# Никогда, никогда

Таррин Фишер, Колин Гувер

БЕСТСЕЛЛЕР #1 THE NEW YORK TIMES!

Долгожданное переиздание нашумевшей трилогии Колин Гувер и Таррин Фишер «Никогда Никогда»!

Два автора бестселлеров New York Times, две культовые писательницы сентиментальной прозы, написали историю о любви и памяти, о настоящем родстве душ и тайнах прошлого.

Роман вышел в 2015 году и сразу же был горячо принят аудиторией. Настолько горячо, что по многочисленным просьбам о продолжении Гувер и Фишер все-таки решили превратить историю в целую трилогию.

Это переиздание выходит сразу в комплекте, состоящем из всех частей трилогии.

Чарли и Сайлас приходят в себя в школе, ничего не помня и не понимая, что происходит. Они начинают новую жизнь с чистого листа, но тайны прошлого так не вовремя начинают вылезать наружу. Чарли и Сайлас забыли, какими были до странного инцидента. Но любовь забыть нельзя. И каждый день им приходится прорываться сквозь туманы лжи, чтобы вновь обрести друг друга.

# Колин Гувер, Таррин Фишер. Никогда никогда

> Эта книга посвящается всем, кто не является Сандей Коллетти

Colleen Hoover, Tarryn Fisher

NEVER NEVER

Copyright © 2015 by Colleen Hoover and Tarryn Fisher

COLLEEN HOOVER® Registered in U.S. Patent and Trademark Office or COLLEEN HOOVER® is registered in U.S. Patent and Trademark Office

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Часть I

### 1

Чарли

Грохот! На грязный линолеум падают книги. Они скользят несколько футов, затем останавливаются у ног. У моих ног. Я не узнаю ни черных босоножек, ни красных ногтей на ногах, но они двигаются, когда я приказываю им это сделать, значит, они, должно быть, мои. Ведь так?

Раздается звонок. Пронзительный.

Я вздрагиваю, мое сердце бешено колотится. Мой взгляд движется слева направо, пока я осматриваю окружающую обстановку, стараясь не выдать себя.

Что это был за звонок? Где я?

В комнату быстро входят парни и девушки с рюкзаками, они болтают и смеются. Это был школьный звонок. Они садятся за столы, громко переговариваясь между собой. Я замечаю движение возле своих ног и дергаюсь от неожиданности. Кто-то нагнулся и собирает книги, упавшие на пол; раскрасневшаяся девушка в очках. Прежде чем выпрямиться, она поднимает глаза, и, кажется, во взгляде читается страх, затем поспешно уходит. Все смеются. Я оглядываюсь по сторонам, и мне кажется, что они смеются надо мной, но нет, они смеются над девушкой в очках.

– Чарли! – кричит кто-то. – Ты это видела? – Затем после паузы: – Чарли… что с тобой… эй…?

Мое сердце колотится быстро, так быстро.

Где это? Почему я не могу вспомнить?

– Чарли! – шипит кто-то. Я оглядываюсь.

Чарли? Кто это?

Тут так много детей; светловолосые, с растрепанными волосами, темно-русыми волосами, в очках, без очков…

Входит мужчина с портфелем и кладет его на стол.

Учитель. Я нахожусь в классе, а это учитель. Старшая школа или колледж? Интересно.

Я резко встаю. Я нахожусь не там, где должна находиться. Все сидят, а я стою… иду.

– Куда вы направляетесь, мисс Уинвуд? – Учитель смотрит на меня поверх своих очков, просматривая стопку каких-то бумаг. Он с силой швыряет их на свой стол, и я вздрагиваю. Должно быть, я и есть мисс Уинвуд.

– У нее колики! – кричит кто-то. Все хихикают. Я чувствую, как по спине и рукам пробегает холод. Они смеются надо мной, но я не знаю, кто эти люди.

Какая-то девушка говорит:

– Заткнись, Майкл.

– Не знаю, – отвечаю я, впервые слыша свой голос. Он слишком тонкий. Прочищаю горло и пытаюсь заговорить снова. – Я не знаю. Я не должна быть здесь.

Снова слышится смех. Я смотрю на постеры на стенах, вижу на них лица президентов, под ними напечатаны даты. Урок истории? Старшая школа.

Этот мужчина – учитель – склоняет голову набок, как будто я сморозила какую-то глупость.

– А где еще вы должны быть в тот день, когда вам надо писать тест?

– Я… я не знаю.

– Сядьте, – говорит он. Я не знаю, куда мне идти, если сейчас уйду. Поворачиваюсь и возвращаюсь на место. Девушка в очках поднимает глаза и смотрит на меня, когда я прохожу мимо. И почти так же быстро отводит взгляд.

Как только я сажусь, учитель начинает раздавать тесты. Он ходит между столами и бесцветным монотонным голосом объясняет, какой процент результат этого теста составит от нашей итоговой годовой оценки. Дойдя до моего стола, он останавливается, хмуря брови, так что между ними образуется глубокая складка.

– Не знаю, чего вы пытались добиться. – Он тычет в мой стол толстым указательным пальцем. – Что бы это ни было, мне это надоело. Еще одна выходка, и я отправлю вас к директору. – Он швыряет тест на стол передо мной и идет по ряду дальше.

Я не киваю и вообще ничего не делаю. Я пытаюсь решить, что делать. Объявить всему классу, что я понятия не имею, кто я и где я… или попросить его отойти в сторону и сообщить об этом тихо. Но он сказал, что больше не потерпит моих выходок. Мой взгляд падает на лист бумаги, лежащий передо мной. Остальные уже склонились над своими заданиями, царапая карандашами по бумаге.


Четвертый урок

История

Мистер Далкотт


На листе есть графа для имени. Я должна вписать свое, но я не знаю, как меня зовут. Он назвал меня мисс Уинвуд.

Почему я не узнаю свою собственную фамилию? Или почему не понимаю, где я нахожусь?

Или кто я такая.

Все склонили головы над своими заданиями, кроме меня. А я сижу и смотрю перед собой. Мистер Далкотт сверлит меня взглядом из-за своего стола. Чем дольше я сижу, тем его лицо становится краснее.

Время идет, но мой мир остановился. Наконец мистер Далкотт встает и открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но тут звенит звонок.

– Положите свои работы на мой стол, когда будете выходить, – говорит он, по-прежнему не сводя глаз с моего лица. Все выходят за дверь. Я встаю и следую за ними, потому что не знаю, что еще делать. Смотрю в пол, но все равно чувствую его ярость. Я не понимаю, почему он так злится на меня. Теперь я в коридоре, по обе стороны которого тянутся ряды синих шкафчиков.

– Чарли! – кричит кто-то. – Чарли, подожди!

В следующую секунду меня берут под руку. Я ожидаю, что это та девушка в очках, не знаю почему. Но это не так. Зато теперь знаю, что меня зовут Чарли. Чарли Уинвуд.

– Ты забыла свой рюкзак, – говорит она, протягивая белый рюкзак. Я беру его, гадая, нет ли в нем бумажника с водительскими правами. Она продолжает держать меня под руку, пока мы идем по коридору. Девушка ниже меня, с длинными темными волосами и карими наивными глазами, занимающими половину ее лица. Потрясающая и красивая.

– Почему ты вела себя так странно? – спрашивает она. – Ты сшибла на пол книги Креветки, а потом отключилась.

Я чувствую аромат ее духов; он мне знаком и кажется чересчур сладким, как будто это благоухают и требуют внимания миллионы цветов. Вспоминаю о той девушке в очках, о выражении ее лица, когда она нагнулась, чтобы собрать свои книги. Если я это сделала, то почему ничего не помню?

– Я…

– Сейчас обед, так почему ты идешь туда? – Она тянет меня в другой коридор, и мы проходим мимо других учеников. Они смотрят в мою сторону… бросают мимолетные взгляды. Я гадаю, знают ли они меня и почему я сама себя не знаю. Не знаю, почему не говорю об этом ей или мистеру Далкотту, почему не останавливаю кого-нибудь, чтобы сообщить, что я не знаю, кто я и где я нахожусь. К тому времени, когда я начинаю думать об этом всерьез, мы уже проходим через двустворчатые двери и оказываемся в кафетерии. Здесь шумно и царит многоцветье; от каждого из окружающих меня тел исходит свой собственный неповторимый запах; из-за яркого света флуоресцентных ламп все вокруг кажется уродливым. О боже. Я хватаюсь за свою рубашку.

Девушка, держащая меня под руку, что-то бормочет. Эндрю это, Марси то. Ей нравится Эндрю, и она терпеть не может Марси. Я не знаю, кто они такие. Она ведет меня к очереди за едой. Мы берем салат и диетическую кока-колу и ставим наши подносы на один из столов. За ним сидят четыре парня и две девушки, и до меня доходит, что, когда к ним присоединимся мы, девушек за столом станет столько же, сколько и парней. Все они смотрят на меня, явно чего-то ожидая, как будто я должна что-то сказать или что-то сделать. Единственное свободное место находится рядом с парнем с темными волосами. Я медленно сажусь и кладу ладони на стол. Его взгляд устремляется на меня, затем он склоняется над своим подносом с едой. Я замечаю крошечные капельки пота на его лбу, прямо под волосами.

– Вы двое иногда ведете себя так нелепо, – говорит светловолосая девушка, сидящая напротив. Она смотрит то на меня, то на парня, рядом с которым я сижу. Тот отрывает взгляд от своих макарон, и тут до меня доходит, что он не ест, а только размазывает еду по тарелке. Он так и не проглотил ни куска, хотя кажется, будто всецело занят едой. Парень глядит на меня, я гляжу на него, затем мы оба глядим на светловолосую девушку.

– Случилось что-то такое, о чем нам следует знать? – спрашивает она.

– Нет, – одновременно отвечаем мы.

Он мой парень. Я понимаю это по тому, как все они смотрят на нас. Он вдруг улыбается мне, показав белоснежные зубы, и обвивает рукой мои плечи.

– У нас все хорошо, – отвечает он, сжав мое предплечье. Я невольно напрягаюсь, но, когда вижу шесть пар глаз, глядящих на мое лицо, подаюсь в его сторону и подыгрываю ему. Страшно не знать, кто ты такая, и еще страшнее думать, что ты что-то скажешь или сделаешь не так. Теперь я боюсь, боюсь по-настоящему. Это зашло слишком далеко. Если я сейчас что-то скажу, то буду выглядеть… сумасшедшей. Похоже, от демонстрации его привязанности ко мне все расслабляются. Все, кроме… него самого. Они снова начинают разговаривать между собой, но все произносимые ими слова сливаются: американский футбол, вечеринка, опять американский футбол. Парень, сидящий рядом со мной, смеется и присоединяется к их разговору, при этом его рука ни на миг не покидает мои плечи. Остальные называют его Сайласом, а меня Чарли. Темноволосую девушку с большими глазами зовут Анника. Что касается имен всех остальных, то в этом шуме я их забываю.

Наконец обед подходит к концу, и мы все встаем. Я иду рядом с Сайласом, или, вернее, он идет рядом со мной. Понятия не имею, куда направляюсь. Анника шагает, держа меня под руку и болтая о тренировке группы поддержки. От ее болтовни у меня начинается клаустрофобия. Когда мы доходим к ответвлению коридора, я подаюсь к ней и тихо, так, чтобы мои слова могла услышать только она, спрашиваю:

– Ты не могла бы проводить меня на следующий урок? – Ее лицо становится серьезным. Она отходит, чтобы сказать что-то своему парню, затем снова берет меня под руку.

Я поворачиваюсь к Сайласу.

– Анника проводит меня на следующий урок.

– Хорошо, – отвечает он, и на его лице отражается облегчение. – Увидимся… позже. – И идет в противоположном направлении.

Как только он скрывается из виду, Анника поворачивается ко мне.

– Куда он идет?

Я пожимаю плечами.

– На урок.

Она качает головой, будто недоумевая.

– Я вас не понимаю. То вы друг на друга не надышитесь, то ведете себя так, будто вам невыносимо находиться в одной комнате. Тебе действительно надо принять решение насчет него, Чарли.

Она останавливается перед дверью.

– Это я… – отвечаю я, чтобы посмотреть, станет ли она возражать. Она не возражает.

– Позвони мне потом, – говорит она. – Я хочу знать, что было вчера вечером.

Я киваю. Когда она исчезает в толпе, вхожу в класс. Не знаю, куда мне сесть, и потому дохожу до заднего ряда и сажусь у окна. Я явилась рано, поэтому открываю свой рюкзак. Между парой блокнотов и косметичкой лежит бумажник. Я достаю его, открываю и вижу водительские права с фото улыбающейся девушки с темными волосами. Мое фото.

Шарлиз Маргарет Уинвуд

2417, Холкорт-уэй

Новый Орлеан, Луизиана


Мне семнадцать лет. Мой день рождения – двадцать первое марта. Я живу в Луизиане.

Вглядываясь в фотографию в левом верхнем углу, я не узнаю лица. Это мое лицо, но я никогда не видела его. Я… хорошенькая. И у меня есть всего двадцать восемь долларов.

Класс заполняется учениками. Стул, стоящий рядом со мной, остается свободным, и такое впечатление, будто все боятся меня. Это урок испанского языка. Учительница молодая и хороша собой; ее зовут миссис Кардона. Она не смотрит на меня так, будто ненавидит меня, как это делают многие другие. Мы начинаем с временных форм испанских глаголов.

У меня нет прошлого. У меня нет прошлого.

Через пять минут после начала урока дверь класса открывается. Входит Сайлас, опустив глаза. Мне кажется, он пришел, чтобы что-то мне сказать или принести. Я напрягаюсь, готовая притвориться, но миссис Кардона шутливо комментирует его опоздание. Он садится на единственный свободный стул, тот, что стоит рядом со мной, и смотрит прямо перед собой. Я смотрю на него и не свожу глаз, пока он наконец не поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. По его щеке стекает струйка пота.

Его глаза широко раскрыты. Широко… совсем как мои.

### 2

Сайлас

Три часа.

Прошло почти три часа, а мой мозг все еще окутан мглой. Нет, не мглой и даже не густым туманом. Я чувствую себя так, будто брожу по комнате в кромешной тьме, пытаясь найти выключатель.

– Ты в порядке? – спрашивает Чарли. Я смотрю на нее уже несколько секунд, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое в лице, которое по идее должно казаться мне самым знакомым.

Ничего.

Она опускает глаза на свой стол, ее густые темные волосы падают между нами, словно занавес. Мне хочется рассмотреть ее получше. Мне надо отыскать в ней что-то знакомое, что-то такое, за что можно уцепиться. Хочется предсказать какую-нибудь родинку или веснушку на ее коже прежде, чем увижу, потому что мне необходимо хоть что-нибудь узнаваемое. Что-нибудь такое, что могло бы убедить меня в том, что я не схожу с ума.

Наконец она поднимает руку и заправляет волосы за ухо. И смотрит на меня широко раскрытыми и совершенно незнакомыми глазами. Складка между ее бровями становится глубже, и она начинает кусать подушечку своего большого пальца.

Она беспокоится обо мне. А может быть, о нас.

О нас.

Я хочу спросить, известно ли ей, что могло случиться со мной, но мне не хочется пугать ее. Как мне объяснить, что я не знаю ее? Как мне объяснить это хоть кому-либо? Последние три часа я пытался вести себя как ни в чем не бывало. Сперва был уверен, что принял какой-то запрещенный законом наркотик, заставивший меня отключиться, но это не похоже на отключку. Это непохоже на наркотическое или алкогольное опьянение, хотя понятия не имею, откуда мне это известно. Ведь я не помню вообще ничего, кроме последних трех часов.

– Эй. – Чарли поднимает руку, будто хочет коснуться меня, но затем опускает ее. – С тобой все хорошо?

Я хватаюсь за рукав своей рубашки и стираю пот со лба. Когда она снова смотрит на меня, я вижу в ее глазах тревогу. Я заставляю свои губы изобразить улыбку.

– Все хорошо, – бормочу я. – Просто у меня была тяжелая ночь.

Как только я это говорю, меня передергивает. Я понятия не имею, как мог провести минувшую ночь, и если девушка, сидящая рядом, и правда моя подружка, то, вероятно, такой ответ ее не успокоит.

Она склоняет голову набок, и один ее глаз чуть заметно дергается.

– Почему эта ночь была тяжелой?

Черт.

– Сайлас. – Голос донесся откуда-то спереди. Я поднимаю голову. – Прекратить болтовню! – говорит учительница и продолжает свои объяснения, не заморачиваясь на мою реакцию на ее слова. Я бросаю короткий взгляд на Чарли, затем сразу же опускаю глаза на стол. Пальцами обвожу буквы имен, которые кто-то вырезал на дереве. Чарли все еще смотрит на меня, но я не обращаю на нее внимания. Я переворачиваю руку и провожу двумя пальцами по мозолям на внутренней стороне ладони.

Значит ли это, что я работаю? Зарабатываю на жизнь стрижкой газонов?

Может быть, это от игры в американский футбол. В обеденный перерыв я решил понаблюдать за теми, кто окружает меня, и выяснил, что после полудня у меня должна быть тренировка по американскому футболу. Я понятия не имею, в какое время и в каком месте она будет проходить, но в последние часы я каким-то образом продержался, не зная, когда и где я должен быть. Пусть сейчас у меня и нет никаких воспоминаний, но оказывается, мне очень хорошо удается делать вид, будто это не так. Может быть, даже слишком хорошо.

Я ощупываю другую свою ладонь и обнаруживаю мозоли и на ней.

Может быть, я живу на ферме.

Нет, это не так.

Не знаю, откуда я это знаю, но, даже ничего не помня, каким-то образом чувствую, какие мои предположения правильные, а какие нет. Возможно, я делаю это методом исключения, а не с помощью интуиции или памяти. Например, мне кажется, что парень, живущий на ферме, не стал бы носить одежду, которая на мне. Красивая одежда. Модная? Я смотрю на свою обувь и думаю, что если бы кто-то спросил меня, богаты ли мои родители, то ответил бы: «Да, богаты». Хотя и не понимаю, почему, поскольку не помню своих родителей.

Я не знаю, где живу, не знаю, с кем живу и на кого похож больше – на своего отца или свою мать.

Я даже не знаю, как выглядит мое лицо.

Я резко встаю, отодвигая стол на несколько дюймов вперед. Все в классе поворачиваются ко мне – все, кроме Чарли, поскольку она и так не сводила с меня глаз с тех пор, как я сел. И ее взгляд не кажется мне ни любопытным, ни добрым.

Он кажется мне обвиняющим.

Учительница смотрит на меня сердито, но, похоже, она ничуть не удивлена тем, что внимание всех учеников приковано ко мне, а не к ней. Она просто стоит, ожидая, когда я объясню причину, по которой помешал вести урок.

Я сглатываю.

– Мне надо в туалет. – Мои губы слипаются, во рту пересохло. В мыслях царит хаос. Не ожидая разрешения, я иду к двери. И чувствую, что все смотрят на меня, когда я толкаю ее.

Я иду направо и дохожу до конца коридора, так и не найдя туалет. Затем возвращаюсь назад, прохожу мимо двери класса и иду дальше, пока не нахожу туалет. Я толкаю дверь, надеясь, что там никого не будет. Но нет, кто-то стоит у писсуара, спиной ко мне. Я поворачиваюсь к раковине, но не смотрю в зеркало, а уставляюсь на раковину, схватившись за ее края и крепко сжав их. И делаю вдох.

Если я посмотрю на себя, мое отражение, возможно, пробудит во мне какое-то воспоминание, а может, подарит мне хоть какое-то чувство того, что я себя узнаю. Хоть что-нибудь.

Парень, который несколько секунд назад стоял у писсуара, теперь стоит рядом, прислонившись к раковине и сложив руки на груди. Когда я бросаю на него взгляд, он пристально смотрит на меня. Волосы у него такие светлые, что кажутся почти белыми, а кожа такая бледная и почти просвечивающая, что он напоминает медузу.

Я помню, как выглядят медузы, но понятия не имею, что увижу, когда посмотрю на себя в зеркало?

– Погано выглядишь, Нэш, – с ухмылкой говорит он.

Нэш?

Все остальные зовут меня Сайласом. Должно быть, Нэш моя фамилия. Я бы хотел заглянуть в свой бумажник, но в кармане у меня его нет. Там лежит только пачка денег. Бумажник был в числе первых вещей, которые я попытался найти после… ну, после того, как все случилось.

– Да, чувствую я себя не очень, – ворчу я в ответ.

Несколько секунд парень не отвечает. Он просто продолжает смотреть на меня так же, как в классе смотрела Чарли, но с меньшей тревогой и с куда большей уверенностью. Он ухмыляется и, перестав прислоняться к раковине, выпрямляется, но росту в нем все равно оказывается на дюйм меньше, чем во мне. Он делает шаг вперед, и по его глазам я вижу, что он приближается ко мне не из-за беспокойства о моем здоровье.

– Мы с тобой все еще не разобрались с тем, что произошло в пятницу вечером, – говорит он мне. – Ты пришел сюда за этим? – Его ноздри раздуваются, а руки опускаются по бокам, дважды сжимая и разжимая кулаки.

Пару секунд я мысленно спорю сам с собой, понимая, что если сейчас сделаю шаг в сторону, то буду выглядеть как трус. Но мне также ясно, что если сделаю шаг вперед, то это будет означать, что я бросаю ему вызов, а мне сейчас совсем не хочется этого делать. Он явно имеет претензии ко мне, и то, что я сделал пятничным вечером, что бы это ни было, здорово разозлило его.

Я нахожу компромиссное решение и вообще никак не реагирую. Старайся выглядеть невозмутимо.

Я лениво переключаю внимание на раковину и кручу один из кранов, пока из него не начинает течь струя воды.

– Прибереги это для игры, – говорю я и тут же хочу взять свои слова обратно. Я не учел, что он, возможно, вообще не играет в американский футбол. Я предположил, что он состоит в команде, сделав такой вывод из-за его габаритов, но если это не так, то моя реплика прозвучала просто глупо. Я затаиваю дыхание и жду, что он поправит меня или вызовет на бой.

Но он не делает ни того, ни другого.

Он пялится на меня еще несколько секунд, затем выходит за дверь, по дороге нарочно толкнув меня плечом. Я набираю воды в ладони и пью. Затем вытираю рот тыльной стороной руки и смотрю в зеркало. На себя самого.

На Сайласа Нэша.

Ну что это за имя, черт возьми?

Я без всяких эмоций гляжу в незнакомые мне темные глаза. У меня такое чувство, будто прежде я никогда их не видел, хотя наверняка смотрел в эти глаза каждый день с тех самых пор, как достаточно подрос, чтобы доставать до зеркала.

Этот человек в зеркале мне так же незнаком, как и девушка, которую я – по словам парня по имени Эндрю – «трахаю» уже два года.

– Кто ты? – шепчу я ему.

Дверь туалета начинает медленно открываться, и мой взгляд перемещается с моего отражение на отражение двери. Появляется рука, держащая ее. Узнаю блестящий красный лак на ногтях. Девушка, которую я «трахаю» уже два года.

– Сайлас?

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь лицом к двери, когда Чарли заглядывает внутрь. Она встречается со мной взглядом, но только на две секунды, затем отводит глаза и оглядывает остальную часть туалета.

– Тут нет никого, кроме меня, – говорю я. Она кивает и заходит, хотя и крайне нерешительно. Мне бы очень хотелось знать, как успокоить ее, как сказать, что все в порядке, чтобы она ничего не заподозрила. Мне также хотелось бы, чтобы я помнил ее. Чтобы помнил хоть что-то о наших отношениях, потому что я хочу сказать ей, что произошло. Мне это необходимо, необходимо, чтобы кто-то знал и чтобы я мог задать этому человеку вопросы.

Но как парень может сказать своей девушке, что он понятия не имеет, кто она такая? И кто такой он сам?

Он не станет ничего ей говорить. Он будет притворяться, как притворяется и со всеми остальными.

В ее глазах читаются вопросы, сотня немых вопросов, и мне хочется уклониться от них всех.

– Со мной все в порядке, Чарли. – Я улыбаюсь, потому что вроде должен ей улыбаться. – Просто сейчас я чувствую себя не самым лучшим образом. Возвращайся на урок.

Она не двигается с места. И не улыбается.

Чарли продолжает стоять, будто не слышала меня. Она напоминает мне фигурку животного на пружине, на которых дети катаются на площадках для игр. Нажимаешь на такую, а она сразу же снова занимает свое прежнее положение. Вот и Чарли такая же – мне кажется, что если надавить спереди на ее плечи, она отклонится назад, стоя на том же месте, и сразу же подастся обратно вперед.

Я не помню, как называются подобные штуки, но отмечаю про себя, что каким-то образом помню их. За последние три часа я много чего отметил про себя.

Я учусь в выпускном классе старшей школы.

Меня зовут Сайлас.

Возможно, моя фамилия Нэш. Мою девушку зовут Чарли. Я игрок школьной команды по американскому футболу.

Я знаю, как выглядят медузы.

Чарли закидывает голову назад, и уголок ее рта слегка дергается. Губы на мгновение приоткрываются, и я слышу ее нервное дыхание. Когда она наконец начинает произносить слова, мне хочется спрятаться от них. Хочется попросить ее закрыть глаза и досчитать до двадцати, чтобы я мог убраться туда, где не буду слышать ее вопроса.

– Как моя фамилия, Сайлас?

Ее голос подобен дыму. Мягкий и едва уловимый, а затем исчезающий.

Не знаю, то ли дело в том, что у нее очень хорошо развита интуиция, или в том, что мне плохо удается скрывать тот факт, что я ничего о ней не знаю. Секунду раздумываю над тем, говорить ей о том, что со мной произошло, или нет. Если скажу ей и она мне поверит, то, возможно, сможет ответить на многие мои вопросы. Но если я ей скажу, а она не поверит…

– Детка, – говорю я, небрежно смеясь. Называю ли я ее деткой? – Какой странный вопрос.

Она поднимает ногу, которая, как мне казалось, прилипла к полу, и делает шаг вперед. Затем еще. Она идет ко мне и останавливается примерно в футе от меня; достаточно близко, чтобы я мог ощутить ее запах.

Аромат лилий.

От нее пахнет так же, как от лилий, и я не понимаю, как могу помнить, как пахнут лилии, и не помнить человека, стоящего передо мной и пахнущего ими.

Она продолжает все так же смотреть мне в глаза.

– Сайлас, – повторяет она. – Как моя фамилия?

Я двигаю челюстью, затем опять поворачиваюсь к раковине и крепко хватаюсь за нее обеими руками. Потом медленно поднимаю глаза, пока не встречаюсь с ней взглядом в зеркале.

– Твоя фамилия? – Во рту у меня опять пересохло, и мой голос звучит хрипло.

Она ждет.

Я отвожу от нее взгляд и опять смотрю на незнакомца в зеркале.

– Я… я не помню.

Ее отражение вдруг пропадает, и раздается громкий шлепок. Он напоминает мне звук, который издают рыбины на рынке в Пайк-Плейс, когда их заворачивают в вощеную бумагу.

Хлоп!

Быстро поворачиваюсь и вижу, что она лежит на кафельном полу, закрыв глаза и широко раскинув руки. Я сразу же опускаюсь на колени и поднимаю ее голову, но как только я отрываю ее от пола на несколько дюймов, ее глаза начинают открываться.

– Чарли?

Она делает резкий вдох и садится. Затем высвобождается из моих объятий и отталкивает меня, как будто боится. Я продолжаю держать руки рядом с ней на тот случай, если она попытается встать, но она не делает такой попытки. Она продолжает сидеть, прижав ладони к полу.

– Ты потеряла сознание, – говорю я ей.

Она хмуро смотрит на меня.

– Знаю.

Я молчу. Наверное, я должен был знать, что означают различные выражения ее лица, но я этого не знаю. Не знаю, боится она, сердится или…

– Я запуталась, – говорит она, качая головой. – Я… Ты можешь… – Она замолкает, затем делает попытку встать. Я встаю вместе с ней, но по тому, как она смотрит на мои руки, готовые подхватить ее, если она снова начнет падать, могу сказать, что ей это не нравится.

Она делает два шага в сторону и прижимает одну руку к груди. Затем поднимает вторую и опять начинает грызть подушечку большого пальца. Нескольку секунд она внимательно смотрит на меня, затем вынимает палец изо рта и сжимает руку в кулак.

– Ты не знал, что после обеда мы должны были пойти на один и тот же урок. – В ее голосе звучит что-то вроде обвинения. – И ты не знаешь моей фамилии.

Я качаю головой, признавая, что я и впрямь не могу это отрицать.

– Что ты помнишь? – спрашивает она.

Она боится. Нервничает. Полна подозрений. Наши эмоции являются отражением друг друга, и тут мне все становится ясно.

Она не кажется мне знакомой, как и я сам. Но наши действия – наше поведение, – они похожи друг на друга, как две капли воды.

– Что я помню? – повторяю я ее вопрос, пытаясь выиграть еще несколько секунд, чтобы позволить моим подозрениям укрепиться.

Она ждет моего ответа.

– Урок истории, – отвечаю я, пытаясь вспомнить все, что только могу. – Книги. Я видел, как какая-то девушка уронила свои книги. – Я хватаю себя за шею и сжимаю ее.

– О боже. – Она быстро делает шаг в мою сторону. – Это… это первое, что помню я сама.

У меня падает сердце.

Она начинает мотать головой.

– Мне это не нравится. Это не имеет никакого смысла. – Она выглядит спокойной – спокойнее, чем я себя чувствую. Ее голос не дрожит. Я вижу страх только в ее широко раскрытых глазах. Притягиваю ее к себе, но думаю, мне это нужно для моего собственного успокоения, а не для того, чтобы успокоить ее. Она не отстраняется, и на секунду я задаюсь вопросом, обычное ли это дело для нас двоих. Думаю, любим ли мы друг друга.

Я сжимаю ее крепче, пока не чувствую, что она напрягается.

– Нам надо в этом разобраться, – говорит она, отстраняясь.

Моя первая мысль – сказать ей, что все образуется, что я во всем разберусь. Меня охватывает желание защитить ее – вот только я не знаю, как это сделать, если с ней происходит то же, что и со мной.

Звенит звонок, означающий конец урока испанского. Через считаные секунды дверь туалета, скорее всего, откроется. Захлопают дверцы шкафчиков. Нам придется выяснять, какие уроки предстоят каждому из нас. Я беру ее за руку и тяну за собой, одновременно открывая дверь туалета.

– Куда мы идем? – спрашивает она.

Я оглядываюсь на нее и пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Я знаю только то, что хочу убраться отсюда.

### 3

Чарли

Этот парень – Сайлас – хватает меня за руку, словно знает меня, и тащит за собой, будто я маленькая девочка. И именно так я себя чувствую – маленькой девочкой в большом, большом мире. Я ничего не понимаю и совершенно определенно ничего не узнаю. Единственное, о чем могу думать, пока он тащит меня по минималистичным коридорам какой-то безымянной старшей школы, это то, что я упала в обморок, как какая-то девица, попавшая в беду. И притом на пол в туалете для мальчиков. На грязный пол. Я начинаю думать о своих приоритетах и удивляюсь тому, как мой мозг смог втиснуть в это уравнение еще и микробы, и это тогда, когда передо мной стоит гораздо более серьезная проблема, но тут мы наконец выходим на солнечный свет. Я заслоняю глаза свободной рукой, а Сайлас вытаскивает из своего рюкзака ключи. Держа их над головой, делает круговой взмах, одновременно нажимая кнопку на брелке сигнализации. И с дальнего угла парковки слышится визг сигнализации.

Мы бежим туда, стуча подошвами по бетону, бежим так быстро, будто кто-то гонится за нами. Машина оказывается внедорожником. Это впечатляет, потому что он возвышается над всеми остальными машинами, так что по сравнению с ним они кажутся маленькими и незначительными. Это Land Rover. Сайлас либо ездит на машине своего отца, либо купается в его деньгах. А может, у него нет отца. Так или иначе, он бы все равно не смог ответить на эти вопросы. И откуда я вообще знаю, сколько стоит такая машина? У меня есть воспоминания о том, как работает то, что меня окружает: я помню, как надо вести машину, помню правила дорожного движения, помню имена президентов США, но не помню, кто я такая.

Он открывает передо мной дверь машины, одновременно оглядываясь на здание школы, и у меня возникает такое чувство, будто все это розыгрыш. Возможно, за этим стоит он, возможно, он подсунул мне какое-то средство, чтобы я на время потеряла память, и теперь просто притворяется.

– Это все взаправду? – спрашиваю я, нависнув над пассажирским сиденьем. – Ты правда не помнишь, кто ты?

– Нет, – отвечает он. – Не помню.

Я верю ему. Вроде. И опускаюсь на сиденье.

Секунду он смотрит мне в глаза, будто ища там что-то, затем захлопывает мою дверь и обходит машину, чтобы сесть на место водителя. Я чувствую себя хреново. Как будто пила всю ночь. Пью ли я спиртное? В моих водительских правах сказано, что мне еще только семнадцать лет. Я грызу подушечку большого пальца, пока он садится в машину и заводит двигатель, нажав на какую-то кнопку.

– Откуда ты знаешь, как надо это делать? – спрашиваю я.

– Делать что?

– Заводить двигатель без ключа.

– Я… я не знаю.

Я смотрю на его лицо, пока мы выезжаем с парковки. Он то и дело моргает, бросает на меня взгляды и облизывает нижнюю губу. Когда мы останавливаемся на светофоре, он находит на своем GPS кнопку «домой» и нажимает ее. Я впечатлена тем, что он додумался до этого.

– Изменение маршрута, – произносит женский голос. Я хочу выпрыгнуть из движущейся машины и броситься бежать, словно испуганный олень. Мне очень страшно.

* * *

У него большой дом. Я вижу, что на подъездной дороге нет никаких машин, пока мы останавливаемся на обочине и мотор внедорожника тихо урчит.

– Ты уверен, что живешь именно здесь? – спрашиваю я. Он пожимает плечами.

– Похоже, никого нет дома, – замечает он. – Зайдем?

Я киваю. Странно, я проголодалась, хотя и не должна была. Мне хочется зайти в дом и что-нибудь съесть и, может быть, поискать информацию о наших симптомах в интернете, посмотреть, не подхватили ли мы какую-то поедающую мозг бактерию, которая и украла у нас память. В таком доме, как этот, наверняка найдется парочка ноутбуков, лежащих просто так. Сайлас поворачивает на подъездную дорогу и паркуется. Мы несмело вылезаем из машины, глядя на окружающие деревья и кусты так, будто они могут в любую минуту ожить. Он находит среди своих ключей тот, который открывает парадную дверь. Я изучаю его, пока жду позади. Судя по его одежде и прическе, он из тех парней, которым все по барабану, но по его плечам видно, что это не так. Видно, как он напряжен. От него пахнет травой, соснами и плодородной черной землей. Он уже собирается повернуть ручку двери.

– Подожди!

Сайлас медленно поворачивается, несмотря на нервозность, звучащую в моем голосе.

– А что, если там кто-то есть?

Он улыбается, а может, это не улыбка, а гримаса.

– Тогда они, возможно, смогут сказать нам, что, черт возьми, с нами происходит.

И мы заходим. С минуту мы стоим неподвижно, оглядываясь по сторонам. Я прячусь за спиной Сайласа, как трусиха. Мне не холодно, но я дрожу. Все вокруг кажется мне внушительным и каким-то тяжелым – массивная мебель, воздух, мой рюкзак с учебниками, висящий мертвым грузом на моем плече. Сайлас идет впереди. Я хватаюсь за его рубашку, идя следом, и так мы проходим вестибюль и входим в гостиную. Мы переходим из комнаты в комнату, останавливаясь, чтобы разглядеть фотографии на стенах. Двое улыбающихся загорелых родителей, которые обнимают двух улыбающихся мальчиков, на заднем плане виден океан.

– У тебя есть младший брат, – замечаю я. – Ты знал, что у тебя есть младший брат?

Он качает головой. Улыбок на фотографиях становится все меньше по мере того, как Сайлас и его брат, похожий на его уменьшенную копию, становятся старше. Видны угри на их лицах, скобки на зубах. Видно, что родители слишком сильно стараются выглядеть веселыми, прижимая к себе этих мальчиков с чересчур напряженными плечами. Мы переходим в спальни… потом в ванные. Берем в руки книги, читаем этикетки на коричневых пузырьках с лекарствами, которые находим в аптечных шкафчиках. Его мать везде держит засушенные цветы: между страницами книг, на своей прикроватной тумбочке, в своем ящике для косметики, на полках в спальне. Я дотрагиваюсь до каждого из них, шепча их названия. Оказывается, я помню, как называются все эти цветы. Почему-то это заставляет меня захихикать. Сайлас останавливается как вкопанный, когда, войдя в ванную комнату своих родителей, обнаруживает, что я согнулась от смеха.

– Извини, – говорю я. – Просто я кое-что осознала.

– Что именно?

– До меня дошло, что, хотя я забыла абсолютно все про саму себя, я знаю, как выглядит гиацинт.

Он кивает.

– Да. – Он смотрит на свои руки, и на его лбу появляются складки. – Как ты думаешь, нам стоит кому-нибудь об этом рассказать? Или, может, обратиться в больницу?

– Думаешь, они нам поверят? – спрашиваю я. Мы уставляемся друг на друга, и я опять подавляю желание спросить, не розыгрыш ли это. Нет, это точно не розыгрыш. Все это слишком реально.

Затем мы заходим в кабинет его отца, просматриваем бумаги и заглядываем в выдвижные ящики. Но нигде нет ничего, что могло бы подсказать нам, почему мы стали такими, ничего необычного. Краем глаза я продолжаю внимательно наблюдать за ним. Если это все-таки розыгрыш, то он очень хороший актер. Может быть, это какой-то эксперимент, думаю я. Может, я участвую в каком-то психологическом опыте, который проводит правительство, и вскоре очнусь в лаборатории. Сайлас тоже наблюдает за мной. Я вижу, как его взгляд скользит по мне, оценивая… гадая. Говорим мы мало. Только:

– Посмотри на это.

Или:

– Как ты думаешь, это может что-то значить?

Мы с ним чужие, и нам особо не о чем разговаривать.

В последнюю очередь мы заходим в комнату Сайласа. Когда мы оказываемся в ней, он хватает меня за руку, и я не вырываю ее, потому что у меня снова начинает кружиться голова. Первое, что я здесь вижу, это фотография нас двоих, стоящая на его письменном столе. На этом фото я одета в костюм – слишком короткая леопардовая пачка и черные ангельские крылья, элегантно расправляющиеся у меня за спиной. Мои глаза обрамлены густыми ресницами, усеянными блестками. Сайлас же одет во все белое, с белыми ангельскими крыльями. Он выглядит красиво. Добро против зла, думаю я. Значит ли это, что такими и были наши роли в жизненной игре, в которую мы играли? Он глядит на меня и вскидывает брови.

– Неудачный выбор костюмов, – говорю я, пожав плечами. Он улыбается, и мы расходимся в противоположные стороны комнаты.

Я осматриваю стены, на которых висят фотографии людей в рамках: бездомный мужчина, прислонившийся к стене и закутавшийся в одеяло; женщина, сидящая на скамейке и плачущая, закрыв лицо руками. Гадалка, сжимающая свое горло, глядя в объектив камеры пустыми глазами. В этих фотографиях чувствуется что-то нездоровое, мне хочется отвернуться от них и устыдиться. Я не понимаю, почему кто-то может хотеть фотографировать такие болезненно мрачные вещи, не говоря уже о том, чтобы вешать их на стены своей комнаты, чтобы смотреть на них каждый день.

И тут я поворачиваюсь и вижу дорогой фотоаппарат, лежащий на письменном столе. Он лежит на почетном месте, на стопке глянцевых книг по фотографии. Я перевожу взгляд на Сайласа, который тоже разглядывает фотографии на стенах. Он фотограф-художник. Значит ли это, что все это его работы, и сейчас он пытается узнать их? Но спрашивать нет смысла. Я иду дальше, рассматриваю его одежду, заглядываю в ящики письменного стола из дорогого красного дерева.

Я так устала. Я сажусь в кресло, стоящее рядом со столом, но тут он вдруг оживляется и манит меня рукой.

– Посмотри на это, – говорит он. Я медленно встаю и подхожу к нему. Сайлас смотрит на свою незастеленную кровать. Его глаза ярко блестят, и мне кажется, что я читаю в них… шок? Я смотрю туда, куда направлен его взгляд – на простыню. И у меня холодеет кровь.

О боже.

### 4

Сайлас

Я откидываю одеяло в сторону, чтобы лучше разглядеть месиво в изножье кровати. Пятна засохшей грязи на простыне. Куски отламываются и катятся прочь, когда я натягиваю ткань.

– Это… – Чарли замолкает и, высвободив из моей руки край одеяла, откидывает его в сторону, чтобы нижняя сторона стала видна лучше. – Это что, кровь?

Я смотрю туда, куда смотрит она, на простыню ближе к изголовью кровати. Рядом с подушкой виднеется смазанный отпечаток ладони. Я сразу же опускаю взгляд на свои руки.

Ничего. Никаких следов крови или грязи, ничего вообще.

Я встаю возле кровати на колени и прикладываю правую ладонь к следу на простыне. Они полностью совпадают. Я смотрю на Чарли, и она отводит взгляд, словно ей не хочется знать, мне принадлежит этот отпечаток ладони или нет. Тот факт, что он определенно мой, только добавляет к уже имеющимся у меня вопросам новые. Уже набралось столько вопросов, что кажется, что эта куча вот-вот обрушится на нас и похоронит под собой, поскольку ответов нет.

– Скорее всего, это моя собственная кровь, – говорю я ей. А может, самому себе. Я пытаюсь отбросить все мысли, которые сейчас наверняка возникают у нее в голове. – Вчера вечером я мог упасть где-то на улице.

Я чувствую себя так, будто придумываю отговорки для кого-то другого, а не для себя самого. Будто пытаюсь оправдать какого-то своего друга. Этого парня по имени Сайлас. Оправдать кого-то, кто точно не является мной.

– Где ты был вчера вечером?

Это не настоящий вопрос, просто мы оба думаем об одном и том же. Я снова накрываю простыню одеялом, чтобы спрятать грязь и кровь. Чтобы скрыть улики. Зацепки. Что бы это ни было, я просто хочу скрыть это.

– Что это значит? – спрашивает Чарли, повернувшись ко мне. Она держит в руке листок бумаги. Я подхожу к ней и беру его. Листок выглядит так, будто его складывали и разворачивали столько раз, что в его центре начинает образовываться маленькая дырочка. На листке написано: «Никогда не останавливайся. Никогда не забывай».

Я роняю листок на письменный стол, словно он жжет мою руку. Кажется, это тоже какая-то улика. Я не желаю прикасаться к нему.

– Я не знаю, что это значит.

Мне нужна вода. Это единственная штука, вкус которой я помню. Возможно, потому, что вода не имеет вкуса.

– Это написал ты? – спрашивает Чарли.

– Откуда мне знать? – Мне не нравится мой тон. Он звучит так, будто я злюсь.

А я не хочу, чтобы она подумала, будто я злюсь на нее.

Она поворачивается и быстро подходит к своему рюкзаку. Порывшись, вытаскивает из него ручку, затем возвращается ко мне и сует ее мне в руку.

– Скопируй это.

У нее повелительный тон. Я смотрю на ручку, верчу ее в руке. Провожу большим пальцем по надписи на ней:


ФИНАНСОВАЯ ГРУППА УИНВУД – НЭШ.

– Посмотри, совпадает этот почерк с твоим или нет, – говорит она. И, перевернув листок чистой стороной вверх, пододвигает ко мне. Я смотрю в ее глаза и начинаю тонуть в них, но затем начинаю злиться.

Меня раздражает, что ей первой в голову пришла эта мысль. Я держу ручку в правой руке, но мне неудобно. Я перекладываю ручку в левую и сразу же чувствую, что так лучше. Я левша.

Я пишу слова по памяти и после того, как она внимательно изучает мой почерк, переворачиваю лист. Почерк отличается. Мой – четкий и лаконичный. Этот же – размашист, небрежен. Чарли берет ручку и переписывает слова.

Идеальное совпадение. Мы молча смотрим на листок, не зная, значит это что-то или нет. Возможно, что это не значит ничего, а возможно, наоборот, имеет огромное значение. Грязь на моей простыне может значить очень много. Как и кровавый отпечаток ладони. Тот факт, что мы с Чарли помним основополагающие вещи, но не помним людей, может значить очень много. Надетая на мне одежда, цвет лака на ее ногтях, фотоаппарат, лежащий на моем письменном столе, фотографии на стене, часы над дверью, полупустой стакан воды на столе. Я поворачиваюсь, оглядывая все это. Все это может значить очень много.

А может не значить вообще ничего.

Я не знаю, что из этого стоит сохранить в памяти, а на что не обращать внимания. Возможно, если я просто-напросто засну, то завтра проснусь и опять стану совершенно нормальным.

– Я голодная, – говорит Чарли.

Она наблюдает за мной; пряди волос упали ей на лицо, частично закрывая его. Она очень красива, но в каком-то постыдном смысле. Я не уверен, что должен ценить такую красоту. Все в ней завораживает, как последствия бури. Люди не должны испытывать удовольствие, глядя на разрушения, которые способна причинить мать-природа, но нам все равно хочется смотреть на них. Чарли – это разрушения, которые оставил после себя торнадо.

Откуда я это знаю?

Сейчас она кажется расчетливой, глядя на меня вот так. Мне хочется схватить фотоаппарат и сфотографировать ее. Что-то скручивается у меня в животе, как ленты, и я не знаю, от нервов это, от голода или это моя реакция на девушку, которая стоит рядом со мной.

– Давай спустимся вниз, – предлагаю я и, взяв ее рюкзак, протягиваю ей. И хватаю фотоаппарат с письменного стола. – Мы поедим на кухне, пока будем копаться в своих вещах.

Она идет передо мной, останавливаясь перед каждой фотографией, которая висит на стене между моей комнатой и первым этажом. На каждой фотографии она проводит пальцем по моему лицу, и только по нему. Я смотрю на нее, пока она молча пытается понять меня с помощью этих фото. И хочу сказать ей, что она только зря теряет время. Кто бы ни был на них изображен, это не я.

Как только мы спускаемся на первый этаж, до наших ушей доносится истошный вскрик. Чарли резко останавливается, и я врезаюсь в ее спину. Это вскрикнула женщина, стоящая в дверях кухни.

Ее глаза широко раскрыты, и она глядит то на меня, то на Чарли, держась за сердце и испуская вдох облегчения.

Ее нет ни на одной фотографии, которую мы видели. Она пухленькая, и на вид ей шестьдесят с чем-то. На ней передник с надписью: «Я готовлю закуски».

Ее волосы зачесаны назад и собраны в узел, но она откидывает с лица упавшие седые пряди и говорит:

– Господи, Сайлас! Ты напугал меня до полусмерти! – Она поворачивается и исчезает на кухне. – Вам двоим лучше вернуться в школу, пока вас не застал здесь твой отец. Я не стану лгать ради тебя.

Чарли застыла передо мной, поэтому я кладу руку ей на поясницу и подталкиваю вперед. Она оглядывается на меня.

– Ты знаешь…

Я качаю головой, не дав договорить. Она хочет спросить меня, знаю ли я эту женщину на кухне. Но мой ответ – нет. Я ее не знаю. Как не знаю саму Чарли. Как не знаю семью, изображенную на фотографиях.

Зато отлично знаю фотоаппарат, который держу в руках. Я смотрю на него и не понимаю, как могу помнить, как он работает, и не помню, как научился этому. Я знаю, как настроить светочувствительность, как установить выдержку так, чтобы придать водопаду вид текущего потока, или сделать так, чтобы была видна каждая отдельная капля. Эта камера способна сфокусироваться на мельчайших деталях, например, на изгибе руки Чарли или ее ресницах, обрамляющих ее глаза, в то время как все вокруг будет размыто. Мне известно об этой камере все, но я не знаю, как звучит голос моего младшего брата.

Я надеваю ремешок фотоаппарата на шею, так что он повисает у меня на груди, и вслед за Чарли захожу на кухню. Она идет целенаправленно. Я пришел к выводу, что она все делает целенаправленно, не теряя зря ни времени, ни сил. Похоже, каждый шаг, который она делает, спланирован заранее. Каждое слово, которое она произносит, необходимо. На что бы ни упал ее взгляд, она сосредоточивается на этом предмете, как будто глаза сами по себе могут определить его вкус, запах и текстуру. При этом она смотрит на ту или иную вещь только тогда, когда для этого имеется причина. Забудьте про полы, занавески и те фотографии, на которых нет моего лица. Она не теряет времени на то, что не может быть ей полезно.

Именно поэтому я и следую за ней, когда она заходит на кухню, хотя и не знаю, какую цель она преследует. Видимо, эта цель заключается в том, чтобы выведать больше информации у экономки, или же она ищет, что съесть.

Чарли усаживается на стул у массивной барной стойки, пододвигает к себе еще один стул и, не глядя на меня, хлопает по нему. Я сажусь и кладу фотоаппарат перед собой. Чарли ставит свой рюкзак на стойку и начинает расстегивать молнию на нем.

– Эзра, я умираю с голоду. Тут есть что поесть?

Я поворачиваюсь к Чарли всем телом, почувствовав, как у меня упало сердце. Откуда она знает, как ее зовут?

Чарли глядит на меня и быстро качает головой.

– Успокойся, – шипит она. – Ее имя написано вот здесь. – Она показывает на записку – список покупок, лежащий перед нами. Это розовый блокнот с изображениями котят внизу страницы. А сверху красуется надпись: Список того, что Эзра должна купить сейчас.

Женщина закрывает дверцу буфета и поворачивается к Чарли.

– Ты что, нагуляла аппетит, пока была наверху? Потому что, на тот случай, если ты забыла, ученикам подают обед в школе, где вы оба должны находиться прямо сейчас.

– Этот обед не насытил бы даже твоих котят, – не раздумывая, бросаю я. Чарли прыскает со смеху, и я тоже начинаю смеяться. И складывается впечатление, будто кто-то наконец открыл окно и впустил в кухню свежий воздух. Эзра закатывает глаза. Это заставляет меня задуматься: раньше я был остроумным? Я также улыбаюсь потому, что на ее лице не отразилось недоумение, когда Чарли назвала ее Эзрой, а значит, Чарли была права.

Я протягиваю руку и глажу Чарли по шее. Она вздрагивает, когда я дотрагиваюсь до нее, но почти сразу расслабляется, когда до нее доходит, что это часть нашего представления. Мы же любим друг друга, Чарли. Ты помнишь?

– Чарли почувствовала себя плохо, вот я и привез ее сюда, чтобы она смогла немного поспать, и сегодня она еще не ела. – Я переключаю внимание на Эзру и улыбаюсь. – У тебя найдется что-нибудь такое, что поможет моей девочке почувствовать себя лучше? Может, суп или крекеры?

Выражение лица Эзры смягчается, когда она видит, какую нежность я проявляю к Чарли. Она берет полотенце для рук и закидывает его на плечо.

– Вот что я скажу тебе, Чар. Как насчет моего фирменного сэндвича с жареным сыром? Это было твое любимое блюдо, когда ты еще заезжала к нам.

Моя рука напрягается на шее Чарли. Когда ты еще заезжала к нам? Мы переглядываемся, и в наших глазах читаются новые вопросы. Чарли кивает.

– Спасибо, Эзра, – говорит она.

Эзра закрывает дверцу холодильника, толкнув ее бедром, и начинает выкладывать ингредиенты на стол. Масло. Майонез. Хлеб. Сыр. Еще сыр. Пармезан. Она ставит сковороду на плиту и зажигает газ.

– Тебе я тоже приготовлю порцию, Сайлас, – говорит Эзра. – Должно быть, ты заразился этим от Чарли, ведь ты не разговаривал со мной так с тех самых пор, как достиг половой зрелости. – Она усмехается.

– Почему я не разговаривал с тобой?

Чарли толкает меня в ногу и щурит глаза. Мне не следовало задавать этот вопрос.

Эзра отрезает ножом масло и кладет его на хлеб.

– Ну, ты сам понимаешь, – говорит она, пожав плечами. – Маленькие мальчики вырастают, становятся мужчинами. И экономка перестает быть для них тетей Эзрой и снова становится всего лишь экономкой. – Теперь в ее голосе звучит грусть.

Я морщусь, потому что мне не нравится то, что я узнаю об этой стороне самого себя. И я не хочу, чтобы и Чарли узнала об этой стороне меня.

Мой взгляд падает на фотокамеру, лежащую передо мной. Я включаю ее. Чарли начинает рыться в своем рюкзаке, рассматривая одну вещь за другой.

– Ага, – говорит она.

Она держит в руке телефон. Я склоняюсь над ее плечом и вместе с ней смотрю на экран. Она снимает блокировку телефона. На экране высвечиваются семь пропущенных звонков и еще больше текстовых сообщений, все от «мамы».

Чарли открывает сообщение, отправленное всего три минуты назад.

> «У тебя три минуты, чтобы мне перезвонить».

Похоже, я не подумал о последствиях, когда мы уехали из школы. И о том, что это значит для родителей, которых мы даже не помним.

– Нам пора, – говорю я.

Мы одновременно встаем. Она закидывает свой рюкзак на плечо, а я беру свою фотокамеру.

– Подождите, – говорит Эзра. – Первый сэндвич почти готов. – Она подходит к холодильнику и достает две банки «спрайта». – Это поможет ее желудку. – Она протягивает мне газировку, а затем заворачивает сэндвич с жареным сыром в бумажное полотенце.

Чарли уже ждет, стоя возле парадной двери.

Когда я уже собираюсь отойти от Эзры, она сжимает мое запястье. Я поворачиваюсь к ней, и она переводит взгляд с Чарли на меня.

– Приятно снова видеть ее здесь, – тихо бормочет Эзра. – Я беспокоилась, как все, что произошло между вашими отцами, подействовало на вас двоих. Ты любишь эту девочку с тех пор, когда еще не умел ходить.

Я смотрю на нее, не зная, как мне отнестись к информации, которую я только что услышал.

– С тех пор, когда я еще не умел ходить, да?

Она улыбается, как будто ей известен какой-то мой секрет. Я хочу узнать его.

– Сайлас, – говорит Чарли.

Я быстро улыбаюсь Эзре и иду к Чарли. Когда дохожу до двери, ее телефон пронзительно звонит. Она вздрагивает, отчего он выпадает из ее руки и падает на пол. Она наклоняется, чтобы подобрать его.

– Это она, – говорит она, встав. – Что мне делать?

Я открываю дверь и, держа Чарли за локоть, вывожу из дома. Затем, закрыв дверь, поворачиваюсь к ней лицом. Ее телефон звонит уже третий раз.

– Тебе надо ответить.

Она смотрит на телефон, крепко сжимая его. Но не отвечает, так что я провожу по экрану пальцем, чтобы ответить. Она морщит нос и смотрит на меня, поднося телефон к уху.

– Алло?

Мы идем к машине, но я продолжаю молча прислушиваться к обрывкам фраз, доносящимся из ее телефона: «…Ты знаешь лучше», «Прогуляла школу», «Как ты могла?» Слова из телефона льются нескончаемым потоком, пока мы не садимся в машину. Я завожу двигатель, и женский голос на несколько секунд затихает. Но затем он вдруг начинает орать из динамиков машины. Блютус. Я помню, что такое блютус.

Я кладу сэндвич, ставлю банки со «спрайтом» на среднюю консоль и начинаю задом выруливать на подъездную дорогу. У Чарли все еще не было возможности ответить своей матери, но, когда я смотрю на нее, она закатывает глаза.

– Мама, – безэмоционально говорит Чарли, пытаясь перебить ее. – Мама, я еду домой. Сайлас везет меня к моей машине.

Следует долгая пауза, но почему-то мать Чарли кажется мне еще более устрашающей, когда она не орет в телефон. Когда она начинает говорить вновь, каждое ее слово звучит медленно и очень четко.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не позволила этой семье купить тебе машину…

Наши взгляды встречаются, и Чарли одними губами произносит: «Черт».

– Я… Нет. Нет, я хотела сказать, что Сайлас везет меня домой. Я буду через несколько минут. – Чарли возится со своим телефоном, пытаясь завершить звонок. Я нажимаю на кнопку отключения на моем руле и прерываю разговор вместо нее.

Она делает медленный вдох, повернувшись к своему окну. Когда она выдыхает, на стекле возле ее рта появляется маленький кружок конденсата.

– Сайлас? – Она поворачивается ко мне лицом и выгибает бровь. – Думаю, моя мать, возможно, стерва.

Я смеюсь, но не пытаюсь спорить. Я согласен с ней.

Несколько миль мы едем в тишине. Я проигрываю в голове свой короткий разговор с Эзрой снова и снова. Мне не удается забыть эту сцену, а ведь она даже не мой отец и не моя мать. Даже представить себе не могу, как себя чувствует Чарли после того, как поговорила со своей матерью. Думаю, мы оба пытались успокоить себя мыслями о том, что, когда начнем общаться с теми, кто так близок нам, нашими родителями, это подстегнет нашу память. По реакции Чарли было очевидно, что она совершенно не узнает женщину, с которой говорила по телефону.

– У меня нет машины, – быстро бормочет она. Я смотрю на нее и вижу, что она чертит пальцем крестик на запотевшем стекле окна. – Мне семнадцать лет. Интересно, почему у меня нет машины?

Как только она упоминает машину, я вспоминаю, что все еще еду в сторону школы, а не туда, куда мне надо отвезти ее.

– Ты случайно не знаешь, где ты живешь?

Чарли встречается со мной взглядом, и растерянность на ее лице сразу же сменяется уверенностью. Удивительно, как легко я могу читать ее выражение лица сейчас по сравнению с тем, что было этим утром. Ее глаза как открытая книга, и мне внезапно захотелось прочесть каждую страницу.

Она достает из своего рюкзака бумажник и читает адрес, который значится в ее водительских правах.

– Если ты остановишься, мы сможем забить его в GPS.

Я включаю навигатор.

– Эти машины производят в Лондоне. Не надо останавливаться, чтобы вбить адрес в GPS. – Я начинаю вводить название ее улицы и номер дома. И мне даже не надо видеть ее глаза, чтобы знать, что они полны подозрений.

Я качаю головой еще до того, как она задает мне этот вопрос.

– Нет, я не знаю, откуда мне это известно.

Введя адрес, я разворачиваю машину и еду в направлении ее дома. До него надо добираться семь миль. Она открывает обе банки газировки и, разломив сэндвич надвое, отдает мне его половину. Шесть миль мы едем молча. Мне хочется взять ее за руку, как-то успокоить, утешить. Хочется сказать какие-то ободряющие слова. Я уверен, что, случись это вчера, сделал бы это, не раздумывая. Но это не вчерашний, а сегодняшний день. Сегодня мы с Чарли стали друг для друга совершенно посторонними людьми.

На седьмой и последней миле она прерывает молчание, но только затем, чтобы сказать:

– Это и правда очень вкусный сэндвич с жареным сыром. Передай Эзре, что я так сказала.

Я притормаживаю и еду намного медленнее допустимой скорости, пока мы не доезжаем до ее улицы, а потом останавливаюсь. Чарли смотрит в окно, вглядываясь в каждый из здешних домов. Они маленькие, одноэтажные, с гаражами на одну машину. Любой из них мог бы поместиться в моей кухне, и там бы еще оставалось место для того, чтобы приготовить еду.

– Хочешь, я зайду вместе с тобой?

Она качает головой.

– Наверное, не стоит. Похоже, моя мать не очень-то любит тебя.

Она права. Хотелось бы мне знать, что имела в виду ее мать, когда сказала «этой семье». И что имела в виду Эзра, когда упомянула наших отцов.

– Кажется, вот этот, – говорит Чарли, указывая на один из домов, виднеющихся впереди. Я отпускаю газ и качусь к нему. Это самый симпатичный из домов на этой улице, но это только потому, что трава на его дворе недавно была подстрижена, а краска на оконных рамах не облупилась.