из Берлина в Гамбург, а если бюджетным, и дешевле тоже… Так радовалась: я – без пяти минут «мастер оф менеджмент энджниринг» такого престижного техно-ВУЗа, как Полими. Но это было даже не главное…

Чего ждать пять минут – пора домой. И я отмела заключительный шопинг-тур по Милану – кто ж отмечает в одиночку?.. Михе решила сделать сюрприз, а потому из Шёнефельда вместо Михи меня до дома вез вот такой же поезд, как обогнал нас сейчас. Сама впихивала в него два тяжеленных чемодана. Дурная, конечно…

Ой, да ненавижу. Ведра соплей от мелодрамной супружеской измены – не про меня это. Ну, ждал-пождал-не дождался. С кем не бывает. Я только одного не понимаю: неужели у меня шаг такой тихий – как можно было не услышать?.. Короче, когда открыла дверь в спальню, увидела их там в кровати. Они сидели по подмышки в простынях – зануды, прям как в фильмах – и… ели мишек. Тех самых, марки Харибо.

Я совсем недолго их разглядывала. Не кричала, не истерила и даже почти не расстроилась. Вернее, я не помню.

У нас над кроватью висели – дорогие, сволочь – фотообои с Куэва де лас Манос – «Пещерой рук» в Аргентине. Что Линда ниже меня ростом – это я только что для себя выдумала, потому что с тех пор ни разу больше ее не видела. Наверно, тогда я так решила, потому что в сидячем состоянии ее голова не доставала до той «моей» руки в пещере, до которой обычно доставала я. Да и ноги, как я успела распознать под простыней, до «моего» участка на кровати тоже не дотягивались.

Потом, когда очнулась, нет, позже, много позже, я рассуждала, что это закономерно. Что Миха ведь высоченного роста, а такие обычно маленьких любят. Это должно было случиться рано или поздно – и о чем я только думала. А что звать ее Линдой, я бы даже не узнала, если бы Миха впоследствии на бракоразводных встречах периодически не муссировал ее имя.

Спустя часа два Миха нашел меня на Шпре, на Михаэлевом мосту. Он спортсмен, в прошлом – теннисист и одевается быстро. И все же того времени, чтобы преодолеть шок, испытанный при виде меня и моего шока, констатировать факт того, что я закрыла дверь в спальню и ушла, затем одеться, бросить Линде, чтоб одевалась и уезжала своим ходом, выскочить из дома, из которого минутой раньше выскочила я – всего этого мне хватило, чтобы прыгнуть в мини купер и «быть таковой».

Я ничего не взяла с собой – дома валялись телефон, ключи от квартиры, права и паспорт. Клянусь, не помню, где я шлялась и с кем повстречалась в пути. Когда «нашлась», в руках у меня был кулек айвовых карамелек от Фактуры, должно быть, купленных за мелочь в бардачке. Их магазин там неподалеку – кто меня знает, не специально ли за ними поехала… Не помню, от чего «очнулась», но знаю точно, что разбудил меня какой-то звук. Может, проплывало что-то под мостом, а может, засигналил кран со стройки – тот звук был первым, что я помню.

Что оказалась на «мосту Михаэля» – чистая случайность. Я, кажется, впервые на нем была и до того дня не знала даже, что он есть и что так называется.

Через минуту появился Миха – по GPS нашел машину, а в ее радиусе меня. Должно быть, вычислил со спины – несмотря на декабрь-месяц, берлинский и довольно мерзкий, я была в розовых балетках. Наверно, цапнула первое, что попалось, обулась и вломила.

Он подошел ко мне вплотную, я увидела его лицо, и тут ко мне резко вернулась память: я вспомнила, кто я и кто он. Помню, я только склонила набок голову и побуравила его немножко взглядом, не говоря ни слова. Он протянул ко мне руку, ту самую, которой совал в рот мишек. Ту, которую – да почем я знаю? – возможно, до того совал в Линду. Об этом я подумала, меня стошнило, и я, представив, что блюю ему в лицо, блеванула прямо в реку.

Харибо, радость детей и взрослых… Тогда я была на третьем месяце, но Миха ничего не знал. Блеванула тоже не поэтому – токсикоз на тот момент прошел уже вроде.

Впервые в жизни я решилась на сюрприз, хоть не люблю сюрпризов – получать, да и преподносить – тоже. Вот и нечего было отступаться от собственных предпочтений. Детей-то он давно хотел, а я все «то работала, то доучивалась, то и то, и другое». Чуть-чуть опоздала, в общем.

Кто мне теперь поверит, что давно уж не реву ночами, не скукоживаюсь при виде животов, подгузников, колясок?.. А вот клянусь.

Я и сейчас не думаю рыдать – просто неловко улыбаюсь Михе, взглядом прошу прощения за то, что влезла в его бардачок. Но он отмахивается удивленно: мол, о чем это я – наоборот, должна чувствовать себя, как дома.

То же простецкое отношение руководило им, когда предложил сегодня подбросить. С теми же мыслями отдал мне тогда мини купер и квартиру тоже сам предложил оставить за мной – чтоб не парилась с поисками новой, а он, они себе найдут, мол. Я и оставила было, но потом не смогла – переехала в другую, поменьше, но там же, в Панкове. Когда встречались в кафе для обсуждения бракоразводных деталей, спокойно и без пафоса намеревался заплатить за меня. Отказываться было глупо, тем более, что на тот момент мы общались максимально спокойно, нейтрально даже. Поэтому я нашла другой предлог, чтобы встать из-за столика первой и заплатить за себя самой.

Осознаю не без некоторого раздражения, что для него после всего этого, этого «почти года», должно быть, не утеряла статуса типа-жены или же родственницы.

Я будто и не исчезала из его жизни. Если уж на то пошло, то изначально расходиться со мной и сходиться с Линдой он, по-моему, не собирался. Возможно, я бы не узнала ни о чем, если б не сюрприз. И если потом он – недолго – мучился угрызениями совести, то состояния этого я в нем не застала.

Благодаря сюрпризу Миха стал мне чужим – я перечеркнула его жирно и размашисто. Наверно, в тот самый момент с мишками. Нет, без драм и бабской мстительности. Это произошло само собой – видимо, не могло быть иначе.

Не знаю, настраивался ли он на заветные «год и месяц». Я не выясняла – взяла за постулат что в силу «отягчающих» нам полагается «в ускоренном порядке» и что мы оба этого хотим. А год и месяц пронеслись в ускоренном порядке с приходом дня X, и с того момента мы лишь толкали перед собой условности. На развод мы с ним подали максимально скоро, не знаю, кто из нас торопился сильнее. Может, Миха благодарен был, что я не затягивала. Может, даже думал, что я это – сделать ему приятно.

– Возьми, – кивает он мне сейчас.

Мол, что тут такого – угощайся. Что я терпеть их не могу, именно их и только этот сорт, он за все годы так и не понял.

– Нет-нет, я… Желудок желатин не принимает.

– Да, Линда сейчас их тоже не может есть.

Я рада сменить тему и интересуюсь:

– Когда у вас?..

– Не скоро. Пять месяцев еще. Чуть больше.

Этого срока мне не вспомнить, поскольку так и не пришлось на нем побывать, думаю машинально и безэмоционально.

– Как ты?

Это он – мне и это уже лишний вопрос. Спросил бы еще впридачу, что там показал сегодня мой экспресс-ковид-тест – с него станется.

– Нормально, в общем-то. По обстоятельствам.

– Все мы так, – замечает он степенно и спокойно. – Все это еще до-олго будет нас сопровождать…

А я беру курс, чтобы вылавировать от назревающего корона-смолл-тока, а то, глядишь, сейчас пойдем друг другу рассказывать последнюю инцидентность:

– Да-да, – говорю, – корона-атрофия. Плюс грядущая паскудная берлинская зима. И – тендера, тендера… Куда мы столько хапаем, ума не приложу.

– Да, и мы, – живо кивает Миха.

Да что – вы?! – хочу вдруг крикнуть, но сама себя осаживаю.

– А вообще слава Богу, хоть работа есть по нынешним временам.

Пожалуй, Миха был единственным, от кого я пока не слышала этой поговорки – вот, услышала теперь.

Как-то незаметно добрались, проезжаем Алекс. По Карла Либкнехта обгоняем желтый двухэтажный автобус, такой же удивленный, как моя разворошенная и развороченная память.

Черт, кажется, накрапывает дождь. Прежде чем капли успевают леденющей сеткой покрыть лобовое, замечаю, как слева от нас на площади плиты, которыми вымощен Алекс, меняют цвет от дождя. Это наводит меня на мысль об обиде или заболевании. Насчет заболевания как раз подходит.

По правую сторону на Карла Либкнехта – кабаре-бар такой. Кабаре – так тут называют стэнд-ап-камеди. «Sündikat» гласит его название. Это игра слов. Sünde – значит грех. Излишнее святошество да морализм – дело, конечно, тоже неправильное, но в Берлине, скорее, от обратного. И та форма, в какой этот самый грех подают и выставляют напоказ здесь – программа кабаре-бара сулит «берлинское камеди» – тоже ничего хорошего не предвещает.

Сканирую все это безэмоционально и – устало, кажется. Уже. Вот, блин. Миха, что ли, допек своими мишками? Скорее всего, просто снова впала в привычное для меня в это время дня состояние.

Борюсь с желанием откинуть вниз зеркало – проигрываю, откидываю. Да нет, ничего. Если подцепила-таки ту гадостную штуку их трех букв, думаю бесстрастно, то по мне этого не скажешь. Не зря сегодня проспала – хоть выспалась по-человечески. Ни красных тебе пятен на лице, ни мешков под глазами, глаза вообще блестят – воспоминания, что ли, впрок пошли… Эх, на мелирование бы попасть, подмечаю, приглаживая волосы, а так – нормально. Вон, даже Миха засмотрелся сбоку – или сказать чего хотел, опять повспоминать про Линду, мол, не смотрится больше в это зеркало, тошнит ее от этого. Смотрел бы лучше за дорогой.

Внезапно Миха резко бьет по тормозам, меня хорошенько толкает вперед, и я даже не успеваю определиться, подумать ли мне: «твою мать, хоть бы сработал эйр-бэг…» или «хоть бы, мать твою, не сработал…». Но мы уже стоим, как вкопанные. Стоит перед нами, как вкопанный, и пешеход, шедший… на таран михиному Лексусу? Спешивший на стрелу на Алекс, где какие только стрелы не забивают? Просто шедший по своим делам.

Он как-то странно поворачивает голову на нас с Михой – оборачиваясь всем корпусом, будто… да какого…

И я внезапно понимаю, что передо мной стоит и глядит прямо мне в глаза, не мигая тот самый… ну… Он. Взъерошенный. Сканирую взглядом его нарочито-небрежный прикид, натянутый на голову капюшон.

Пока Миха соображает, высунуться ему и орать возмущенно на того или же, наоборот, извиняться – тот с едва заметной улыбкой на лице оглядывает меня, затем начинает шарить в карманах и, отвернувшись, переходит дорогу.

Пару секунд «веду» его взглядом – он успешно закурил и с сигаретой в углу рта топает дальше, руки в карманах – да, на Алекс, точно.

Каким-то образом Миха инстинктивно сечет и спрашивает, когда мы продолжаем путь:

– Знаешь его?

– Да нет, – отвечаю с поспешно-показушным удивлением.

Мол, Миха, что за вопрос, мы ж в Берлине, кого здесь вообще знаешь? С чем Миха, видимо, мысленно соглашается.

Остаток пути мы с ним проводим в безмолвии. Все-таки он чуть человека не сбил, хоть и не разобрался, по чьей вине.

Если честно, теперь я вообще не уверена, что это был он. Так, он мне уже мерещится, что ли? Не пойдет.

Но если все-таки он… Ловлю себя на том, что с досадой гадаю, какого ему в будний день в это время суток понадобилось на Алексе. Я понимаю, «это Берлин, детка», наркотики тут повсюду… Неужели ко всем прочим своим недостаткам он еще и нарк. Или бомж. Или косящий под бомжа и с этого живущий. Блин, надо срочно провериться. И сейчас, и потом еще.

– Слушай, большое спасибо. Выручил.

Это мы очнулись на Ку‘Дамме перед работой, где меня высаживает Миха.

Вместо того, чтобы дальше рассыпаться в благодарностях за такси-сервис, внезапно спрашиваю:

– Кого ждете-то? Мальчика, девочку?

– М-ма… д-де… н-не… – отчего-то мямлит Миха, затем выкладывает: – Не знаем пока. Не хотим знать. Сюрприз.

– А-а.

Сюрприз. Не люблю я сюрпризов, говорила уже. С детства не люблю.

Кажется, нелюбовь к сюрпризам – это признак взросления, хоть, кажется, ничто теперь так не характерно для детства, как нелюбовь к сюрпризам – вспомнив брата, думаю, что современные дети четко знают, что им хочется получить.

– В пол седьмого заканчиваешь? – крайне неожиданно спрашивает Миха, затем объявляет, не дожидаясь ответа: – Я за тобой заеду.

Вот это уже ме-е-ега-странно. Правда.

– Да нет, что ты. Сама доберусь.

Не знаю, где он сейчас работает, все ли еще в Объединенном Ипотечном.

Бью наугад:

– Тебе ж не по пути с Митте.

Оказываюсь права, но Миха непреклонен:

– Ничего. Метро же не ходит.

Не фиг. Пусть дует к Линде:

– Не надо.

– Нет-нет, обязательно подъеду. В пол седьмого жду.

М-да. На этом самом месте. И чтоб, блин, не задерживалась.

***

Глоссарик

год и месяц – вообще-то, не год и месяц, а срок более года, во время которого по немецкому законодательству требуется жить раздельно, чтобы семейный суд дал разрешение на развод; возможны отступления от этого правила в случае отягчающих обстоятельств в виде супружеской измены, домашнего насилия и т.д.

Панков, Веддинг, Трептов, Шарлоттенбург – районы Берлина

Политэкнико или «Полими» – политехнический университет в г. Милане

Шёнефельд – аэропорт в Берлине, более не действующий

УниКредито Итальяно – название итальянского банка

Мальпенса – аэропорт г. Милана

ICE – скоростной поезд интер-сити-экспресс

Алекс – площадь Александерплатц, площадь им. русского царя Александра I, самая большая и самая известная площадь в Берлине

Митте – дословно «центр», один из центральных районов Берлина

Шпре – Spree, река, протекающая через Берлин

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мокка-бэйлиз

За неделю заметно похолодало, но ДольчеФреддо еще работает. А в Берлине, если что работает, то туда, значит, и ходят. Не то, глядишь, закроют – когда потом снова ждать открытия? А не закроют, так забастовка. Вон, как с транспортом.

Бастующее мороженое, думаю и давлюсь от непроизвольного смеха, стараясь не разбрызгать свое «блюберри-чизкейк-макадамия». Под ним меня ждет «мокка-бэйлиз», а «печеное яблоко» было «он топ» – с ним я уже расправилась.

– Так, а сегодня чего стрясло-ось? – требует Рози пояснения моим хихиканьям.

Сама при этом умудряется подарить ослепительно-приветственную улыбку каким-то знакомым, хотя только что брюзжала, что я сбиваю ее с курса со своими новоявленными «тремя шариками», ставшими неизменными. Однако на мое предложение не вестись ни на чью замануху и самой решать свою судьбу громогласно объявила на кассе, что нуждается в поднятии серотонина. У нее, мол, все выходные был исключительно плохой секс.

– А это… – Рози с сомнением бросает взгляд на меня, будто прикидывая, вынесу ли я горькую, но неоспоримую правду и решает, что вынесу: – …это гораздо хуже, чем если бы его не было совсем.

Подстывшие, недельной давности, воспоминания о сексе, якобы несуществующем в моей жизни, вспыхивают с новой яркостью.

Интересно, «все выходные» у Рози – это только суббота и воскресенье или пятница вечером – тоже? Потому что, думаю, если без пятницы, да еще секс плохой (у Рози это обычно означает, что его попросту мало), то я тогда, пожалуй, того… веду по очкам.

Огонек горит все жарче, жжет, можно сказать по мере того, как доедаю ягодки чернички и орешки макадамия.

Черт, хотела же записаться, обследование пройти. Торопливо набираю координаты своего врача и через онлайн-формуляр получаю очередь на общее обследование и сдачу анализов на этой неделе. ВИЧ-тест, только что сделанный на работе, показал «минус», но ведь и рано еще. Придет время – продублирую. Молодец.

Сегодня нет пацанчика-официанта, но душераздирающие излияния Рози про плохой секс подслушаны мороженщиком-баристой, и на лице его читается искреннее сопереживание и рьяная готовность помочь исправить ситуацию. Я уже упоминала, что хожу с ней сюда исключительно, чтобы поднять себе настроение? В ее компании позволителен любой эпатаж: что ни откинешь – на ее фоне экстремалом не покажешься.

Насчет секса Рози вовсе не собиралась надо мной издеваться. Вместо возмущенного возгласа в ответ на ее инсинуации я, с бессовестным наслаждением поглощая мокка-бэйлиз, вдруг пытаюсь побороть неконтролируемый приступ смеха. Рози как-то настораживается, решив, что что-то тут нечисто.

– Прости, – только и могу, что выдавить из себя я.

– За что это?

– Что… худеть тебе не даю… – в попытке не рассмеяться перехожу на полушепот.

Она не расслышала – в ДольчеФреддо всегда шумно, вдобавок ставят итальянские шлягеры – и кричит-спрашивает опять. И хоть это нагоняет на мои глаза слезы от подавляемого смеха, я все же повторяю ей.

«Тут ни одного итальяшки нет» – поведала мне Рози как-то по секрету. «Одни румыны».

«И бариста?»

На это она с сомнением посмотрела тогда на баристу и пожала плечами, а он, заглядевшись на нее, пролил чей-то кофе.

– А я раздумала худеть, – парирует теперь Рози громче, чем того требует перманентный шумовой уровень. – Меня все во мне устраивает. И не только меня. И вообще – а вдруг правда размер уменьшится? Нет…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.