Дэвид Джордж Ллойд
Война, погубившая Россию. Записки премьер-министра Англии

© Перевод с английского И. Звавича

© ООО «Издательство Родина», 2023

«Железное кольцо»

В 1904 году, в тот день, когда было объявлено об англо-французском соглашении, я приехал на несколько дней с визитом в Долмени, имение лорда Розбери. Он встретил меня словами: «Я полагаю, что я вы, так же как и все остальные, довольны соглашением с Францией». Я заверил его, что я в восторге от того, что в наших отношениях с Францией наступил конец взаимному ворчанию и взаимной готовности подраться друг с другом. Он ответил: «Вы все ошибаетесь. В конце концов это означает войну с Германией».

Спустя год после этого пророческого заявления я впервые стал министром. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я не только буду свидетелем войны между Англией и Германией, но приму активное участие в ведении войны и займу даже в этой области руководящий пост, я отнесся бы к такому заявлению, как к одному из многих нелепых добрых или злых предсказаний, которыми награждают каждого общественного деятеля различные неуравновешенные люди.

До моего назначения я принимал очень малое участие в обсуждении вопросов внешней политики и не претендовал на большее понимание этих вопросов во всех их запуганных деталях, чем то, которым обладает рядовой член парламента, читающий все газеты обеих партий. Мои интересы были сосредоточены на вопросах внутренней политики: в области внешней политики я был всегда, как остаюсь и теперь, горячим защитником прав малых наций и я привык верить в мирное разрешение конфликтов, возникающих между народами мира.

Несмотря на угрожающий рост вооружений и лихорадочное стремление к улучшению орудий войны во всех странах, в течение сорока лет мир сохранялся без перерыва; благодаря этому создавалась успокоительная, хотя и иллюзорная надежда, что мир в конце концов откажется от войны как средства для разрешения международных конфликтов.

Этой счастливой уверенности в постепенном и окончательном спасении мира от опасности войны способствовало то, что почти все мы, даже члены кабинета, оставались в полном неведении относительно наших переговоров и обязательств в области внешней политики.

Было, конечно, невозможно не ощущать беспокойства по поводу того, что постройка германского военного флота являлась вызовом британскому морскому могуществу. Адмирал Тирпиц в своих мемуарах совершенно ясно говорит об этом, и не раз кайзер точно так же высказывался по этому поводу. Я не скажу, что они определенно поставили себе целью войну е Англией, в которой наш флот был бы уничтожен. Они были бы удовлетворены, если бы их флот стал настолько могущественным, что Англия в испуге отказалась бы без борьбы от своего превосходства на море. Но Тирпиц, бывший подлинным создателем германского флота, открыто признает, что они не удовлетворились бы ничем другим.

Приученный с юношеских лет верить в то, что мир – единственная здоровая основа человеческого прогресса, я стремился успокоить растущую вражду между двумя народами. Как канцлер казначейства я не мог оставаться равнодушным к стоимости бесполезного морского соперничества, Оно ложилось тяжелым бременем на финансовые ресурсы, крайне необходимые для социальных реформ и национального развития. Поэтому я искал путей, чтобы достигнуть соглашения с немцами, которое позволило бы обеим сторонам ослабить темпы и уменьшить размеры морского строительства.

Удобный случай, казалось, представился, когда в июле 1905 г. я встретился с германским послом – графом Меттернихом. Несколько лет спустя я составил по памяти, записку о нашей встрече, которую и привожу:

«Вскоре после того как я стал канцлером казначейства в 1908 г., германский посол граф Меттерних пригласил меня к завтраку в посольство. Я никогда не встречался с германским послом и подозревал, что приглашение имело какую-то политическую цель. Вскоре после завтрака он разъяснил мне, зачем я был приглашен. Он затронул вопрос о растущем недоверни между нашими двумя странами. Я счел это удобным случаем, чтобы объяснять ему, что действительной причиной растущей вражды в Англии по отношению к Германии было отнюдь не чувство зависти к ее быстро развивающейся торговле, но страх перед ее растущим флотом; я указал ему, до какой степени мы зависели в подвозе нашего хлеба насущного от заграницы, и что всякая страна, которая лишила бы нас превосходства на море, была бы в состоянии угрозой голода заставить наш народ в течение нескольких месяцев сдаться на милость победителя.

Я слазал ему: «Если это морское соперничество будет продолжаться в такой степени, что наш народ будет серьезно опасаться вторжения врага, мы неизбежно будем вынуждены ввести воинскую повинность и таким образом создать армию, способную защищать страну от любого неприятеля». Он довольно резко ответил: «Думаете ли вы, что нам этого следует ждать?»

* * *

Ко времени моего свидания с Меттернихом я посетил Германию, чтобы на месте изучить германскую систему страхования в промышленности. Мне удалось встретиться с вице-канцлером Бетман-Голъвегом. Он ведал тогда вопросами страхования на случай болезни и был хорошо знаком с тем, как фактически проводилось страхование в Германии. Он любезно пригласил меня и моих спутников на парадный обед.

Бетман-Голъвег был человеком привлекательным, но не блестящим. Он показался мне умным, прилежным и в высшей степени здравомыслящим чиновником, но он не оставил у меня впечатления, что я встретил в его лице властного человека, которому назначено когда-нибудь изменить судьбы мира. Он дал нам хороший обед; к концу обеда нам подали огромные кружки мюнхенского пива. Бетман-Гольвег стал разговорчивее, выказывая готовность вступить в спор с кем угодно.

Он начал говорить о положении в Европе и с горечью упомянул об «окружении Германии железным кольцом Франции, России и Англии». Я пытался уверить его, что, поскольку дело касается Англии, у нас нет ни малейшего желания вступить в какие-либо враждебные комбинации против Германии, и что мы более всего стремимся жить в мирных и добрососедских отношениях с его великой страной.

Я указал ему, однако, что в Англии ощущают беспокойство по поводу строительства германского флота и чувствуют, что германский флот непосредственно угрожает сердцу Британской империи; я повторил все то, что я позже сказал князю Меттерниху о том, что Англия – островное государство и ее существование полностью зависит от безопасности морских сообщений.

Бетман-Гольвег не проявил энтузиазма по поводу германского флота, и я понял, что он сам не принадлежал к числу защитников такой судостроительной программы, которая рассматривалась бы как угроза Великобритании; но он приложил все усилия к тому, чтобы убедить меня, что германский народ не имеет желания напасть на Англию. Он оставил у меня впечатление, что официальные германские круги действительно опасаются сближения между Францией и Англией, с одной стороны, и Англией и Россией – с другой.

Это привело с его стороны к исключительной выходке во время разговора, когда он вернулся к вопросу о растущей враждебности Англии, Франции и России по отношению к Германии и о «железном: кольце», в которое они готовились замкнуть ее. «Железное кольцо!» – повторял он настойчиво, повышая голос и жестикулируя. – Англия обнимается с Францией. Она скрепляет дружбу с Россией. Но это не потому, что вы любите друг друга, а потому, что вы ненавидите Германию». Он трижды повторил и буквально прокричал слово «ненавидите».

Я покинул Берлин весьма расстроенный изъявлением недоверия и подозрительности со стороны такого авторитетного и дружественно настроенного к нам лица. Мне казалось, что отношение Бетман-Гольвега было грозным показателем общего в то время мнения в руководящих сферах Германии.

С другой стороны, на меня произвела глубокое впечатление сцена, свидетелем которой я был во время той же поездки в Штутгарте. Приехав в Штутгарт, мы узнали, что предполагался показательный полет «цеппелина». Мы отправились на поле, где находился этот огромный воздушный дирижабль, и узнали, что в последнюю минуту по несчастной случайности «цеппелин» был унесен ветром и разбился.

Конечно, мы были глубоко разочарованы, но разочарование казалось совершенно недостаточным термином для того, чтобы передать то состояние горя и отчаяния, в котором находилась масса немцев, бывших свидетелями катастрофы. Причиной горя не могла быть смерть людей, так как не было потеряно ни одной человеческой жизни. Казалось, что вместе с разбитым дирижаблем были разбиты надежды и упования гораздо большие, чем те, которые могут быть связаны с успехами в области механики и точных наук. Затем толпа начала петь гимн «Германия превыше всего» с подлинным патриотизмом фанатиков.

Проявлением каких империалистических устремлений мог быть этот погибший дирижабль? Вот вопрос, который вставал перед нами. Подобные инциденты были признаком грядущих вулканических извержений; горячая лава войны, казалось, готова была выйти из дымящегося кратера вулкана.

Неожиданное наступление войны

Как случилось, что мир так неожиданно погрузился в ужасный водоворот войны? На ком лежит ответственность? Даже самый проницательный государственный деятель не мог предвидеть в начале лета 1914 г., что осень того же года застанет народы мира в состоянии самого жестокого конфликта, который когда-либо был известен в истории человечества; а если бы мы обратились к обывателям, занятым своими будничными делами, то мы не нашли бы никого, кто даже подозревал о близости катастрофы. Те, кто в первые недели июля был занят сбором урожая в Англии или на континенте Европы, наверняка не подозревали, что через месяц они будут призваны в войска, что их поведут в бой, что им придется принимать участие в борьбе, которая закончится насильственной смертью миллионов и искалечит много миллионов людей. Народы неудержимо катились в пучину войны, не испытывая при этом ни страха, ни отчаяния.

Когда я впервые услышал об убийстве эрцгерцога Фердинанда, я понял, что это дело серьезное и может вызвать настолько серьезные последствия, что только твердость и ловкость правителей могут помешать развитию событий, при котором целые народы будут охвачены конфликтом. Но мои опасения были вскоре устранены тем полным спокойствием, с которым правители и дипломаты всего мира, казалось, отнеслись к этому событию. Кайзер отправился в свою обычную прогулку на яхте в норвежских фиордах. Его канцлер уехал в свое обычное путешествие на охоту, в свое силезское имение. Глава германского министерства иностранных дел отправился в свадебное путешествие. Начальник генерального штаба фон Мольтке поехал лечиться на курорт за границу. Президент французской республики и французский премьер были с торжественным, визитом в России и вернулись в Париж лишь 29 июля. Наше министерство иностранных дел сохраняло свое обычное спокойствие и сочло ненужным подымать тревогу даже в стенах кабинета министров.

Я не помню никакой дискуссия по этому вопросу в кабинете министров вплоть до пятницы вечером, т. е. непосредственно перед окончательным объявлением войны Германией. Черчилль вспоминает, что в пятницу 24 июля мы встретились в кабинете премьера в палате общин, чтобы обсудить вновь ирландский кризис, который день ото дня становился все более угрожающим. Когда наше совещание закончилось и члены правительства уже встали из-за стола, министр иностранных дел попросил нас задержаться еще на несколько минут, заявив что он имеет кое-что сообщить нам о положении в Европе. Затем он впервые сказал нам, что считает положение весьма серьезным, но надеется, что переговоры, которые продолжаются между Австрией и Россией, приведут к мирному разрешению конфликта.

С этим заверением мы и расстались. Однако в субботу русский посол в Париже – Извольский, который находился тогда в Петербурге, и Палеолог – французский посол в России – заявили одновременно: «На этот раз это война», а затем, в воскресенье после обеда, господин Сазонов, министр иностранных дел России, сделал подобное же заявление Палеологу и прибавил: «Страшно об этом подумать».

Через два дня Австрия объявила войну Сербии, и через пять дней Германия объявила войну России.

* * *

Обращаясь мысленно назад к событиям этих дней, вспоминаешь как будто какой-то кошмар; после прочтения большей части литературы, посвященной вопросу о том, почему народы бросились в войну и на ком лежит ответственность за войну, у меня не остается ничего, кроле впечатления крайнего хаоса, всеобщего помешательства, слабости и безнадежности.

Среди правителей и государственных деятелей, которые одни могли дать роковой приказ, вызвавший к жизни великие армии и бросивший их через границы, нет ни одного – это совершенно ясно, – кто хотел бы войны; во всяком случае не было речи о войне в европейском масштабе. Единственным исключением является, быть может, глупец Берхтольд, австрийский премьер, на которого следует возложить главную ответственность за большую часть того, что случилось. Что касается остальных, то перспектива войны их пугала. Меньше всего, можно сказать, хотел войны престарелый Франц-Иосиф.

Слабый и простоватый, но искренний русский царь также не хотел войны. В течение его царствования проявления беспощадной свирепости против стачечников, евреев или революционеров, за которые его считали ответственным, не выражали с его стороны природной жестокости, эти проявления всегда были вызваны внушением или подстрекательством, будь то со стороны правительства или со стороны членов царской семьи. Но на этот раз главный советник царя в правительстве, Сазонов, высказывал подлинный ужас перед перспективой большой войны, а в интимном кругу царской семьи даже Распутин предупреждал двор об угрозе династии, создающейся в случае, если Россия будет втянута в конфликт с ее могущественными соседями.

Кайзер и царь обменивались письмами; царь предложил обратиться к Гаагскому трибуналу, а кайзер в свою очередь предложил царю взять назад приказ о мобилизации русской армии. Но государи обменивались эти письмами уже под звуки походных маршей корпусов, шедших на фронт, под бряцание оружия, предвещавшего неизбежное столкновение. Теперь большинство озабоченных советников, дававших противоречивые советы, должно было уступить место «героям», которые в течение многих лет нетерпеливо ожидали этого часа и столпились уже в нетерпении у порога государственных учреждений, готовые броситься на доставшуюся им добычу – власть.

И в Австрии и в России ответственность за войну ложится в конечном счете на верховное командование. Верховное командование настаивало на мобилизации, когда переговоры еще продолжались и положение не было безнадежным. Австрийская мобилизация привела к мобилизации армии в России для предупреждения внезапного движения австрийцев на русскую территорию. Австрия произвела мобилизацию, чтобы напасть па Сербию. Мобилизация в России имела своей задачей нанести ответный удар.

Когда кайзер, испуганный грозовыми тучами на горизонте, лично обратился к царю, желая избежать войны, он просил «Никки» отменить уже изданный им приказ о мобилизации русской армии. Царь готов был согласиться на это довольно разумное требование, но генералы заверили его, что «технические трудности» отмены даже частичной мобилизации были непреодолимы.

Таким образом, руководители штабов в главнейших государствах континента ускорили войну, тогда как политики все еще неумело нащупывали пути к миру. Каждая армия верила в свою непобедимость и стремилась доказать свое превосходство на деле.

Восточный или Западный фронт?

После больших сражений на Марне и Ипре война, казалось, становилась нормальным явлением. Войну начали признавать, как нечто обычное в повседневном существовании народов. Всюду люди применялись к военным условиям. Чиновники высшие и низшие не были исключением. Это может объяснить то, что в наших действиях мы «не спешили».

Немцам не удалось захватить Париж. Правда, их армии твердо обосновались в Бельгии и некоторых наиболее богатых департаментах Франции, но им не удавалось пойти дальше этих завоеваний. Сражение на Ипре обеспечило безопасность портов Ла-Манша. В Польше шли сражения, и русская армия была остановлена и стеснена немцами, но с другой стороны русские наступали в Галиции.

Казалось, мы забыли, что с каждым днем войны мы расточали жизни и средства впустую, что в России выявилась опасная слабость в снаряжении ее огромной армии, что еще один год войны мог поэтому привести к разгрому России и оставить все бремя военных действий на нас и на Францию, что, если мы немедленно не проявим энергии, мы не сможем выставить хорошо снаряженную армию до третьего года войны – все эти возможности, казалось, не нарушали общего равнодушия.

Все это побудило меня написать премьер-министру нижеследующее письмо:

«Мой дорогой премьер!

Я беспокоюсь за исход войны в случае, если правительство не примет решительных мер, чтобы справиться с создавшимся положением. Я не вижу признаков того, что наши военные вожди и руководители обсуждают какие-либо планы, как нам выйти из теперешнего неудовлетворительного положения.

До последней недели не было сделано никаких реальных попыток выяснить положение России. Теперь Китченер пригласил, наконец, приехать в Англию представителя русской армии, который должен прибыть и приступить к переговорам об оказании России помощи в области военного снаряжения. Уже два месяца я настаивал на необходимости этой меры. Если бы это было сделано тогда же, то мы бы уже теперь могли помочь России, потому что Архангельск до сих пор открыт, и спасли бы ее от грозящего ей недостатка снарядов.

Нельзя ли устроить ряд заседаний военной комиссии комитета имперской защиты в ближайшее время?

Извините меня за нарушение Вашего вполне заслуженного отдыха, но я чувствую, что продолжение того застоя и бездействия, в котором мы находимся, является весьма опасным.

Искренно Ваш Д. Ллойд Джордж».

Это письмо привело к созыву военного комитета для обсуждения создавшегося положения. Для того, чтобы создать себе представление о прениях и решениях, принятых этим комитетом, необходимо вспомнить, в каком положении находились военные дела в это время.

* * *

Первоначальные планы всех армий оказались обманчивыми и были разбиты в недавней борьбе. Из всех искусных планов, тщательно подготовленных и проработанных специалистами, в течение ряда дет хранившихся в их столах, чтобы быть претворенными в сокрушительное действие, «когда придет настоящий день» – ибо все они напряженно ждали своего дня – ни один не уцелел уже после первого боя. Каждый из этих планов заключал в себе какую-либо ошибку.

Существовал давно подготовленный германский план раздавить Францию в течение нескольких недель фланговым движением подавляющих сил через Бельгию и затем перебросить победоносные войска на восток для расправы с армиями России. Он был разработан до мельчайших деталей. Ничего не было упущено, кроме размера и значения британского военного вмешательства, а также и того, может быть, столь же важного факта, что исполнение плана зависело от других людей, нежели тех, кто его составлял. Препятствия, ожидавшие непобедимый план, не были заранее известны. Необходимо было выработать новый план.

Французский план наступления первой и второй армии к югу от Меца и четвертой и пятой – к северу от него не имел никаких шансов на успех. Он исходил из предположения, которое никогда не могло осуществиться.

Британская идея – удерживать немцев на бельгийском, фронте, пока французы будут вести атаку с юга, основывалась на таком же полном непонимании германской стратегии, как и заблуждения французских генералов.

Русские имели некоторые успехи против Австрии и против Германии; но если у них был какой-нибудь план, то он никогда не был осуществлен. Вторжение в Восточную Пруссию было лишь рыцарской импровизацией, чтобы спасти Францию от ошибок ее генералов. Оно закончилось крахом у Танненберга.

Великие бои 1914 г. рассеяли все мечты, разбили все надежды военных обеих воюющих сторон. В результате военные руководители утратили всякое представление о путях к достижению конечной победы.

В одном отношении стратегическая проблема стояла одинаково для воюющих сторон. Куда надо было направить основные усилия: на восточный или западный фронт? Обе борющиеся армии сделали попытку прорвать укрепления противника па западе и потерпели неудачу после самых кровавых боев. Немцы признали бесполезность попыток прорвать западный барьер и повернули на восток. Со стороны союзников были значительные расхождения по вопросу об «обходном движении» с восточного фланга. Спор, развернувшийся по этому вопросу, изображался как борьба между дилетантами и профессиональными военными, между невежественными политиками и испытанными бойцами. Это – глупое искажение тех разногласии, которые разделяли лиц, ответственных за ведение войны в союзных странах до самого конца войны.

Так как я пишу не историю войны, а мои личные мемуары о войне, то я намерен специально остановиться на активном участии, которое я принял в этот ранний период войны в борьбе за идею развернутого организованного нападения на центральные державы на юго-востоке Европы. В определенных кругах меня жестоко критиковали за мою дерзкую настойчивость в этом вопросе, и я вынужден поэтому установить те соображения, которые побудили меня выступить против стратегии, действительно оказавшейся повинной в удлинении войны, в огромном увеличении числа человеческих жертв и в росте тягот. Именно она поставила дело союзников под угрозу полной и непоправимой катастрофы.

Тем, кто обвиняет меня, что я вмешивался в дела, о которых я знал лишь из книг о прошлых войнах, я отвечу, что по мере развития событий становилось все яснее даже для самого неискушенного любителя, что военщина ведет свое дело из рук вон плохо. Ответственность за успех или неудачу лежала прежде всего на правительствах, и они не могли сбросить с себя какую-либо часть ответственности ссылкой на то, что они доверились специалистам, которые явно не отвечали своей задаче.

* * *

Я не претендовал на знание стратегии, но были определенные факты, очевидные даже для не посвященных в таинства войны.

Во-первых, прямой подсчет ресурсов обеих воюющих сторон по части людей, материалов, денежных средств устанавливал подавляющее превосходство союзных держав, при условии, что эти ресурсы получат разумное направление и надлежащее использование.

Это превосходство союзников было, однако, полностью нейтрализовано тем, что две из трех великих держав, входящих в антигерманскую коалицию, имели снаряжение, гораздо худшее, чем у врагов. Таким образом, наиболее срочной проблемой для союзников был вопрос о снаряжении. Если они не примут исключительных мер для того, чтобы восполнить пробел в этой области, победа останется для них недосягаемой.

Две державы из трех (Англия и Франция) обладали значительной производственной мощностью, и Америка с ее огромными ресурсами также была к услугам союзников в этой области. Третья держава – Россия – была очень слаба в части производства военных материалов и не имела кредитов для покупок за границей, но обладала неисчерпаемыми резервами лучшего человеческого материала. Поэтому проблема снаряжения заключалась в использовании наличных ресурсов в стране и за океаном для того, чтобы усилить и улучшить нашу военную матицу, не теряя времени, и в том, чтобы справедливо распределить продукцию военных материалов между союзниками.

Во-вторых, немцам удалось в значительной мере нейтрализовать численное превосходство союзников на западном фронте благодаря лучшему снаряжению и устройству самой большой и мощной системы укреплений, когда-либо известной в истории войн.

В-третьих, если на западе союзные державы обладали непрерывным фронтом в 600 миль, который не представлял особых естественных трудностей для устройства окопных укреплений в смысле длины и качества почвы, то восточный и юго-восточный фронты растянулись на тысячи миль, причем во многих местах болотистая почва оказывалась летом слишком мягкой, а зимой слишком твердой для рытья окопов. Помимо всего им не хватило бы людей для защиты такой огромной крепости.

В-четвертых, на восточном фронте германцам и австрийцам противостоял враг, который мог выставить миллионы храбрецов, известных своим бесстрашием и военным искусством, нуждавшийся только в соответствующем вооружении, чтобы его число и доблесть могли сломить всякое сопротивление.

На юго-восточном и южном секторе этого фронта армии центральных держав, защищавшие эти позиции, рекрутировались из населения, которое на три пятых принадлежало к народностям, враждебным господствующий нациям обеих империй и связанным дружескими узами с пограничным населением союзных государств. Славяне, румыны и итальянцы, составлявшие большинство населения, подвластного Францу-Иосифу, в мирное время стремились уйти из-под господства привилегированной национальной касты; поражение германской империи могло ускорить торжество их стремлений, тогда как победа тевтонов отсрочивала их осуществление на неопределенное время.

Стоило русским получить заметное превосходство в наступлении – и славянские части сдавались легко и даже с плохо скрытым удовольствием слабо вооруженным наступающим русским войскам. Один чешский отряд ушел в русский плен с развернутыми знаменами.

Болгары были обязаны глубокой признательностью России за ее участие в их освобождении от турок.

Таким образом, наш конечный успех очень зависел от России. Но мы ничего не знали о ее планах и очень мало знали о людских ресурсах и запасах военного снаряжения, с которыми ей приходилось выполнять эти планы. Мы знали о России лишь то, что она терпела поражения, что ей недоставало винтовок и что этот недостаток все увеличивался, так как русская армия теряла больше винтовок при отступлении, чем пополняла потери за счет производства нового снаряжения.

Но мы и не старались установить, как обстоит дело. Усилия отдельных союзников не были согласованы. Не было связного единого плана действий. Не было никакого учета времени. Мы слишком лениво и случайно разрешали вопросы жизни и смерти. Это происходило не из-за медлительности, а из-за отсутствия определенного плана и решительности. Я начал понимать, что у нас царило не спокойствие, а смятение.

* * *

В феврале 1915 года я разослал моим коллегам следующий меморандум:

«Я хочу изложить моим коллегам некоторые соображения по поводу создавшегося положения. Следует признать, что положение в высшей степени серьезно и, если не будут приняты меры решительные и смелые, дело может кончиться непоправимой катастрофой для союзников и для будущего Британской империи. Некоторым из моих коллег эти слова могут показаться проявлением пессимизма. Я надеюсь, что перед тем, как они придут к такому выводу, они окажут мне честь ознакомиться с фактами, которые привели меня к моим заключениям.

Наша печать и вся страна до сих пор рассматривали ход военных действий под углом зрения непрерывного успеха. Этот метод прост. Каждое пустяковое военное событие, которое служит нам в пользу, раздувается; в печати дают о нем заголовки на полстолбца и описания на страницу. С другой стороны, серьезные неудачи вроде тех, которые выпали на долю наших русских союзников, описываются в нескольких строчках мелким шрифтом.

Я боюсь, что многие, более знакомые с действительным положением вещей, мыслят точно так же. Они сосредоточивают свое внимание на таких событиях и сторонах войны, которые соответствуют их надеждам, но намеренно закрывают глаза на события, вызывающие тревогу. Единственный путь к конечному успеху – путь реальной действительности. Если у нас не будет сил смотреть правде в лицо, как бы неприятна она ни была, мы никогда не справимся с положением.

Каковы важнейшие факты в создавшемся положении? Союзники не занимают теперь ни одного километра германской территории. Почти вся Бельгия занята немцами. Некоторые из богатейших областей Франции и России прочно заняты неприятелем. Немцы занимают теперь большие пространства союзной территории, чем когда-либо ранее.

Еще более серьезный факт: сохраняя занятые ими территории на Западе, они, наконец, добились полного военного превосходства на Востоке. Правда, после того как русские были изгнаны из Восточной Пруссии, они снова вернулись туда; но, как указал лорд Китченер, есть серьезная разница между тем, что происходило тогда и что происходит теперь… Тогда русские были в состоянии ввести в дело значительные резервы и таким образом разбить врага, а германские резервы не были готовы вступить в бой. Теперь положение обратное, в ряды германских войск вступили значительные резервы. Замечательный отчет голландского офицера, разосланный лордом Китченером, указывает, что, после того как немцы направили значительные подкрепления в Восточную Пруссию и северную Польшу, чтобы разбить русских, они все еще обладают большими резервами, которые могли быть введены в дело, но которые не были посланы на фронт, потому что им там нет места.

Таково теперь положение немцев. А как обстоит дело у русских?»

Я перешел затем к подробному рассмотрению серьезного положения русских в связи с недостатком винтовок, а также к анализу положения и перспектив союзников в отношении людских резервов. Я обращал внимание на то, что бесполезно принимать во внимание огромные резервы людей, имеющиеся в России, не учитывая вопроса об их вооружении. И я приходил к выводу, что до тех пор, пока мы не примем мер, чтобы вооружить русских, центральные державы будуг располагать большим количеством вооруженных бойцов, чем союзники.

«Принимая во внимание превосходное снаряжение германо-австрийских войск и то, что они – как мы имели возможность убедиться во время наших атак – великолепно окопались на союзной территории, безнадежно было бы рассчитывать на победу до тех пор, пока мы не обеспечим за собой значительного численного перевеса. Где можем мы найти силы для этого? Согласно сообщению военного ведомства, Россия не в состоянии выставить и содержать даже 12 млн. полностью вооруженных и снаряженных бойцов на всех своих фронтах…

Я очень настаивал еще в октябре 1914 г., чтобы мы приняли решительные меры и точно установили, в каком положении дело с военным снаряжением в России. Мы имеем право не только просить, но и требовать откровенности со стороны наших русских союзников. Россия вступила в войну не для того, чтобы помочь Франции, Бельгии и нам самим; Франция выступила, чтобы помочь России, когда ей угрожали; Бельгия выступила из-за Франции; мы начали войну, чтобы защищать Бельгию.

Итак, косвенно мы вовлечены в войну, потому что Россия подверглась нападению. Германия не только была в мире с нами, но чрезвычайно стремилась сохранять мир не только с нами, но и с Францией. Она начала эту войну, чтобы попытаться свести счеты с Россией, прежде чем Россия была бы готова напасть на Германию. Мы помогаем России людьми, военным снаряжением, деньгами. Франция и Англия уже предоставили России ссуду в размере 50 млн. или 60 млн. фунт. ст. и обещали дать еще 100 млн. фунт. ст. Мы поэтому имеем право требовать откровенности от России.

Германии известно все о силах России – об их численности, расположении и военном снаряжении. Мы требуем от нашей великой союзницы лишь того, чтобы нам была предоставлены сведения, которыми уже располагают ее враги».

* * *

Через два или три дня после того, как был разослал мой меморандум, лорд Китченер разослал свой ответ на него. Этот документ был образчиком того смешения проницательности и тупости, которые составили умственный багаж этого исключительного человека: «Я хотел бы сделать следующее замечание по поводу весьма интересной записки, канцлера казначейства о ведении войны.

Канцлер справедливо указывает, что русский колосс, как некоторые называли нашу союзницу – Россию, не имел того влияния на ход войны, какого ожидали оптимисты. Тем не менее, по моему мнению, Россия вела борьбу исключительно успешно и, по моему мнению, она спасет нам шесть месяцев из тех трех лет, которые, – как помнят мои коллеги, я указал в палате лордов, – может продлиться война.

Мы должны помнить, что с самого начала нашим главным союзником было время, и хотя немцы напрягли все силы, им не удалось нанести нам окончательного удара в течение семи месяцев войны. Правда, они занимают большие территории за пределами Германии, но из-за одного этого война вовсе не обязательно должна закончиться в их пользу».

Таким образом, я оставался беспомощным зрителем, который не занимал такого официального положения и не имел такого личного влияния на военных руководителей страны, которое позволяло бы мне действительно вмешаться в ход дел.

В то же время немцы обратили свое внимание на восток, решив не только помочь находившимся в тяжелом положении австрийцам, но и стремясь разбить русскую армию на протяжении всего восточного фронта и по возможности уничтожить ее.

Катастрофа в России

Великое отступление 1915 г., когда русские армии были в беспорядке и с небывалыми потерями оттеснены из Польши и Прибалтики до самой Риги, объяснялось исключительно недостатком у русских артиллерии, винтовок и снарядов. В моем распоряжении находятся относящиеся к тому времени донесения британских офицеров о России, где оии наблюдали эту кампанию; я также имел возможность познакомиться с некоторыми письмами русских генералов с фронта в военное министерство. И те и другие документы дают нам убедительное и живое доказательство, что поражение русской армии было вызвало недостатком военного снаряжения.

Еще в конце 1914 г. сопротивление русской армии угрожало прекратиться вследствие недостатка артиллерии л снарядов. В ноябре и декабре 1914 т. генерал Янушкевич, начальник штаба главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, посылал отчаянные письма с фронта военному министру генералу Сухомлинову.

Я привожу ниже несколько примеров, взятых из этих писем; при чтении этих извлечении может показаться, что мы имеем дело с истерическими выкриками, если бы не то, что эти донесения были вполне оправданы трагической действительностью.

Янушкевич – Сухомлинову.

«2/XI 1914 г.

…Буду бесконечно Вам благодарен за армию, если признаете возможным подтянуть Рузского для скорейшей выделки снарядов. Это мой кошмар. С уменьшением числа орудий и числа патронов стали выбывать из строя намного больше солдат». (Янушкевич заявил даже, что одно лишь появление снарядов на фронге, даже не взрывающихся, может поднять дух войск.)

«…Нельзя ли сверх всего увеличить число гранат (трубок не надо, а выстрелы будут). Все же будет поддержка духа войск. (Утопающий хватается за соломинку)».

Генерал Сухомлинов в ответ послал телеграмму, которой хотел несколько успокоить Янушкевича, но которая должна была произвести на него тяжелое впечатление. Сухомлинов делал все, что мог, чтобы увеличить производство военного снаряжения, но ему приходилось писать следующее:

«…Сам езжу по заводам и понукаю, но натыкаюсь на забастовки, отсутствие угля, недоставку станков из-за границы, – у нас их нет».

Приходилось винить рабочих, углекопов, железнодорожников и заграницу. Не виноваты были только одни царские министры.

Насколько пренебрегали вопросом о снаряжении несчастных русских солдат, явствует из более подробного письма Янушкевича Сухомлинову от 6 декабря 1914 г.:

«Знаю, что причиняю Вам хлопоты и тревогу своимп воплями, но что же делать. Ведь волосы дыбом становятся при мысли, что по недостатку патронов и винтовок придется покориться Вильгельму… Чем меньше патронов, тем больше потери. Если бы сразу влить тысяч 150–250, то можно было бы в 1–2 недели отбросить противника и сразу выиграть положение… Вот почему я считаю своим долгом бить Вам челом. Много людей без сапог отмораживают ноги, без полушубков или телогреек начинают сильно простуживаться. В результате там, где перебиты офицеры, начались массовые сдачи в плен, иногда по инициативе прапорщиков. «Чего нам дохнуть голодными и холодными, без сапог, артиллерия молчит, а нас быот, как куропаток. У немцев лучше. Идем».

Казаков, отбивших атакой 50 наших пленных, последние изругали: кто вас, ироды, просил: опять голодать и мерзнуть не желаем. Правда, это отдельные случаи, но они грозны. Вот почему я теперь так кликушествую.

Англичане предлагают помочь выполнить заказы у себя, в Америке и в Японии. Будьте милостивы приказать заказать все, что возможно (подковы, патроны, ружья). Лишнего не будет. Все проглотит армия, как ненасытное чудовище.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.