Петра Диттрич
Возвращение императора. Невероятные приключения в XXI веке. Петр I и президент

Прекрасный язык, безудержная фантазия, лихо закрученный сюжет и бесконечная любовь к России – великолепный коктейль, который придется по вкусу каждому читателю.

© Диттрич Петра, 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

© «Центрполиграф», 2021

Книга первая. Несколько лет назад

Вступление

Вы когда-нибудь видели свое отражение в луже? Водная гладь слегка колышется от ветра и покрывается мелкой рябью, то вытягивая, то причудливо удлиняя части тела. Смотришь на себя и не можешь узнать. Вроде бы все тоже: и лицо, и руки-ноги, ан нет – пропорции другие, и весь облик изменен. Я предлагаю читателю таким же образом взглянуть на нашу жизнь в России и нашу действительность. Увидеть ее отражение, но не в луже, а в море – или, еще лучше, в океане времени.

От автора

Эта книга – реалистичный фарс. Вы скажете, что нет такого жанра! Вы ошибаетесь. Есть. Вот она, перед вами. Я писала ее несколько лет. Начала, оттого что мне было больно смотреть на то, что делалось в России, как ее разворовывали прямо на глазах. Тогда мне и пришла мысль о том, что вот если бы случилось чудо и Петр Великий вернулся, он бы тогда… Чтобы эта мысль воплотилась в реальность хотя бы на бумаге, я пыталась понять, что происходит. Хотелось показать правду жизни, я всем сердцем желала, чтобы Россия вновь стала сильной державой, с которой считается весь мир. Чтобы мы – ее народ – были счастливы, благополучны и горды зваться россиянами! И Петр стал менять жизнь, делая это в своей категоричной манере, невзирая на лица. И по странному стечению обстоятельств мысли и чаяния Петра, которые он излагал в книге, начали утверждаться и в реальности, как будто из своего небытия он все еще мог влиять на ход истории.

Но все же, дорогой читатель, не ищите между строк сходства с первыми лицами государства, не считывайте их поведение и поступки, ведь созданная мною канва событий возвращает к тому, что происходило несколько лет назад.

Я всего лишь скромный автор, попытавшийся примерить личность Петра. И если вы все видите несколько иначе, чем описано здесь, это не беда. Когда смотришь на отражение в воде, формы меняют очертания. Особенно если дует ветер и набегает волна…

Глава 1. Сон и наваждение

По вечерней Москве мчал правительственный кортеж.

– Говорят, Президенту стало плохо на встрече с заводчанами, – первым подал голос крепкий мужчина. – Вот, жена звонила… – показал он на ухо.

– Подождите вы, – не поверила женщина, удерживая на поводке нетерпеливую собачку. – Была бы скорая помощь, а здесь обычные машины.

– Да вертолет бы выслали по такому делу! – вмешался парень в костюме.

– Все, натурально, – продолжал мужчина. – Жена говорит, в цехе собрались послушать, а он, Президент, всего пару слов и сказал, за ворот стал хвататься, чтоб воздуху дать. Жена только что звонила, – повторил он.

– Замолчите! – пристыдила его женщина. – Незачем такие слухи распространять!

– Не верите – как хотите! – пожал плечами мужчина.

Женщина отмахнулась от него, переключившись на свою собачку. Остальные промолчали. Прохожие проводили глазами удалившийся кортеж и разошлись по делам.

* * *

Виктора Александровича доставили в Кремлевскую больницу с острой сердечной недостаточностью. Этот диагноз и прозвучал в новостях вместе с сообщением, что Президент находится в коме. Уже несколько дней он был без сознания. Близкие не отходили от него, умоляли не оставлять. Он ничего не слышал. Душа его отошла от тела, и он увидел себя со стороны, прежде чем потерять интерес к земному миру и оказаться по другую сторону жизни.

* * *

Встретил его Распутин и руки распахнул – обнять хочет. Президент отстранился.

– Что неприветливый такой? – расплылся в улыбке Григорий. – Аль не признал? Я, как и ты, не царской крови, а страной вертел. Недаром у меня фамилия такая. От слова «путь».

– Фамилия твоя от слова «распута».

Распутин усмехнулся.

– Посмотрим, как ты там, – он показал на огромную дверь, – заговоришь.

– А что там? Суд Божий? – нехотя спросил Президент.

– Романовы там. Увидеться с тобой хотят. Поговорить. Я тебя только встретить должен.

Собрался с духом Президент и дверь открыл. Видит длинный стол. За ним Романовы, все до Михаила – того, что династию начал. Петр I во главе, видно, на этом собрании он председатель.

– Входи, – кивнул Петр Президенту. – За стол не садись. Не обессудь, не ровня ты нам. На лавке присядь.

Президент опустился на скамью подсудимых.

– Как царствуешь? – требовательно спросил Петр.

Президент исподлобья оглядел Романовых.

– У нас царей теперь нет.

– То нам ве́домо. Вижу, знаешь свое место. Правитель ты. Править, что до тебя не так было. Вот и изреки, что сделано.

Президент неуютно заерзал на скамье.

– Проблем много. С коррупцией борьбу ведем. Кризис сейчас…

– Ты слезу не пускай. Полоть надобно было! Все поле сорняками заросло, а вы их заместо картошки удобряете! Как ни крой, а швы наружу! Каков поп, таков и приход! Дошли до нас слухи, будто все соки из земли выкачали! Сжимается матушка-кормилица!

Президент решил отвечать как есть.

– Нефть сейчас всю страну кормит. Благодаря ей экономику подняли.

– Врешь! – Петр хлопнул по столу ладонью. – Не страну она кормит, а вас. Кажется – кашица, а на дне-то – горох! Голодных накормили? Сирот пригрели? От детских душ вой к нам дошел, что с ними, бедными, делают!

– Подождите, Петр Алексеевич, – уже горячился Президент. – Десятилетие назад и не то было! Теперь жизнь налаживаем. Рождаемость растет, экономика, на мировом уровне первые места занимаем. Космос исследуем, – он покосился на Петра, на лице которого застыла посмертная маска, и мысли перепутались в голове. Непонятно к чему выдавил: – Разрешили на дачах прописываться.

– Мать твою за ногу! – Петр в ярости вращал глазами. – На те же грабли в который раз! Иноземщина теперь всю Россию скупит! Кому на юге, да на востоке их зе́мли не нравятся, все у нас будут!

– Вы сами, Петр Алексеевич, иностранцев жаловали, правда, из Европы.

Петр нахмурился.

– Тогда грамотных по пальцам пересчитать можно было. Боярские сынки учиться ленились. А умных крестьянских детей я сам в люди вывел!

– Вот-вот, Петр Алексеевич, с вас все началось, – запричитали Романовы.

– Да я после себя какую державу оставил?! – загромыхал Петр. – К морю-океану корабли вывел! Окно в Европу прорубил! Да и все Романовы детям старались хозяйство в порядке оставить, – примирительно повернулся он к роптавшим.

– Ладно, – внезапно успокоился царь-исполин. – Постановили мы тебе подмогу послать, – повернулся он к Президенту. – Один не потянешь. Кто из нас самым чтимым там у вас считается?

Президент задумался.

– Вы, Петр Алексеевич.

Монарх довольно усмехнулся в усы.

– Значит, мне и идти.

– Куда идти? – не понял Президент.

– С тобой. Править. А ты думал, что уже помер? – Петр оглушительно захохотал, а за ним и все Романовы.

* * *

Президент пришел в себя и увидел рыдающую жену.

– Очнулся! – сквозь слезы воскликнула она. – Я уже все глаза выплакала.

– Как долго я здесь? – хрипло спросил Виктор Александрович.

– Месяц.

– Помощника и газеты за последнее время.

Он потрепал жену по щеке.

– И голос у тебя крепче становится, – обрадовалась она.

Ознакомившись с новостями, Президент заметил поразившую его статью: «В Петропавловской крепости вандалами было вскрыто Петровское захоронение. Консилиум ученых, возглавляемых Иваном Даниловичем Поводушниковым, настоял на исследовании царских останков. Ученые заметили, что за несколько дней вес их увеличился на несколько сотых грамма. “Последователи Петра” убеждены, что это душа великого царя вернулась на землю».

Президент оторвал глаза от газеты, в голове всплывали воспоминания. Удивившись совпадению, он продолжал читать: «С останками происходит невероятное! Кости срастаются и покрываются мягкими тканями, тело день ото дня выглядит лучше, и если бы речь не шла об усопшем, то можно было бы сказать – свежее».

– Что это? Юмористическая колонка? – спросил Президент помощника.

– Нет, – с серьезным видом ответил тот. – Я в Петербург летал, – он лежит как живой!

– Готовьте самолет, сам полечу! – скомандовал Президент.

В любимом городе Виктор Александрович почувствовал себя совершенно здоровым. Кивнув встречавшим, он дал указание ехать в институт, где сохранялось тело Петра.

Ученые, собравшиеся в подвальном помещении, расступились, пропуская почетного гостя.

Взглянув на гиганта, Президент вздрогнул.

– И правда, как живой! Чем вы это объясните? – спросил он Поводушникова.

Ученый вжал голову в плечи и заговорил скороговоркой:

– По берегам Невы преобладают супесчаные, среднеподзолистые почвы. Наглядный пример – Александро-Невская лавра, славящаяся сохранностью погребений. Однако я такой феномен вижу впервые.

– Такого вообще никогда не было! – загомонили ученые разом.

Президент посмотрел внимательнее на Петра: «У него даже щеки порозовели!».

В этот момент показалось, что царь подмигнул ему. У Виктора Александровича выступила испарина на лбу. Он оглядел присутствующих. Никто ничего не заметил.

– Изменения стали происходить на девятый день. Боюсь сказать, что будет на сороковой. Процессы идут в обратном порядке. – Поводушников вытер вспотевшие руки о брюки мешковатого костюма. – В этот день душа покидала землю, а в нашем случае наоборот. Что-то должно произойти со дня на день.

– Что? – боясь собственных мыслей, спросил Президент.

– Что-то, наукой не объяснимое.

* * *

На сороковой день чудо произошло! Невероятно, но факт – Петр открыл глаза. Иван Данилович, находившийся рядом в тот момент, бросился с криком вон из зала. И когда он и другие ученые вернулись, то застали Петра, который садился, спуская босые ноги на пол.

Остолбеневшая толпа застыла в дверях.

Петр оглядел всех и заговорил. Голос его был скрипучим, как петли несмазанной двери:

– Почто не топите здесь? Холодно, как в склепе!

– Так это, – дрожащим голосом пробормотал ученый, – Петр Алексеевич, и есть склеп.

– Вот где я три века лежал!

– Нет, сюда мы вас для научных целей перенесли.

– Каких таких целей? – спросил Петр. – Я желал быть в Петропавловской крепости!

– Там вас и похоронили! – подала голос осмелевшая толпа.

Онемев сначала, люди начали приходить в себя и перешептываться.

– Господа, это же бред! Массовый гипноз!

Замдиректора института закричал:

– Кто разрешил проводить эксперименты без санкции руководства? Прекратите немедленно оживать! Кто знает, чем это закончится? А если все начнут?

– Цыц! – приказал Петр. – Не на конюшне! Остальных покойников разбудите!

Присутствующие стали переглядываться, переходя на шипящий шепот.

Петр захохотал. Его отвыкшее от человеческих функций тело сотрясалось, издавая отрывистые звуки.

– Поразительно! Петр Алексеевич, – взволнованно заговорил Иван Данилович, – сегодня 9 июня, по старому стилю 30 мая, вы понимаете? Вы возвратились к жизни в день своего рождения!

– Этого не может быть! – подал голос толстяк, стоявший за спиной замдиректора. – У вас есть удостоверение личности? – обратился он к Петру.

– А ты сам-то кто? – спросил оживший царь.

– Я… я главный менеджер, Петр Лавсов, кстати, ваш тезка.

– Хрен огурцу не товарищ! Стало быть, признал!

– Ничего я не признал! Господа, надо известить прессу!

– Вот как ныне, – проскрипел Петр, – прилюдно говорят, что извести кого-то желают!

– Я хотел сообщить о вашем возвращении. Известить – от слова «весть».

– Коли так, не к спеху!

– Господа, что происходит? – поддержал подчиненного замдиректора. – Мы сдали помещение для медицинских исследований. В контракте не оговаривалось, чтобы проводить опыты по оживлению!

– Неужели вы в это верите? – скривился тезка царя. – Кто-то оделся в костюм. Я уверен, что это подмена!

– Подмена, говоришь! – Петр поднялся во весь гигантский рост, разминая затекшее тело. Руки, ноги плохо его слушались. Он сжимал и разжимал пальцы, махал руками, топал ногами, вновь учился давать им сигналы.

Его действия казались странными столпившимся людям. Они смотрели на него как на продукт высших технологий.

– Давит земное обличье. Душа в теле, будто в тесном платье, – сообщил Петр окружающим. Затем вернулся к ложу и стал оглядывать, нет ли курительной трубки. Не найдя, досадливо крякнул.

– Мы вас во все свежее переодели, – заговорил ученый. – Ваш же гардероб использовали… из музея. Только боялись, что сапоги ссохлись и не налезут.

– Жмут, бисовы дети! – притопнул ногами Петр. – И кафтан сей не носил, не любил.

Будничный разговор вернул собравшихся к действительности. Все вышли из оцепенения и загалдели разом.

Молодой парень приблизился к Петру и обошел его со всех сторон.

– Кружишь, но не садишься! Что так? – усмехнулся Петр.

– Господа, он живой! Это не галлюцинация!

– Слушайте, это же событие века! Да что там века, это же подумать страшно! Боже! Настоящий царь! Вы представляете, это же Петр Великий! Кому сказать – не поверят! Это же сенсация! Невероятно!

– Добро пожаловать на Землю, – поклонился Иван Данилович.

Несколько человек последовали его примеру.

– Стало быть, признали! – усмехнулся оживший.

– Признали, Ваше Величество, – раздался нестройный хор голосов.

– Отвыкли, вижу, без царей?

– Отвыкли.

– Каждому стаду пастух нужен. Погляжу, что за пастухи у моего стада были!

– Сообщите заведующему кафедрой! – дал кому-то указание толстяк.

– Завидущий? – переспросил Петр. – Ничего ныне не скрывают! А мы завистников не жаловали! И все такие?

– Вся кафедра! – закивали ему в ответ. – Им наши бонусы покоя не дают.

– По носу не дают? А почто же по носу? – удивился Петр и, заметив улыбки на лицах, добавил: – Ну вас, сукины дети! Запутали совсем! Ладно, время терять негоже! Немного мне отмерено!

И как был, в кафтане и ботфортах, пошатываясь, зашагал к двери. Онемевшая толпа застыла – то ли останавливать его, то ли бежать следом.

* * *

После возвращения из Петербурга Президенту некогда было раздумывать, он окунулся в дела. Вдруг посреди дня явился помощник с докладом и прерывисто выдохнул:

– Ожил!

– Кто ожил?

– Петр ожил!

Президент махнул рукой. Но, вспомнив больницу, видение, неожиданно поверил. Новость обрушилась на него, как несущийся к земле самолет. Виктор Александрович почувствовал себя, как балующийся ученик при виде учителя. Мурашки забегали по спине. Он бы обрадовался Петру, если бы не занимал его место.

«А зачем он мне? – мелькнула мысль. – Постой! – сказал сам себе Виктор Александрович. – Сейчас царей нет! На своем месте сижу, не подкопаешься!»

Президент представил, как стоит перед Петром, как когда-то перед отцом, держащим ремень.

«Своего человека надо к нему приставить. Это не забыть. Теперь плюсы: он – за Россию! И это главное. Я – за сильную страну, и он – за сильную страну! С ним с коррупционерами бороться будет легче. Сам их давил. Надо только подготовиться, все мое спрятать».

Виктор Александрович сделал несколько выпадов, как бы атакуя невидимого противника. «Его руками многое делать можно. Факт его возвращения оттуда, – Президент покрутил головой, – возведет Россию на высоту! Он такие исторические завесы может приоткрыть! Вся Европа будет на крючке! И третье: в щекотливых делах за него спрятаться можно и не портить отношений с нужными людьми».

Это был несомненный плюс. Даже Президенту порой хочется свалить вину на кого-то. Тяжело быть крайним!

«До перевыборов время у меня есть. Главное: держать близко друзей, а врагов – еще ближе».

В какую категорию занести Петра, Виктор Александрович еще не решил.

* * *

Выйдя на улицу, Петр оторопел от городского шума, суеты, транспортного рева и количества народа. Постояв немного и привыкая к свету, он растерянно оглядывался вокруг, стараясь понять, где находится.

– Не признать тебя, малыш, перерос ты свое болото. А прежде-то я по тебе с закрытыми глазами пройти мог. Ну, здравствуй, город мой! Вон ты каков!

Петр ошалело смотрел на движущийся поток, опасаясь подходить близко, разглядывал, размышляя вслух:

– Металлические кони! И не надо тебе ни лошадей, ни мулов, ни ослов, ежели токмо оные внутри не сидят!

Стряхнув с себя страх, он встал посреди дороги и остановил проезжавшую машину. Стал дивиться на нее, осматривая со всех сторон, заглядывать внутрь. А когда водитель начал кричать и возмущаться, вытащил его, как куль с дерьмом, и сам сел за руль.

Владелец попытался миролюбиво увещевать огромного, странно одетого незнакомца:

– Слушайте, чего вы хотите? Мне ехать надо, я тороплюсь. Уйдите по-хорошему!

Петр только отмахивался от него:

– Не кудахтай! Лучше покажи, почему едет!

Уяснив, что на его собственность посягают только с познавательной целью, водитель покачал головой:

– Вам в автошколу надо. Курсы пройти. А сейчас, пожалуйста, мне ехать пора!

Петр, не обращая на него внимания, залез внутрь, продолжая исследование занимательной игрушки, машина дико взревела, запрыгала, как лягушка, сопротивляясь неумелому обращению. Владелец метался вокруг в страхе лишиться личного транспорта. Сзади образовалась пробка. Засигналили автомобили, задымили выхлопными газами.

– Петр Алексеевич, – просунулся в окно запыхавшийся Иван Данилович, – разрешите, мы вас довезем до места назначения.

– Кто это «мы»? – возмутился хозяин авто. – Я не поеду!

– Послушайте… это может показаться странным, но это сам Петр Первый, – убеждал, стараясь отдышаться, ученый. – Он только что ожил… Слышали, наверное, что вскрылось его захоронение?

– Что вы мне голову морочите?! – рассердился водитель. – А вы вылезайте, мне ехать надо!

– Это Петр! Поверьте. Ожил он! Вам радоваться надо, что он выбрал вашу машину.

– Вы что, меня за дурака принимаете?! – отпихнув ученого, он рывком открыл дверь, крикнул Петру: – Эй, артист, вылезай, а то милицию позову!

Петр выбрался из салона и с высоты своего роста оглядел автомобиль.

– Вот это механизма! – заявил восхищенно. – Рычит, как живая, прыгает, как лошадь. Вот до чего додумались!

– Я ее вчера купил, сам еще не накатался, – уже спокойнее объяснил новоиспеченный автомобилист.

– Ну не упрямьтесь, – продолжил убеждение ученый.

– Сказали бы, что для съемок машина нужна, а что дурить-то! – упрекнул водитель. – Грим да костюм, вот тебе и Петр. Ладно, довезу, раз ему так моя машина понравилась!

Петр похлопал его по плечу.

– Назначаю тебя своим кучером за то, что, не ведая, кто перед тобой, исполняешь мою волю.

– Нет у нас теперь кучеров, Петр Алексеевич, – робко произнес ученый, – водителями они называются, а колымага эта – машина.

– Почему это она колымага? – обиделся за собственность владелец.

– А вы согласились везти, так не разговаривайте, – оборвал его ученый. – Петр Алексеевич хочет свою могилу осмотреть.

Водитель недоверчиво покосился на огромного человека, но, решив, что спорить – себе дороже, недовольно крякнув, усаживаясь за руль.

– Ладно, и ты полезай, – милостиво разрешил Ивану Даниловичу Петр. – Дорогу укажешь.

В пути необычный пассажир дивился скорости и, хоть его подбородок упирался в колени, продолжал восхищался железным конем.

– А за сколько же дней ныне от Петербурга до Москвы доехать можно?

– Врешь! – не поверил царь, услышав ответ.

– Чего я вру-то? Это сейчас каждый знает. На машине – часов за восемь, а на скором поезде и того быстрее – часа за четыре.

Петр покрутил головой, удивляясь современным скоростям.

– А ну-ка покажи мне эту карету во всей быстроте.

Водитель разогнался было, а потом опомнился:

– Не могу! Остановят, оштрафуют.

– Кто посмеет? Царя везешь!

– Так ведь нет у нас сейчас царей.

– Тьфу! Забыл совсем!

– Петр Алексеевич, к Неве выезжаем, – показал в окно Иван Данилович. – Вон, смотрите, ваш дом.

Петр взглянул и не узнал. Одноэтажное кирпичное здание с большими окнами было ему незнакомо.

– Вы на кирпичный каркас не обращайте внимания. Он построен над музеем, чтобы от непогоды закрыть. А деревянный сруб, что при вас был, внутри. Хотите посмотреть?

Петр молча кивнул. При виде Невы у него защемило сердце. Узнал он ее ширь, хоть берег и изменился совершенно. Свое первое пристанище он выбрал на этом берегу, где Нева делала три излучины. Была она здесь широка и полноводна и разливалась во время паводков. Потому и дом свой он приказал ставить не рядом с водой, а в глубине, рубя лес, что здесь же и рос.

Вспомнил, как при строительстве не утерпел, выхватил топор из рук неумехи и принялся ровнять бревно, придавая ему квадратную форму.

– Пошто кругляк не гож? – воскликнул тогда солдат, от удивления, что такое с бревном делают, позабыв, кто перед ним.

– На голландский манер строить станем! Слышите все? Чтоб никаких мне русских изб! Прямо тесать.

И еще не раз подбегал Петр то к одним, то к другим и показывал, как из круглого бревна сделать квадратное.

– Сколь дерева-то обрубать, Петр Лексеич! – гундосил кто-то над ухом. – Жалко, сгниет. Круглый бок-то и сподручнее, и глазу приятнее!

– Не сгниет. Всю щепу чтоб на растопку сбирали, проследить за сим! А круглый бок – он у бабы хорош, а мы город европейский ставить будем. Слышите? Стены ровные быть должны, еще на особый манер красить станем, чтоб с воды каменными смотрелись. Покуда тут кирпичное дело не наладим, пыль в глаза пустим. Нам, русским, не привыкать!

Смахнув завесу воспоминаний, с трепетом шел Петр к собственному дому, не замечая ни стендов, ни очередей туристов. Смотрел он через стекла, с волнистыми, расходящимися от центра кругами, на свои до мелочей знакомые вещи. Грубый стол посреди комнаты, стулья с резными спинками, расписные наличники дверей, поставцы. И видел себя, не имевшего времени поесть, подбегавшего к окну и даже во время трапезы продолжавшего руководить то строительством настила около дома, то разгрузкой товаров с судов. А то и вылезавшего из окна, видя, как груженое судно накренилось, управляемое неумелым шкипером. На три стороны окна, и везде нужен догляд…

– Ваш билет, гражданин? – донесся до него женский голос.

Петр посмотрел сверху вниз на препятствие между ним и его прошлым.

– Что тебе, старуха?

– Что? – возмутилась сотрудница музея, привыкшая к обращению «девушка». – Прохо́дите без билета и грубите!

Петр усмехнулся и хотел пройти дальше, но женщина встала перед ним и развела руки в стороны.

– Билеты!

– Ишь ты! – удивился Петр. – Страж почище моих семеновцев! Дай ей, что просит, – сказал он Ивану Даниловичу.

Тот, повернувшись к контролерше, пошел в наступление.

– Вы что, дражайшая, к себе домой тоже по билету проходите?

– При чем здесь я? Здесь дом Петра Великого!

– Вот он, перед вами! – Иван Данилович указал на Петра. – Вглядитесь хорошенько. Вон портрет висит. Вы же в его дом туристов приглашаете!

– Елена Федоровна! – подбежала к контролерше администратор. – Мне сейчас из Министерства культуры позвонили … – Она наклонилась к собеседнице и зашептала на ухо. Та в ответ тоже стала что-то говорить и показывать глазами на Петра. В этот момент раздался звук резко затормозившей машины. Дверцу распахнула взволнованная женщина с высокой, съехавшей на бок прической. Глаза у нее были такие, что ей явно было не до своего внешнего вида.

– Анна Ивановна? Директор музея, – толкнула под локоть администратора Елена Федоровна.

Та, увидев сотрудниц, пришла в себя.

– Как хорошо, что вы обе здесь. Объявляйте коллегам, чтобы собрались. Экстренное сообщение. Музей закрывается.

– Как закрывается? На сегодня?

Анна Ивановна махнула рукой.

– Мне такое в Министерстве сказали…

Иван Данилович решил, что самое время вмешаться.

– Вот и я о чем. Сообщите по музеям, чтобы Петру Великому был обеспечен свободный доступ во дворцы! Ясно? Эй, дражайшие, – Иван Данилович пощелкал пальцами у женщин перед глазами. – Вы меня слышите?

Сотрудницы уставились на Петра, сравнивая его с портретом, и переглядываясь.

– Не может быть! – заохали в один голос. – Девочки, неужели правда! – И все трое, забыв о возрасте и своих позициях, завизжали от восторга, не в силах сдержать эмоции.

– Баба есть баба, хоть и страж! – заметил Петр и, перешагнув через ограждение, вошел в дом.

Его появление наделало там много шума.

Гомон стоял на всех языках.

– Это возмутительно! Расположились как дома! – увидев, что Петр сел за стол, налетела на него служительница музея. – Вот же ограждение. За него заходить запрещается! И книгу положите, ценнейший экземпляр! – Видя, что злостный нарушитель не обращает на нее внимание, а посетители с интересом наблюдают за этой сценой, возвысила голос: – Освобождайте помещение, а то я охрану позову.

Петр, устав от ее назойливого голоса, поднялся во весь гигантский рост.

– Что о доме моем заботишься – спасибо! Да токмо ныне сам я здесь! Чем причитать, неси киселю! Триста лет росинки маковой во рту не было!

Подняв голову, женщина открыла было рот, но так и не смогла ничего произнести, а только стояла и смотрела.

– Иди-иди, послужи царю.

Тут и две другие сотрудницы подоспели, что-то стали шептать, показывая на Петра.

Хранительница памяти царя недоверчиво замахала руками, покрутила головой, а когда внимательнее взглянула на портрет, открыв рот, уставилась на оригинал.

– Тебе что, милей со мной усопшим? – усмехнулся Петр.

Ноги бедной женщины подкосились, она обессилено опустилась на скамью. Подруги засуетились и кинулись к ней, забыв обо всем.

– Петр Алексеевич, – заговорщицки произнес Иван Данилович, – нам лучше уйти. Вот вы, – выбрал он кого-то из толпы, – машите на даму, а мы – за водой. Расступитесь, граждане, дайте воздуху! Поглядите на них, каждый норовит глотнуть побольше, а женщина там задыхается.

Выйдя из музея, он крикнул новому знакомому:

– Эй, водитель, заводись скорее!

– А я уже завелся!

– Да не ты! Драндулет свой заводи, знаешь, какая буча сейчас начнется! Петр Алексеевич, да что ж вы пешком-то?

Петр действительно быстро удалялся в сторону Петропавловской крепости. Ему хотелось побыть одному, оценить перемены, погрузиться в прошлое, осмыслить, что произошло этим утром.

Он шел, ступая по асфальту, и видел многоэтажное здание с флагом, дома в глубине, а в памяти всплывали когда- то возведенные здесь дворцы его сановников. Особняки генерала Шипова, канцлера Шафирова, хоромы князь-папы Зотова. А тут стоял домина Головкина, ох и прижимист был! Все камни с крепости Ниеншанц к себе на дворишко приволок. Аж до Невы замостил. Петр хмыкнул. Его всегда удивляла безграничность людской жадности. Он-то час на первое место интересы страны ставил. Все же в первую голову о своем кармане думали, а потом уж о государевой казне.

Вдруг сердце Петра забилось сильнее. У берега он увидел корабль. Резная фигура русалки изогнулась в носовой части, на палубе возвышалось три мачты.

«Благодать», – прочитал Петр название судна и остро почувствовал, как соскучился по штурвалу, морскому ветру, бьющему в лицо, по соленым брызгам, покрывающим одежду и застывающим на усах. Он забыл: и что с ним, и в каком он времени, – так захотелось ощутить качку под ногами, увидеть нос корабля, разрезающего волны, что он еле удержался, чтобы тут же не взбежать наверх по трапу.

Паруса, правда, были спущены. Это не остановило Петра. Он прибавил ходу, еле сдерживая нетерпение. Подойдя ближе и разглядев надпись «Ресторан», крякнул от досады.

– Плавучая ендова, лохань со жратвой, а не корабль. Жалею, друже, судьбу твою – толстые зады видеть заместо стран иных! При мне б тебя другое ожидало!

От размышлений монарха отвлек звук клаксона. Неугомонный Иван Данилович выскочил из машины и поравнялся с Петром.

– А вон через реку Летний ваш дворец виден за деревьями и Летний сад там, что вы разводили.

Петр обошел его и прибавил ходу. Иван Данилович остановился в растерянности.

– Да отстань ты от него! – высунулся из окна водитель. – Одному ему надо побыть! Садись. Тебя звать-то как?

– Иван Данилович. А вас?

– А меня Толик. Чего ты за ним бегаешь? Пусть себе идет!

– Как идет? Вы соображаете? Он вмиг в какую-нибудь историю влипнет! Современности ж не знает!

– Слушай, кончай уже! Кино, что ли, снимаете?

Иван Данилович поперхнулся от возмущения.

– Вы что, не поняли? Настоящий он, не артист никакой! Он – Петр Великий, тот самый.

– Похож, не спорю. Я еще подумал: ну загримировали мужика! И на ходулях, думаю, как на своих двоих двигает!

– На ходулях! Вы посмотрите, как он быстр! Пока мы с вами говорим, он уже вон где! А где он, кстати? – взволнованно завертел головой Иван Данилович.

– В церковь он вошел, вон в ту, круглую. Да сиди ты. В молитве третий лишний!

* * *

Петр, действительно направился в Троицкую церковь, что стояла на месте прежней, деревянной. Вспомнил он морозный день и свадьбу патриарха Всешутейного собора Никиты Зотова – учителя его с малых лет. Вздумал старик в восемьдесят лет жениться. Уже само это известие показалось Петру настолько нелепым и смешным, что захотелось и отпраздновать особо. Благо, и невеста была не молодка. Шестидесяти лет будущую жену подобрал себе Никита. По случаю такого события набелила она лицо, накрасила ярко щеки и сидела в санях с престарелым женихом прямая и гордая, как будто и не ведала, что в упряжку князя-кесаря заместо лошадей впряжены медведи.

А самих «молодых» тянул олень, вытаскивая тонкие ноги из снега. Нева к тому времени замерзла, и вся свадебная процессия направлялась самой короткой дорогой – по льду.

Ехали от его, царского, Зимнего дворца на ту сторону к деревянной Троицкой церкви. И дипломаты, и сенаторы, и высшие военные чины, и иноземные гости – для каждого у Петра был и костюм задуман, и роль отведена. Вроде и свадьба настоящая, а глядя на каждого, со смеху покатишься. Народ толпился на берегу, смотрели во все глаза. Показывали пальцами, хохотали, держась за бока. Хлопали шапки оземь – спорили, у кого из сановников какой костюм. Петербург – город немноголюдный, важных персон знали в лицо. Мужики держались поближе к выкаченным на берег бочкам с брагой, к кострам, где жарилось угощение, выставленное по такому случаю женихом. Молодые девы горели красными на морозе щеками, но не уходили, хоть холод пробрал до костей.

Свадьбы всегда вызывали повышенный интерес, как и любое событие небогатого в то время на зрелища города. Поэтому Петр каждое торжество старался устроить почуднее, готовясь к празднованиям с такой же тщательностью, как и к сражениям. По прибытии на ту сторону вся процессия во главе с царем, облеченным в костюм пирата, спешилась и торжественно прошествовала в церковь. Смешки и шуточки остались за деревянными стенами. Здесь все было взаправду. И даже полупьяный жених изо всех сил старался не икать и не шататься, пока проводили обряд венчания. Шутки шутками, но к Таинству веры в Бога Петр всегда относился серьезно.

Вот и сейчас, сам от себя того не ожидая, зашел в церковь. Не только наедине со своими мыслями ему нужно было побыть, но и наедине с Богом.

Вошел и тряхнул головой, привычным жестом скидывая парик. Усмехнулся, что возвращалась память движений, при входе в дом Божий он всегда избавлялся от головного убора.

Церковь была новая, современная. Народу мало. Слева сидела женщина в платочке. Перед ней были разложены свечи. Петр привычно, как хозяин, взял самую большую свечу и направился к иконе Святой Троицы.

– Будьте добры, заплатите, – обратилась к нему женщина.

Петр уставился на нее сердито, что прервали его разговор с Всевышним.

– Без денег уже и к Богу не обратиться?! – спросил он.

– Ну почему, молитесь себе, но свечки у нас платные.

Петр перекрестился, постоял, помолился и, положив свечу обратно, вышел из церкви.

– Благословение Господне не купишь! – сказал он служительнице напоследок.

* * *

Выйдя из церкви, направился самодержец прямо к мосту на Заячий остров. Пройдя небольшой сквер, дошел до светофора и, не зная, что это такое, зашагал вперед, невзирая на загоревшийся красный свет.

Иван Данилович в ужасе высунулся из машины.

– Задавят ведь, Толик. Задавят! Только воскрес! Им же, гадам, все равно, кого давить!

– Да стой ты! – схватил его за полы пиджака водитель. – Он большой, его видно, – объедут.

– Уф, кажется, уже на той стороне. Глаз да глаз за ним! Не выпускайте его из виду!

Петр тем временем благополучно перешел дорогу, не обращая внимания на мат, доносившийся до него со всех сторон.

– Не разучились за века! – хмыкнул он. – Да мы и не то слыхали, покуда город строили!

В первый же момент, увидев Заячий остров и Петропавловскую крепость, Петр хотел бежать туда. Ноги сами несли.

* * *

Бывшая когда-то неприступной крепость показалась Петру уменьшившейся в размерах. По Ивановскому мосту он вошел внутрь. Навстречу шли оживленные толпы иноземцев, и уже во второй раз, как и в музее, он удивился, узнавая итальянскую, испанскую, французскую речь. В его время, помимо русского, здесь слышался голландский, аглицкий, немецкий говор.

– Отовсюду понаехали! – усмехнулся он.

Пройдя через ворота, Петр увидел свой бастион и, привычно взглянув на Меншиковский, подумал: «Всё одно мой крепше!».

Наблюдать за возведением бастионов поручил пятерым: Меншикову, Зотову, Головкину, Нарышкину, Трубецкому. Три шкуры с них драл и смотрел в оба, чтобы камень со строительства к себе по домам не крали. Особливо за Алексашкой нужен был догляд! Милый друг пер домой все, что плохо лежало! К тому году дворец, что он строить начал для себя, не уступал, а то и превосходил красотами царский.

– Видать, наворовал довольно, коли громину такую размахнул! – укорял его Петр.

– Да что ты, мин херц, обидно даже, – оправдывался Алексашка. – Для пользы государевой бьюсь. Вон к тебе послы заморские придут, а где их принять? У тебя? Не по чину. Чай, не цари. А ко мне всякий вхож, веди всех, я приму. Кого хошь приму, хоть послов, хоть кого!

Милому другу приходилось из кожи вон лезть, чтобы его бастион не отставал от государева. Украсть оттуда тяжеловато было, покуда он всегда был на глазах. Но Алексашка ухитрялся все равно! Сколько раз Петру докладывали, что видели ночью груженые лодки, курсирующие от крепости в сторону его дома. Царь гневался, старался уличить Меншикова. Солдат пытал, что крепость охраняли, стражу, – не признался никто! Да и винить их не мог. У светлейшего князя проход был везде открыт! Ничего не изменилось и позже, когда назначил его губернатором. Не мог понять Петр: пустое дело – к себе самому в карман лазать! Но Меншиков без этого не мог. Злился на него Петр, но за прежние заслуги много раз прощал.

* * *

Сохранность Петропавловской крепости порадовала Петра. Узнавал он стены, построенные еще при нем по его же чертежу. А вот канала, проходившего прямо через крепость, чтобы находившиеся в оной никакой нужды в водной потребе не испытывали, не было. Оттого и все внутри иным казалось. Непривычно было видеть и вместо строгого порядка и военного строя разноцветный людской поток.

– И мню, не купеческого звания, не по делу тут, а из любопытства! Не дело справить, а утробу ублажить.

Одеты все были чудно́, красочно, но весьма похоже.

– Порты, порты, порты: и на дамах, и на кавалерах, и на старых, и на младых.

А углядев голые колени и юбку, задранную непотребно, он так удивился, что сплюнул от возмущения. Его поразило то, что никто не обращал на это внимания, не столбенел, не крутил головой, не толкал плечом соседа и не хлопал себя по ляжкам.

Бегали дети, чинно шли пары, целовались влюбленные, горластые дамы рассказывали что-то столпившимся перед ними. Кругом гомон, разноречье, суета. Петр дивился на все, и странно было ему ощущать себя здесь чужим.

– Будто в Курляндии али еще где. Язык чужой, и я не свой! Не признают, и прятаться не надо!

* * *

Иван Данилович тем временем, увидев, что Петр вошел в крепость, заволновался еще больше.

– Упустим, Толик, он уже за воротами. Мост пешеходный – не проехать, что делать?

Он выскочил из машины и понесся вслед за Петром. Догнал он его уже перед памятником.

– Что за уродец такой? – спросил Петр ученого, показав на своего бронзового двойника.

Иван Данилович сконфузился.

– Это, простите, вам памятник поставили, – пробормотал ученый. И, чтобы смягчить гнев Петра, льстиво добавил: – Чтят вас очень, Петр Алексеевич! Во всех учебниках написано, что вы – самый великий царь. Вот видите, народу сколько, и все из-за Вас!

Петр недовольно поморщился.

– Мнишь, тот урод со мною схож? – ткнул он в свое подобие. – Голова с горошину, лицо – будто плоский блин, пальцы как у упыря, а замес-то тела – гробовая доска в камзоле? Таким меня сегодня видят? – Лицо его дернулось в припадке гнева, но он сдержал себя. – Не царь, слизняк какой-то!

– И вправду непохож! – согласился ученый. – Неудачно вышло!

– И кто же сотворил такое? Небось и денег получил за то, что царя чучелом выставил!

– Скульптор Шелякин.

– Шелякин? Кто таков? Денщик у меня был Шелякин.

– Очень известный.

– Повстречаю – сам памятником станет! Токмо без рук. Они ему без надобности!

Тут Петра толкнул какой-то лысый дядька, взбиравшийся сидячей скульптуре на колени.

– Ты меня вот так щелкни! – лыбился он приятелю. – Сейчас мы с тобой такой кадр заделаем! Я Петра по щеке поглажу или по носу стукну. Ну, щелкнул?

Вдруг по непонятной причине его тело оторвалось от скульптуры и повисло в воздухе.

Это Петр, подняв его, как кутенка, зловеще сказал:

– Сейчас я тебя гладить буду, коль просишь! Ногой по заду! – И, взглянув бедняге в глаза, спросил: – Или по носу щелкнуть?

– Не надо. Отпустите. Не снимай!

– Щелкай-щелкай, – поощряли то ли Петра, то ли владельца фотоаппарата прохожие.

– Вот это снимок! – восхитился фотограф. – Мужик, подержи его еще! Ну прямо Петр! Один в один!

– О-ля-ля! Экселенто, экселенто! Вери гуд! Ванс мо, плиз! – окружили Петра иностранцы.

– Вы не могли бы повторить для наших зарубежных гостей? – подошла к Петру переводчица.

– Зер гут, зер гут! Бите, бите. Файв хандрит рублс!

– Они дадут вам пятьсот рублей, почти пятнадцать евро, если вы повторите кадр.

Петр усмехнулся, поднял иностранца за шиворот, развернул для снимка. Затем поставил на место и, взяв деньги, зашагал прочь.

– Донт гоу, донт гоу! Плиз! Донт лив!

– Фантастик! Ван саузент рублс!

– Не уходите. Они вам дадут тысячу рублей, две тысячи! – слышалось вслед.

– А может, вернетесь, Петр Алексеевич? – нагнал царя Иван Данилович. – Две тысячи за пять секунд! А один-то вообще хотел, чтоб вы его вместе с супругой приподняли! Три тысячи обещал!

– Что, деньги дешевы, коль за безделицу тысячи кидают? – спросил Петр.

– Кому как! – ответил Иван Данилович. – Я вон за две тысячи почти неделю вкалываю! А вы на две тысячи могли бы и в ресторане перекусить.

– На эти деньги дворец построить сподобно было в мои времена! А пообедать – на грош!

– А сейчас грошей нет.

* * *

Шпиль Петропавловского собора, который, по задумке Петра, должен был вознестись выше, чем колокольня Ивана Великого в Москве, сиял золотом.

Увидев эту красоту вблизи, Петр немного успокоился после осмотра своего памятника. Он подходил к святому месту. Это была усыпальница, где лежали Романовы.

Перед входом их уже ждал Толик, заранее купивший билеты в кассе.

Петр покосился на бумажки, но ничего не сказал.

Собор блистал великолепием. Горящий золотом алтарь, украшенный резными, позолоченными статуями. Царское место с красным балдахином и золотым набалдашником, светлый мрамор надгробий с большими золочеными крестами.

Петр тряхнул головой, забыв, что он без парика.

– А вот здесь располагается могила основателя Петербурга Петра Великого, величайшего царя, в котором грандиозность предвидения сочеталась с нечеловеческим упорством и волей к достижению целей, – вещала экскурсовод.

– А правда ли то, что он ожил? – спросил русоволосый парень из толпы. – А что, я слышал в новостях! – объяснил он, когда в группе засмеялись.

– Это интернетная утка, – авторитетно заявила экскурсовод. – Пожалуйста, не отвлекайтесь, на все вопросы я отвечу в конце экскурсии. Вы видели недавнее захоронение последних Романовых. Все знают, что имя последнего царевича династии – Алексей. Это имя было несчастным для царской семьи. Бедный наследник престола, с младенчества страдал гемофилией. А сейчас мы с вами перейдем к следующему захоронению – еще одного царевича Алексея.

Группа стала перемещаться, и Петр неотступно следовал за ней. Он уже сердцем понял, к чьей могиле они направляются. Не зная, как отыскать могилу сына самому, он покорно следовал вместе со всеми. Их привели почти что ко входу, где слева в маленькой каморке был похоронен цесаревич в окружении жены и тетки – сестры Петра.

– Вы видите, что юноша, лежащий здесь, записан под титулом князя. А ведь он был старшим сыном Петра и должен был унаследовать титул цесаревича. Однако по воле отца Алексей был лишен возможности стать преемником престола. Петр боялся, что воспитанный в духе старой России Алексей повернет страну в прежнее русло. Принимавший мало участия в воспитании сына царь обнаружил в подросшем царевиче не продолжателя своих идей, а человека, равнодушного к отцовским начинаниям. Признать правду для царя было горько, и он прилагает много усилий, стремясь заинтересовать сына своими помыслами. Берет на строительство флота, поручает следить за доставкой необходимого. Однако цесаревич не проявляет интереса и ждет, как бы освободиться от опеки отца. Потеряв надежду вовлечь сына в дела государства, царь обращает свои чаяния в сторону малолетнего Петра Петровича – «шишечки», его совместного сына с Екатериной. Он надеется, что сможет в будущем передать ему свои дела и управление государством. Однако судьба сыграла с императором злую шутку. Учинив дело об измене цесаревича, закончившееся его смертью, Петр вскоре лишается и последней надежды – младшего сына. Ужасная участь царевича лишний раз доказывает, что Петр не остановился бы ни перед чем, чтобы завершить задуманное.

Слова экскурсовода были прерваны глухими рыданиями.

Все обернулись и увидели мужчину гигантского роста, который рыдал в голос и, как ни старался, не мог остановиться.

– Вон! Все вон! – закричал он, стесняясь своих слез. – Гоните всех! – махнул он одной рукой Ивану Даниловичу и Толику, второй же прикрывая лицо. – Хочу быть наедине с сыном!

Толик подошел к экскурсоводу и попросил ее увести группу.

– Граждане! – перекрикивая возмущение толпы, попросил Иван Данилович. – Проходите, пожалуйста, в основное помещение собора.

– Да это же Петр! – наконец дошло до одного из экскурсантов. – Я ж вам говорил, что он ожил! В новостях врать не станут! Да смотрите же! Рост два метра с лишним, над могилой царевича плачет, и этот его Петром Алексеевичем назвал. Граждане, – он вдруг окончательно осознал невероятное, – это же правда Петр!

– Где? Что? О чем он говорит?

Группа, уже начавшая выходить, вдруг рванула назад, в закуток, где все еще оставался Петр.

– Они же сейчас всех затопчут! – в ужасе прокричал Толик Ивану Даниловичу. – Гляди, совсем шальные!

Смотреть на людей и, правда, было страшно. Они бросились туда, где стоял Петр. Каждый старался пролезть поближе, толкая тех, кто был впереди. Обезумев от удивления, смешанного с восторгом, некоторые уже лезли на надгробья, лишь бы увидеть Петра получше.

И тут все поняли, почему Петр был поистине великим царем. Они на себе ощутили безудержную силу его воли.

Он повернул к толпе залитое слезами лицо и сказал спокойно, но так жутко, что стоявшие впереди попятились, оттесняя задних и боясь смотреть в его отливающие могильным холодом глаза:

– Вон!.. Все вон! Один буду… с сыном!

Наступила гробовая тишина. Все враз онемели. И те, кто находились в зале, и кто имел смутное представление о происходившем. Затем со всех сторон послышался шепот:

– Поворачивай. Петр хочет побыть один с сыном.

Присутствующие, как будто подчиняясь гипнозу, стали выходить из собора. И только оказавшись на улице, будто опомнившись, давали волю эмоциям. Собор опустел, царь остался в одиночестве оплакивать свои грехи. Зато площадь перед собором в момент заполнилась людьми, привлеченными странными криками: «Ожил! Ожил!».

– Кто ожил?

– Петр ожил!

* * *

Народу в Петропавловской крепости набралось очень много. Автобусы один за другим освобождались от публики на площади перед Монетным двором. Услышав возгласы выходивших из собора людей, туристы заинтересованно приглядывались к толпе, спрашивая, что происходит.

Выйдя из собора, Петр неожиданно увидел площадь, целиком запруженную народом.

– Ура Петру! – первым крикнул все тот же любопытный экскурсант. – Ура!

Толпа подхватила его крик.

– Ура! Ура!

Тысячи глаз смотрели на ожившего царя. Появившиеся милиционеры, не получившие приказа сдерживать народ, бездеятельно стояли тут же.

Петр меньше всего хотел быть на виду. Он попытался было спрятать лицо в парик, как это делал всегда, чтобы укрыться от любопытных глаз, но вспомнил, что парик в новой жизни не предусмотрен.

– Скажите что-нибудь! Петр Алексеевич! – крикнул кто-то.

Петр, все еще находившийся под гнетом вины перед сыном, оглядел толпу и сделал попытку повернуть назад.

– Петр Алексеевич! – умоляюще попросил Иван Данилович. – Поговорите с народом! Ведь такое событие! Они же и внукам, и правнукам расскажут!

– А правда, скажите! – присоединился к ученому Толик.

– Как там, на том свете? – крикнул кто-то из толпы.

На него зашикали со всех сторон, считая вопрос дерзким. Но, как ни странно, именно на него Петр Алексеевич захотел ответить. Совпал он с его состоянием души.

Петр задумался и сказал глухо:

– К той дороге всю жизнь готовиться надобно. По Библии жить. На каждый случай нам Божий совет даден. Слушать и следовать ему должны! – Он помолчал, оглядел толпу и добавил голосом, от которого каждому сделалось жутко: – СТРАШЕН БОЖИЙ СУД! ОХ, СТРАШЕН! Каждая мысль наша ему ведома! Я об том забывал!

Он замолчал, и никто не смел нарушить звенящую тишину. Казалось, весь город застыл! Люди боялись моргнуть.

– В своих деяниях помните о том! Живите по-божески! Не копите грехи, а благо копите! Добро делайте! Страну любите!

Находившиеся тогда на площади, даже в самом дальнем ее уголке, поняли слова, которые царь произнес совсем негромко. Как будто высшая сила помогла донести их до каждого.

– И еще помните: как бы Его ни называли – Аллах ли, Будда ли, Бог един. И прощение Его здесь просить надо! Там оно вам не поможет!

* * *

Сказав это, Петр вложил в умы и сердца находившихся в тот день в Петропавловской крепости самую суть – жить по Божьим заповедям. Некрещеные пошли креститься, иноверцы еще усерднее стали молиться. Люди поняли, что сказанное Петром – завет для них и следующих поколений.

* * *

Но все это было позже. А в тот момент, когда все пришли в себя, прозвучал житейский вопрос, всех волновавший.

– А вы здесь насовсем, или как? – раздался все тот же голос.

Петр вгляделся в толпу, оттого первые ряды опустили глаза, боясь его взора, а спросивший спрятался за спинами.

– Мое время мне неведомо, как и вам. Все в Божьей воле.

Слова Петра вызывали живую реакцию толпы, сопровождались гулом обсуждавших его ответ и шиканьем на них остальных.

– Понравился ли вам современный Петербург? – пробился сквозь шум девичий голос.

Петр посмотрел туда, откуда доносился голос, и, увидев жадные до чуда широко распахнутые глаза, ответил:

– Что видал, то любо. Ладно перекроен, крепко сшит. А остальное – поглядим.

– А как же Президент? – спросила женщина, стоявшая поблизости. – Вы что, вместо него теперь будете?

После ее слов на площади опять повисла тишина, как будто природа враз замерла.

Петр задумался на мгновение и ответил твердо:

– Каждому овощу свой сезон! Мой прошел, его идет. Я здесь не для смены, а для помощи.

Все сразу зашумели, и кто недослышал, переспрашивали соседей:

– Что он сказал? Что он сказал?

Петр повторил громче:

– Идите и всем скажите. Прислан я не для смуты, а для дела. Не бока ломать, а Русь утверждать. А ноне разойдитесь. Время не для речей, а для дела.

Тут Иван Данилович вышел вперед и стал расчищать дорогу.

– Эй, милиция, что без дела стоите? Помогите Петру Алексеевичу пройти до машины.

Как под гипнозом, милиционеры стали теснить людей, освобождая дорогу.

Толик показывал Петру, где машина. Он вдруг почувствовал себя очень важным и нужным. Ему льстило, что он шел рядом с таким великим человеком.

* * *

«Сенсация века! В России ожил царь Петр Великий!», «Не позволим властным структурам избавиться от ожившего, чтобы обеспечить себе спокойное правление!» – такие лозунги наводнили Интернет. Об этом говорили по всему миру.

Президент собрал проверенных людей в Кремле.

– Что будем делать?

– Хотите, спецслужбы его так упекут, ни один журналист не пронюхает, – предложил главный ответственный из органов внутренних дел.

– Раньше думать надо было! Головой, а не… – Президент перевел тяжелый взгляд на главного ответственного за прессу. – Почему не проследил. Как узнали?

Тот округлил без того круглые глаза.

– Вы были в коме… Я же не знал, что он… оживет. А может, сделать из этого пиар-ход? – оживился он. – Дать его интервью по зарубежным каналам, это ведь такие деньги! Такие деньги!.. В казну, конечно. На цифру можно всю страну посадить.

– Кто кого посадит, мы еще посмотрим! – проворчал главный ответственный за государственную безопасность.

– Ни на минуту из строя выйти нельзя! Как допустили, чтобы информация просочилась! – Виктор Александрович повернул голову в сторону премьер-министра Александра Викторовича. – Вы ведь замещали меня! Как проморгали?

– Может быть, не все так страшно? Представить его как достижение российской науки. Недаром же мы Сколково построили!

«Неплохая идея! – подумал главный ответственный за оборону. – Под этим делом я представлю факт оживления как секретное оружие. И мне престиж, и моим амазонкам. Мол, наши силы могут и мертвого из могилы поднять!»

– Виктор Александрович, – подобострастно произнес Александр Викторович, – Петр еще не разбирается ни в чем. У нас время есть.

«Ладно, на месте решу!» – подумал Виктор Александрович и собрался вылететь в Петербург, чтобы лично встретить Петра.

Пока он ехал в сторону аэропорта, ему докладывали обо всех шагах царя.

Слова, сказанные им на площади перед Петропавловским собором, немного успокоили Виктора Александровича. «“Я здесь не для смены, а для помощи. Не для смуты, а для дела”, – так видит свое пребывание, – обдумывал Президент. – Ну хотя бы опять в цари не полезет! И на том спасибо! Ему годы понадобятся, чтобы понять, что сейчас в мире происходит! Россия так изменилась за три века! По сути – это совсем другая страна!»

Зная по истории характер Петра, было трудно представить его уступчивым, терпимым, принимающим чужое мнение.

«Свою правду он палкой вколачивал. На это указывали все его приближенные. Страна большая, народу много, не жалел! Сейчас так нельзя!» – Виктор Александрович понял, что его ждет немало трудностей с ожившим царем.

* * *

Проезжая Дворцовый мост, Петр оглянулся назад, на Петропавловскую крепость, и вздохнул:

– Эх, Данилыча бы сюда! Поглядел бы на Янни-саари!

– Что это? – спросил водитель.

– «Заячий остров» по-чухонски. Было здесь рыжее болото, кусты, зверье да трава. Мечтали мы с Алексашкой, что выстроим здесь Парадиз, а он ныне краше, чем виделось нам! Мой Зимний дворец на Канавке, чай, снесли?

– Не снесли! – затараторил Иван Данилович. – Внутри от театра, что при Екатерине Второй отстраивался! Вон, видите, голубое ажурное здание. Недавно несколько комнат отрыли. Кабинет ваш в целости. Хотите, заглянем?

Петр, скрывая эмоции, молча махнул рукой.

– Зимний дворец же дальше! – вмешался Толик.

– Не путайте, вы про Екатерининский говорите, а я про тот, что был построен Петром Алексеевичем, Дворцовая набережная, 32.

Иван Данилович хотел провести его через бальный зал театра Эрмитажа, тем, что над каналом, но решил, что Петру сейчас не до красот.

Увидев вместо своего, любимого им, творения другое сооружение, царь нахмурился и пребывал в дурном расположении духа, пока не заинтересовался компьютером. Обратив внимание на картинку, как дворец выглядел в его время, он хотел сказать, что художники ошиблись и все было не совсем так, как изображение вдруг поменялось и начался фильм о строительстве первого дворца. Он был так поражен меняющимися картинками, что застыл, наблюдая за реакцией окружающих. Но никого вокруг не удивляло, что на экране очень маленькие люди, что они двигаются и живут своею жизнью. Он крякнул от удивления, покрутил головой и еле сдержался, чтобы тут же не вскрыть крышку и не заглянуть внутрь, дабы понять, как там помещается так много народа. Затем, увлекшись, стал смотреть о строительстве второго дворца и о том, как с помощью переделок был придан парадный вид дворцу последнему.

– Правильно ли все? – спросил Иван Данилович. – Ведь по крупицам информацию собирали.

– Поглядим, – сказал Петр и прошел вперед.

* * *

Спустившись вниз, туда, к своему веку, он понял, что сохранилась лишь малая толика от его жизни. Не было ни красиво убранного двора, ни пристани, откуда он любил утром садиться в лодку, чтобы объезжать весь город, ни парадных покоев, где принимал важных особ, ни спальни, где умирал.

Правда, о том не пожалел. Слишком тяжелы были воспоминания о последних месяцах жизни. Измена жены, предательство друга, недуг, страшные боли, метания, сомнения, кого оставить после себя, и наконец уход… Память отозвалась в нем ноющей болью: он увидел себя, метавшегося в агонии на кровати, свое разбухшее тело, не способное выдавить мочу, беспомощность от страшной болезни, недоверие к лекарям и их методам лечения, приносившим ему под конец столько мучений! Ощутил, как тогда, снедавшую горечь обиды и недоверия к жене, предавшей его после того, когда он возвысил ее так высоко! Как ему непереносимо вдруг стало ее присутствие, опущенные глаза, скрывавшие мысли, страх перед ним после измены, желание оградить его от преданных ему людей. Будто вновь пережил он свои подозрения, когда у его постели Меншиков и Екатерина, оба страшась своей участи, переглядывались и, как казалось, желали ему смерти. Невыносимо давила на него зависимость от близких, кому он более не доверял… Она ли это, боясь за свою участь, Меншиков ли, в страхе за открывшееся казнокрадство, но из-за их чрезмерной заботы не могли дойти до него тогда те, кого он желал бы видеть… Токмо дочери. В агонии он молил Бога о том, чтобы не отойти в мир иной 27 января – в день рождения Анны. Не хотел доставлять любимице горе своим уходом.

Петр крепко сжал губы, не желая выплеснуть наружу ни капли эмоций. «Георгиевский зал, – прочитал он, – место, где находился саркофаг с телом Петра Великого. Караул вокруг него стоял день и ночь, непрерывно шли люди, чтобы проститься с любимым царем. Императора похоронили на сороковой день…».

Петр не смог читать дальше, воспоминания захлестнули его, встали комом в горле… Он отвернулся от всех, чтобы набраться сил для осмотра сохранившегося дворца.

Для этого нужно было спуститься вниз и пройти туда, где его ноги ступали в другом столетии.

* * *

Иван Данилович, следовавший за Петром, вел императора по его же дому, вдруг ставшему чужим и незнакомым.

Петра резануло то, что не увидел он ни Гаванца, ни Зимней Канавки, ни Невы. Раньше внутренний дворик с трех сторон окружала вода и чувствовал он себя в своем кабинете – Конторке, как капитан на родном судне. Теперь же и не сразу сориентировался, где находится.

– Видите сени и чулан истопника? Они подлинные! – забежал вперед Иван Данилович. – А вон кабинет ваш и столовая.

– Столовую перенесли.

– А остальное? Все как при вас. Так ведь?

– Ее спроси, – зло повернулся к нему Петр, войдя в Конторку и указав на чучело своей любимой собачки Лизетты около камина. – Ну что, как при нас, аль нет? – обратился он к мохнатому другу. Голос его звучал сдавленно. – Как тебе шкуру оставили, а нутро соломой набили, так и в музее оном. Сторожишь не нашу жизнь.

– Ну как же, – расстроенно развел руками Иван Данилович. – Вот токарный станок ваш, и бюро, под ваш рост изготовленное, и морские инструменты. Неужели ничего не узнаете?

– Да, пес, свою шерсть на чужом горбу не признать! – сказал Петр то ли чучелу собаки, то ли кому-то еще. Иван Данилович, сначала приняв это на свой счет, хотел обидеться, но потом поставил себя на место Петра: как бы он реагировал, если бы в его доме все было бы не так, как при нем, и вздохнул.

– Собака моя. Я сам приказал чучело изготовить. Подарок князя Меншикова. Отписал, что зело глупа, но стрельбы не боится и бросается на того, кто стреляет. Однако ж сей презент золотником обернулся!

Иван Данилович подошел к бюро и стал рассматривать предметы на нем: табакерка с надписью «Царь Петр. 1697 Саардам», циркули, уникальный сейф-ларец, параллельные линейки… Откидная полка бюро была ему по плечи.

«А ведь Петр здесь работал стоя», – подумал он.

– Вещи мои. – Петр оглядел изразцовую печь, компас на полу и облокотился на бюро. Старое дерево, поначалу отнеслось к хозяину как к чужому, не приняло его, но потом, узнав знакомую руку, ответило ему воспоминаниями. Как он, не имея времени присесть, стоя писал здесь указы, рисовал эскизы кораблей и домов, обдумывал письма, отдавал распоряжения.

Петр погладил деревянную поверхность: «Сколько мыслей моих тебе ведомо! За триста лет ту тайну никто не распечатал. Не чаял воротиться».

* * *

Бюро это было изготовлено под его рост. Высота рабочей откидной доски такова, чтобы царю было удобно руки размещать, когда он стоя писал или чертил. Не удержался и открыл он сейф-ларец.

– Пуста казна! При мне такого не бывало!

Сейф был подарен Августом Сильным – польским королем, который так понравился ему при первой встрече. «И на старуху бывает проруха», – усмехнулся Петр тому, что принял его расположение за дружбу. А вот сейф был действительно хорош! С семью запорами, с отверстиями на дне, чтобы привинчивать к столу, надежная защита от воров. Он и снаружи был красив!

Петр привычно взглянул на себя в янтарное зеркало слева от конторки, презент от прусского короля Фридриха Первого, и как будто очутился опять в своем времени.

Вспомнился эпизод, как вернулся он однажды из Адмиралтейства, а собака его не встречает. Он не придал этому значения, мысли были делами заняты. И тут вдруг скребется кто-то в дверь. Он выглянул в окно, увидел Лизетту, дал знак караульному пустить. Собачка вбежала, хвостом виляет, на задние лапы встает, когтями за чулки цепляется.

Разозлившись, отшвырнул ее, потом угрызения совести почувствовал, что обидел преданного друга, и наклонился погладить.

Лизетта, забыв обиду, стала ласкаться и руки царя лизать.

– Что тут у тебя? – заметил вдруг Петр что-то за ошейником. – Да тут записка. Лизетта, и ты у меня просить вздумала! – развернул он послание.

«Всемилостивейший государь! Ваша преданная Лизетта челом бьет. Вы давеча изволили приказать в Петропавловскую крепость слугу своего царского заключить и кнутом бить. По моему собачьему разумению, вина его не есть правда. Мне доподлинно известно, что не виновен он. Мы, собаки, не токмо везде бегаем, а и разговоры слушаем. Я служу вам верой и правдой бескорыстно столько лет. Прошу вас простить сего виновного и пересмотреть дело. А я уж вам отслужу! Лижу ваши ноги и руки, преданная вам, собака Лизетта».

– Ох ты, шельма! Ох шельма! – ласкал собаку Петр. – Когда бы послушны мне были все в добре, как ты, тогда не гладил бы я их дубиною! А подучил-то кто? Руку, писавшую, признаю. Екатерина постаралась, – усмехнулся он способу заступничества, к которому прибегла жена. – А об том, что невиновен, то мы поглядим!

Екатерина нередко заступалась за тех, к кому испытывала симпатию или дружеское расположение. Чаще всего ее просьбы касались Александра Меншикова. Его жадности не было предела! Он то вымогал взятки для проталкивания выгодных прошений, то сам пер из казны при любой возможности. Петр вспомнил, как за шесть лет до своей кончины решил построить канал длиной 100 верст из Волхова в Неву в обход Ладожского озера. Желал судоходство облегчить. Торговля с Европой по Балтике требовала расширения водных путей. Надзирать над строительством Меншикова поставил, 2 миллиона рублей выделил из казны на строительство. Деньги пропали. Несколько тысяч рабочих умерло от голода, а работа продвинулась мало. Петр слушал тогда здесь, в Конторке, его юливый голос, как он всеми прикрывался, чтобы с себя вину снять, не выдержал и отлупил от души! Алексашка отделался тумаками и огромным штрафом и клялся, что верой и правдой, что больше никогда!

Но Меншиков не смог совладать со своей натурой. Воровал даже из денег, отпущенных на царские нужды: для него – Петра два парика по 10 рублей, а для себя восемь по 60 рублей. Екатерина оправдывала его тем, что однажды он потратил около пятидесяти тысяч на палатки и провиант для полков, расквартированных за границей. И иные случаи бывали. Но все же брал из казны он неизмеримо больше, чем отдавал.

Двор недоумевал, как это Меншикову все сходило с рук! В конце концов его рвачество так всех вывело из себя, что Сенат направил Петру донесение с перечислением случаев воровства князя из государственной мошны.

Царь и тогда не отдал Меншикова на растерзание, ответствовал: «Вина немалая, да прежние заслуги более. Рука вороватая, да верная».

Однако незадолго до смертельной болезни Петра еще одно воровство Меншикова обернулось отстранением его от должностей президента Военной коллегии и генерал-губернатора Санкт-Петербургской губернии. К этому времени Петр уже едва переносил милого друга. Он все еще ценил и нуждался в нем, но прощать больше не мог. Царь был так разгневан, что готов был убить Меншикова. Тот это почувствовал и на коленях молил о прощении, но гнев Петра был страшен: «Теперь в последний раз дубина. Ей, впредь берегись! – зазвучало грозное предупреждение».

Петр помнил недоуменные взгляды родовитых сановников, которые толпились в приемной, ожидая наказания более серьезного, чем лишение Александра Даниловича видных постов. Неужели никто не в силах обуздать казнокрада! От Петра ожидали действий на его счет. Меншиков был не на шутку напуган, но тут смертельная болезнь приковала Петра к постели. Два близких ему человека: Екатерина и Алексашка, оба виноватые перед ним и оба страшившиеся своей участи, распоряжались во дворце и определяли список лиц, кого допускать до царя, а он – Петр был так измучен болезнью, что никак не мог этому воспротивиться!

* * *

Однако не только плохое вспоминалось, но и хорошее. Много счастливых дней было у него во дворце!

В ушах зазвучал голос и грудной смех жены, когда он показал ей послание от Лизетты.

– Твоих рук дело? Говорено же между нами, чтоб не встревала ты в дела государственные!

– Петруша, не серчай! Я лишь просьбу Лизетты изложила, – сказала она со своим, приятным уху акцентом, – ибо собачка понеже писать не может. Я приготовила для вашей милости померанцев и венгерского вина. А вот вам и мое посланий. Отправить его не было оказий, ви вернулись быстрее обычного.

Она достала из декольте письмо и протянула ему: «Господин, контр-адмирал. Доношу вашей милости, что я здесь купно и детки наши в здравии обретаемся. Не чаем вашего к нам возвращения! А что изволите упомянуть, что вам без нас скучно, верю, однако ж чаю, что вашей милости не так скучно, как нам, и забавы вы везде можете сыскать. А что пишете, будто старые, так то, ведаю, что скорее даму сыщите! Хотя метрессу свою отослали, так я тому уведоми- лась, но чаю, что ненадолго», – вдруг вспомнил Петр фрагмент из письма жены и почувствовал себя, как всегда был в разлуке с ней: далеко, но желанным, не смотря ни на что!

– Не грусти! – хлопнул Петр по плечу Ивана Даниловича, все еще переживавшего, что царь остался недоволен видом своего дворца. – Не твоей вины дело это. Я и сам при жизни не всегда чужие кости берег. Дальше веди.

– Да почти все осмотрели. Только портреты остались, да ваша восковая скульптура.

– Скульптур довольно с меня, а с родными моими один постою.

– Переживает? – спросил Толик, вышедший покурить, присоединившегося к нему Ивана Даниловича.

– Перед портретами стоит и молчит. Меня прогнал.

– Ну, ясно, переживает. А интересно, он там, – Толик показал пальцем на небо, – с ними виделся? Если так, то вроде как недавно расстались!

– Вот вы его об этом и спросите.

– Ну и спрошу! – обиделся Толик.

– Только не сейчас, – назидательно повысил голос Иван Данилович. – Тяжело о таком говорить.

– Что я, не понимаю?

* * *

Петр все-таки не удержался и вошел в бывшую офицерскую караульную, где теперь находилась его восковая скульптура. Вошел и вздрогнул от сходства с собою. Он оглядывал себя со всех сторон, и казалось, что выражение лица восковой куклы менялось.

– Обратите внимание на то, что волосы парика восковой персоны – настоящие, принадлежавшие царю, – услышал он голос экскурсовода.

Петр оглянулся, в комнате, кроме его и двойника, никого не было. Голос раздавался за окном, так как он вошел туда, куда посетителям входить не полагалось.

– Редко кому удается встать на уровень взгляда восковой персоны. Создается впечатление, что царь смотрит поверх подданных, как это было и при его жизни, но те, кому повезло с высоким ростом, признаются, что чувствуют себя, как будто пронизанными его взглядом насквозь! Довольно жутко находиться рядом!

Петр оглядел куклу, и у него мелькнула озорная мысль: скинуть это чучело с трона да самому занять это место. Вот бы посмеялся он реакции увидевших, как он встает и начинает говорить.

На память пришло, как еще при жизни спрашивали его:

«– Ваше величество, дозволяете ли вы изготовить по вашей кончине восковую персону?

– Дозволяю, – тогда ответил он.

Но Карло Растрелли не унимался:

– Прошу прощения, Ваше величество! Возможно ли установить внутрь пружинный механизм, дабы персона вставала, подымала руку и могла ходить?

Петр отмахнулся тогда:

– При жизни так натрудился, набегался, что после посидеть спокойно желаю. Не дозволяю.».

Снаружи опять послышался голос экскурсовода.

– Карл Растрелли прислушался к пожеланию царя, но в колени, локти персоны вставил круглые шарниры. Таким образом можно время от времени менять позу скульптуры, положить ногу на ногу, руки повернуть иначе. Представляете, какое впечатление производила эта персона на вельмож. Они выйдут от Екатерины, плюются, что портомойка на троне, а тут Петр сидит. Вельможа входил, персона была в одном положении, выходит, а Петр уже ногу за ногу заложил. У иных сердце в пятки уходило! Петр и после смерти их всех в страхе держал!

Неожиданно ее речь была прервана громким отрывистым смехом.

Экскурсанты в любопытстве заглядывали в комнату, откуда слышался этот неестественный хохот.

– Смотрите, Петр! Мистика какая-то!

– Два Петра! Точно, два!

– Один шевелится! Это он смеется! Он хохочет над нами!

Раздались визг, топот и крики.

– Что, что такое? – немногочисленные экскурсанты, привлеченные шумом, направились в сторону комнаты с восковой персоной. Ужас, в глазах бежавших навстречу людей, передался и им.

– Петр, Петр. – кричали они, сначала метнувшись из зала, а затем, как завороженные, возвращались, разглядывая ожившего царя в упор.

– Смотрите, один в один! А высоченный какой!

Петр, не выносивший прямого взгляда, выбежал из дворца и, увидев Толика, скомандовал:

– Гони!

Иван Данилович еле успел запрыгнуть в машину.

Из музея выбегали люди и показывали в их сторону.

– Петр, Петр, – слышалось отовсюду.

– Вы такой фурор навели! – когда они отъехали, заметил Иван Данилович. Он все еще оглядывался в сторону дворца.

– Меня за восковую куклу приняли! – засмеялся Петр. – Ох и Екатерина! Ох и хитра! И Данилыч туда же! Для устрашения сию персону изготовили, – царь опять захохотал. – Посмотрел бы я на лица бояр, кои моей персоной были напуганы! Хороша шутка!

Отсмеявшись, он стал серьезен и деловито спросил.

– Столица у вас где нынче?

– В Москве.

– Туда и гони!

Толик заартачился:

– Мне завтра на работу. И потом, что я жене скажу, где ночь провел?

Но Петр не привык, чтобы противились его воле.

– Ты ныне при царе. На службу тебе указ пошлем, что сполнять ее не должен. И жене отправим. Указ есть указ. Он всем писан.

– Моей – не писан! Да и нет у нас царей, – безнадежно протянул водитель.

– Тьфу ты! Забыл совсем! Все у вас не как у людей!

– Петр Алексеевич хотел сказать… – пришел на помощь ученый. – На работу вам будет послано письмо, что вы теперь на правительственной службе! Вы это хотели сказать, Петр Алексеевич?

– Вот-вот!

– …и выполняете историческую миссию по доставке Петра Великого в Кремль для… – ученый задумался, а затем продолжил: – Для восстановления в правах как главы и правителя.

– Толково! – похвалил Петр.

– А кто мне за бензин заплатит? – не унимался Толик.

– Что за штука? Для какой такой оказии? – спросил Петр, услышав незнакомое слово.

– Это как овес для лошади, корм для машины, – объяснил ученый.

– Из государственной казны, по моему же указу, будет тебе возвращено деньгами, зерном или живностью какой.

– Мне бы деньгами… – озадаченно отозвался водитель.

Глава 2. Встреча двух правителей

В дороге, однако, им не пришлось долго быть одним. Местные власти, получившие указание сверху, решили оградить Петра от неприятностей в пути. Скромная машина была окружена почетным эскортом с мигалками.

Толик гордо поглядывал на всех со своего водительского места и думал: «Вот ведь, не кого-нибудь остановил, а меня. Верно, значит, я тачку выбрал. А моя меня недотепой считает! В милицию, что ли, забрали бы! Тогда, может, в газетах напечатают или по телеку покажут. А то ведь не поверит! Скажет: “Не болтай! Чтобы Петр и ты! Да он с тобой… на одном поле не сядет!”» – Толик обиженно шмыгнул носом, как будто уже услышал от жены эти горькие слова.

Минут через десять Петр вдруг изрек:

– Нелегка житуха на пустое брюхо! Поворачивай в ближайшую корчму. Три века крошки во рту не было!

Переглянулись его попутчики, и машина остановилась у харчевни «Три пескаря» на Невском проспекте.

Выйдя из машины и привлекая внимание прохожих, Петр сердито прошагал к двери.

– Пялятся, будто я чудище многоголовое!

– Их можно понять, Петр Алексеевич! – засеменил рядом ученый. – Не каждый день живого царя видят!

В коридоре харчевни красовалась настоящая телега с кадками и плугом. Чуть дальше стояла скульптура мужика. Одна рука его была прикована кандалами, а второй он пытался дотянуться до кружки с пивом.

Петр улыбнулся и заметил:

– Да, уговорами и ныне не сладишь, коли кандалы в ходу.

* * *

В зале столы были отгорожены стойками, с которых свисали колосья пшеницы. Петру интерьер понравился. Он почувствовал себя в нем привычно.

Наличие выстроенного в баре алкоголя доказывало, что сюда можно было прийти не только для того, чтобы перекусить, но и отвести душу за теплой беседой.

Во главе этого великолепия, как вратарь на воротах, стояла хозяйка. Средних лет, моложавая, но по унылому выражению ее лица было ясно, что гол в эти ворота давно не забивался!

Оглядев помещение, посетители подошли к стойке, и Петр сказал:

– Сбитня горячего, пирогов с зайчатиной, каши да медовухи.

Барменша, которая ничем, кроме сериалов, не интересовалась, вытаращилась на него.

– Ты что, из роли не вышел? Вот тебе меню. Садись и читай.

– А что мне тебю читать? – усмехнулся Петр. – Ты нам еду подавай, и побыстрей! Мы нынче в большой спешке!

Ученый и водитель энергично закивали.

– А что подавать-то? – не унималась хозяйка заведения. – Вы еще ничего не заказали.

– Сказал же, отрубей бараньих, крыльев лебединых, репу пареную, да щей погуще. Все, что есть, давай!

– Здорово у вас получается! – восхитилась барменша. – Как у настоящего царя!

– Он и есть настоящий! – сложил руки рупором Толик и кивнул на Петра.

– Ну, знаете, – обиделась она, – дурить меня не надо. Могли бы человеческим языком заказать!

– А я тебе, дура-бабища, каким говорю? Жрать давай! – не выдержал голодный царь.

– А за дуру-бабищу вы мне ответите! – и оскорбленная дамочка вызвала охрану.

И вытолкали бы голодного Петра с сотоварищами, если бы милиция не вмешалась. Капитан подмигнул хозяйке и сказал:

– Президент приказал обеспечить Петру лучшее обслуживание, а вы на него охранников натравили. Ай- ай-ай.

– Президент? – недоверчиво махнула рукой красотка за стойкой. – Нашли дуру!

– Чего мы здесь тогда? – вразумил ее капитан. – Команда из Москвы от самого! Мы с вами первыми живого Петра видим!

– Того самого, что Петербург основал? – Хозяйка покрутила головой. – Вы шутите! Нет? Что, серьезно? Вы думаете, что я прям так и поверю! – она кокетливо поправила волосы.

– А зачем мы здесь тогда? Вы видели, чтобы милиция кого-то просто так охраняла!

– Да вас, когда надо, никогда нет! У нас тут такая драка на днях была, так вы приехали, когда уже…

– Прекратите разговоры! Он, может, со дня смерти ничего не ел. Представляете, какой он голодный…

Этот довод казался очень убедительным.

– Раз так, я ему лучшей водки налью и закуску организую!

Посмотревшись в зеркало и подкрасив губы, она поставила на поднос все самое дорогое и выплыла в зал.

Через некоторое время насытившийся и подобревший Петр добродушно хлопал раскрасневшуюся женщину пониже спины и шутил:

– А у моих-то баб зад покруче был! Нынешние – тощеваты! Да и то ведь – три века за бабу не держался!

Смущенная хозяйка похохатывала:

– Да неужели вы тот самый Петр? Кто бы сказал – не поверила бы!

– Тот самый! Не сумлевайся! А хошь – пощупай! – И он хохотал громким басом, а за ним смеялись и все остальные.

Первая земная трапеза бывшего самодержца получилась на славу! Только еда современная ему не по вкусу пришлась:

– Жидковата! – Навару нет! Да и то – три века не есть, так и черт рогатый за поросенка с хреном сойдет!

Вскоре харчевню почтил своим появлением еще один высокий гость. Сам Президент с сопровождением, узнав о местонахождении Петра, прибыл на встречу. Доро́гой он волновался. Не знал, как повести себя. Боялся неловкости и того, что это будет замечено подчиненными и Петром.

Но получилось все как нельзя лучше. Государь был под хмельком и, сидя в окружении своих спутников, окликнул вошедшего Президента:

– А, сотоварищ мой! Рад, рад! Я до тебя собираюсь, а ты сам ко мне поспешил! Садись. Раздели пищу земную. Я вот ем, ем, а наесться никак невмочь! Ну-ка, лапушка, угости главного гостя и его сподвижников, – спихнул он с колен ошалевшую хозяйку. – И налей нам всем по чарочке.

Владелица харчевни пригладила растрепавшиеся волосы и цыкнула на любопытных официанток.

– Что стоите? Не видите, какие гости? Лучшую посуду, салфетки, переднички. И блузки оправьте, – одернула она кокетливых официанток, расстегнувших верхние пуговицы. – Аппетит Президенту испортите! Чтобы сервис был первый класс!

– Обслужим по высшему разряду!

– Петра не трогайте! Я его сама кормить буду.

Столы накрыты и украшены, преобразившаяся харчевня задышала уютом, как румяный пирожок только из печки. И гости, обласканные нежной женской заботой, расслабились, отпустили напряженные спины, разгладили сведенные брови и за обильной закуской и третьей-пятой рюмкой заговорили о земных делах.

Петр как хозяин усадил Президента подле себя, а остальные расселись вперемежку.

– Что, сотоварищ мой, – прищурился подвыпивший Петр, – тяжела, знать, шапка Мономаха? Вон, круги под глазами, да и тощеват ты! Солидности в тебе нет, дородности мало! На Руси ведь как было? Тощий – стало быть, голодный. Голодный – значит, бедный. Живот бы тебе, ядрена матерь! Хоть подушку вставляй!

Президент смеялся одними глазами, но ничего не отвечал.

– Петр Алексеевич, – заплетающимся языком сказал осмелевший под хмельком ученый, – теперь другие нравы! Животы – это у ленивых да у бедных.

– С голодухи пухнут? – удивился Петр и повернулся к Ивану Даниловичу.

– Да нет, – продолжал ковылять языком ученый, – животы у тех, у кого нет времени и денег за собой следить и спортом заниматься. А наш Президент в отличной форме!

– Шпорт? Что же за штука такая?

– Это, Петр Алексеевич, когда бегаете, к примеру, километров пять, – пришел опять на помощь Иван Данилович. Он был необыкновенно горд, что Петр нуждается в нем и это видит Президент.

– Это сколько ж?

– Версты четыре, – вставил ученый.

– А куда бежать-то? – не понял Петр.

– А все равно. Никуда, просто чтобы жир согнать!

Петр загоготал и затрясся всем телом.

– Четыре версты бежать, ха-ха-ха, не за какой-то надобностью, а чтобы жир согнать?! Уморил! Ей-богу! И это и есть шпорт? Да что за дурило его придумал? Чтобы солидные люди, отцы семейств, жир сгоняли? Жаль, нет Алексашки, он бы помер со смеху!

Отсмеявшись немного, Петр толкнул Президента в бок.

– И ты бегаешь?

– И бегаю, и плаваю, и борьбой занимаюсь, и многое другое.

– Вот борьбой – это молодец, – посерьезнел Петр. – Правитель должон силу казать! Во у меня какой кулак! Мои-то, знаешь, как его боялись! Со мной – не пропадешь! Ты кем меня величать-то будешь?

– Главным помощником и советчиком! – родилось вдруг у Президента решение.

Петр сдвинул брови.

– Ну что ж, что главным – хорошо! Да тяжко мне, брат, от души говорю, быть только рукой, головой я быть привык! Ну да за три века подотстал я. Наверстывать надо, учиться! Ну да ничего, – хлопнул он Президента по плечу, отчего первое лицо государства слегка сжался, – выдюжим! Вдвоем-то – завсегда выдюжим! Ты на своем месте сидеть будешь, а я рядышком. Глядишь, и опять у нас страна засияет, будто золотой под солнцем!

Глава 3. Присматривание

Скорость вращения Земли увеличивается с каждым веком. Это ощущает любой человек. Подобно колесу, которое, медленно набирая ход, разгоняется и катится, не разбирая дороги, она вращается все быстрее. Проносятся годы, месяцы, дни, и чем дольше живем, тем яснее это видим. Возможно, день четыреста лет назад был длиннее, чем сегодня, ведь наши предки не делили его на временны́е отрезки, а жили по солнцу от рассвета до заката. Все изменилось после изобретения часов. Их и назвали по отрезку времени, который они указывали. А затем к циферблату прибавилась и минутная стрелка. Вот тогда время побежало еще быстрее. Первым такие часы привез в Россию Петр Великий. Он и начал отсчет нового времени.

* * *

С неожиданным воскрешением Петра многое пришлось решать немедленно. Времени на обдумывание и обсуждение не было. Жилье, гардероб, питание. Эти самые простые вопросы оказались совсем не простыми. К примеру, как Петр предпочтет одеваться? Станет ли он носить современную одежду или не пожелает расстаться с кафтанами, длинными белыми сорочками с кружевами и бриджами, которые носили в его время? Захочет ли обувать обычные ботинки, или необходимо будет шить ботфорты на его длинные ноги? А еда? Дать указание ресторану варить щи да кашу или сделать специальный заказ, чтобы готовили лебедей к царскому обеду? Не будешь же по каждому пустяку бежать к нему и спрашивать.

Петр смирился, что пока в Кремле готовятся палаты, его с окружением поселили в лучшем номере гостиницы Метрополь. Президентский люкс – четырехкомнатный номер с видом на Большой театр, где останавливались королева Испании, председатель КНР и глава КНДР, стал временным пристанищем ожившего царя.

Иван Данилович и Толик не могли поверить, что им так повезло!

Толик подошел к окну и, любуясь видом, позвонил жене в порыве разделить с ней свою радость. Желание что-то доказать ей не оставляло его:

– Але! – раздался из трубки родной голос.

– Привет, дорогая! Как вы там! Догадайся, откуда я тебе звоню?

– Откуда? – раздражилась жена, не приглашенная в счастье.

– Угадай.

– Толик, ты ошалел! Сейчас все брошу и буду отгадывать!

– И все равно не отгадаешь! Я звоню из… – он захихикал. – Нет, все равно не поверишь!

– Толик, говори уже.

– Из «Метрополя»!

– Какого «Метрополя»? – не въехала жена.

– Из того самого! Из гостиницы, что рядом с Кремлем!

– Папа, папа, ты скоро приедешь? – послышалось в трубке.

– Скоро, мои дорогие, дайте трубку маме.

– Дорогая, ты слышишь?

– Слышу!

– Нас поселили в президентский люкс! Представляешь! Передо мной и Большой театр, и Малый, и ЦУМ!

– И ЦУМ! Сволочь ты, Толик! – с чувством сказала жена. – Я тут с детьми, одна, а ты из «Метрополя» на Кремль любуешься! Совести у тебя нет! Еще звонит и душу травит! – бросила она трубку.

– Не поверила! – понял Толик и вздохнул.

Иван Данилович решил предварительно подготовить жену.

– Чем занимаетесь? – спросил он с подходом. Услышав в ответ сердитое сопение, решил улучшить жене настроение: – Ты знаешь, где я сейчас!

– И у тебя хватает наглости мне этот вопрос задавать?! – услышал он рычанье из трубки. Уехал, бросил, а я тут надрывайся! – жена набрала воздуха в грудь и рявкнула: – Ремонтом! Ремонтом я занимаюсь! Тебя не дождалась, сама взялась! А вот где ты, я с удовольствием послушаю, – прошипела она.

– Умница моя! Приеду, помогу!

– Да уж ты поможешь! От тебя такая помощь, что зашибись! Вот где ты сейчас?

– Дорогая, я в Метрополе, гостиница такая рядом с Кремлем.

– В гостинице?! Ты что, совсем с катушек слетел?! Я тут вся в мыле, а он с девками в гостинице развлекается!

– С какими девками?! Когда я развлекался?! Ты что, с ума сошла! Что у тебя в голове?! Ты знаешь, кого я сопровождаю?! Я же Петра сопровождаю!

– Ах ты там не один! Еще и с собутыльником! Ну, только вернись! Только вернись!.. Эй, ты чего мне тут накрасил! Я какой цвет говорила!

– Ты о чем, что накрасил? – кричал он уже неизвестно кому, так как жена швырнула трубку.

Толик понимающе глянул на Ивана Даниловича, но промолчал.

Они оба не знали, как долго продлится их счастье, и решили наслаждаться им в полной мере.

Увидев в холодильнике приготовленную для царя икру, проглотили слюну, но открывать банки не решились.

А вот выпить за здоровье царя из бара с разнообразными напитками – с огромным удовольствием.

– За Петра!

– За Петра!

Глава 4. Петр наедине с собой

«Катеринушка, друг мой сердешный, здравствуй! Соскучился по тебе в этом новом времени – сил больше нету! По тебе да по черту этому Алексашке – вору и мошеннику. Тяжело мне, Катюша, тута, зело тяжело, что даже и письма тебе писать решил, токмо ведаю, что не получишь их.

Поперву, как я глаза открыл, в теле своем себя как в тесном платье чуял. Там оно нам без надобности, а тут на одну шкуру другая надета старым камзолом! Хотел подняться и не смог. Зело смешно стало от бессилья моего. Вспомнил, что губы надо растягивать и из нутра горлом звуки издавать. На смех мой зала эхом ответила. Голос свой не узнал. Псовым лаем он слышался, и было жутко.».

Долго писал царь. Многое накопилось, а доверить свои чувства мог только бумаге. Крик вырывался из души и застывал неровными буквами, словно слезы, замерзающие на морозе. Писал, как тело не слушалось его, как удивлялся, что в помещении было светло от стеклянных трубок, в которых не было огня. Как набежали в подвал люди и таращились на него, боясь подойти. Сетовал, что должного ему, царю, почтения не оказывали, как в былые времена. Делился, как вышел в свой город и стоял, привыкая к себе и к миру. Глаза его везде на стены с окнами натыкались: и не только на те, что у земли, а и на те, что на большой высоте, под облаками. Как будто был он в огромной комнате без потолка и чувствовал себя муравьем или иной ничтожной тварью.

«Не полюбилось то мне, по душе скажу, давили на меня громады сии. Зело тошно себя ничтожным видеть, когда я положением своим и ростом над всеми возвышаться привык. И вздумалось мне во дворце моем побывать. В мыслях себя в оных покоях видел. Да отвык, что не можно, где пожелается, там и быть, как на том свете. На Земле, помнишь, ежели поспеть куда изволишь, итти надобно. Зело скучно того ради ногами двигать, токмо кости гораздо болят. Но не без сумленья мне, как доселе, в прежней жизни, не чаял, как то нудно. Все в памяти витало, как, телом не отяжеленный, быть мог, где задумал.

Что увидел далее – потрясло меня до самого нутра! Чудища с квадратными глазами, на мягких колесах, катились по надобностям своим, токмо урчали злобливо. Дух подле них тяжелый был, и от иных серый дым под колесами бился. Внутри чудищ люди сидели, и так покойно, будто привычно им. Я им чуднее показался, чем двигающиеся твари. На меня пялились и пальцами тыкали. Понял я, что правят они металлическими конями заместо лошадей. Любопытство во мне взыграло. Не утерпел, встал на пути, чудище передо мной завизжало, и из бока у него вылез кричащий человек.».

Усмехнулся Петр в усы, вспомнив встречу с Толиком, и писал дальше о нем и об ученом Поводушникове:

«Тоже Данилычем оказался, как Алексашка. Только где ему до друга моего грешного. Того черта мне зело недостает. Его и тебя, душа моя. Один я здесь, как старый дуб среди убранного поля. Бродят все вокруг, дивятся, какой он старый и могучий, от непогоды под ним жмутся, а об одиночестве его и не думают. Была бы ты со мной али хоть Алексашка, и вместе б на новую жизнь смотрели».

Петр горестно сдвинул брови и по привычке ткнул ручкой в несуществующую чернильницу. Затем досадливо скривился и продолжил писать дальше.

«Зело скушно языком молоть! Отвык, что не волен мысли свои и чаяния в чужую голову вложить, как на том свете. По загробной привычке мнилось, что коли подумать, так уже и поймут! Нет, не слышат, сукины дети! На Земле говорить надобно – губами шевелить и языком. Сильно это делу мешает! Надо все нутряные мысли наружу выговаривать! Да и тогда понимают все как-то по-иному. А иные без конца мелят и мелят!».

Остановился Петр на минуту и удивился, что письмо получилось большое, а он еще и половины не сказал. Вспомнил, как всегда второпях черкал что-то на бумаге для жены, никогда не имея времени на подробный рассказ. Но ведь тогда рядом были друзья, соратники. Все его думы и чаяния доставались им. Теперь же только с бумагой он и мог поделиться.

«Питербурхская крепость ныне Петропавловской зовется. Помнишь итальянца Трезини – все руками махал и из-за денег со мной спорил? Докончил он собор-то. В нем мы с тобой, родная, вместе лежим. Вернее, ты лежишь, а я тут к новой жизни привыкаю.».

Вспомнилось, как облюбовал он остров для крепости. Как 16 мая 1703 года заложил здесь первые бревна и назвал место сие Санкт-Питербурх. В то время шла война со Швецией, и хоть и взяли городок Ниеншанц с хорошо укрепленной крепостью, все же угроза от врага оставалась очень серьезной. Необходимо было защищать земли, отвоеванные в ходе Северной войны. Чтобы спокойно строить новый город, необходимо было запереть Неву на подходах к нему. Для того и решил он отстраивать сильную и хорошо укрепленную крепость. Сам принимал участие в разработке ключевых позиций, смотрел, как врывали заостренные колья в землю, как насыпали валы. В помощь привлек француза Ламбера. Это он разрабатывал план первой, деревянной, крепости. Простояла она три года, а затем стали ставить каменную. К тому времени уже обустроились на новом месте и легче стало доставлять необходимое. Толково была крепость задумана. Защищена и с воды, и с суши. В случае нападения врага все могли внутри укрыться. В углах, по всем фортификационным правилам того времени, возводили бастионы, куртины (то есть стены) ставили по 9–12 метров высотой. Перед куртинами построили равелины – треугольниками, выдававшимися вперед, – для защиты стен и обстрела противника с двух сторон.

«А пушка на Государевом бастионе все палит в полдень. Обычай сей я завел, дабы извещать о поднятии воды, а купно подавать сигнал о начале и окончании работ.

Токмо взошедши в крепость, я пальбу по случаю своего прибытия не услыхал!

Ныне у страны нашей иной капитан!

Город наш не узнать! Помнишь Адмиралтейство, корабельную верфь, где я все время пропадал, и ты меня корила, что про еду забываю? Сколько славных кораблей уходило там в воды Невы! Не признать сии места. Канал, по коему лес сплавляли, ныне Конногвардейский бульвар. Где верфь была – Адмиралтейство со шпилем и колоннадой. Помнишь наш Летний сад? Сколько машкерадов с салютами, забав и потех учинено было! Сколько заморских гостей дивилось на беседки и статуи! Как смеялись с тобой, когда голландский посол напился и мукой обсыпанную девку принял за мраморную.

“Мне нада эта трогать! – кричал. – Коли гладкая – знашит, статуя!”

“Хрен голландский! – наши тогда ржали. – У нас все девки гладкие!” – И поили его опять.».

Петр задумался, вспоминая, как выбрал место для Летнего сада. Ранее там располагалась мыза шведского майора Канау. Петр еще шутил, что у этого канальи нюх на хорошие места! При мызе был разбит сад, фрукты из которого доставлялись на его царский стол. Петр сам нарисовал план и отписал в Москву, чтобы из Измайлова свозили деревья и кусты, всякие цветы, и не помалу, особливо тех, кои пахнут. Сад разрастался, и к 1710 году, когда начали строить Летний дворец, его территория оградилась Лебяжьим каналом, и он стал главным украшением города. Дворец с трех сторон окружала вода, давая возможность лодкам причаливать прямо к его стенам. Кроме того, под его фундамент подвели трубу, в которую спускали отхожие продукты. Систему похожую Петр подсмотрел в Англии, подивился ее простоте и задумал применить по возвращении, сделав таким образом у себя теплый туалет.

«Погиб сад при наводнении, – писал царь дальше. – Ни деревца, что сажал! Все волной смыло! Ныне новое насажено, токмо, как нелюбимое дитя, некому приголубить. Уход будто есть, да не по душе, статуи белыми скелетами светятся. Каждую помню – откуда привез, где заказал, сколько платил. А фонтаны? Двадцать штук при мне и до пяти десятков опосля меня! Мню, таковой красоты и во Франции было не сыскать! Сгинулo все от невской стихии, а может, Безымянный Ерик осерчал, что его Фонтанкой нарекли, и оные фонтаны порушил. Гаванец засыпали, и дворец наш Летний ныне токмо с двух сторон водой окружен, на шлюпку с него более сесть не сподобно.».

Защемило сердце Петра, когда входил он в свой Летний дворец. Не услышал он там родных голосов, зато увидел много посетителей и туристов. Вспомнил, как входил в первую приемную, а там уже толпились люди. Ждали – кто доложить, кто пожаловаться, а кто и за наказанием.

«Ныне встречен был токмо парсунами тех, кои служили мне. И тех, кого я жаловал и кого казнил.

Все им простил и забыл! И некому в секретарской приказ мой получить, токмо шахматы стоят в порядке, да никто фигуры не движет. Того чуднее показалось мне в спальне кровать свою узреть; китайское одеяло будто вчера мое тело принимало. Китайская работа прочнее оказалась, чем то, над чем отец с маткой потрудились. За три века не сгнило. Помнишь, как я все горячим любил? Того для окно повелел прорубить из поварни в столовую, чтоб пища не простыла по дороге. Окно открыто, а подать в него нечего. Никакими яствами нижняя поварня меня не порадовала, и порядок таков, коего никогда добиться от поварихи не мог. Боле всего удивило, что возле моего отхожего места народ толпился, не отогнать. Зело всем чудно, что царь, как простой человек, ну́жды имел.

А дворец наш Зимний внутри чужой храмины стоит. Токмо шесть комнат от всего и осталось. Их показывают и за нашу жизнь выдают. Озлился я, и вспомнился последний день и думы горькие о тебе и гниде этой Вилиме Монсе. Чем прельстил тебя сей сладкоголосый прыщ?! Его любовные утехи моим предпочла! По бабьей своей слабости удумала, что на красоту твою польстился, а не терзался тщеславными мыслями возвыситься, овладев императрицею! Не он ведь, я тебя возвысил из грязи! Как ты охнула, увидав его отрубленную голову! И такой тогда страх в твоих глазах зажегся, что укрепился я в прелюбодействе твоем! Порешить тебя хотел! Беды бы наделал, кабы не болезнь!

А и сам виноват! На одни и те же грабли дважды навернулся! Сестрица его змея была, пошто другой гниде приют давать!».

Петр хотел взять свечу и поднести поближе к написанному, да только хватанул рукой воздух. Плюнул в сторону, сетуя на свою забывчивость, и, поднеся письмо к лампе, перечитал:

«Да что поминать! Многократно об том меж нами говорено! Простил уж тебя на том-то свете! Там нам очи на все открывают, и зрим мы далее земного!

Хочу токмо сказать, что город наш красавцем стал, что нам и не мечталось! Прошпекты прямые, соборы величественные, площади, дворцы, набережные. Леса в округе порублены, болота высушены, домов громады! Народищу – сколько ты за всю жизнь свою не повидала! Ей-ей, слезу у меня прошибало, что не зря, выходит, все наши му́ки, пот и слезы пролиты были! Не зря людские кости вместе со сваями в грунт врастали и ныне красоту эту подпирают. Не зря ломал я косность и упорство боярское, чтоб слава о городе нашем на весь свет гремела!».

Глава 5. Первые дни Петра в Москве

Президент поручил администрации заниматься всеми организационными вопросами, связанными с нуждами ожившего царя.

– У нас весь бюджет трещит по швам, – жаловался дома глава хозяйственного отдела Николай Арсеньевич. – Легко указания давать: выделить средства на содержание Петра и его окружения. Я сам – с радостью бы! Петр Алексеевич – мой любимый исторический персонаж! Но где денег взять? – поглядывал он на молодую жену Илону, которая собиралась куда-то и выбирала, что надеть.

При последней фразе она поморщилась, так как слышала ее от мужа чаще, чем хотела бы. Она, отдавшая ему свою молодость и красоту, надеялась, что взамен не будет ни в чем отказа. И когда слышала от своего пожившего счастливца эту фразу, искренне изумлялась.

– Ты всегда так говоришь! – и сейчас, приподняв брови, отозвалась Илона, определившись с нарядом и любуясь на себя в зеркале. – Ну как? – повернулась она к мужу.

– Умопомрачительно! – ответил он, думая о своем и прокручивая в голове сегодняшнее совещание: «Вы, – говорит, – не понимаете, что внимание всего мира обращено на нашу страну? Весь мир, – говорит, – знает, что Петр Великий ожил. Телевизионные компании всех стран предлагают огромные деньги за минуту интервью с ним. Изыщите средства, – говорит, – чтобы он ни в чем нужды не имел».

Николай Арсеньевич покачал головой и пробормотал:

– Даже говорит теперь его языком.

– А что, пупсик, это идея! – подлетела к мужу заинтересовавшаяся красотка. – Идет Петр по Кремлю, а навстречу я в костюме его времени. Он смотрит на меня и чувствует себя как дома. Да это же по всему миру покажут! Какая реклама! Называться будет как-нибудь так: «Компромисс времен», или: «Обмен впечатлениями». Представляешь?

– Отчетливо! – ответил погрустневший в себя супруг и подумал: «Чья только будет эта реклама? Петр в ней не нуждается, а моя – спит и видит!».

Он некстати вспомнил, как первая жена, с которой он развелся недавно, всегда внимательно выслушивала его проблемы. Послушает, повздыхает сочувственно, глядишь, и посоветует что-нибудь дельное! Умная была! Сколько раз он ее подсказки за свои идеи выдавал!

– Надо было по-хорошему расстаться! Денег не пожалеть! – сетовал он, гладя любимую собаку. – Всем бы вам только задом вертеть! – обратился он к четвероногой компаньонке, радостно виляющей хвостом.

– Как бы не растрепала всем, что я жаловался! – озаботился Николай Арсеньевич. – Никогда не знаешь, чего от нее ждать!..

* * *

Чуть не упустили из виду, что хоть Петр многое делал собственноручно, однако ему необходим был помощник. Оживший царь поначалу хотел, чтобы этим человеком был ученый, полагая, что оказывает ему огромную честь. Иван Данилович, однако, смотрел на это с другой точки зрения и предпочитал быть царским советником, как Александр Меншиков, забывая, что тот сначала был денщиком у царя. Да, отвыкли в России подтирать царские попы! То есть в прямом смысле. В переносном – всегда пожалуйста.

– Не для того я университет и аспирантуру оканчивал и докторскую диссертацию писал! – кичился Иван Данилович.

Пришлось объяснить Петру Алексеевичу, что ученый считает себя недостойным доверия.

Служба безопасности занялась поиском. Выбор пал на отличника военной службы лейтенанта Егора Подперетько. Молодой человек понравился царю. Быстр, смышлен, исполнителен. Вопросов не задает, а сам все, что нужно, знает и толково отвечает. Годится в денщики.

Было решено, что царь пока одеваться будет по-старому. Заказали портным шить для него кафтаны. Не смогли найти его размер среди театрального гардероба. Даже у актера, игравшего роль царя в спектакле «Петр Первый», оказался меньший размер. Сапожники шили ботфорты. Носки Петру понравились. Сказал: «Дельно придумано». Насчет еды заявил: «Да мне эти лебеди еще и в мое царствование надоели! Пусть кормят, как Президента!»

Насчет обращения Петр долго думал, а затем объявил: «Что на колени ныне народ не падает – приметил. Что и Президента только по имени и отечеству величают – понял, но что не кланяются – не люблю. Пусть по имени и отечеству, но кланяются. И чтобы спиной ко мне никто повернуться не смел! – И почти прокричал, сердито вращая белками: – И чтоб в глаза мне не смотрели! Чтоб опускали глаза, когда я говорю. А кто будет зенки свои таращить – за дерзость великую сочту и бока наломаю!»

* * *

В первые дни Петр никак не мог привыкнуть к ванной. Он крутил краны, забавлялся с душем, а открыв для себя прелесть джакузи, давал знак Егору раздеть его и, не стесняясь Ивана Даниловича и Толика, залезал туда, и сидел, приказав зачитывать ему газеты одновременно с сеансом гидромассажа.

В номере он дивился встроенному холодильнику. Ставил туда стакан воды и ждал, когда она замерзнет. Лед он добавлял во все напитки, особенно радовался, когда остужал им кофе.

* * *

– Виктор Александрович, меня атаковали письмами! – связалась с Президентом по скайпу Валентина Ивановна, министр здравоохранения. – Научный мир потрясен сообщением об оживлении Петра Великого! Требуют подтверждения, что это действительно он! Настаивают на его осмотре и на присутствии ученых из международного сообщества. Такие возможности для престижа нашей медицины и науки! Петра Алексеевича нужно показать врачам.

– М-м, вы правы, – произнес Президент.

К Петру Виктор Александрович приехал с премьер- министром. Их появление в холле «Метрополя» вызвало такой ажиотаж, что слышно было и в апартаментах ожившего царя.

– Петр Алексеевич, – Егор, от волнения забыв постучаться, влетел к царю. – К нам Президент. А с ним премьер министр. Что делать? Они уже по коридору идут.

– Что делать? Встречать.

– А как? – Все трое приближенных Петра были взъерошены и напуганы.

– С почетом! – усмехнулся Петр. – Одеваться быстро. Да не вам, а мне. Егорша, помоги.

Главные люди государства на некоторое время были задержаны журналистами, когда они вошли в люкс Петра, то увидели Толика, Егора и Иван Даниловича, вытянувшихся в струнку, и Петра, вальяжного и насмешливого, встречавшего их у входа в гостиную.

– Моя правая рука, – представил Александра Викторовича Виктор Александрович.

Петр сверху посмотрел на невысоких нынешних правителей и буркнул:

– Лишь бы одну голову слушали. – Он подошел к столу и сел, уперев обе руки в колено. Взгляд его буровил то одного, то другого.

Виктор Александрович, не дождавшись приглашения, подвинул к себе стул. То же сделал Александр Викторович. Президент старался вести себя непринужденно и на равных. Усилия давались с трудом. Оживший напоминал огромного самца-гориллу, который оглядывал зашедших на его территорию гостей.

– Петр Алексеевич, вам надо обследоваться, – натужно улыбнулся Президент. – Пока врачи не выпишут заключение о том, что вы живы, в мире ваше возвращение будет считаться вымыслом.

Виктор Александрович пытался скрыть волнение. Казалось бы, должен привыкнуть, а тут взмок.

Петр сердито кусал мундштук. Курение – это первая привычка, к которой он вернулся после возвращения.

– На кой ляд мне лекаришки сдались? Руки-ноги работают, голова варит. Чего еще желать после трехсотлетней спячки? Недосуг мне!

– Как государь, поощрявший науку, вы не можете отказать ученым!

Петр со злостью отбросил трубку.

– Ты-то знаешь, что я жив. Твоего слова довольно!

Петр обошел упоминанием Александра Викторовича, и того это задело.

– Я – Президент, но не специалист по воскрешению, – голос Виктора Александровича креп.

– Петр Алексеевич, вам нужно согласиться на осмотр врачей, – вступил в разговор Александр Викторович. – Это формальность. Но она покажет, что вы здоровы и готовы к большим свершениям.

Президент кивнул.

– Шут с вами! – проговорил Петр, оглядывая уже обоих. – Только слыхал, что бабы нынче в лекарях. Не надобно их! Для отдыха баба хорошо, для приятности, а для дела – увольте.

Обследования, к удивлению Петра, прошли живо и интересно. Кровь ему никто не пускал, чего он боялся, помня, сколько раз с ним проделывали эту процедуру. Царь, под конец жизни изрядно натерпевшийся от эскулапов, побаивался современных ученых. Он всегда предпочитал прибегать к докторам в крайних случаях, когда надежды, что само пройдет, уже нет. И нынешними обследованиями был удивлен. Ничего неприятного с ним не проделывали, а завершилось все, как Президент и обещал, довольно быстро.

Ученым же эксперимент с историческим подтекстом не доставил удовольствия. Отказавшийся быть показанным с кафедры мировым светилам, именитый пациент забавлялся, как мог. Непонятно, кто кого обследовал. Ученые были сконцентрированы на нем, а он – сосредоточен на познании нового. Нетерпеливо соскакивал с рентгеновского оборудования, отлеплял провода и срывал с себя датчики, везде лез, желая знать, каким образом все работает. Приставал с расспросами, ругался, не понимая объяснений, и мешал всем.

Когда хотели у него взять соскоб со щеки для ДНК, кричал, что сам умеет зубы драть и вырвет у всех поголовно, если заставят его сидеть с открытым ртом. Когда попросили засунуть трубку в рот, а оттуда в желудок, матерился так, что сбежалась вся лаборатория, в том числе и женщины. Сконфуженный император продолжал препирательства, но уже в приличных выражениях. Тогда Петра стали убеждать, что так он сможет посмотреть, что у него внутри. Заинтересовавшись, царь повелел проглотить трубку видному ученому, у которого по невероятной случайности была обнаружена запущенная язва.

А вот в трубу для томографии отказался лечь наотрез!

– В гробу належался! А на скелет свой никому пялиться не дам!

В конце концов ученые рады были отделаться от беспокойного пациента. Было дано заключение, что ожившее тело принадлежит бывшему царю Петру Великому, сыну Алексея Михайловича Романова и Натальи Кирилловны Нарышкиной. Нынешнее состояние его удовлетворительное. Физически здоров.

На следующий же день на интернет-форумах вовсю обсуждали, какую должность займет Петр в Кремле. Те, кто решил, что он будет вместо Президента, спорили с теми, кто выдвигал версию о назначении премьер-министром.

Сомнений в том, что он станет во главе страны, не было ни у кого.

Виктор Александрович с раздражением просматривал Интернет, то же делал и Александр Викторович. Оба понимали, что оттягивать момент представления Петра главным ответственным лицам страны больше нельзя. Пора бы обозначить ситуацию…

Нелегко дался этот шаг Президенту. Не мог он сконцентрироваться ни на каком деле, мысли сбегались в одну кучу.

«С чего это потусторонние силы решили мне такой сюрприз устроить?.. – отстраненно думал Президент. – Если он оттуда вернулся, то от него чего хочешь можно ожидать! Вернее, чего не хочешь! – Виктор Александрович стал загибать пальцы, прикидывая, сколько ему осталось быть у руля. – Не мог подождать! И главное, от него не избавишься! Если те силы его оживили, то только они и могут его обратно забрать!»

Александр Викторович тоже был под впечатлением от встречи с Петром. «Каков! – восхищался и ужасался он одновременно. – Силу и мощь по одному взгляду чувствуешь! Это он еще не освоился. А когда привыкнет, тогда держись! Теперь понятно, каково было его современникам! Взгляд – к земле пригибает, поневоле поклониться хочется! Еле удержался при встрече, – со вздохом покрутил головой премьер-министр. – Интересно, Виктор Александрович тоже почувствовал? Конечно, тоже! – ответил он сам себе. – Не показывал только. С Петром слабину давать нельзя! Сомнет и не заметит! Тяжело нам с ним придется… – Александр Викторович обеспокоенно заерзал в кресле. – Я второе лицо в государстве – теперь что, третьим буду?»

Уже был созван Большой совет, а Президент все еще не решил, какое место займет Петр в правительстве.

– Не знаешь, куда меня прислонить? – спросил Петр. – Не мозгуй боле. Государь я буду именоваться. По рождению был на это место определен, негоже мне ныне иных путей искать. Да ты не сетуй, – хлопнул он Президента по плечу, – стул из-под тебя я не выбью!

Когда они вошли в круглый зал, разговоры прекратились. Главные ответственные во все глаза смотрели на Петра, который отвечал им колючим взглядом – он на дух не переносил, чтобы его рассматривали. Судорога время от времени передергивала его лицо.

– Позвольте представить вам легендарного царя Петра Алексеевича! – Президент захлопал в ладоши, и присутствующие, получив команду, устроили Петру овации. – Поистине неоценимо все, что вы сделали для нашей страны! – Президент снова начал хлопать.

Сидящие за столом последовали его примеру.

– Лучше бы он в истории и остался, – наклонился под шумок к соседу главный ответственный за оборону.

– Благодарствую за хвалебные речи, на которые ответствую. Быть к вам не чаял, случилось волею Божиею. Посему не буду долго забавитца, надеюсь в скорости приступить к делам. Того для учится намерен, покуда далеко отойти в делах сподобились. Именоваться буду – Великий Государь. Все дела ваши мне ответны будут, коли я знать о них изволшу. Посему трудитесь на совесть, и будет вам от меня радость. А коих в пренебрежении делам замечу, али, не дай Бог, воровстве, то пеняйте на себя! Своими законами судить вас буду. Мне ваши порядки – не указ! Допрежь ответствую – спуску никому не дам!

Ропот и несогласие отразилось на лицах.

– Что мы его слушаем, он вообще уже умер! – отбросил ручку Задиристый. – Чего он здесь распоряжается? – выкрикнул он, все больше распаляясь, но никто его не поддержал.

Петр оглядел всех пристально и продолжил:

– Избавиться от меня не в вашей власти, покуда смерть моя токмо с Божьей воли. Коли небесные силы вернули меня, то я ныне перед ними ответственен! Поперву я у вас учится стану, а опосля – вы у меня. Упорство мое известно, и, буде возможно, настигну вас в скорости. Тогда уж не обессудьте.

Петр удалился, а зал Верховного совета загудел, как будто резко включили звук. Ответственность за свои дела пробрала всех до костей.

Почтенные мужи вдруг вспомнили чувство, какое испытывали в детстве, когда, набедокурив, страшились, что это откроется, и они будут наказаны. Кого-то запирали в комнате и ставили в угол, кого-то лишали сладкого, а кто- то заранее почесывал седалище, опасаясь порки. Обычно после наказания они довольно долго вели себя хорошо и отлично учились.

Глава 6. Овальный кабинет Белого Дома

– Мистер Президент, – материализовался в Овальном кабинете глава секретной службы.

– Почему без доклада? – оторвал голову от бумаг Президент Америки. – Что там, в конце концов, происходит! – негодовал он на секретариат.

– Мистер Президент, простите, срочные новости, – глава секретной службы н ервно сглотнул, – в России ожил Петр Великий.

– Слышал уже. Бред! Как такое может быть?! На собственную же утку клюнули? – насмешливо проговорил Президент, зная как хорошо поставлена дезинформация в спецслужбах.

Глава секретной службы выпрямился, как бы добавляя восклицательный знак к своим словам: – Медицинские светила дали заключение, что это именно он – Петр. Более того, констатировали, что он здоров и полон сил!

Президент принял эту новость с достоинством, присущим главе мощной державы: – Этого нам еще не хватало! Как бы этот оживший покойник нам всех планов не нарушил! – он встал из-за стола и подошел к портрету Джорджа Вашингтона. – Они ведь жили в одно время, или я ошибаюсь? – и вопросительно повернулся к главе cекретной службы, ожидая, что тот обязан знать не только обо всех живущих, но и обо всех покинувших этот мир.

– Джордж Вашингтон родился через семь лет после того, как царь Петр умер. – Глава секретной службы подготовился к встрече. – Лучше бы он… – «ожил», хотел сказать старый служака, но вовремя остановился.

– Президент уловил его мысли: «А действительно, если бы ты ожил вместо русского царя, то кто бы тогда был Президентом!? – подумал он и взглянул на портрет. На мгновение показалось, что Джордж Вашингтон нахмурил брови. – Пожалуй, сместил бы меня из Белого дома…», – мелькнула мысль.

– Не хотел бы я оказаться на месте русского Президента, – рассуждал он вслух. – Может, это к лучшему? Надо воспользоваться ситуацией.

– Есть! – вытянулся глава cекретной службы.

Взгляд Президента упал на компьютер. – Он ведь отстал… так ведь? Пока Петр догонит до второго тысячелетия… Время пока есть.

Виктор Александрович в это время тоже разглядывал портреты Петра Великого на компьютере. Один из них, зрелого Петра, висел у него в комнате отдыха, что была за кабинетом в Кремле. Раньше ему нравился тот, где он был молод, в металлических латах. Таким он предстал перед англичанами в возрасте 26 лет. Молодой, уверенный в себе, знающий, что он хочет. Мантия с двуглавым орлом, рука на поясе, на заднем плане парусники то ли в окне, то ли на картине. Художник Готфрид Кнеллер увидел его таким.

Сейчас Петр совсем не был похож на тот портрет очень честолюбивого, но слегка наивного юноши. Художники хотели скрыть, что у него плоское и круглое лицо и никогда не изображали его смотрящим прямо перед собой. Вот почему он не похож на свои портреты. Зато он именно такой, каким был на посмертной маске! Виктор Александрович даже через экран компьютера чувствовал исходящую от маски силу!

– Такого врага не дай бог иметь! Зато союзник – всем делам победа! – подумал Виктор Александрович, неожиданно для себя сложив фразу в стиле Петра. Сердце сильно забилось в груди и неприятно запульсировало в висках. Спокойные времена его точно не ожидали!

Глава 7. Окружение Петра

Иван Данилович, бедняга, всю жизнь был трудягой и бессребреником. Он настолько привык честно служить науке за копейки, что никак не мог освоиться, получив наконец приличную зарплату. Новая жизнь в Кремле казалась ему миражом. Жена и дочка, привыкшие покупать дешевые вещи и баловать себя сладким по праздникам, не могли поверить, что их труженик, жертва науки, заседает в Кремле, а его месячные переводы больше прежней годовой зарплаты. Они расцвели, приоделись и зауважали своего кормильца. Везде и всюду подчеркивали, что имеют прямое отношение к самому Ивану Даниловичу, что теперь в Кремле.

Став элитой, никак не могли насытиться вниманием прессы, то и дело попадая на первые полосы гламурных журналов за страсть к изменению внешности. Подтянув, откачав и наполнив в своем теле все, что можно, они стали неузнаваемы, и Иван Данилович предпочитал находиться больше на работе, чем дома.

Его жена обнаружила в себе незаурядный талант пользоваться положением мужа. Сначала она организовала для семьи переезд в Москву, а дальше только ставила Ивана Даниловича в известность о том, что семья переезжает в лучшие, а затем в еще более достойные условия.

– А ты меня тыкала, что из трудов праведных не построишь палат каменных! – подкалывал жену Иван Данилович.

– Да, дорогой! Ты у нас все трудишься! – не возражала Алиса Ивановна. Она и дочь были очень довольны тем, что он не вмешивается в их закулисные игры.

– Вот ведь – построил же, и все честным путем! («Все по-честному» – было его любимым выражением.) И не подсовывайте мне эти буржуазные тряпки! – Иван Данилович все еще считал скромность одним из достоинств. – Вон сколько лейблов понатыкано!

Алиса Ивановна, всю жизнь мечтавшая видеть рядом импозантного, хорошо одетого мужчину, возражала:

– Я самое скромное для тебя подобрала. По твоему вкусу.

– По моему вкусу?! Что это? «Хуго Босс»? Тьфу! Или «Дольче и Кабано» – по моему вкусу? Для кабанов и пошито! Верни в магазины, я в отечественном похожу!

– Пап, ну нужно выглядеть прилично, все-таки Кремль, – сетовала дочка. – А то когда тебя по телевизору показывают, стыдно смотреть.

– Вот-вот, – поддакивала жена. – Иван, ты же на людях! Что, там тебе и подсказать некому? Должны же у вас быть стилисты! Вон сколько желающих на тебя свои шмотки надеть! Реклама товару – лучше не придумаешь. Необходимо тебе своим имиджем заняться! Даже Толик оделся как человек, а ты, Иван Данилович, прости меня, на лоха похож. Хоть бы костюм приличный заказал, ты ведь на виду. Говорят, что при монтаже тебя из кадра вырезают и вообще снимать не хотят.

– А мне и не надо!

Совсем другое дело Егор. Этот умел идти в ногу со временем, был хорошим учеником, брал пример с лучших. А примеры играют огромную роль в нашей жизни!

«Посмотри на Сережу, – говорила нам мама в детстве, – он слушается взрослых, он хороший мальчик». И нам уже хотелось ущипнуть Сережу, чтоб тот заорал и перестал быть хорошим в глазах мамы. Но желание похвалы остается. Этим желанием умело пользовались в школах, когда предлагали примеры героев, которыми восхищалась страна. Егор нуждался в равнении на кого-то. Но история нашей страны менялась быстрее, чем его привязанности. Социалистическая система развалилась, и Павлики Морозовы и Николаи Островские уже не вдохновляли. Егора отдали в Суворовское училище, и тут бы ему увлечься личностью Суворова, но известное выражение «Пуля – дура, а штык – молодец» встало на пути обожания. Егор, отдававший предпочтение огнестрельному оружию, был с полководцем не согласен.

Брать пример с местных командиров не хотелось. По утрам они орали по пустякам, багровея так, что вздувались жилы на шее. А по вечерам, под алкогольными парами, выбирали жертву и упоительно измывались над нею. Однажды Егор был свидетелем, как один из старших по званию, выйдя из барака еще возбужденным после такого занимательного вечера и сплюнув на асфальт, который заставлял молодняк очищать с помощью зубных щеток, заметил дружку: «Учил сейчас одного желторотого, не поверишь – это лучше, чем секс!».

С этого момента Егор понял, что равняться на живых у него нет желания. Герои прошлого привлекли его внимание. Прошлого, которое уже слишком далеко от сегодняшнего дня, чтобы изменилась его трактовка. Победа русской армии над французами, разгром наполеоновских дивизий. Триумф Кутузова. Но опять возникали вопросы и сомнения. Прозорливость Кутузова была в том, что он заманил врага в глубь страны, истощил его силы Бородинским сражением, сохранил армию, пожертвовав Москвой, а после этого заставил французов отступать по той же Смоленской дороге, где не осталось больше провианта, чтобы настигать его, теряющего силы, и добивать. Егор же признавал открытый бой, схватку.

В голове мысли сталкивались, пока не родилась истина. Даже у ушедших героев были свои недостатки. Идеалов не было в прошлом, не может быть и сейчас!

Тогда Егор решил выбрать для себя пример, который был полон противоречивых поступков, но по сути и по главном близок к тому, как сам Егор видит и понимает свою жизнь. Героем этим оказался Петр Великий. Он был человеком действия. Для него не было невозможного. Он жертвовал всем ради своей казавшейся неосуществимой цели – процветания России! Такая историческая фигура, – то что надо!

Как только Егор выбрал себе кумира, жизнь его стала легче. Он спокойно переносил тяготы службы, представляя Петра, тянущего изо всех сил канат, на конце которого огромный корабль. Его камзол перепачкан в грязи, он спотыкается, падает, поднимается опять и все тащит этот немыслимо тяжелый груз, не бросая его, и наконец выводит торжествующе в открытое море. Егор знал о любимом герое все: характер, слабости, желания и мечты. И когда его, отличника военной службы, порекомендовали направить в денщики к Петру, он отнесся к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Конечно же, он будет рядом с ожившим царем! Кто же еще?

Взаимопонимание между ними возникло с первой встречи. И в дальнейшем Егор не только не разочаровался в любимом герое, а наоборот – относился к нему с сыновней привязанностью.

Их отношения с Иваном Даниловичем отдаленно напоминали родственную связь между невесткой и свекровью, если бы можно было позволить такое сравнение, не опасаясь, что испорченные умы начала третьего тысячелетия тут же решат, что между Петром и денщиком что-то есть. Слава Богу, ни тому ни другому это даже не приходило в голову! А если бы всплыли подобные подозрения, Петр решил бы вопрос кардинально, ударив кулаком в ухо.

Толик был странноватый малый. Некоторые о нем сказали бы «с приветом». Ну посудите сами: такие, как он, из категории умельцев. Оставь их на горе мусора – они из этой горы ракету построят. Не пропадет русский человек, не станет, слезами обливаясь, проклинать свою судьбу, а от нечего делать ковырять эту кучу начнет. Дощечку вытащит, другую – глядишь, гвоздик найдет, железяку отыщет. И вот уже перед ним не просто мусор, а отдельные детали. И начинается мыслительный процесс, как из этих ненужностей получить что-нибудь дельное.

Вопреки всеобщей уравниловке народ стремился к разнообразию. Отличиться очень хотелось! И начала проявляться сообразительность. Это ж доказанный факт: человек с достатком не может так мозгами шевелить, как бедный. Ему на это нужды нет. А вот эта самая нужда – до чего только не додумывались! Советские гражданки в коммунальных квартирах на ножных машинках такое шили, такие из старых пальто и мужниных пиджаков дизайны устраивали, что у соседских мужиков просто папиросы изо рта вываливались, а коммунальные тараканы забывали вылезти из сумочек красоток и путешествовали с ними бесплатно в городском транспорте.

Кстати, о транспорте. Среди не имевших возможности приобрести средство передвижения граждан было популярным собирать машины. В городских дворах можно было встретить умельцев, любовно поглаживающих брошенный кем-то на произвол судьбы механизм. Они находили отдельные детали, прилаживали составные части и сами создавали свою мечту. Но все это в прошлом.

Втянутый в орбиту этой истории водитель Толик родился под запоздавшей звездой. Не успел вкусить прелесть коммуналки, как – бац! – с мамой и папой уже въезжает в отдельную квартиру. Затем институт, где он опоздал распределиться в престижное место и попал на захудалый завод. Потом в отделе всех красоток разобрали, и он взял, что осталось. Зато Надежда, жена его, не ждала, когда муж припоздает опять, и нарожала троих детей.

Вот тут-то таланты Толика проявились в полной мере! Детишки вышли славные, бойкие, вот только в их небольшой квартирке от них было столь шуму. Толик же любил тишину.

Он стал находить удовольствие в мечтах о путешествиях, а от них перешел к делу.

В одну из вечерних прогулок по петербургским дворам он наткнулся на брошенную машину, масть которой под слоем ржавчины и не определишь. С упоением бросился Толик отдирать, отскабливать безжизненную шкуру. Пропадал в гаражах все выходные, собирая собственный транспорт. В этом он опять припоздал. Механических уродцев уже никто не создавал, и возле перепачканного машинным маслом Толика уже не собирались. Никто не интересовался его изобретательными мыслями, не восхищался его находчивыми решениями. Никто не верил, что он когда- нибудь закончит работу и вырулит со двора на собственном автомобиле.

Когда же это произошло и неизвестной породы зверь забил копытом под окнами их квартиры, а довольный Толик ворвался домой, чтобы подхватить семью и умчать в манящие дали, счастья не получилось. Проехав под насмешливыми взглядами владельцев «Жигулей», при грохоте еще не притершегося мотора, жена сказала, что больше такому позору подвергать себя не станет и детей не пустит.

Толик загрустил, и ничто не могло привести его в чувство. Находясь в полном раздрае, он едва не пропустил распределение дачных участков на заводе и, разобидевшись на жену, игнорировал ее мечту о собственном огороде. Уговоры не помогали, упреки злили, периоды угрожающего молчания его устраивали, а поездки с детьми к матери не пугали.

Не видя выхода, Надежда, которая безумно хотела иметь свой клочок земли, решила прибегнуть к последнему средству. Она выставила перед заводской проходной детей, по команде причитающих на все голоса, и умело руководила поставленным спектаклем. Вышедший Толик шарахнулся от воя и постарался пройти мимо. Рев усилился и преследовал его. Так продолжалось несколько дней. Семья с воплями встречала и провожала его на работу. Толик умирал от унижения, но держался; сердобольные заводские женщины, успокаивая Надежду и детишек, обещали оказать на него влияние всем коллективом. В конструкторском бюро, где угнетатель работал, от деликатного покашливания и шушуканья за спиной перешли к открытым требованиям. Под конец недели мучитель написал заявление с просьбой о предоставлении ему садоводческого участка, который и был выделен коллективным решением.

С этого момента жизнь Толика повернулась к нему новой стороной. Его неоцененный железный конь оказался как нельзя кстати на садовом участке, где не особо обращали внимания, кто на чем ездит, главное, чтоб колымага везла. Толик продолжил эксперименты в подбирании и приспосабливании и через два года смог собрать сносный домик, где семья проводила выходные. На даче невероятно поражала и радовала природа. Все что душа просит – и река, и лес, и деревеньки с коровами. Добираться было удобно, и дачники ездили на свои участки круглый год. Толик, которому его вторая работа – развозка, как он ее называл, – приносила не учтенный государством доход, вскоре присмотрел подержанный автомобиль вместо собранного друга. Надежда же увлеклась выращиванием клубники, которую вместе с детьми продавала на базаре.

Петр встал на пути Толика в тот незабываемый момент, когда тот с гордостью ехал на новой «Ладе Калине», которую приобрел, сдав свой старый «Жигуленок» за пятьдесят тысяч в счет новой машины. Счастливый владелец был безразличен к «Фордам», «БМВ», «Фольксвагенам», «Саабам» и другим «иностранцам». Толик и здесь опоздал, не заметив, как поменялись времена. Надежда не возражала против покупки машины, с гордостью представляя, что они наконец заживут как люди.

Каково же было ее изумление, когда муженек, самый обычный, в чем-то ограниченный, как она считала, – инженер по сути и водитель по характеру – вдруг так стремительно взлетел вверх. Надежда не могла поверить, что ее благоверный отмечен не кем-нибудь, а царем всея Руси!

Она и не думала возражать, что Толик перебрался по службе в Москву, и, по привычке вместо банка складывая деньги в банку, говорила знакомым:

– Муж сейчас на важной государственной должности. Без него ни одно заседание не начинают, а Петр Алексеевич вообще без Анатолия как без рук! – И показывала на экране мобильника Толика, окруженного кремлевскими стенами и портретами Президента и Петра.

Вот такими они были – приближенные ожившего царя. Их бескорыстие его вначале удивляло, и он даже подозревал их в недалекости. Но потом понял: они были чисты душой. Это после своего потустороннего опыта Петр научился видеть. Их непрактичность он объяснял отсутствием рвачества и привычки грести под себя. За это он готов был прощать им многое: и надоедливость Ивана Даниловича, и толстокожесть Толика, и задумчивость Егора. Ему нужна была их преданность!

Глава 8. Знакомство с новыми русскими

Широко развернулось русское предпринимательство. Распахнуло связанные за годы советской власти руки, разминая затекшие места, куда не поступал живительный денежный запас, пораскинуло мозгами, оставляя позади период уравниловки, и зажило…

Ох и быстро же схватывает русский народ! Присматривается, прилаживается, приценивается, находит ходы и выходы, и глядишь – потекли драгоценные купюры, сначала на покрытие затрат да на смазку нужных лиц, а уж потом туда, куда господин предприниматель пожелает. Главное – вовремя схватить! И конечно же, бедовая голова должна быть, рисковая натурА! Характер нужен! А уж если в придачу и цепкий взгляд, что ловит все, что плохо лежит, или зачем не шибко смотрят, то, считай, дело в шляпе!

Русские бизнесмены и заграничные – это две большие разницы.

У тех лоска побольше, в основном к простоте стремятся. Их скромные виллы аж на несколько километров уже не привлекают особого интереса. Все привыкли, что они богаты. То ли дело наше предпринимательство. Почти девственное по своему желанию утвердиться. Красоваться дорогими машинами, швырять сумасшедшие чаевые, строить выше, шире, глубже, ярче, замысловатее и, главное, дороже. Они еще не наигрались, не насладились блеском и следующими за деньгам славой и властью.

А главное – острота от того, что все нажитое может исчезнуть (ведь в нашем государстве все возможно). Или найдется тот, кто им самим любезно поможет перекочевать из одного мира в другой так же легко, как переложит деньги из широкого кармана в глубокий.

На чем сейчас сосредоточен русский бизнесмен? На том, чтобы успеть выгодно продать: землю, оборудование, материалы, а главное – природные ресурсы. Дело это при хорошей постановке, что уж говорить, прибыльное. Но сколько тех ресурсов? На их век хватит? Возможно. Долго-то не живут. Выходит, на детей, внуков?

Вот таким бизнесменом был муж Натика Сергей, а по – солидному – Сергей Романович Уперкорыто. Он обладал феноменальной способностью – убеждать. Кого угодно, в чем угодно, даже не прибегая к даче взятки.

Каково? А? Талант необыкновенный! Говорил он так, что сороки со стыда падали с веток, а брехучие собаки поджимали хвосты и ныряли в подворотни. Он начинал говорить тише и вкрадчивей, голос его вибрировал, он повышал тон, акцентируя на чем-то, подчеркивал, вводил фигурные фразы, украшал литературными оборотами, следовал всем знакам препинания, но о чем шла речь, слушатель терялся в догадках уже после пары минут.

Несчастный оппонент, не находя нить разговора, сосредотачивался изо всех сил, морщил брови, шевелил извилинами, некоторые даже от натуги двигали ушами, но ничего не помогало! Суть была утеряна навсегда!

Что же делать, не попросишь не замолкающего собеседника повторить всю эту тираду сначала?..

Приходилось притворяться понимающим. Кивать, соглашаться, убеждаться, подписывать и давать разрешения и вообще не препятствовать деятельности. Такому пониманию вопроса здорово помогала взятка.

Нет, простите, сейчас в открытую не принято говорить об этом. Принято обмениваться услугами. Я вам подпись, а вы мне новую машину к подъезду, или сервисный пакет для зарубежного путешествия, или тоже что-нибудь нужному лицу разрешить, или запретить ненужному.

Больше всего доставалось переводчикам на частных международных встречах, особенно когда переговоры шли на нескольких языках. Тут требовалось донести суть, и бедные толмачи безуспешно пытались собрать в кучу разбежавшиеся, как стадо баранов, путающиеся мысли оратора. Каждый из них тогда придумывал речь вместо произносимой, и от этого получалось несколько разных предложений, якобы исходящих от Сергея Романовича. Кстати, именно так родилось у него несколько планов, идеи которых ему не принадлежали.

К примеру, мысль о товариществах собственников жилья. При переливе из пустого в порожнее вытекла стоящая идея. И вот он – Сергей, кругленький и важный, одетый в безупречный костюм, катит на встречу с муниципалитетом, чтобы убедить серьезных чиновников предоставить его ТСЖ в аренду, владение (как повезет), дом на Ульяновской улице (ныне 5-я Ямская), что рядом с метро «Таганская».

– Вы поймите, какая выгода всем от моего проекта, – начинал он свою речь. Это было последнее, что чиновники помнили, когда он на всю мощь включал механизм убеждения. Они моргали, вытирали вспотевшие лица, поправляли очки, поворачивались к оратору то одним, то другим ухом, а результат был тот же. Они ничего не понимали, но главное улавливали – личную выгоду.

«Ладно, спрошу у Георгия Михайловича, о чем это он», – думал один, и в дальнейшем ориентировался только на реакцию главы муниципалитета. Если Георгий Михайлович кивал, то кивал и он. Если Георгий Михайлович смеялся, то и он выдавал улыбку, а уж если руководитель соглашался подписывать, то он первым лез к бумаге, как будто это было его решение.

Георгий же Михайлович при этом прикидывал, куда употребит обещанную взятку, и дело было в шляпе.

Не все ли равно, в чем была суть – главное, что чиновники довольны размером благодарности.

А вопрос-то был в чем? Слегка отремонтировав предоставленное помещение, Сергей Романович намеревался сдавать его разным организациям и снимать сливки. И убедил же муниципалитет! Предоставили ему дом на улице Ульяновской.

Не случайно на этой улице он дом искал. Вожди мировой революции были в заслуженной опале, о них не вспоминали, и налоговая на эту улицу не бросала настороженного взгляда.

Товарищество Сергея Романовича благополучно просуществовало несколько лет, сорвав (простите!) собрав, неплохой урожай, которым владелец время от времени делился с Георгиями Михайловичами и бросал кость государству. Затем улицу переименовали, и стали появляться первые трудности.

Однако товарищество было не единственным его детищем. Его деятельный ум не мог ограничиться одним прожектом. Он был в постоянном движении, обдумывая, какую бы еще организацию создать, под какие фонды заручиться, какой ширмой завеситься, под какую крышу встать, чтоб потек нескончаемый поток на счет в швейцарском банке.

Сергей Романович был президентом во многих им образованных фирмах, занимающихся чем угодно – от поставки леса, организации выставок до продажи нефти. У него имелись хорошие контакты на самом высоком уровне, и сам он недавно стал депутатом Городской думы.

Для него очень важен был имидж русского бизнесмена, или нового русского. Во многом он следовал стереотипу, который уже прочно укрепился к тому времени.

Он ходил, окруженный телохранителями и заглядывающими ему в рот младшими партнерами по бизнесу. Приятно идти в центре и чувствовать себя мозгом группы, от которого зависит, за какие веревочки потянуть, чтобы тот или иной объект начал дергаться.

В общем-то любивший жену Наташу, Натика, как он называл ее, поддался необратимым влияниям среды и завел любовницу-модельку для показа в банях по четвергам и в гольф-клубе по субботам. Тощевата она была, на его вкус, но остальным парящимся и размахивающим клюшками нравилась. Вскоре, правда, на выпирающие косточки модельки возлег его партнер по бизнесу, которому принадлежало семьдесят процентов акций. Сергей Романович стал смотреть в другую сторону и быстро сменил модельку на другую, которая тоже нравилась остальным.

Через некоторое время по непонятным причинам его партнер неудачно поскользнулся на лестнице, но это случилось не в бане, а в неведомом для Сергея Романовича месте. И ему пришлось взять на себя бремя полного управления бизнесом.

С Натиком у них были высокие отношения, когда каждый живет своей жизнью.

– Цыпа, ты дома? – ворковал в трубку Сергей Романович.

– Дома, дома, – щебетала Натик.

– Шалишь, – замечал муж, глядя в экран мобильника. – У нас дома потолок другой.

– Ромашка (так его любовно звала Натик), перестань. Я на потолок смотрю только по ночам, три раза в неделю.

– Я серьезно, – хохотнул довольный интимным напоминанием муж. – Ты где?

– В тренажерном зале, поддерживаю форму, чтоб мой муж на других не смотрел.

Натик повернула телефон так, чтобы муж мог видеть окружение.

– А что там за дебил педали накручивает? – подозрительно спросил Сергей.

– А я знаю? – начала раздражаться Натик. – Ты что, забыл?! Я домашняя хозяйка, а не птица-секретарь.

– Вот-вот, долго не задерживайся. Домой иди, мужа ждать.

– Сегодня же четверг, ты что, не пойдешь в баню? – удивилась Натик.

– А ну их! Надоели. Домой рано приду. Жди. Да, скажи Саре, чтоб эскалоп пожарила. Мяса хочется.

– У-у-у, ты мой пузанчик, будет тебе эскалопчик.

Понимание между мужем и женой состояло в том, что Натик догадывалась о том, что происходит в банях, но тактично молчала, а Сергей даже мысли не мог допустить, что его дорогостоящая собственность принадлежит кому-то еще. Он одел ее с головы до ног. Он оплачивает ее массажи, педикюры, дорогие салоны и всевозможные косметические прихоти. Она одевается у Ивашкина, а он, как известно, только на примадонн шьет! Что Ивашкин – «Гальяно», «Версаче» заполонили все вешалки в их доме.

Чтоб Сергей костюмы так часто менял или на стрижку такие деньжищи тратил! Ему удавиться легче! А для Натика – не жалко. И в том, что это шелковое тело, дорогими кремами, им оплаченными, обласканное, должно принадлежать только ему, – было его понимание супружеских отношений.

Натик это знала и часто давала советы подружкам:

– Пусть платит! Не жалко! Чем дороже ты ему обойдешься, тем тяжелее ему будет с тобой расстаться! Вон Ромашка, чем больше на меня тратит, тем сильнее привязывается. Пусть в нас инвестируют.

– Ой, ой, у тебя складочка между бровями появилась. Срочно иди к косметологу гелик подкалывать.

– А что я мужу скажу? – спрашивала наивная подруга.

– Как что, на массаж идешь! Разве им нужно знать? Ты думаешь, мой знает, что я себе губы подкачала или что я грыжки под глазами убирала? Ты что?! Он у меня натуральность любит. Он до сих пор думает, что это мой цвет волос. Забыл уже, что когда мы встретились, я брюнеткой была, и что грудь у меня была не третьего, а первого размера. Он считает, что она у меня от икры выросла.

Сотрудники офиса Сергея Романовича давно привыкли к его бурным мозговым штурмам. Прожекты распирали его – один заманчивее другого. Ему, человеку, не обремененному совестью, все казалось возможным, все было по плечу! К тому же он обладал прекрасной способностью не приходить туда, где его ждали, и появляться неожиданно там, где не ждали вовсе. С обывательской точки зрения, это характеризовало его ужасно. К примеру, на семейных праздниках, где родственники постепенно наполнялись ядом, запивая его алкоголем, и куда он в конце концов не являлся. Или на интимных встречах друзей с юными прелестницами, где он портил всю малину. Однако при других обстоятельствах это было замечательное качество по нынешним временам.

К примеру, завладев – теоретически – помещением на Николо-Ямской, он, не имея на это прав, продал квартиры неизвестным, но обеспеченным лицам. Затем эти же квартиры, продал по второму кругу, а потом по третьему. Место было доходное. Недалеко от центра, во дворе, можно сказать, тихое. Только страсти из-за него разгорелись нешуточные.

– Я не могу там работать! – признавалась дома Нина Антоновна, женщина средних лет. – Он опять нас продал! В который раз!

– Как продал? – встрепенулся муж.

– А так! Сегодня азербайджанец приходил, документы на квартиру показывал. Заросший весь. Волосы аж из-под воротника торчат, я даже испугалась сначала. – «Жэнщина, – говорит, – ти что, тоже здэсь живешь? Мине что, квартиру вмэсте с тобой продали?» – Я пытаюсь слово вставить, а он не слушает. – «У мэня, извини, мама ест уже, и у жены мама ест. Я тибя очень уважай, но уходи, пожалуйста, своя квартира». – И тут Алексей Иванович, наш главный бухгалтер, выходит. Азербайджанец удивился и спрашивает: «И он тоже здэсь живет?» – Я говорю: «Он бухгалтер». – «Бухгалтера тоже к квартире давал? Вай! Вай!» – Я хотела ему сказать: «Милый, да тут таких владельцев, что у тебя волос на груди!» – Да подумала, чего я лезу? Это что, мое дело? Мне зарплату платят, и ладно!».

– Вот оттого-то и такой бардак, что никому ничего не надо! – уже заводился муж.

– Володя, ну что я могу сделать? Мне жалко от души этих людей! Ладно, если деньги лишние, а ведь многие последние отдавали, потому что жить негде!

– Ну, тот кто последние отдает, тот все проверит, прежде чем купить! – качал головой муж. – Пустышку не хапнет!

– Ну, не скажи! Не пойму я Сергей Романовича! Как он не боится? И как ему все с рук сходит! К примеру, мы занимаем помещение и ничего за него не платим. И это продолжается несколько лет. Недавно он решил, что нам надо начать платить. Послал меня по инстанциям. И что? Разрешения на аренду помещения не дают, мы там находимся незаконно, и у них нет оснований, чтобы брать с нас оплату! Согласись, что это глупо? Раз не выгоняете, хоть деньги возьмите? И мы сидим, и сдаем не принадлежащие нам помещения.

– А он их еще и продает.

– Ну да.

Опасения Нины Антоновны были не напрасны. Азербайджанец оказался кипучим. Собрал всех обманутых владельцев в офисе Сергея Романовича и сел вместе с ними, как в западне.

– Граждане, он ведь может сегодня и не появиться, – предупредила Нина Антоновна.

– Нычего, мы подождем! Каждый баран приходыт в свой загон!

– Он не баран! – возражала Нина Антоновна.

– Ты права, женщин! Козел он! Вонючий. Паршивий козел! Не своя шкура продал!

– Пусть он только заявится сюда! – горячились остальные обманутые.

– Да, пусть придет! – громче всех кричал азербайджанец Анвер. – Мы его, как баран, зажарим! Устроил коммунальный квартир! Тибе говорит, оттуда до Кремля пишком! Комнат большой, свэтлый, пол паркет, лучший дерево, окна – стеклопакет! Тибе, говорит, всэ завидовать будут! А этих, – он показал на собравшихся, – в нагрузка дал! Как раньше: колбас хочешь – получай ночной горшок!

– Сам ты ночной горшок! – закричали остальные обманутые.

– Нам тебя тоже в нагрузку дали!

– Я сколько лет с семьей копил! – делился Алексей, высокий симпатичный мужчина. – Из коммуналки вылезти хотел. Ну, – думаю, – живу в Клину, надоело в Москву на работу мотаться. Сыну до института будет два шага, жене до работы! Она у меня в театре работает!

– Вот и вылез! – махнул рукой азербайджанец. – А со мной поживешь, тибе и до больницы будет рукой подать! Я последний эта квартира купил, у миня больше права!

– А я первый! – не соглашался с ним Алексей. – Я главный собственник!

– Понаехали тут! – закрутил руками у виска азербайджанец. – Каждый Москва лезет! Она что, резиновый! Клин. Блин!

Что тут началось!

– Это мы понаехали? – ринулись на него обманутые собственники. – От вас не продохнуть! Заполонили столицу! Все сюда едут!

Досталось и бывшим республикам, и приезжим из других городов.

– Москвичей совсем не осталось! Нормальной русской речи не услышишь! Там гыкают, тут мыкают, а эти вообще пять слов по-русски знают! – кричали возмущенные, вымещая на соперниках по квартире свои обиды.

– Я пят слов знаю? – возмущался Анвер. – Я больша тибе знаю! Двести слов знаю, или тысяча! Я все понимал. Меня каждый понимал! Пять слов!

Ему на подмогу встал узбек, тоже проколовшийся с покупкой той же квартиры.

– Ты им эта верна сказал! Мне тоже вес город понимай! Мы много слов знай! Я даже ругаться знай! На стройке учил. Много знай. Не шуми вы! – обратился он к кричавшим. – А то я сказай!

Мужчина из Казахстана тоже подумывал ввязаться в общую свару.

– Граждане, не ссорьтесь! – забеспокоилась Нина Антоновна. – Что вы друг на друга нападаете? Вам вместе держаться надо! Вы же все пострадавшие! Лучше подумайте, что делать будете!

– Она права! – повернулся ко всем азербайджанец. – Прости, дорогой! – обратился он к Алексею. – Твой Клин Блин – лучший город, после Баку! Не знаю гдэ он, но все равно! Давай не ссориться!

– А действительно! – поддержала его крутая бизнесменша Галина. – Надо нам для другой драки силы поберечь!

– Вот и расходитесь! – предложила всем Нина Антоновна. – Или, знаете что, подождите Сергея Романовича в другом месте? Например, на строительстве жилого дома? Он там часто бывает.

– Где это? – достала айпад Галина.

– В Ново-Косино.

– Далековато! – обманутые жильцы стали поглядывать на часы.

– Диктуйте адрес, – начала тыкать металлической указкой в экран телефона бизнесменша. – Ничего! Мы доедем! – угрожающе произнесла она.

Ее поддержал Анвер.

– Спасибо тибе, мать! – он поцеловал Нине Антоновне руку. – Вот где мы найдем наши деньги! Ви только подумай, здэсь одна квартир много раз продал, там целый дом, тысяч квартир – много раз продал!

– У меня все деньги на эту квартиру ушли! – сказала стоявшая в стороне женщина с печальными глазами. – Я свою двушку продала, чтобы в центре купить! Век же друзей не будешь стеснять! – у нее навернулись слезы на глаза. – Как мы теперь их вернем назад!

– Слушай, женщина, – обратился к ней Анвер, – кончай овцой быть! Мы больше нэ стадо баран! Мы теперь стадо волков! Кто пешком, у меня в машина ест мест. Разбирай пассажир, чтоб нэ один нэ терял.

– Трое могут сесть ко мне! – предложил Алексей. – И звоните близким, пусть выезжают прямо к объекту. Чем больше нас будет, тем лучше! А вы… простите, как вас зовут? – спросил он бизнесменшу.

– Галина.

– Алексей, – кивнул он в ответ. – Позвоните, пожалуйста, в мэрию или в Городскую думу, и обрисуйте картину. Мне кажется, что у вас это лучше всех получится!

Из газет с места события:

«В четверг 12 августа обманутые дольщики 12 стройплощадок около полудня собрались в Ново-Косино. Здесь и была организована онлайн-трансляция.

Представители каждой инициативной группы рассказали о личных проблемах. “Все зачитывали тексты по бумажке, потому что сильно волновались”, – рассказала Галина Лосева, руководитель инициативной группы.

– Прэзиденту говорят, что проблемы обманутых дольщиков нэт. А мы ест! – продолжил Анвер Абдурахманов, еще один обманутый вкладчик. – Пусть Прэзидент знает, что за бизнесмэн такой Сергей Романыч, как там?

– Уперкорыто! – подсказала Галина Лосева.

– Вай! Вай! Знал бы, что такой имя носит, никогда бы квартир не купил! – заметил Анвер Абдурахманов.

Он пояснил, что купленная им у данного бизнесмена квартира в центре Москвы была ранее продана еще нескольким людям. Все они находились здесь же и подтверждали этот факт. Сергею Романовичу Уперкорыто принадлежит также и фирма, которая продала квартиры в недостроенном доме, и тоже, как оказалось, по нескольку раз.

В общем заявлении дольщики пояснили, что не стали ждать от государства улучшения жилищных условий, а вложили свои деньги в строительство жилья. “Тем самым участвуя в реализации национального проекта по жилищному строительству“, – употребили одну из любимых формулировок Президента в своем тексте дольщики. Они просили правительство разобраться с этим вопиющим фактом и помочь людям вернуть деньги или квартиры».

Глава 9. Не в своей шкуре

В вестибюле «Метрополя» все время дежурили навязчивые журналисты. Они, ожидая появление царя, завидев его массивную фигуру, как мухи облепляли лестницу, выкрикивая:

– Петр Алексеевич, что вы думаете о современной России?

– Как вам все, кто сейчас у власти?

– Что вы намереваетесь делать?

Толик и Егор оттесняли всех в сторону, но пресса не сдавалась. Корреспонденты без конца фотографировали Петра, и это его раздражало еще больше, чем вопросы.

Президент приказал усилить охрану гостиницы, но журналисты умудрялись просочиться внутрь. Каждый раз, когда Петру и его команде удавалось проскочить незаметно, он радовался как ребенок. И никак не мог привыкнуть, что кто-то просто с улицы имеет дерзость кричать ему, называя только по имени и отчеству, да и еще и требовать ответа! Обращение к нему, к НЕМУ, запросто, злило безмерно! Подданные должны были заслужить его расположения, чтобы иметь на это право. От всех остальных он считал это дерзостью великой и газетчиков терпеть не мог! Один такой прыткий догадался обратиться иначе:

– Ваше Величество, Петр Алексеевич, восхищен вашей волей, преклоняюсь перед вашей прозорливостью!

Услышав это, оживший царь остановился на мгновение и взглянул на высокого юношу из толпы. Тот продолжал:

– Я изучаю ваши реформы и понимаю, что вы сделали то, что никто не мог сделать ни до, ни после вас! Как вы себя чувствуете в XXI веке?

«Будто мою голову отрезали, а затем к телу опять приставили», – ответил бы Петр, если бы посчитал нужным.

Но то, что он остановился и кого-то выслушал, вдохновило журналистскую братию, царя продолжали засыпать вопросами, но уже с обращением:

– Ваше Величество, скажите…

– Ваше Величество, всего пару слов…

– Наглый ныне народ, ничего не боится! – ворчал Петр в лифте. – Головы бы лишились в мое время!

Однако голоса репортеров продолжали донимать его и в номере – забыли выключить телевизор, на экране шла трансляция прямого эфира с места событий: «Петр Алексеевич, Петр Алексеевич, – кричали журналисты. – Что вы думаете о современной России? Как вам все, кто сейчас у власти? Что вы намереваетесь делать?».

Петр досадливо крякнул:

– И здесь от вас покоя нет!

И тут во весь экран увидел он лицо крупным планом, сдвинутые брови.

Петр подошел к зеркалу, взглянул на себя, сравнил с изображением в телевизоре и побагровел от ярости.

– Ваше Величество, Петр Алексеевич, восхищен вашей волей, преклоняюсь перед вашей прозорливостью, – послышался голос парня из толпы. Он обращался к тому Петру, на экране.

– Я изучаю ваши реформы и понимаю, что вы сделали то, что никто не мог сделать ни до, ни после вас!

Камера переместилась, и Петр увидел, как похожий на него человек остановился на мгновение и пошел дальше, за ним его спутники, а журналисты по пятам.

– Самозванец! – закричал Петр громовым голосом и запустил стулом в экран.

На шум вбежали Иван Данилович и Егор.

– Меня караулите и ему те же песни поете!

– Что случилось?! Кому?

Иван Данилович с Егором непонимающе переглядывались.

– Иуда! – схватил Петр ученого за ворот. – Двум господам слуга! И не запыхались! Быстро бегаете!

С перекошенным от гнева лицом Петр тряс побелевшего от страха Ивана Даниловича.

– За кем? Петр Алексеевич? – осмелился спросить Егор.

– За самозванцем сим! Видал я, как вы за ним шли!

– За каким самозванцем?

– Будто не знаешь!

В это время из другой комнаты донеслось:

– Вы ожидали, что получите ответ? Ведь вы первым догадались обратиться не только по имени-отчеству, а сказали «Ваше Величество».

Петр ринулся на звук.

На экране показывали случившееся в вестибюле несколько минут назад.

– Петр Алексеевич Романов – уникальный правитель, – говорил высокий парень, задавший вопрос Петру.

– Мерзавец! И мне служить хотел, и самозванцу песни поет! – негодовал Петр.

– Какому самозванцу? – Иван Данилович и Егор непонимающе смотрели на экран.

– А вы не знаете?! Не отпирайтесь! – гремел царь. – Я выведу вас на чистую воду! Когда успели! Меня проводили и его встречать кинулись!

– Кого? – переглядывались Иван Данилович с Егором.

– Дурить меня вздумали! Похож! И одели, как меня!

– Петр Алексеевич мы с вами, там… это вы и есть! – догадался наконец Егор.

– Я вот он – тут, перед вами, а он – вон, в лифт собирается садится. В лифт! Ну я ему устрою! Я захлопну сию мышеловку!

Петр ринулся из номера, все бросились за ним. Через несколько секунд разгневанный царь стучал по двери лифта. Увидев через сетку, на каком этаже лифт остановился, он рванулся туда.

Вышедшие оттуда иностранцы увидели высоченного человека с дергающимся лицом и бешеными глазами. Покосившись на него, они бочком-бочком ретировались в свой номер и заперли дверь.

Петр, не найдя соперника в лифте, не поверил и зашел внутрь.

– Сбежал! Мерзавец! Не уйдешь! Я тебя из-под земли достану!

Самодержец шел по коридору, и все шарахались прочь.

Вид его был настолько грозен, что «царская свита» была встревожена не на шутку, не смотря на еле сдерживаемый смех!

Петр вернулся в свой номер и в ярости схватил Егора.

– Где он?!

– Кто, Петр Алексеевич?

– Он! Самозванец! Вы и платье на нас у одного портного шьете! Как по одной мерке сидит! Лживые псы! Одну ж-пу лижите, другую подтираете!

– Отпустите меня, я объясню, – сердито и твердо проговорил Егор.

Петр с брезгливостью разжал руки.

– Сейчас я вам докажу, что вы напрасно нас в предательстве обвиняете, – буркнул Егор и вышел за видеокамерой. – Сейчас я сделаю съемку, а потом вас же и покажу вам. Вот смотрите… – собрался он снимать Петра.

– Что ты наставил на меня, убери! – продолжал гневиться царь, но этого было довольно, чтобы изображение было зафиксировано. Егор засунул диск в компьютер и показал Петру, что получилось.

«Что ты наставил на меня, убери!» – послышалось, и Петр увидел сцену, случившуюся несколько минут назад.

– Это же вы, Петр Алексеевич. И здесь вы, и там, в телевизоре, тоже были вы. И никому мы больше не служим! – обижено произнес Егор и вышел, оставив царя переваривать непривычную реальность.

Посидев некоторое время в молчании, оживший царь схватил со стола нож и стал откупоривать корпус телевизора. Иван Данилович, на счастье, увидевший Петра в зеркало прихожей, еле успел добежать и вилку выдернуть из розетки.

Вскрыв телевизор, Петр долго смотрел на внутренности и молчал. Открыв для себя, что даже если разобрать штуковину по частям, он все равно не сможет понять, как она работает, погрустнел, сел и задумался. Потом поднялся, заходил по комнате и приказал Ивану Даниловичу объяснить, почему телевизор показывает.

Тот принялся рассказывать про проекцию, экран, антенну, передачу изображения по кабелю.

Петр слушал его, не понимая, затем замотал головой и рявкнул:

– Твою мать, ты что, по-русски говорить не умеешь? Бред несешь? Что за хрен в твою душу, электроны, кинескопы, лучевые трубки?! Говори, чтобы понятно было!

Иван Данилович принялся объяснять опять. К нему подключились Толик с Егором. Они перекрикивали друг друга, считая, что их объяснение будет самым простым.

Петр плюнул и выпил стакан водки.

– Может, и вам дать? – спросил. – Толковее расскажете!

Егор и Толик замахали руками, а Иван Данилович решил выпить и порывисто сказал:

– Отстали вы очень, Петр Алексеевич, учиться вам надо. Сейчас каждый школьник понял бы то, о чем я говорю!

– Но, но, не перебирай! – оскалился Петр. – Знаю, что надо, да времени нет!

Он опять заходил по номеру, сердито поглядывая на Ивана Даниловича, как будто тот виновник всех бед.

– Эх, твоя взяла! Придется за школьную доску садиться! Только учти, чтобы учителя толковые были. Лишь бы суть ухватить, а там я уж и сам. За это ты отвечать будешь!

Иван Данилович кивнул удовлетворенно, все больше чувствуя, что утверждается в своей должности секретаря и помощника.

– Завтра спозаранку и начнем, – ткнул в него трубкой Петр.

Глава 10. По подбивке не суди

Петр не переставал восхищаться, до чего дошла современная наука! Увидев себя со стороны в записи видео, он пожалел, что в его время это было невозможно! Сколько его умных мыслей осталось неведомо потомкам, да и сам он о них уже забыл! Все важные моменты жизни хотел бы он видеть запечатленными, соратников, близких людей, дочерей, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в новом времени!

Его удивляло, что огромное количество информации теперь могло уместиться в одном файле! Что не нужно рыться в толстых книгах, а достаточно заглянуть в компьютер и узнать нужное! Он все примеривал к своему времени и думал, как бы ему тогда все это пригодилось!

– Ишь ты! Коробочка сия вида не имеет, а пользу великую несет! – говорил он о лэптопе.

– Стерегут, чаю, крепко умельца, что до сего додумался! За семью замками держат, дабы он чужим государствам не служил! Жив ли?

Иван Данилович задумался, а потом постарался растолковать. Мол, их много, ученых этих. Началось с Англии, потом другими странами подхвачено. У нас это «великий молчун» – так его звали. Был такой Сергей Иванович Лебедев – советский ученый, русский человек. Его машину назвали «думающим чудом». Еще бы! Самая быстродействующая в Европе!

Иван Данилович расправил плечи, в глазах появился блеск, – видно было, что он рассказывает о чем-то очень ему интересном.

– Ему даже там медаль «Computer Pioneer» выдали, как основателю советской компьютерной отрасли. А он уже задумывался: как попасть снарядом в летящий снаряд?

– Это что ж, пулей в пулю попасть захотел? – не поверил Петр.

– Вот именно! И это в пятидесятых годах прошлого столетия!

– И что ж, попал?

– Попал, Петр Алексеевич! – Иван Данилович показал на пальцах, как выпущенный снаряд сбила советская ракета. – Испытания прошли 4 марта 1961 года. Тогда Никита Хрущев, это у нас был глава государства…

– Слыхал и видал мужа сия! Нам там, – Петр показал пальцем в небо, – все ведомо.

Иван Данилович покивал, но в горячке воодушевления не осознал фразу Петра.

– Ну так вот, Никита Сергеевич сказал, что «наша ракета попадает в муху в космосе!». Вы представляете! Вот сказанул, так сказанул! А американцы такой запуск смогли повторить только через 20 лет! Умнейший был человек! В 1975 году стартовал в космос советско-американский «Союз-Аполлон». И знаете чья машина управляла полетом? Лебедевская БЭСМ-6У! Она обрабатывала информацию на 20 минут быстрее, чем американская.

Иван Данилович рассказывал с удовольствием. Он как горный орел парил над страницами истории СССР.

– Но тут глупость наших чиновников! Или безграмотность, я не знаю. Они решили вместо своей промышленности американской помочь и указания приняли: копировать американскую машину. Лебедев больной приехал, хотел министра убедить, но тот его даже не принял. А после перестройки и вообще наших ученых американцы стали сманивать. У них там половина науки русскими мозгами придумано!

– Продались сии мужи! – Петр дернул головой и стукнул кулаком по колену. – Вешать по одному в год, дабы другим неповадно было! А умельца сего наградить орденом и имение даровать!

– Вам бы пораньше ожить, Петр Алексеевич, – сокрушался Иван Данилович. – Умер уже Лебедев. Чиновничья глупость в могилу свела.

– Видать, за века не поумнели! – заключил он. – Сбирайся, наружу пойдем. Погляжу, что от моего времени осталось!

Его все время тянуло на улицы города, хотелось увидеть знакомые места.

– Головой токмо что в Никольскую башню не упираюсь, а не признаю́! – сказал он, как они вышли из гостиницы.

Иван Данилович покосился на царя, не разыгрывает ли тот его, ведь проходили здесь уже столько раз.

– Неглинка здесь текла, а ныне «Метрополь» ваш стоит. – Петр осмотрел оставшиеся стены Китай-города и вспомнил, как было в его время. – Редуты мы тут против шведов строили. У Боровицкой башни Лебяжий пруд засим спустили. Думали, Карл на Москву пойдет. Неглинка бы их попридержала. А покуда они переправлялись, мы бы их пулями да ядрами встретили! Засыпали, чай, реку?

– Неглинку заключили в трубу в начале XIX века. После войны с французами. Там улица Неглинная теперь, а под ней река, – объяснил Иван Данилович.

– Ишь ты, – крутанул головой Петр, – под землей. Умно́! В паводок не затопит. А то разливалась до Петровки. Огороды да подполы заливала. Кузнецкий мост затапливала и до кромки Воскресенского подымалась, не подъехать. Мню, сломали мосты за ненадобностью?

– Нет, под землей. Воскресенский можно увидеть в музее. Обнаружили его при строительстве вот этого здания, – показал он на гостиницу «Москва».

– Что за громина? – спросил Петр.

– Новодел. Здание гостиницы «Москва», – пояснил Иван Данилович. – Здесь раньше стояло такое же. Его сломали и вот построили опять.

Петр посмотрел на него как на полоумного:

– На кой же ляд сперва ломать, а опосля на том же месте заново строить?!

– Не знаю, – пожал плечами Иван Данилович, – я всего лишь ученый. Такие задачи не по мне!

– Мудришь ты что-то! – прищурился на него Петр. – Ну да ладно. Глядючи на уху вкуса не понять. Веди меня мост Воскресенский глядеть. Чудно́ ему от реки отделенным быть.

Иван Данилович подвел его к решетке подземного музея при входе на Красную площадь.

Спустились глубоко вниз.

– Совсем время мое землей присыпало.

На древней истории Петр останавливаться не стал, заинтересовался своим временем.

Он подошел к стеклянной витрине, где лежали найденные клады.

– Ишь, денег-то собрали. Пылятся без дела, а в мое время на них деревню купить было способно. Дивлюсь, что ничей карман их не приголубил.

– Желающих достаточно, Петр Алексеевич. Сейчас им цена в разы больше. Но мороки много. Даже если и украдут, перевести их в современные деньги будет трудно, слишком заметны.

– Уж не ваши бумажки, токмо для отхожего места и сподобны! Печатай, сколь хошь! На зуб не попробуешь! – проворчал Петр. – Мню, ничего от вашего времени не останется! Строите высоко, да ненадолго! О нынешнем дне думаете, а о завтра не помышляете! Вон, и деньги ваши в кубышках не зароешь. Рассыплются в труху.

– Вы правы, Петр Алексеевич, – согласился Иван Данилович. – А отчего это? Что не на века делается.

– Отчего? – покрутил головой Петр. – Оттого что ответ не держит никто. Знают, сидят на насесте недолго, надо успеть золотое яйцо снести. А что жизни в нем нет, продолжения, не помышляют. Вот так у вас ныне кругом. Одни золотые яйца несут, а другие лапу сосут. Пустоцвет!

– Ну, вы сказали! – выдохнул Иван Данилович и смело бросился на защиту своего времени. – Петр Алексеевич, вы ведь у нас недавно, еще и не поняли всего. Вы же даже еще ничего не видели… Простите, но разве не так? – горячо проговорил ученый.

Петр покосился на своего спутника и хмыкнул.

– Погожу. Погляжу. Я ведь токмо вылупился. Благодарение Богу, яйцо мое живое.

Иван Данилович, почувствовав неловкость, решил перевести разговор на другую тему.

– Смотрите, мостовая вашего периода.

– Зрю! Я хоть ныне вылупился, а читать могу, – подковырнул ученого Петр. – Ну-ну! – похлопал он по плечу Ивана Даниловича, видя, что тот хмурится. – Мне бурчать по возрасту положено. Как ни крути, к четвертой сотне годки подкатывают. А ты как думал, хвалить сразу стану? Что ладно – отмечу, что худо – опоганю! Гляди-ка, мост. А мы на дне речном обретаемся.

– Смотрите, – оттаял Иван Данилович, – а вон остатки телеги и старый сапог. А вдруг, Петр Алексеевич, носил его кто-то из тех, кого вы знали? Вот было бы интересно!

– Одни в историю делами попали, а иные сапогами. А ведь признаю сапог-то! Так и есть, Леньки Кривого – душегуба! Подбит особо, да и скособочен на сторону, на Ленькину хромость. – Петр в восторге хлопнул себя руками по бокам. – Его из-за сапога и поймали. И так хромый, а тут сапоги не по размеру, споткнулся и не утек. Вся Москва сбежалась, когда его на Лобном месте вешали.

– За что вешали, Петр Алексеевич? – замер Иван Данилович.

Петр хитро посмотрел на него и ответил:

– За яйца! Погляди-ка, Иван Данилович, на мост. Зришь, безлюден и тих. В мое время таким он и ночью не бывал. Разбойная пора – самая работа тем, кто хочет легкую деньгу словить. Зайдут по шею в Неглинку, под мостом укроются. Как заслышат конь захрапел, иль пеший кто идет, враз вылазят, окружат, топором под бок, и давай у путника в мошне шарить. Подобру не отдаст, всплывет на другой день в Москве-реке. Хитер был и коварен Ленька! Всю округу в страхе держал. Кому по надобности, когда стемнеет, тут ехать, икону перед собой держат, коня хлещут, чтоб быстрее мост пролетел. А тут разбойный свист, конь храпит и пятится, а на гриве у него Ленька висит. Возница место это объехал бы. Кинется к Всесвятскому мосту, что Неглинка в Москву-реку впадала, а там свой Ленька Кривой обретается. Сколько народу погубили – не счесть! Он когда на виселице болтался, сапог этот и слетел, вот и я приметил.

– А разве московские воеводы здесь стражу не выставляли? – удивился Иван Данилович.

– Ставили стражу. Она от тех же разбойников и кормилась. В том перемен нет.

– Вот это история! – восхитился Иван Данилович. – Надо сказать в музее, чтобы табличку повесили, что это сапог Леньки Кривого.

Петр захохотал.

– Съел! Проглотил со всеми гвоздями! А еще ученый! Разве то мыслимо, мне в моем государстве не токмо всех людей знать, а и подбивку каждого сапога! То тебе наука! Не суди по подбивке. Ваши делатели – мастера, я вижу, пустое краснословием подбивать! На краснобайство не ловись! Ты, как я погляжу, в истории токмо кумекаешь!

Глава 11. Стены те же, а жизнь иная

Просыпаясь засветло, Петр упирался взглядом в красивый, расписной потолок номера и лежал какое-то время, убеждаясь, что он не в склепе. Ему всегда нравились небольшие комнаты с низкими сводами, но после потустороннего опыта он наслаждался пространством между собой и потолком.

Царь прислушивался к звукам просыпавшегося города и думал о том, как они отличались от звуков его времени. Ни лая собак, ни петушиного крика, ни мычания коров, ни ржания коней. Все это заменил постоянный гул проезжающих машин, скрип шин, стук каблуков по мостовой.

– Егорша, умываться! – кричал он, и в комнате появлялся заспанный денщик.

– Петр Алексеевич, в ванной-то удобнее будет, – зевая говорил Егор, видя, что Петр по привычке ждал, что ему будут поливать из кувшина на руки.

– Да уж, сподобнее! Не привыкну никак!

Егор провожал его в ванную, помогал раздеться и, выйдя, слышал, как правитель с удовольствием шумно плескался в душе.

– Вытираться! – кричал царь и Егор входил, чтобы помочь тому одеться.

Простой завтрак, который заказывали для аскетичного монарха, всегда разочаровывал его спутников, помышлявших о деликатесах.

И вот Петр готов к работе.

Сначала он занимался один, изучая задание от учителей. Если были вопросы, звал Иван Даниловича, и тот пояснял и растолковывал непонятное.

Затем следовал перерыв для пеших прогулок. В один из дней Петр наметил себе посещение Кремля. Осмотреть правительственные здания он себя еще готовым не считал, но желал пройтись по территории и вспомнить былое.

Кремль сильно разочаровал Петра. Увидев Кремлевские стены, он сначала обрадовался, думая, что там все по- прежнему, а побродив внутри, понял, что, кроме Соборной площади с тремя главными храмами, мало что сохранилось от его времени.

Раньше Кремлевские улицы пестрили разнообразными постройками, утыкались вверх причудливыми кровлями, пузатились бревнами деревянных церквушек. На каждой, даже крошечной, площади стояли церкви и часовни. От тесноты заборов и домов двум каретам разъехаться было трудно. Один дворец Алексея Михайловича, достраивавшийся и перестраивавшийся, занимал почти четверть всей площади Кремля. Расписные наличники, изразцовые ширинки на кирпичной кладке – он поражал иностранцев своей азиатской яркостью, асимметричностью и отсутствием какого- либо ансамбля.

Кремль был жилым местом, и это было видно по всему. И по курам, перебегавшим через дорогу, и по запаху еды, проникавшему из-за заборов, по лаю собак, ржанию лошадей. Пели петухи, стучал молот по наковальне, ругался боярин на нерадивого холопа, просили милостыню нищие. Дети играли в грязи на дороге, монашки переговаривались, отправляясь полоскать белье на Москву-реку, смеялись девушки, отбиваясь от назойливых ротозеев.

Тянуло дымом от натопленных печей, смешанным с духом от человеческих испарений и навоза. Люди пешие и конные, в повозках и верхом, мозолили глаза целыми днями.

Войдя на Соборную площадь, Петр удивился безлюдству. В его время место это бурлило с раннего утра до вечерней молитвы. В выстроенных перед храмами зданиях Приказов бояре и князья добивались решения своих вопросов. Челядь, без которой не выезжал за ворота ни один богатей, дожидаясь господина, сплетничала, бранилась, а то и дралась, забывая, что они перед храмами.

Сейчас же площадь удивила его пустым пространством, зрительно увеличившимся от отсутствия толпы. Обойдя ее, Петр пошел в сторону самого древнего в Кремле собора Спаса на Бору. Он помнил его приземистым, вросшим в землю за четыреста лет. Строили его, когда на холме шумел сосновый бор, отсюда и название. Здесь крестили, венчали, отпевали и хоронили всех из великокняжеской семьи. В летописях было занесено, что в ночь рождения младенца, будущего царя Ивана Грозного, началась гроза и сами собой зазвонили колокола Спасского собора. Когда храм дополнился престолом церкви Трех Исповедников, покровителей невест, к нему началось столпотворение.

Каждую осень, 15 ноября, когда они поминались, к храму устремлялись девки и молодухи. С утра выстраивалась толпа желавших помолиться о своем будущем. Петр помнил, как его это смешило, когда он мальчишкой смотрел на мерзнущих невест из окна маменькиной палаты. Он любил бывать здесь. На женской половине дышалось легче, чем на мужской, дух не был так густ и удушлив. Маменька была характером легка и не злоблива. Не искала работу прислужницам на всякий момент. И те зевали, ожидая службы, прилеплялись носами к окнам, перебрасывали косы с одного плеча на другое. Наталья Кирилловна, не любившая холодного камня под ногами, приказала настелить сверху крашеные, с узором доски. Вот он и подкрадывается к ней незаметно, желая закрыть глаза руками. Пусть угадает – он это или сестра его Наташа. А маменька из-за скрипа всегда оборачивалась, до того как он к ней приближался, и качала головой:

– Все у тебя, Петруша, игры в голове. А ведь ты царь уже. Ну и что ж, что вместе с Иваном. Хворый он, неспособный к царствованию. А ты вон какой длинный вымахал, а разумом еще совсем дитя!

– Пошто они тогда тут день-деньской торчат? – поворачивался к матери Петр, указывая на очередь у храма и ожидая ответа. Смотрел, как, убирая к обедне, ей расчесывают гребнем волосы, черные, густые, он всегда жалел, что эта красота прячется под головными уборами.

Матушка примеряла кокошник, глядясь в зеркало, и оставшись недовольной, выбирала шапку с меховой оторочкой.

Петруша, углядев в окне смешную девку, поворачивался к матери.

– Гляди, эта с усами! – смеялся он. – Вон, инеем припорошены, будто простокваши напилась и не утерлась! А вон, не как у тебя, уж и коса седа! Неужто и такая замуж хочет?

– Грешно, Петруша! – укоряла его Наталья Кирилловна и отгоняла от окна. – Не токмо же раскрасавицам замужем быть, всяким счастья хочется!

– А разве женитьба счастье? – удивлялся Петр.

– Кому как Господь даст! Кому радость, а кому слезы горькие! Каждая к своей судьбине улучшения у Господа просит! Разве ж они виноваты, что не сами выбирают, а ждать обязаны, покуда выберут их! Сидючи взаперти, счастья не найти!

Крепко это запомнил Петр и в дальнейшей жизни старался изменить дедовский порядок, когда девицы на своей половине терема сидят и женихов ждут. Выводил молодок на ассамблеи, учил их самим свой выбор делать!

Не увидев храма, Петр покачал головой.

– Кому же сей старец каменный мешал?

Не знал он, что чуть-чуть не дотянул Спасский собор до своего семисотлетия и, пережив около десяти пожаров, оккупацию французами Кремля, уничтожен был по приказу Сталина в тридцатые годы двадцатого столетия.

Петру захотелось обнажить голову перед местом, где стоял храм.

«Сколько исповедальных тайн, – думал он, – унесли с собой эти стены. Слышали их от первых князей, принимали от Ивана Грозного, терпели от Лжедмитрия…».

Во времена Алексея Михайловича ходила сюда молиться вся прислуга дворцовая. Много закулисных интриг отпускалось здесь душам прихожан, чтобы становились они светлее и добрее к ближним. Здесь же и отпевали тех, кто завершил путь земной. Петр вспомнил рассказы о том, как, расширяясь и ставя новые покои, для дворов и хозяйственных отца его, Алексея Михайловича, находили здесь людские кости, от прилегавшего когда-то к монастырю кладбища.

Теперь стоял здесь гостевой корпус аппарата Президента, где Петр еще не бывал.

Взглянув на здание, он пожал плечами, не уяснив, за что его ценили больше, чем старый храм. Раньше он соединялся переходом с дворцовыми постройками, и Петр, привычно подняв голову, рад был увидеть Теремной дворец, что строился при Михаиле Федоровиче, а при Алексее Михайловиче украшался. Узнал его, Петр по красивой, в шашечку крыше и шатровой башенке, пристроившейся сбоку на гульбище.

Смотрел он снизу вверх на свое детство. Каменный чердак пятого этажа, домиком стоящий на крыше дворца, был отдан Алексеем Михайловичем для игр Федору, затем Ивану, а потом Петру. Игрушечные лошадки, пушечки, деревянные солдатики, матерчатые мячи, бруски для строительства крепости, много чего было в детской. Петр был рад, когда братья после занятий присоединялись к нему. У Федора были больные ноги, с ним не побегаешь, Иван страдал глазами и говорил невнятно, но это им не мешало. Игры детские, вырвавшись из палаты на гульбище, производили много шуму. Порой в серьезные разговоры, что проходили в Крестовой палате этажом ниже, через открытые окна врывался ребячий смех. Когда царь уходил к себе, бояре шли на гульбище подышать воздухом после жарких споров и успокоить сердце видом на Москву, благо, что открывался он на четыре стороны. Здесь, слыша детские голоса, они улыбались, размягчаясь сердцем, или, напротив, злобились в душе, в зависимости от царской к ним милости.

Помнит Петр, как велико было его искушение плюнуть на них сверху. Особенно ему, четырехлетнему, не нравился старик Милославский с маленькими злыми глазками и жидкой бороденкой. Однажды он услышал, как мамки говорили промеж себя. «Коли дитя плюнет, то волос расти начнет». Вот он и задумал доброе дело, как бояре выйдут после сидения воздухом подышать, примериться и плюнуть Милославскому на бороду. Улучил момент, пока мамки отвлеклись чем-то, свесился вниз, подождал, когда Илья Данилович подойдет, прицелился и плюнул. Токмо попал не на бороду, а на нос старцу.

Ох, и попало тогда от батюшки! Не только ему, всем попало! И нянькам за недогляд, и ему – за неуважение к старшим, и братьям – для порядку. Тяжелее всего Петруше было перед старцем Милославским извиняться. Он объяснить хотел, что для его пользы старался, о густоте волос на козлиной бороде. Услышав, что Петр так старцу и сказал, Алексей Михайлович осерчал еще более. А Милославский тогда бороденку еще выше задрал и закричал, что значимость рода не длиной бороды меряется. И что негоже тестю от зятя такое бесстыдство терпеть.

Старец долго еще на Петрушу гневался, и когда никого рядом не было, грозил посохом.

Алексей Михайлович всех сыновей тогда наказал примерно. Заставил целый день поклоны бить и жития святых учить. К мальчикам он был строг, хотя и любил их безмерно. У Федора и Ивана после учения немного времени на забавы оставалось. Но уж когда они вместе собирались, то резвились, как дети малые.

Счастливое это было время, пока батюшка не отправился в мир иной.

Петру захотелось зайти внутрь. Когда-то вход в жилые покои Алексея Михайловича был с улицы, а теперь был заключен внутри здания. Он подошел к Золотому крыльцу с висячими гирьками и низкими арками. Вспомнилось, как, убегая от мамок, кормилицы и прочих прислужниц, прятался за каменными балясинами. Там он подсматривал, кто жалобу принесет и опустит в ящик, спускаемый из челобитного окна с ярким наличником. Называли этот ящик долгим, оттого, что жалобами никто не интересовался и не рассматривал. И поговорка отсюда пошла «Не откладывай дело в долгий ящик».

Люди подходили сюда крадучись, по многу раз обернувшись по сторонам, выбрав момент.

Петр осмотрелся вокруг в поиске ящика и, не найдя, подумал: «Занятно было б на себя донос почитать! Что в мое время злило, ныне б позабавило! Время у любого зла зубы стирает!»

Поднявшись по лестнице, Петр вошел в Передние сени. Те же три окна в резной каменной кладке, по форме напоминавшей стоящих плечом к плечу. Путь в Престольной палате шел через палату Думную. Здесь собирались бояре для решения важных вопросов.

Лица ожидавших здесь бояр были красными и потными от боязни. Крут был батюшка, спуску не давал, хоть и звали его Тишайшим. Пока насидятся здесь да думам своим пострашатся, совсем на скамьях взопреют. Помнит, как подбежал он однажды к Артамону Матвееву и спросил:

– Дядька Артамон Сергеевич, а почто ты здесь сидишь, тебя же батюшка привечает?!

Звонко сказал, на всю палату.

Артамон Матвеев его тогда по голове погладил и палец к губам приложил:

– Все мы в его царской власти! – ответил.

Помнит Петр, как после его слов ожидавшие бояре губы поджали и еще выше подбородки задрали. Не понравилось им.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.