Пенелопа Дельта
Пират. История фокстерьера, рассказанная им самим

© ООО ТД «Никея», перевод на русский язык, иллюстрации, 2023

Глава 1
Первые недоумения

Я смотрел на мальчиков и размышлял. Лукас молча писал, сдвинув брови, он еще сердился, а Враси́дас, засунув руки в карманы, ходил туда-сюда, то садился, то вставал, свистел и напевал, крутился и вообще всем своим видом показывал, как ему весело. Но на самом деле ему было ужасно скучно. Я сонно следил за ним, приоткрывая то один глаз, то другой, и думал. Интересно, почему мне так не нравится Врасидас? Что в нем не так? Пухлые губы? Ленивая походка? Или глаза, которые никогда не смотрят прямо на собеседника? А может быть, яркие галстуки? Или напомаженные волосы, прилипшие ко лбу? Или просто его непохожесть на двоюродного брата Лукаса?

Они совершенно не похожи. Лукас – гибкий, стройный, всегда немного задумчивый, с голубыми, широко распахнутыми глазами, которые, кажется, смотрят тебе прямо в душу; коротко остриженные вьющиеся волосы всегда зачесаны назад, лоб открыт. Врасидас на год старше, толстый, рыхлый, изнеженный, болтун и сплетник. Но мне-то какое до всего этого дело? Почему меня это так волнует? Почему от одного его присутствия мне становится так плохо, что я не могу отвести от него глаз? Время шло, Лукас все писал. Наконец Врасидасу стало совсем скучно, он подошел к брату и решительно сказал:

– Ну давай уже заканчивай с уроками, пойдем гулять в сад.

– Иди один, – ответил ему Лукас. – Я с тобой играть не буду.

– Эй, приятель, что ты такое говоришь?! – возмутился Врасидас.

Лукас вскочил. «Ну, сейчас ему достанется», – подумал я и немножко обрадовался, ведь я знал, что Лукас, хоть он и младше на год, сможет отлупить Врасидаса. Но тут он опомнился и снова уселся за тетради.

– Я не дружу с теми, кто бранится, – сказал Лукас.

Врасидас засмеялся.

– А тебе-то какое дело, что я говорю про Василиса? – спросил он.

– Я люблю Василиса. И не готов мириться с тем, что ты называешь его животным.

От этих слов мне стало так больно, как будто меня огрели палкой.

– Но я же не говорил ему этого в лицо, – стал оправдываться Врасидас.

– Тем хуже. Ты боишься сказать ему это в лицо и потому ругаешься у него за спиной.

– Пффф… – фыркнул Врасидас. – Он просто тупой слуга.

На этот раз Лукас не сдержался и бросился на него. Но Врасидас, знакомый с кулаками Лукаса, не стал дожидаться драки. Одним прыжком он оказался у двери, кубарем скатился по ступенькам и исчез, оставив свою шляпу.

Вообще-то я должен был наброситься на шляпу и разодрать ее зубами в клочья. Но от всей этой перепалки я так загрустил, что даже не двинулся с места. И пока Лукас снова что-то писал в своей тетради, я положил голову на лапы и погрузился в размышления. Как бы ни любил я Лукаса и как бы ни противен был мне Врасидас, сейчас я не мог встать на сторону своего любимого человека. Вот послушайте историю их ссоры. Врасидас хотел сорвать большую гроздь незрелых бананов с одного из банановых деревьев. Но садовник Василис ему запретил. Он сказал, что они еще совсем зеленые, что сначала должны пожелтеть бананы в верхнем ряду, и только тогда можно будет сорвать всю гроздь и положить ее на соломку дозревать. Но Врасидас не сдавался. Он злился и упорствовал. И как только Василис повернулся к нему спиной, он назвал его животным. На это уже разозлился Лукас, и братья поссорились. Хоть я и сильно недолюбливаю Врасидаса, в этот раз, по-моему, неправ оказался именно Лукас.

Тогда меня впервые ранили и даже оскорбили человеческие предрассудки. Потом уж я много слышал несправедливых слов. Но в тот раз мне было очень больно, та история сильно меня расстроила. Люди часто называют других людей животными, скотами, четвероногими, чтобы оскорбить их, чтобы пренебрежительно сказать, что они не думают, не чувствуют, не имеют никакого разума и никаких эмоций. Тогда я это услышал впервые и часто слышу сейчас. Но все никак не привыкну.

Почему это так оскорбительно – называть кого-то животным? Почему унизительно быть четвероногим? Может быть, число ног как-то связано с достоинством живого существа? Почему это мы не умеем чувствовать, не имеем разума, не можем любить? Разве нам не бывает так же больно, как людям, или даже еще больнее?

Вот какие мысли мучили меня в тот день; и именно тогда я решил рассказать вам несколько историй из моей жизни, чтобы вы не только поняли, какие вы, люди, несправедливые, но и убедились, что это вы на самом деле низшие создания по сравнению с нами, потому что вы не способны нас понимать, а мы вас всегда понимаем по одному вашему взгляду, одному движению, даже просто по интонации, и не важно, на каком языке вы говорите.

Глава 2
Белые тряпки и черные ноги

Самые ранние ясные воспоминания сохранились у меня от первого в жизни путешествия. Я провел лето в Кифисье (это такой загородный район недалеко от большого города под названием Афины) и впервые ехал в Александрию, где жил мой хозяин.

Тогда я ничего не знал про Египет. До этого путешествия я знал только один сад в Кифисье, где было много деревьев и цветы, цветы, цветы. Я был еще совсем маленьким, когда (не знаю, кто) подарил меня моим хозяевам. А как вы и сами знаете, впечатления в этом возрасте проходят у нас, как и у вас, совершенно бесследно.

Впервые оказался я на пароходе. От моря сильно пахло, ветер завывал, а в трюме было полно крыс. Какая радость для маленькой собаки спрятаться среди ящиков и сундуков и одним прыжком ловить крыс, толстых, как кролики!

На пароходе плыла вся семья. Лучше всего я был знаком с Лукасом и двойняшками, Анной и Лизой, – тремя младшими детьми моего хозяина. Они часто приходили играть со мной у ограды сада в Кифисье, где жил слуга Сотирис и где была моя будка. Самого хозяина я почти не знал. Он вернулся из какой-то поездки накануне нашего отплытия из Кифисьи со своим старшим сыном, Мицосом. Что до обеих хозяек, госпожи Васиотакис и Евы, ее старшей дочки, которой было пятнадцать и которая уже не одобряла никакие игры, с ними я тоже был едва знаком. Они редко навещали мой уголок сада, и ласки от них было не дождаться.

На пароходе было очень весело. Столько пассажиров, и со всеми я сумел подружиться. Только с одной девушкой, красивой голубоглазой англичанкой, дело у нас не заладилось с самого начала. Но это не моя вина!

Она сидела на брезентовом стуле рядом с Мицосом и о чем-то с ним разговаривала. В опущенной руке она держала какую-то белую тряпочку, и, когда она говорила, рука ее медленно качалась взад-вперед, что, конечно, пробудило во мне охотничьи инстинкты. Я приподнял голову и навострил уши. Тряпочка продолжала качаться туда-сюда, она как будто говорила мне:

– А ты меня не поймаешь, не поймаешь, не поймаешь, не…

– Ах, так?! – закричал я.

Одним прыжком я подскочил к руке англичанки, выхватил тряпочку, потряс ее хорошенько, чтобы выбить из нее весь дух, и, зажав ее лапами, стал рвать зубами, так что из одной тряпочки получилось три. Я и вообразить себе не мог, какая суета поднимется из-за одной растерзанной тряпицы! Девица начала кричать так, будто я ее чем-то обидел, говорила, что я порвал ее кружевной платочек! Мицос, Лукас, господин Васиотакис и двойняшки – все вскочили и стали кричать:

– Пират! Пират!

Я не знал, кого слушать, к кому бежать. Госпожа Васиотакис все повторяла, что собак нужно держать в конуре. И только Ева не шевельнулась: она сидела в раскладном кресле и от души смеялась. Я остановился, пытаясь понять, как сделать приятно сразу всем, как побежать ко всем одновременно, тогда-то меня и схватил Мицос и отлупил. Было не очень больно. Парочка ударов по спине – даже и говорить не о чем. Но вот что сильно пострадало, так это моя гордость, ведь я тогда еще почти не знал Мицоса, и мне было сложно стерпеть от него такие вольности. Я рассердился. Обиженный на всех, я отказался идти к голубоглазой англичанке, которая, раскаявшись, теперь тоже звала меня. Мне не нравятся люди, которые вмешиваются в чужие дела, и я был намерен всем это показать. Поджав хвост, я ушел от них и спустился в трюм, где отыгрался на крысах. Как только они высовывались, я сразу на них набрасывался. Так я наказал глупую девчонку, из-за которой вышло столько шума.

Ночью у нас была остановка в каком-то порту. Лодки с криками и шумом сновали туда-сюда, кто-то сходил на берег, кто-то поднимался на борт, но моих хозяев не было видно. Только Мицос вышел на палубу и завел разговор с лодочником, дядюшкой Ламбросом. Он спрашивал о каком-то своем дяде, капитане Манолисе, и о своем двоюродном брате Периклисе, который жил вместе с этим капитаном Манолисом. Дядюшка Ламброс отвечал, что у них в Ираклионе все хорошо, что бабушка здорова и что все просили передать привет, но они уже старенькие, а Периклис – маленький, потому и не смогли приехать ночью повидаться с моими хозяевами. Мне было неинтересно слушать их беседу, ведь я не знал никого из тех, о ком шла речь, а потому я просто смотрел вокруг и прислушивался к другим разговорам.

Порт назывался Суда, а эта местность – Крит. Малая родина моего хозяина. Он говорит, что это остров, то есть большой кусок земли, окруженный водой. Но я не обходил его вокруг, так что ручаться не могу. Мне нравится говорить только о том, что я сам видел. Мы отплыли еще до рассвета, а на следующий день, тоже перед рассветом, увидели на горизонте желтую полоску, по которой были разбросаны большие камни. Когда мы подошли ближе, я понял, что полоска – это земля, а камни – дома и ветряные мельницы. Потом я увидел мачты и множество кораблей, потом черные горы угля, белые горы мешков, желтые горы досок, сложенные у самого берега. Потом различил уже и людей, которые ходили туда-сюда. Только вот ни одного дерева я не заметил. Это и была Александрия. Мы прибыли.

Но судьбой мне было предначертано, чтобы это путешествие не кончилось ничем хорошим. Корабль подошел к берегу, мы бросили якорь. Я с удивлением смотрел на большую волну из белых одежд и черных голов, которая затопила деревянный трап и заполнила корабль.

Я раньше никогда не видел и не слышал черных людей. И вот они толпой поднимались ко мне, ругались и кричали. На них были странные длинные рубашки, грязные и залатанные, у одних белые, у других выкрашенные в синий или черный цвет, которые называются «галабеи». Чтобы рубашки не мешали им быстро взбираться наверх, они придерживали их зубами, так что открывались их широкие штаны и длинные, черные, голые лодыжки. Нужно вам сказать, что еще в те времена, когда я был щенком, во мне зародилась ужасная и непобедимая ненависть к голым ногам. Но я впервые видел их так много сразу, да к тому же они были черными. Мне стало так плохо, что и словами не описать, я начал прыгать и лаять от волнения. И в этот момент прибежал какой-то босоногий одноглазый мужчина, расталкивая и распихивая всех остальных. Он схватил чемодан Евы, сумку госпожи Васиотакис, а потом нагнулся, чтобы забрать и остальную нашу поклажу. Это было последней каплей!

Я залаял и бросился на голые ноги этого черного человека, который закричал и запрыгнул на лавку. Я за ним. Схватил его за галабею, стал тянуть и рвать. Что случилось потом, я так и не понял. Послышался сильный грохот, я пролетел по воздуху и оказался внизу, среди чемоданов, все четыре мои лапы дергались и сражались друг с другом. У меня кружилась голова, но галабею из пасти я все-таки не выпустил. Меня оглушили крики. Кто-то тянул меня, бил… Но мой черный враг сбежал – оставив у меня в зубах кусок ткани, он вприпрыжку спустился по трапу. Я бросился за ним. Мне нужны были его голые ноги. «Носи обувь, носи обувь», – лаял я ему вслед, а потом сумел снова ухватить за подол.

Галабея быстро превратилась в лохмотья, как до этого кружевной платок голубоглазой девицы, и тогда я накинулся на его шаровары. Человек с ужасом смотрел на меня своим единственным глазом, а потом, подняв руки, закричал «Африт! Африт!», что означает «Злой дух! Злой дух!». Такой большой мужчина испугался такого малыша, как я!

И если бы тут не подоспел Мицос, то шаровары постигла бы участь галабеи. От удара по носу я разинул рот, и черный человек избежал расправы.

Мицос схватил меня за ошейник и потащил обратно. Он пару раз ударил меня по спине и привязал на поводок, а его мать расстроенно качала головой и приговаривала:

– Ну что же это за пес такой?! Дикое животное! Осторожно, Хри́стос, смотри, как бы он и на тебя не напал! – сказала она молодому человеку, который стоял рядом с ней и улыбался.

– Не бойся, – ответил юноша, – он меня хорошо знает, мы с ним старые друзья. Правда, Пайрэт?

Я посмотрел на него, но ничего не понял. С кем он разговаривает? Он смотрел на меня, но я-то совершенно его не знал.

– Этот песик хорошей породы, молодец, что выбрал его, Хри́стос, – сказал Мицос. – Он принял носильщика за вора и набросился на него. Это должно тебя радовать, матушка. Теперь ты не будешь волноваться, ведь у нас дома будет хороший сторож.

Мне очень польстили слова Мицоса, так сильно, что я не обратил внимания на дальнейший разговор и не пошел вслед за хозяином, который спустился на пристань вместе с хозяйкой, Евой и этим незнакомым Хри́стосом. Все они сели в прекрасный экипаж, запряженный двумя большими лошадьми, с одетым в белое кучером, и уехали. Я и представить себе не мог, что я – хорошей породы. Но так сказал Мицос, а Мицос все знает, ведь у него усы и вообще он такой красивый юноша. Раздувшись от гордости, я разрешил ему спустить меня на набережную, посадить в другой экипаж, куда он сел с младшими братьями и сестрами, и отвезти меня, куда ему было угодно. Мне было достаточно того, что меня нес Мицос, и я был очень доволен собой.

Вот так я впервые познакомился с человеческим обществом. Но тогда я еще ничего не знал о мирской суете.

Глава 3
Мой друг Боб

Мы ехали по улицам, узким, кривым, черным и грязным. От этих улиц расходились в стороны переулки, еще более узкие и кривые. У низеньких, засаленных дверей сидели арабки, играли арабчата, расхаживали куры, гордо прогуливались голуби прямо перед носом у голодных кошек, смотревших на них жадными глазами. Ах, как мне хотелось порвать поводок, выпрыгнуть из экипажа и схватить хоть одну кошку зубами за шею! Надо вам сказать, что мы, собаки, ненавидим кошек, кошачий запах раздражает нас. Но расскажу всё по порядку.

Так вот, мы проезжали по улицам и переулкам с невзрачными домишками и арабскими магазинчиками, такими, где пол выше улицы, и в которых, скрестив ноги, сидят мужчины в чалмах и фесках, в блестящих полосатых галабеях, желтых, серых, фиолетовых, и продают ткани, обувь, ковры и золотые украшения. По улицам ходили торговцы с тележками, на которых возвышались горы халвы, красных и белых конфет, почерневших от облепивших их мух. Какой-то человек, сидя на корточках, жарил желтые котлетки, и запах дыма разлетался по всей округе. За ним девчушка в красной галабее, с платком на голове, который когда-то был белым, выкладывала из ящика на землю, а с земли клала в ящик тонкие полые внутри лепешки, которые арабы едят вместо хлеба. Там и сям на корточках сидели женщины и нараспев предлагали купить у них финики или виноград; фрукты были разложены перед ними на подносах, над которыми постоянно роились мухи. Прямо в пыли на улицах играли и кричали детишки. Как только они видели наш экипаж, тут же бросались к нам, зажимали зубами заляпанные галабеи, обнажая все свое смуглое тельце, и начинали прыгать и танцевать прямо перед носом у лошадей. Просто чудо, что мы никого не задавили. Меня все это очень раздражало, а особенно то, что ни у кого на ногах не было обуви или хотя бы носков. Но Мицос крепко держал меня за ошейник, и я мог выразить свой гнев только лаем.

Вскоре мы выбрались из узких переулочков и поехали по другим улицам, гораздо более широким и чистым, с большими домами и красивыми магазинами, по которым прохаживались люди в шляпах и, к большой моей радости, обутые. В глубине, за магазинами, как будто спали, закрыв глаза, то есть опустив жалюзи, большие дома с плоскими крышами, все залитые солнцем и окруженные садами. Нигде я не видел черепичных крыш.

Мы въехали в один из таких садов, с зеленой травой и большими, пышными деревьями, напомнившими мне о прохладе Кифисьи. Тогда Мицос снял с меня поводок и разрешил мне спокойно бегать, где мне вздумается. У мраморной лестницы, ведущей на веранду дома, стоял тот экипаж, на котором приехали господин Васиотакис и обе госпожи. В него были впряжены две красивые гнедые лошади, разгоряченные и потные с дороги. Правый конь, заметив меня, подмигнул мне и спросил:

– Привет тебе, соотечественник! Давно ли на службе у греков?

– Что ты сказал? – удивился я.

Но в этот момент кучер в белом костюме и белых перчатках натянул вожжи, и лошади тронулись. Они обошли вокруг сада и остановились на другой его стороне, у конюшни. Я побежал за ними и догнал их как раз тогда, когда возница спрыгнул на землю, а два конюха-араба, которых здесь называют саисами, подошли к лошадям и стали их распрягать и чистить. Я подбежал к коню.

– Что ты сказал? – снова спросил я.

– Я хотел узнать, давно ли ты, наш соотечественник, состоишь на службе у греков?

Вторая лошадь, красивая гнедая кобыла, вытянула шею и сказала своему спутнику с некоторым пренебрежением:

– И не лень же тебе разговаривать с ним, Боб, да еще в такую жару! Ты же видишь, он совсем щенок, не понимает даже, о чем ты его спрашиваешь!

Мне совершенно не понравился ее тон.

– Уж лучше быть щенком, чем глупой старой девой! – ответил я ей.

Она презрительно заржала и пошла за саисом в конюшню, где ее должны были вытирать.

– Старая дева двух лет от роду, – процедила она. – Еще и глупая… Пф…

– Не обижайся на Дейзи, – ласково сказал Боб. – Она не злая, просто тяжело переносит жару. Ты же знаешь, мы, англичане, очень страдаем от жары.

– Ого! – сказал я. – Ты что, англичанин?

– Конечно. И ты тоже.

– Я?

– Ты что, не знаешь? Ты же фокстерьер, а все фокстерьеры – англичане. Потому я и спросил тебя, давно ли ты на службе у греков.

Мне совсем не понравилась эта шутка. Мицос – грек, Лукас и двойняшки – тоже. Они столько раз говорили это, когда, размахивая флажками с голубыми полосками, приходили к моей конуре в саду, и она становилась то домом в селе Кунги, то постоялым двором в Гравье, то воротами святого Романа[1]. Я совершенно не хотел быть другим, не похожим на них, и так и сказал Бобу. Он улыбнулся.

– Что поделать? Хочешь ты того или нет, ты англичанин, – сказал он мне. – Англичанином ты родился, англичанином и умрешь.

Ух, как мне не понравились его слова! Я опустил уши, повесил голову и направился в дом, куда, как я видел, зашли мои хозяева. Вдруг в голову мне пришла замечательная идея, и я бегом вернулся в конюшню. Двое саисов терли Боба мягкими фланелевыми тряпками, чтобы обсушить его после дороги.

– Боб! – закричал я ему. – Ты где родился?

– Не знаю, малыш, – ответил он. – Наверное, в конюшне. Ведь там меня купил хозяин.

– А… – задумчиво протянул я.

Этот ответ совсем мне не помог. Но вот мне в голову пришла новая идея.

– Друг мой, так, значит, ты араб! – закричал я. – Ведь конюшня находится на арабской земле.

– Нет, малыш, – ответил Боб. – Как же хозяин мог купить меня в своей собственной конюшне? Он купил меня в конюшне моего первого хозяина, лорда, и привез сюда на пароходе, а уж как меня туда поднимали и как спускали… в ящике, на веревках, с помощью лебедки, и как все кричали…

– А… – снова сказал я.

Все это мне было совершенно непонятно. Ящики, лебедки, веревки… и все это, чтобы перевезти лошадь? Я вот сам забрался на пароход, без всяких ящиков и криков. Но я ничего не сказал об этом. Я размышлял. Потом спросил:

– А где жил твой хозяин, который лорд?

– Не знаю…

– Может, в Кифисье? – намекнул я, потому что хотел подвести его к нужному мне ответу.

– Ну откуда мне знать?! Я много раз слышал слово «Кифисья», но не знаю, что оно означает.

«Просто ужасно, что лошади такие неграмотные, – подумал я. – Говорит, что англичанин, а сам не знает, где родился».

Тогда я его спросил:

– А на каком языке говорили в твоей конюшне?

– На английском. Меня называли «найс бой» и «файн трота», что означает «хороший мальчик» и «прекрасный рысак».

– Значит, ты родился на английской земле, потому ты и англичанин, – радостно прервал я его. – А я родился в Кифисье, где говорят по-гречески, значит, я грек. Теперь-то ты понял, что мы не соотечественники?

Я был очень рад. Мой вывод показался мне совершенно ясным, и я выражал свою радость, все быстрее виляя хвостом. Но Боб о чем-то задумался.

– А кто твои мать и отец? – спросил он.

– Не знаю, – ответил я. – Я с ними не знаком.

Боб посмотрел на меня еще более задумчиво.

– Мне кажется, это от родителей зависит – грек ты или англичанин, а не от того, на каком языке говорят в твоей конюшне, – сказал он наконец. – Я знаю, что Дейзи, когда хочет похвастаться, говорит, что ее мать…

– Братец мой, да ну ее, эту Дейзи! – взволнованно сказал я. – То, что я тебе говорю, – правда, и я действительно грек.

Я высоко поднял хвост и вышел из конюшни.

«Наверное, все лошади и правда очень глупые», – сказал я про себя.

Но Боб был такой хороший и так дружелюбно со мной общался, что мне стало грустно от этой мысли. Я снова вернулся в конюшню, чтобы сказать ему что-нибудь приятное. Боб все еще о чем-то думал. Увидев меня, он опустил голову, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь что? Думаю, греком или англичанином нас делает имя. Вот тебя как зовут?

– Пирати́с, то есть Пират.

– Ну, значит, ты грек. Меня зовут Боб, значит, я англичанин. И Дейзи тоже англичанка. Вот в чем дело.

Конечно, дело было в этом. От радости я лизнул Боба в нос и бегом выскочил из конюшни.

«Бывают на свете и совсем не глупые лошади», – подумал я.

Глава 4
Хиосская[2] хозяйка

Я направился к дому, хотел найти Лукаса. На газоне, раскинувшемся перед домом, стояла поливалка; она вращалась сама по себе и разбрызгивала вокруг себя воду. Жара стояла ужасная, а мокрая трава была такой приятной!

Я подбежал к воде и стал кататься по траве, потом пару раз перекувырнулся, потянулся и, освеженный, пошел дальше. Главная дверь была закрыта. Я обошел дом, увидел большую веранду, взбежал по ступенькам, вошел в большую стеклянную дверь, открытую нараспашку, и оказался в столовой. Стол был накрыт к обеду, а комната пуста.

Вдруг я услышал голос Лукаса и смех Анны, более озорной из двойняшек. Ужасно обрадовавшись, я помчался на голоса и оказался в большом мраморном зале: на полу тут и там были расстелены ковры, все углы заставлены растениями в кадках, а на столах и тумбах красовались вазы с цветами.

В глубине, за столом, уставленным всевозможными стаканами и бокалами, сидела вся семья, с ними был и незнакомец, Хри́стос. В зале было так красиво и прохладно, что я остановился, пытаясь понять, в доме я нахожусь или все-таки в саду – так много вокруг было цветов. Меня немного раздражала моя мокрая спина. Поэтому я растянулся на одном из ковров и начал кататься по нему, чтобы подсушиться. Но в это самое мгновение в глубине комнаты раздались крики; громче всех кричала госпожа Васиотакис. Я вскочил на лапы от удивления.

– Вон! Вон! Выгоните скорей этого негодника! Всё, пропали ковры!

Из дома пропали ковры? Какой мерзавец осмелился их тронуть, пока я был на улице? Я вспомнил, как хвалил меня Мицос на корабле, говорил про мою породу, и стал прыгать на месте, желая чем-то помочь.

– Вон! Выведите его вон! – кричала моя хозяйка и била в ладоши, глядя куда-то в мою сторону.

Я тут же бросился ей помогать, лая изо всех сил, чтобы выразить свою преданность. Кто этот злодей? Здесь только Хри́стос – чужак. Сидит себе спокойно в кресле и улыбается. Наверное, он и замыслил сделать что-то нехорошее с этими прекрасными ковриками. Я бросился к нему. Но стоило мне сделать шаг, как госпожа Васиотакис вскочила на ноги.

– Йоргос, дорогой, выгони ты уже, наконец, этого негодника! – закричала она мужу. – Ты только посмотри на него!

Что-то стекло мне со лба в глаз, и стало плохо видно. Я наклонился к ковру, одним ловким движением вытер эту липкую грязь и снова бросился с лаем к злодею Хри́стосу. Но он даже не встал, только протянул ко мне руку и позвал меня.

– Ко мне, ко мне, спокойно! – тихо сказал он.

Но госпожа Васиотакис уже рассердилась не на шутку.

– Грязь! – кричала она. – Грязь на белом ковре! Вон! Вон, Пират! Выведите его вон!

– Да не волнуйся так, душа моя, Марина! – благодушно сказал хозяин. – Ничего, ну, испачкаются разок твои ковры…

– Да что ты говоришь, Йоргос?! На что это похоже? Не хватало еще пускать собак в гостиную! Мицос, Хри́стос, Ева, что вы сидите и смеетесь, выведите его скорей отсюда, гоните негодника…

Я увернулся от Хри́стоса и встал на некотором расстоянии, виляя хвостом и подняв уши, пытаясь понять, что происходит. Я начал чувствовать, что хозяйка сердится на меня. Но вот почему она так сердится?.. Все ковры на месте. Что я ей такого сделал? Она, все больше расстраиваясь, говорила своему сыну:

– Мицос, ну правда, прошу тебя, выгони его!

Мицос встал и схватил меня за ошейник.

– Бедный, грязный, глупый Пират! – сказал он и хлопнул меня по спине. – Зря ты связался с хиосской хозяйкой!

– Держи крепко! – сказала госпожа Васиотакис и нажала на кнопку звонка. – Я вызову Сотириса его забрать. Смотри, что он натворил! Сколько грязи он сюда принес! Сотирис, – приказала она слуге в сюртуке, который явился на звонок, – забери собаку и отдай ее Али, пусть он вымоет ее и привяжет у конюшни.

– Нет уж! – возмутился господин Васиотакис. – Оставь пса в покое! Ему нужно исследовать дом. Как иначе он будет его защищать?

– Не хочу ничего слышать! – ответила хозяйка. – Пусть его сначала помоют, почистят, а там видно будет. Унеси его, Сотирис, а потом неси сюда губку и воду, нужно вытереть эту грязь.

Пока Сотирис выносил меня из комнаты, я с грустью смотрел на темные пятнышки на белом ворсе ковра. Я наконец понял, что именно они стали причиной всей этой суматохи. Это были мои следы… Такие маленькие, почти незаметные… Даже странно, что госпожа Васиотакис так из-за них разволновалась и аж трижды назвала меня негодником.

Каким разочарованием это было для меня! Я-то считал, что прекрасно обучен и отлично воспитан. Я столько раз слышал, как Сотирис и остальные садовники в Кифисье говорили, как хорошо я воспитан, что я, в отличие от других собак, никогда не забываю, что нахожусь в доме. А теперь моя хозяйка сказала про меня такое… Бедный я, несчастный! Я не знал, что значат слова «хиосская хозяйка». Я ничего тогда не знал о хиосской любви к чистоте.

Снаружи, на черной лестнице, мы встретили симпатичную девушку в белом кружевном переднике, с кружевной повязкой на голове. Увидев нас, она рассмеялась. И правда, представляю, как смешно я смотрелся, когда Сотирис нес меня, ухватив за шкирку, и мои грязные, мокрые лапы болтались в воздухе, как сосиски.

– До чего мы докатились! Уже и собаки в гостиных! – мрачно сокрушался Сотирис. – Только этого нам не хватало! Забери его, Мариго, милочка, и отдай Али, пусть он его вымоет и приведет обратно. Его требует хозяин.

– А что говорит хозяйка? – смеясь, спросила Мариго.

– А что она может поделать, если так хочет хозяин? Дай нам Бог сил, и тебе и мне, если придется, кроме прочего, еще и грязных собак мыть. Забирай его, а я пойду отмывать ковры.

Мариго взяла меня и стала спускаться на кухню. Я не сопротивлялся. Но моя честь была сильно задета, потому что Сотирис говорил обо мне сейчас так, будто я какой-то невоспитанный пес. Пропало доброе имя, которое я заработал себе в Кифисье!

Тогда я начал осознавать, что чем больше ты растешь и учишься новому, тем больше ты понимаешь, что ничего не знаешь. Я вдруг узнал, что грязь – это плохо. Раньше мне это и в голову не приходило! На газоне в Кифисье, среди прекрасных розовых кустов и под соснами, где я рыл себе ямки, всегда бывало грязно после дождя или полива садовника. Но я в жизни не видел, чтобы кто-то эту грязь отмывал, приносил бы губки и тер траву. Она, несмотря на все грязные пятна, была чистой и зеленой, даже красивее и свежее, чем ковры моей хозяйки, да простит меня госпожа Васиотакис. Так что же я сделал плохого? Почему меня выгнали? За что хозяйка трижды назвала меня негодником?

С такими печальными мыслями я шел за Мариго, которая тянула меня за ошейник. Мы пришли на кухню.

Глава 5
Бесславная охота

Кухня, большая и прохладная, светлая, с покрытыми плиткой полами, вся сверкала чистотой. На полках, как солдаты на смотре, гордо выстроились бесчисленные ряды медно-рыжих, блестящих начищенными боками кастрюль, от огромных до самых маленьких. Повар, его помощница, официант и горничные, арабы и христиане, все жили там в мире, как братья, трудясь, болтая, иногда поругиваясь. Лица у всех были ясные, улыбчивые, а сами они – такие чистенькие и аккуратные, что любо-дорого смотреть.

У мраморного стола сидел высокий, стройный араб средних лет, в длинной черной галабее, блестящей, как шелковая. Я с облегчением заметил у него на ногах носки и красные туфли, которые по-арабски называются «бабуши». Одного глаза у него не было. Мне стало его жалко. Первое время у меня сердце кровью обливалось, когда я видел арабов (здешние арабы называются «феллахами») с одним-единственным глазом. Но постепенно привык. В Египте столько одноглазых людей, что начинает казаться, будто это свойственно им от природы.

Мариго подошла к этому арабу и сказала, что меня нужно вымыть. Он взглянул на меня единственным глазом, но не встал.

Увидев, что он не очень мной заинтересовался, я понадеялся, что обойдется без мытья, и приободрился. Я начал шнырять по кухне, обнюхивать ящики, совать нос в корзины, облизывать миски, пахнущие едой. Но тут меня заметил повар, пузатый мужчина в шапочке и большом белом фартуке, закрывающем грудь и живот.

– А ну-ка вон отсюда! – закричал он, направляясь в мою сторону и громко топая ногами.

Ой, как я испугался! Я решил, что настал мой последний час, и забился под стул.

– Дядя Фанасис, песик не виноват! – вступилась Мариго, останавливая повара, который уже собирался отвесить мне пинка. – Он не виноват. Виноват Али, который не уносит его мыться.

Какая же милая эта Мариго!

С того дня я решил обязательно с ней подружиться.

– Мне не нужны собаки на кухне! – снова закричал повар. – Он тут что-нибудь сожрет, а мне отвечать! Фу! Фу! Пошел!

Мариго схватила его за фартук.

– Али, ты что, не слышал? – прикрикнула она на араба. – Я же сказала тебе, хозяин хочет, чтобы ты его вымыл и принес обратно в гостиную.

Али поднялся с истинно арабским безразличием и, шаркая ногами, с достоинством вышел из кухни. Я это видел, но мне совсем не хотелось идти за ним.

И не удивляйтесь! Как можно привыкнуть к мытью, если с тебя жесткой щеткой сдирают шкуру, забивают мыльной пеной глаза, а ноздри заливают потоками воды? В то время я особенно его ненавидел. Поэтому, сделав вид, что ничего не понимаю, я позволил Али уйти в одиночестве.

Ох и поплатился я за это! Повар-то меня караулил! Только я вылез из-под стула и сунул нос в приоткрытую духовку с противнем, распространявшим на всю кухню аппетитный аромат, как вдруг послышался ужасный грохот, как будто десять раскатов грома прогремело у меня над головой. На меня набросилось ужасное железное чудище и огрело меня по лапам.

Ой-ой-ой! Как же больно и сколько крика! Я бы лучше вытерпел не только мыльную пену в глазах, но даже кнут хозяина, чем гнев и ругань дяди Фанасиса. Дверь в сад была открыта, и я выскочил туда одним прыжком.

В саду с философской невозмутимостью меня ждал Али. Заметив меня, он не торопясь двинулся к конюшне и свистнул мне, чтобы я не отставал. Дойдя туда, он снял свою красивую черную галабею, засучил рукава белой рубахи, выступавшие из-под желтого полосатого жилета, принес воду, мыло и щетку, и начались мои муки.

У Али явно был большой опыт в обращении с собаками, и он очень старательно служил нашим хозяевам. Так что я даже не буду описывать вам все мучения, которым подвергли меня его умелые руки, все эти горы мыльной пены, все потоки воды, вылитые на меня из бесчисленных ведер. По большому счету, все это – лишь маленькие неприятности, которые каждый день нам всем посылает судьба.

В конце концов, когда я был отмыт и очищен, он принес меня на руках, как какой-то ценный предмет, на веранду и подтолкнул к двери в столовую. Вся семья сидела за столом. Первым меня заметил чужак, Хри́стос, сидевший рядом с хозяйкой, и подозвал меня к себе:

– Ко мне, Пайрэт, ко мне!

– Почему ты зовешь его Пайрэт? – спросила Ева. – Ведь Мицос сказал тебе, что мы называем его Пират, это перевод с английского его клички.

– Это я не понимаю, почему вы называете его Пират, ведь это я вам его подарил и сказал, что его зовут Пайрэт, – ответил ей Хри́стос.

– Я тебе уже говорила. Пайрэт – английская кличка, а мы греки. Это просто смешно: пес с английской кличкой в греческой семье!

– Да какая разница! Такой подход – настоящий шовинизм!

– Лучше уж шовинизм, чем такая любовь ко всему иностранному! – резко ответила ему Ева.

– Ева! – строго одернула ее мать.

Мне показалось, что Хри́стоса задели эти слова. Ева умолкла. А я так и стоял, подняв одну лапу и не зная, к кому подойти.

– Ко мне, Пират! – приказал Мицос.

Я с готовностью подбежал к нему, а он потрепал меня за ухо и неожиданно серьезно сказал:

– Слушай свою хозяйку, Еву. Мы назвали тебя Пиратом, когда ты был еще маленьким щенком, значит, Пиратом ты и умрешь.

Мне понравилось решение Мицоса, и я ткнулся носом ему в руку.

Лукас, сидевший рядом с братом, обрадовался и обнял меня.

– Молодец, Пират! Ох, как же я тебя люблю! – воскликнул он, но быстро сел на свое место, смутившись и даже покраснев.

– Лукас! – прикрикнула на него мать. – Ты что, забыл, что мы за столом?

– Матушка, не ругай его, – вмешался Мицос. – Это я виноват, я подозвал Пирата.

– Ну конечно, это ты виноват, – ответила госпожа Васиотакис, успокоившись и со смехом.

Обед закончился. Мужчины закурили, а двойняшки вскочили из-за стола и позвали меня. Лиза наклонилась подобрать упавшую салфетку, а я запрыгнул ей на спину и повалил на пол. Девочка рассмеялась. Я набрался смелости и снова прыгнул на нее, когда она уже собиралась встать. Анна позавидовала нашему веселью и тоже бросилась к нам, но по дороге споткнулась о Лизу и упала, придавив нас обоих. Игра вышла отличная. Но госпожа Васиотакис была не способна это оценить.

– Лиза, Анна, а ну, вставайте! Вы испачкаете платья о ковер.

Кажется, госпожа Васиотакис ошиблась. Ведь в доме у хиосской хозяйки можно испачкать ковер платьем, но платье о ковер – это просто невозможно! Чтобы доказать ей это, я бросился на Анну и снова повалил ее на пол. Но госпожа Васиотакис окончательно рассердилась.

– Анна, вставай сейчас же! И привяжи эту несносную собаку!

Но я оказался проворнее. Я как молния вылетел из рук Аннушки и бросился к дверям на веранду: краем глаза я заметил, что за спиной у моего хозяина проскочила тень кошки.

У меня вся шерсть встала дыбом! Я залаял и, пробежав по дивану, хотел уже вылететь на веранду. Но тут случилось ужасное!

Одна дверца была закрыта, а я в пылу погони этого не заметил. Раздался ужасный грохот, и я сам не понял, как оказался на полу, на спине, а вокруг меня со звоном падали осколки стекла. Но меня и это не остановило! Напуганная кошка убегала. Два прыжка – и я перемахнул через перила веранды и приземлился в куст, весь в розах и колючках. Но я ни на что не обращал внимания – ни на боль, ни на крики у себя за спиной. Я думал только об одном: во всей этой суматохе кошка сейчас от меня сбежит, а я буду опозорен и пристыжен! Я заметил, что она, обезумев от страха, кинулась к дереву, росшему прямо у забора. Тут я совсем рассвирепел, и в голове у меня крутилась лишь одна мысль: сейчас она первая доберется до дерева, и тогда я ее не достану. Так и вышло! Вцепившись когтями в ствол, она быстро вскарабкалась наверх, примостилась на ветке и закричала, шипя и отплевываясь:

– Убийца! Может, попробуешь подняться? Тогда уж я выцарапаю тебе глаза!

В бешенстве я принялся рычать и бросаться на дерево; я еще надеялся испугать ее, заставить спуститься. И она действительно испугалась и спрыгнула вниз. Но только с другой стороны забора! Она бесстыдно сбежала с поля битвы, отказалась сразиться со мной! Удрала, как заяц. Воя от бешенства, я стал кидаться на забор. Он весь был увит плющом. И густо растущие стебли явно были на стороне кошки – они зажали меня, втыкая мне в бока свои колючки. Я не мог двинуться ни вперед, ни назад. К тому же (грустная ирония судьбы!) на стене напротив нашего дома, через дорогу, стояла, выгнув спину, кошка и смеялась, глядя на мои мучения! Как мне хотелось ее задушить! Я попытался пролезть сквозь колючки, но только разодрал бок. Я издал громкий рык, угрожая плющу расправой.

Кошка испугалась, спрыгнула со стены в соседский сад и скрылась там в зарослях цветов. Мне было так грустно, стыдно и больно! Я так бесславно застрял и не смог с ней расправиться.

– А ну, стой! – прокричал я ей вслед. – Я тебя все равно найду! Доберусь до твоей рыжей морды, узнаю тебя, где бы ты ни была. И посмотрим, кто будет смеяться последним…

У меня за спиной послышались шаги и голоса. Я различил среди них голос Мицоса.

– Хри́стос, ты раздвинь стебли, а я постараюсь его вытащить, – говорил он.

И он вытащил меня. Как ужасно я выглядел! Но все мои раны и кровь были ничто по сравнению со стыдом, ужасным стыдом от того, что я не смог поймать кошку. От злости мне хотелось самого себя искусать. А мои хозяева, кажется, наоборот, были очень довольны.

– Ну что за пес! Вот это пес!

Даже госпожа Васиотакис погладила меня, когда я вернулся на веранду.

– Смелая собачка, – сказала она, – но глупая. Дверь без стекла – уже не дверь…

Лукас был очень взволнован.

– Не ругай его, мама, – сказал он. – Смотри, он весь в крови. Скажи ему, что он молодец!

– Он молодец, да, – отозвалась она. – Но если бы он все время находился в саду, не было бы этих разрушений: теперь у нас дверь без большого стекла. Говорю вам, собаки не должны разгуливать по гостиным.

На этот раз слова хозяйки меня не расстроили. Я был так унижен, мне было так стыдно, что любое обидное слово я счел бы достойным для себя наказанием. Я был бы даже рад, если бы хозяева меня отлупили за неуклюжесть: ведь я позволил кошке сбежать…

Глава 6
Наш дом

Уже к концу недели я хорошенько изучил каждый уголок нашего дома и подружился со всеми, даже с поваром, дядей Фанасисом. Поначалу отношения у нас не складывались. Он не был плохим человеком. Совсем наоборот. Увидев меня в саду, он каждый раз выказывал мне свое дружеское расположение, а иногда даже угощал косточкой. Но стоило мне зайти на кухню, когда он был там… тяжко мне приходилось! Казалось, все кастрюли и казаны, все половники и кухонные щипцы, даже стулья – все становились на его сторону и хотели меня прикончить! Только завидев меня, все эти бездушные вещи соскакивали с полок и столов, вылезали из углов и, со свистом рассекая воздух, обрушивались всегда на одно и то же место – на мою несчастную голову! Я решил, что нам двоим одновременно не место на кухне. Уж пусть или он там будет, или я.

В таких вопросах я не слишком честолюбив и потому решил не вторгаться во владения дяди Фанасиса, пока он хозяйничает на кухне. Зная, что он бывает сущим ангелом в саду и настоящим дьяволом на кухне, я, как умный пес, специально следил за тем, чтобы встречаться с ним только в его ангельские моменты, то есть в саду. Все остальные обитатели кухни хорошо меня принимали и очень любили. Тетушка Мария, помощница повара, часто давала мне хорошие кусочки мяса и косточки. И милая Мариго, и мой друг Сотирис, и кучер-англичанин, и помощник кучера грек, швея Евангельо́ и прачка тетушка Ирина – все дружили со мной и любили меня. Но самые теплые чувства я питал к садовнику Василису.

Василис был добрым и тихим человеком с белыми волосами и карими глазами в тени густых черных бровей. С утра до вечера он трудился в саду и считал делом чести выращивать самые отборные цветы и самые вкусные овощи во всей Александрии. Он говорил мало, но всегда ласково, и был очень добр и терпелив с двумя своими помощниками-арабами. Он избегал компаний. Другие слуги, хоть и уважали его, называли его «одиночкой» и «тяжелым человеком».

Но никто ни разу не слышал от Василиса ни одного обидного слова. Потому без лишних споров и выяснения отношений все просто оставляли его в покое и одиночестве. А я полюбил его с первого дня, и очень сильно.

Он часто молча гладил меня, усевшись на перевернутую цветочную кадку, или ласково трепал за уши, глядя перед собой, но явно ничего не видя; глаза его при этом были задумчивыми и грустными. Других удивляло такое поведение. Но не меня. Я знал, что у него в душе скрыта глубокая печаль. Я ощущал ее и любил, даже не зная, о чем эта грусть. А потому, свернувшись у его ног, я позволял ему гладить меня. Так проходило много времени.

Ведь мы, животные, понимаем настроение любимых людей гораздо лучше, чем сами люди понимают друг друга, хоть они и считают нас глупыми и бесчувственными просто потому, что мы не умеем говорить. Мы всегда чувствуем боль любимого человека. Мы тычемся носом ему в руку, заглядываем в глаза и таким образом говорим: «Я все знаю, я чувствую печаль в твоем сердце. И потому люблю тебя в два раза сильнее, я, твой немой друг».

Однажды господин Васиотакис сказал про Василиса:

– Мне кажется, у этого человека в жизни было какое-то горе. Кто знает, какие бури забросили его в Египет, в наш дом, где он может честным трудом зарабатывать себе на хлеб…

Василис был интересным человеком, он совсем не походил на других слуг. Весь день он неутомимо трудился в саду. Но с наступлением темноты всегда уходил в свой домик на краю сада, зажигал там свет и читал часы напролет. Иногда его окошко еще горело, когда уже были погашены все огни в доме.

Но у Василиса был и враг, болгарин-молочник. Я никогда не видел, чтобы они ругались. Но как только подъезжала телега с ведрами, полными молока, и светловолосый, плосколицый молочник спрыгивал на землю, Василис мрачнел, крепко сжимал челюсти, отходил подальше, а то и вовсе запирался в своей комнатке и выходил оттуда только тогда, когда телега удалялась на приличное расстояние и затихал вдали звон колокольчика на шее у лошади.

С хозяевами дела у меня обстояли прекрасно. Они все меня любили. Но я не ко всем относился одинаково.

Например, хозяина своего я любил, а от хозяйки держался подальше. Обожал Мицоса, а к Хри́стосу не испытывал таких нежных чувств. Но и с Хри́стосом у меня никогда не было проблем, кроме разве того, что он всегда говорил со мной по-английски, да еще и называл меня Пайрэт. Он был приятелем господина Васиотакиса, но намного моложе его, а еще – кузеном хозяйки. Вид у него был очень английский. Он говорил сквозь зубы, да еще и с акцентом. И смех, и походка у него были английскими, он мало жестикулировал и вообще смотрел на все немного высокомерно. Кажется, он рос и учился в Англии и восхищался всем английским, и только английским. Очень красивый, высокий, стройный, всегда хорошо одетый и вежливый, но уж слишком сухой. При этом как-то совсем уж напоказ он любил животных. Его семья была в Англии, а сам он тогда жил в Александрии и часто захаживал к нам в гости. Хозяева любили его, как будто он тоже был членом семьи.

Мицос был совсем другим. Двадцатилетний красавец, открытый, простой, живой, он постоянно смеялся, насвистывал и что-то напевал. Только заслышав его голос, я бежал к нему, где бы он ни был, и бросался на него, не задумываясь о том, в какой он сейчас одежде и есть ли грязь или пыль у меня на лапах. С Евой все было иначе. Как только я видел эту пятнадцатилетнюю, уже почти совсем взрослую, девушку, первой моей мыслью бывало – броситься к ней. Но я всегда останавливался на полпути. Потому что, если случалось, что я был немного грязным, она тут же отходила в сторону, подбирала юбки и строгим голосом говорила мне:

– Фу, Пират, фу!

Зачем кричать «фу», если я еще ничего не сделал? Ух, как я сердился на эту девицу!

И все-таки я любил ее, сам того не желая, почти так же, как любил Василиса. Мне нравились ее стройная фигура, серьезный взгляд, каштановые локоны и легкая походка. А когда, забыв про свои пятнадцать лет, она бегала с младшими братом и сестрами по саду, никто не мог ее догнать. Когда, хорошенько отмытый и чистый, я заходил без приглашения в дом, где она читала или шила, мне очень нравилось клубочком сворачиваться у ее ног. В такие моменты она никогда меня не прогоняла. Наоборот, она даже гладила меня или медленно-медленно чесала мне голову кончиками пальцев. Мне очень нравились эти нежности, хоть она и гладила меня часто рассеянно. Но я никогда не пытался с ней играть. Мне также не стоило заходить на кухню, если Ева там лепила бублики или делала пахлаву. Такие визиты заканчивались не лучше, чем встречи на кухне с дядей Фанасисом.

А вот младшие мне скучать не давали! Мой любимчик Лукас, мальчишка в юбке Анна и ее тень Лиза. Но у них, к сожалению, были уроки!

Что же это за наказание такое для всех детей планеты! Лучшие часы дня они проводят, скрючившись за столом и царапая по бумаге деревянной палочкой с металлическим кончиком, которая называется «перо», или читая так называемые «книги» – бумажки, все изрисованные какими-то закорючками! Когда ярко светит солнце и сводят с ума ароматы роз и лилий, жасмина или гиацинтов, когда во время полуденного зноя можно плескаться в луже или отдыхать в тени большого дерева под бормотание ветерка в его ветвях, дети сидят и «занимаются», устремив взоры на эти странные закорючки в книгах и зажав уши руками, чтобы их не отвлекали веселое щебетание воробушков или лай какого-нибудь Пирата, который зовет их прыгать и кувыркаться. Несчастные дети!

Учителя и учительницы, Мисс и Мадемуазели, только и делали, что сменяли друг друга в классной комнате, куда мне все эти часы вход был закрыт. Никто из них мне не нравился. Но больше всего я сердился на Мадемуазель, потому что однажды она принесла в дом котенка и мне досталось из-за того, что я на него набросился. А котенок был смешной, совсем крошечный, с розовым бантиком на шее. С того дня низенькая и круглая Мадемуазель, только завидев меня, начинала кричать и визжать, делала вид, что ей очень страшно, и тогда любой, кто оказывался в тот момент поблизости, хватал меня и выгонял на улицу.

Мисс я тоже недолюбливал, даже не за то, что она была костлявая и с большими зубами, а потому, что от нее, как и от Мадемуазель, пахло чем-то чужим. Не удивляйтесь. Мы, собаки, так устроены. Нам нравится запах нашего дома. По этому запаху мы узнаем не только хозяев, но и всех слуг в доме и, конечно, никогда их не кусаем. А вот запах чужаков всегда нас раздражает, и мы сразу показываем им зубы. Может быть, вы замечали, что мы редко бросаемся и на родственников наших хозяев, даже если они приезжают из других домов. Нам достаточно один раз их увидеть, втянуть хорошенько носом воздух, и мы сразу по запаху понимаем, что они – хозяйская родня. При этом мы, конечно, не обязаны любить всех этих родственников. И доказательство тому – Врасидас.

У госпожи Васиотакис была сестра, госпожа Сарделидис. Ее муж работал адвокатом. Они жили в нашем районе, а потому часто заваливались к нам всей семьей без всякого приглашения. Госпожа Сарделидис была совершенно непримечательным существом, в ней не было зла, но не было и особенной добродетели, а главное, в ней не было живого духа. Она была из тех жалких созданий, про которых можно сказать: не важно, живут они на свете или нет. Но вот ее муж и сын… каждый из них стоил десятерых.

Я в жизни не встречал человека неприятнее, чем господин Сарделидис. Он был длинный-предлинный и очень худой, с большим носом и торчащими вперед позолоченными зубами, которые будто бы только и ждали, кого укусить. На голове у него осталось не больше десяти волосинок; он отращивал их как можно длиннее, а потом перекидывал, как мостки, с одной стороны черепа на другую, чтобы закрыть лысину, и как-то прилеплял к голове. Громогласный, болтливый, крикун и скандалист, он выражался невероятно сложно и многословно, обо всем имел свое мнение и старался навязать его окружающим. Его звали Амбрузис, но это имя казалось ему недостаточно благородным. Жена, всегда делавшая все, как он говорил, демонстративно называла его Амвросием. Сын был точной копией отца, с той только разницей, что он был толстым, рыхлым, в вечно заляпанной одежде и с грязными руками. Это и был Врасидас.

В нашем доме их обоих никто не любил, но мы вынуждены были терпеть их ради госпожи Васиотакис, которая души не чаяла в своей сестре. Госпожа Васиотакис была такой доброй! Она любила всех на свете, заботилась обо всех, кто появлялся в нашем доме. Даже присутствие этого ужасного сеньора Амбрузиса она переносила с невероятным терпением, почти с любовью.

Добрая госпожа Васиотакис всегда и всем старалась угодить, и в первую очередь, конечно, мужу. Но ей не всегда это удавалось, если в дело вмешивался сеньор Амбрузис. Обычно она относилась ко мне терпеливо и по-доброму обращалась со мной. Она знала, как хозяин любит животных, и не слишком сильно ворчала, когда я заходил в дом, лишь бы я был чистым. Хотя ей всегда это не нравилось, как не нравилось ей все, что могло стать причиной малейшего беспорядка в ее хозяйстве. Сеньор Амбрузис это знал и постоянно ее провоцировал.

– Сестра моя Марина, – говорил он ей, – как ты можешь выносить собак в своем доме, ты, такая образцовая, замечательная хозяйка?! Разве ты не боишься вредных и опасных микробов, которые скрываются в его грязной, немытой пасти? Кроме того, многочисленные и разнообразные насекомые, которых он переносит в шерсти, могут нанести вред твоим замечательным ковровым покрытиям!

– Ну что поделать, дорогой Амбрузис, ведь так распорядился Йоргос, – отвечала госпожа Васиотакис со своей неизменной доброй улыбкой. – Я ему все это говорила, но он даже не хочет слушать…

– Если бы я был на твоем месте, я непременно сказал бы своему супругу… – начинал сеньор Амбрузис.

И он по порядку излагал все теории, известные и совершенно невероятные, доказывавшие, как вредно для здоровья людей присутствие в доме собак. Уф… Как же он мне не нравился!

Все дети тоже относились к нему с большой неприязнью. Ведь именно из-за него их часто ругали. Если они, играя в саду, издалека замечали его приближение, то сразу же убегали и прятались. Потому что если он успевал разглядеть у них на передниках хоть немного грязи… Беда! А у детей всегда была грязь на передниках. Для этого они их и носят, как, рассердившись, сказала однажды Ева, когда из-за сеньора Амбрузиса дома разразилась настоящая буря. В тот раз мы с Лизой залезли в клетку в птичнике, и она стала собирать яйца. Анна тоже захотела войти в клетку, рассердилась, что ее оставили снаружи, и со злостью стала дергать проволочную дверь, но открыть ее не смогла. Окончательно разъярившись, она набрала камушков с земли и стала бросать их в Лизу сквозь сетку клетки. Светловолосая, бледная, немного трусливая Лиза, не обладавшая ни силой воли, ни решительностью, находилась в полном подчинении у темноволосой, решительной, боевой Анны, которая держала ее в ежовых рукавицах, но при этом яростно, страстно бросалась на ее защиту, когда кто-то осмеливался обижать ее сестру-двойняшку.

– Открой! Открой сейчас же! – вопила Анна, изо всех сил дергая дверь.

Лиза испугалась, сложила все яйца в подол и попыталась открыть дверь. Но из-за того, что Анна так яростно ее дергала, та перекосилась, и теперь ее вообще нельзя было открыть, даже на самую маленькую щелочку. Анна не могла войти внутрь, а Лиза – выйти. Малышки совсем растерялись. Они не смели звать на помощь, потому что госпожа Васиотакис запретила им собирать яйца в птичнике. А Лукаса, их вечного защитника и спасителя, как назло, не было поблизости. Лиза, как всегда, начала плакать. Но Анна так просто никогда не сдавалась, она стала искать выход и кое-что придумала.

– Ты маленькая и худенькая, – сказала она сестре, – клади на место яйца и полезай в ту дырку, в которую выходят куры.

Этот проход для кур был у самой земли и закрывался маленькой проволочной дверцей. Анна отперла ее, и я сразу же вышел. А вот Лиза никак не могла пролезть. Она совсем отчаялась и снова начала плакать.

Неподалеку лежала тяпка. Анна схватила ее и стала рыть землю под проходом. Когда она расширила его настолько, что туда пролезла сначала Лизина голова, потом плечи, Анна схватила сестру за руки и принялась тянуть. Лиза помогала ей, отталкиваясь ногами, и в конце концов вылезла из клетки.

Но вы можете себе представить, как она после этого выглядела! Лицо, волосы, одежда, ноги – все было в земле. Вот в таком виде мы вышли из птичника и сразу же наткнулись на сеньора Амбрузиса, который как раз заходил в дом! Естественно, первым делом он начал кричать. Его услышала Ева, которая читала в беседке, и сразу же побежала спасать сестер.

– Ладно-ладно, дядя, не кричите, все это легко поправить, – спокойно сказала она ему и принялась отряхивать одежду на девочках.

Но я видел, как Ева при этом побледнела, ожидая того, что случится. Она отстегнула и свернула передники малышек и повела их домой через заднюю дверь.

– Глупые, глупые девчонки! – сердито шептала она им. – Почему вы меня не позвали на помощь?

Лиза ревела в три ручья. Анна не ревела, но растеряла свой боевой дух и напористость. Когда мы зашли в подвал, Ева сразу же раздела двойняшек, сняла даже носки и туфли и знаками показала тетушке Ирине, чтобы та ничего не говорила, а забрала испачканную одежду. Потом девочки в одних нижних сорочках и босиком бегом поднялись на третий этаж, где были детские комнаты, и Ева отправила их в ванную. Я сидел снаружи и ждал. Но буквально через несколько минут послышался сердитый голос госпожи Васиотакис:

– Анна, Лиза! Где вы?

И потом сразу:

– Ева! Ева!

В ванной с шумом лилась вода, но Ева натренированным ухом услышала голос матери и выскочила в коридор, красная и очень сердитая.

– Да, мама? – сказала она как можно более спокойным голосом.

– Пусть девочки сейчас же спускаются ко мне!

– Мама, они немного испачкались, я их сейчас мою. Я сразу же приведу их к тебе, когда они оденутся.

– Почему они испачкались? Кто им разрешал идти на птичий двор? Веди их вниз как можно скорее! – приказала госпожа Васиотакис сердитым голосом.

– Да, мама, конечно.

И Ева вернулась в ванную.

– Сеньор Амбрузис уже успел нажаловаться, – сказала она девочкам, растеряв в порыве гнева все остатки уважения к своему лысому дядюшке. – Теперь вам достанется, глупые девчонки…

Ева закрыла дверь, и я не услышал окончания ее речи. Когда двойняшки вышли из ванной, одетые во все чистое, с еще влажными, аккуратно расчесанными волосами, они выглядели как намазанные маслом мыши.

Девочки спустились вниз. Сеньор Амбрузис сидел за столом, развалившись в кресле, и улыбался так, что открывались все его длинные, желтые, позолоченные зубы. Он с удовольствием потирал руки, пока госпожа Васиотакис ругала двойняшек, а они, бедняжки, раскрасневшиеся, слушали ее испуганно, низко опустив головы.

– Я вам запретила собирать яйца… – говорила им мама.

– Потому что птичьи гнезда всегда полны насекомых и микробов, – перебил ее сеньор Амбрузис, и его улыбка стала еще шире.

– Я же говорила вам, что без разрешения вообще нельзя заходить в птичник… – продолжала мама.

– Ведь там в частицах земли обретаются птичьи педикулиды, что вдвойне опасно для здоровья, – снова перебил ее сеньор Амбрузис.

Тут уж не выдержала даже терпеливая госпожа Васиотакис.

– Дорогой Амбрузис, говори хотя бы «пыль» и «вши», чтобы дети тебя понимали, – заметила она, рассмеявшись.

– К чему это? Почему эти отроковицы не знают, как использовать другие, более правильные слова… – начал господин Сарделидис.

Когда разгорелся спор между ним и сестрой его жены, Ева знаком показала девочкам, что они могут идти. На этом выволочка была окончена. Но наказания было не избежать. Весь вечер малышки просидели запертые в классе и всё чему-то учились и учились. А за ужином ни одной из них не дали фруктов. Потом об их проделке узнал отец, увидел раскопанный выход для куриц и перекошенную проволочную дверцу и тоже их отругал. Ох, как я ненавидел этого злого, противного, невыносимого Сарделидиса! Он никогда не упускал возможности нажаловаться матери на детей. Он говорил ей, что они «погрязли в отвратительной и устрашающей нечистоте», что они «неусердные, обленившиеся неучи», что они «непременно падут жертвами тифа или столбняка». Он не успокаивался до тех пор, пока госпожа Васиотакис не вызывала к себе детей и не отправляла их в класс заниматься. Вот тогда он оскаливал все свои зубы в улыбке и, потирая руки, говорил:

– Они не понимают, несчастные, сколько опасностей их подстерегает!

Даже Ева не могла ему угодить, потому что она читала «разрушительные для морального облика произведения», вместо того чтобы «проводить время за изучением Нового Завета и душеполезных книг». Ух, как я на него злился! Я хотел спросить его: разве он не читал сказки, когда был маленьким и жил в деревне? Неужели он никогда не возился в земле, пока еще был жизнерадостным ребенком с волосами на голове? Хотя ребята говорили, что он никогда не был маленьким и никогда в жизни не играл и не смеялся. Что он родился старым, лысым и ворчливым. И кажется, я готов был им поверить.

Ева его не любила. Хри́стос всегда слушал его с иронической улыбкой на губах, но никогда не перебивал, как человек, который считает себя выше собеседника и предоставляет ему самому распутывать клубок сложных мыслей и идей. Когда тот замолкал, Хри́стос, ничего ему не отвечая, начинал говорить о другом. Даже у госпожи Васиотакис иногда заканчивалось терпение, особенно когда он начинал пугать ее болезнями.

– Типун тебе на язык, братец Амбрузис! – в ужасе говорила она ему.

А Мицос постоянно бунтовал. Как только за господином Сарделидисом закрывалась дверь, он говорил:

– Матушка, как ты терпишь этого зануду? Ты никогда и слова ему не говоришь, чтобы намекнуть, как он всем нам надоел со своими теориями!

– Ну что ты, что ты, сынок, – говорила она ему со своей вечной добротой. – У нас у всех есть недостатки. Мы все должны учиться терпеть странности окружающих. А если мы не будем терпеливы, как окружающие смогут выносить нас самих?

Тогда Мицос смеялся и обнимал мать.

– У тебя ангельское терпение, матушка, – говорил он ей. – У нас его нет, и могу сказать тебе точно, наш дядя – невыносимый человек!

Мицос был главным бунтарем в нашем доме.

– Это у него критская наследственность, от отца, – вздыхая, говорила терпеливая госпожа Васиотакис.

Очень аккуратный и внимательный к своей внешности (всегда казалось, что он одет с иголочки), он тем не менее восставал против «установлений», как он сам выражался. Он очень любил свободу. Ему нравилось лежать на диване и дремать в летнем послеполуденном зное. А мама всегда начинала волноваться и просила его положить себе под голову какую-то кружевную тряпочку, которую она называла «антимакассар».

– Мама, не обижайся, но убери его, прошу тебя, он натирает мне шею.

– Но как же так, сынок, ты ведь испачкаешь кожаный диван.

– Что ты, мама, я моюсь каждое утро.

– Но это же не мешает…

– Нет-нет, матушка, мешает.

– Ну что за ребенок! Маленьким ты был гораздо послушнее.

Мицос снова смеялся и целовал матушкину руку.

– Наряди меня снова в младенческое платьице, – ласково говорил он ей, – и увидишь, что я стану самым послушным мальчиком на свете.

– Ну, сними по крайней мере туфли, с них на диван летит пыль.

– Что ты, матушка, я хорошенько почистил их перед тем, как войти в дом.

– Ну что за ребенок…

Несчастная госпожа Васиотакис в отчаянии качала головой и возвращалась на свое место. А мой хозяин смеялся и поддразнивал ее.

– Конечно, – говорил он ей, – меня ты держишь в строгости уже столько лет и привыкла, что все тебя слушают. Но сынок вырос и устроил бунт.

Тогда Мицос одним прыжком вскакивал с дивана, подбегал к матери и обнимал ее.

– Ну ладно, матушка, давай сюда свои кружевные салфеточки.

Хозяйка с радостью накрывала салфеткой диванную подушку, но теперь вздыхал Мицос:

– Ох уж мне эта хиосская чистота… Она нас всех погубит, матушка, и детей, и отца, и весь дом…

Даже хозяин никак не мог привыкнуть к строгости хозяйки. Он сам бунтовал не меньше Мицоса. И госпожа Васиотакис в конце концов всегда ему уступала, смиренно говоря:

– Как хочешь, милый Йоргос.

За несколько дней я привык к жизни в Александрии, и, должен вам сказать, мне она нравилась. Я был бы вообще всем доволен, если бы меня не терзала одна забота. Прошел уже целый месяц, а я до сих пор не смыл с себя позор первого дня и той бесславной охоты на кошку. Не знаю, что случилось после первой моей неудачи, но с тех пор я не видел не то что ни одной кошки, но даже ни одного кошачьего хвоста. В конце концов госпожа Васиотакис это заметила.

– Знаете что, детки? – сказала она. – С тех пор как в доме появился Пират, в округе пропали все кошки, от которых было столько мучений. Кажется, достаточно одного его присутствия, чтобы они не высовывали нос.

– Я думаю, – сказала Лиза, – что первая кошка, за которой погнался наш Пират, рассказала о нем всем остальным, поэтому они испугались и убежали подальше.

– Думаешь, так она им и сказала? – задумчиво спросил Лукас.

Анна ничего не ответила, она о чем-то размышляла. А потом повернулась к отцу и сказала:

– Знаешь что, папа? Поставь в саду ловушку, чтобы туда попалась та первая рыжая кошка, которая сбежала от Пирата, и тогда остальные вернутся. А то сейчас она их запугивает.

Господин Васиотакис засмеялся и в шутку шлепнул дочку.

– Глупышка моя, разве нам не все равно, переловит их Пират или они разбегутся от страха? Мы от них избавились, и хорошо, даже лучше, что Пират их не убивал. Мы же просто хотели избавиться от кошек. Убийство – жестокое дело, попусту не нужно к нему прибегать. Пусть уж кошки останутся живы.

Но я был совсем с ним не согласен! Моя честь была задета, и я должен был смыть с себя позор первой неудачной охоты. С каждым днем моя печаль все росла.

Глава 7
Первая победа

Однажды я увидел, что садовая калитка открыта, и вышел на улицу. Я очень обрадовался, что оказался на свободе. Мне вдруг показалось, что я хозяин всего мира. Перед глазами у меня не было забора или вьющихся растений. Я мог пойти куда угодно, завоевать новые территории, повидать новые места. Но не успел я пробежать и нескольких шагов, как за спиной услышал крики:

– Пират, Пират!

Только я остановился посмотреть, что там происходит, как меня тут же схватил Али, запыхавшийся от быстрого бега, вернул обратно в сад, в мое рабское положение, и хорошенько запер калитку.

Я был ужасно зол на Али: он просто окружил меня своей тиранической заботой! Это сильно ранило мое самолюбие. Насупившись, я уселся на солнышке перед своей будкой и с грустью положил голову на вытянутые лапы. Дейзи была впряжена в легкую двухместную коляску и ждала, пока спустится хозяин. Она видела всю сцену, заметила, как я рассержен, поняла почему и смотрела на меня с пренебрежением. В любой другой ситуации я бы тоже просто взглянул на нее пренебрежительно. Но сейчас я был совсем не в духе.

– Что уставилась? – спросил я.

Она ничего не ответила и даже не пошевелилась, только смотрела вперед, стоя с высоко поднятой головой, прижав подбородок к шее, гордая, похожая на лошадей, которых рисуют на картинах. И это разозлило меня еще больше.

– Чем гордишься? Тем, что пойдешь на улицу, а я останусь дома?

Она снова ничего не ответила и продолжала стоять, отстраненная и неприступная. Это вывело меня из себя.

– Я свободный, а ты в рабстве, – сказал я ей. – Я хожу, куда хочу, и в саду, и в доме, и в конюшне, хочу по песку хожу, хочу – по траве. А ты даже и в стойле не свободна! А чтобы тебе разрешили выйти, тебе приходится впрягаться в повозку. Тебе в зубы суют удила, а потом дергают за поводья. А если идешь не так, как нужно, можешь и кнутом получить! Так что не надо задирать передо мной нос! Слышала, тетушка Дейзи?

Но ее это совершенно не взволновало. Она посмотрела на меня сверху вниз все тем же пренебрежительным взглядом и сказала:

– Эй, карлик, да кто вообще тут с тобой разговаривает?

Я вскочил на ноги и бросился прямо на ее наглую морду. Мой сердитый лай напугал кошку, которая сидела, свернувшись клубочком, никем не замеченная, в густой листве высокого дерева, растущего неподалеку. Она спрыгнула на землю и пустилась наутек. На этот раз нас не разделяли забор и плющ.

Я забыл обо всем: о своем самолюбии, злости и противной кобыле – и, проскочив под ногами у хозяина, который как раз выходил из дома с Мицосом и младшими детьми, бросился за кошкой. Она бежала так, как будто в лапах у нее были пружины. Но и я не отставал. Она стрелой промчалась по цветочной клумбе. Я за ней. Обезумев от страха, она подлетела к веранде и в два прыжка оказалась на верхней ступеньке. Я не отставал. Глупая, она не знала, что оказалась в ловушке: толстые льняные занавески из ткани крепкой, как для корабельных парусов, были опущены и привязаны к ограде, и другого выхода, кроме как по лестнице, с веранды не было. Осознав это, она как будто превратилась в дикого зверя.

Не успел я на нее наброситься, как она первая кинулась на меня и вонзила мне в морду десяток когтей сразу. Я завизжал от боли, а она, перескочив через меня, побежала обратно в сад. Но от боли и я окончательно разъярился. Я нагнал ее одним прыжком и схватил за холку в тот момент, когда она уже вцепилась в ствол первого попавшегося дерева. Она недолго сопротивлялась, я свернул ей шею, и она сразу обмякла.

– Молодец, Пират! – закричал Мицос.

Я обернулся на крик. Они все собрались за моей спиной: хозяин, Мицос, дети, саисы и садовники.

– А она была большая, – заметил хозяин, рассмотрев убитую кошку. – И смотри-ка, как легко он ее придушил.

Я снова посмотрел. Какая радость! Это была та рыжая кошка, которую я однажды упустил. В пылу погони я ее даже не узнал. Меня охватила такая гордость, что мне даже показалось, будто я стал расти, расти и наконец оказался ростом с Дейзи, которая так и стояла поблизости с безразличным видом.

– Эй, тетушка кобыла! – окликнул я ее. – Ты все еще будешь называть меня карликом?

Она с достоинством повернула голову и посмотрела на мертвую кошку.

– Нет, – сказала она. – Все гораздо хуже. Ты стал убийцей.

– Ты просто завидуешь! – крикнул я с раздражением.

И повернулся к Анне, которая не знала, как меня приласкать.

– Хороший Пират! – ласково говорила она. – Храбрый Пират! Лукас, посмотри на бедняжку. Что с ним сделала эта кошка! У него вся морда в крови.

Лукас посмотрел на меня с сочувствием. Но я заметил в его взгляде и какое-то сомнение. Потом он повернулся к Лизе, которая стояла совершенно бледная, в стороне от всех, прислонившись к дереву.

– Да, – сказал он. – Пират весь исцарапан. Но бедная кошка…

Что?! Лукас отворачивается от меня? Он заодно с Дейзи?

– Тебе ее жалко? – спросил его отец и улыбнулся.

– Нет-нет, – покраснел мальчик. – Кошки – жадные воришки. А еще они лазают по деревьям и едят птенцов…

Да, точно, кошки едят птенцов! Как хорошо, что Лукас об этом вспомнил и избавил меня от мучительного сомнения, которое закралось во мне после его первых слов. Конечно, все кошки – воришки, их всех нужно перебить! И я всех их передушу.

С легким сердцем я подбежал к Дейзи и сказал ей:

– Кошки едят птенцов, тетушка!

– Так и собаки их едят, если им удается их поймать, – невозмутимо ответила она. – Только, в отличие от кошек, собаки не умеют лазить по деревьям.

Я разозлился.

– Мы никогда не едим птенцов! – закричал я. – Для нас это неприемлемо!

Дейзи тоже рассердилась.

– Ты как та лисица, – закричала она мне в ответ, – которая говорила «зелен виноград…»!

Остальное я не расслышал.

– Сама ты зеленая! – со злостью ответил я.

Я отвернулся и пошел в конюшню: мне хотелось поговорить с моим другом Бобом.

Глава 8
Звездочка и Офицер

Боб стоял в стойле и ел.

– А, вот и ты! – Он повернул голову и радостно ударил копытом об пол. – Заходи, я хочу кое о чем тебя попросить!

У меня тут же улучшилось настроение.

– Сделаю все, что пожелаешь, – ответил я, забежав в его стойло. – Для тебя в лепешку расшибусь.

– Тогда поймай ради меня вон того феллаха. – И он кивком указал на большую мышь, которая сидела на деревянной перегородке, разделяющей стойла, и в страхе смотрела на нас. – Он страшно меня донимает. Постоянно залезает ко мне в кормушку и не понимает нормальной речи.

И он еще раз кивком указал на мышь, которая спрыгнула на пол и уже собиралась скрыться у себя в норке. Но не успела, бедняжка. Вы бы и до трех не успели сосчитать, как она уже отправилась в загробный мир.

– Молодец, Пират! – радостно сказал Боб. – Если тут появится еще какая-нибудь мышь, сразу буду звать тебя.

– Сколько угодно, – ответил я, запрыгнул в его кормушку и удобно там улегся. – Главное, чтобы ты был один.

В двух соседних с Бобом стойлах стояли две другие лошади, обе вороные, Офицер и Звездочка. Офицер следил за нами, весело улыбаясь одними глазами. Сейчас он вытянул морду поверх деревянной перегородки и спросил:

– Отчего такая враждебность? Чем мы тебе не угодили?

– Я говорил не о тебе и не о Звездочке, – ответил я. – Вы мне очень даже угодили, и вас я люблю. А вот Дейзи – нет.

Звездочка, стоявшая за следующей перегородкой, услышала мои слова и поднялась повыше, поставив передние ноги в кормушку, чтобы лучше нас видеть.

– Интересно, что тебе сделала моя соседка? – спросила она, всегда готовая посплетничать.

– Да нет, она ничего мне не сделала, что такого она может мне сделать? Но она говорит мне всякие нехорошие слова.

– Какие, например?

– Ну вот, например, сейчас, когда я уходил, она сказала мне, что я… дай-ка вспомнить, а, вот, «зелен виноград».

– Что это значит? – спросил Офицер.

– Понятия не имею. Но она так сказала.

– Что-что она тебе сказала? – прокричала со своего места Звездочка.

– Я не очень хорошо понял. Когда я уходил, она мне сказала: «ты как та лисица, у которой зелен виноград».

– Пффф!.. Какой же ты глупый! – расхохотавшись, сказал Боб. – Я знаю, что она тебе сказала. Теперь это ее вечная присказка. Просто она как-то услышала, как хозяин рассказывал детям историю про лисицу: она хотела есть и увидела гроздь винограда, но та висела так высоко, что лисица не могла ее достать; она сдалась, но очень рассердилась и, уходя, сказала: «Зелен виноград».

– Так что же это значит? – спросил я.

– Не знаю, – признался Боб. – Это, наверное, такое лисье ругательство. Дейзи тоже этого не понимает. И я ей сказал: «Не говори слов, значения которых ты не понимаешь». Но она настаивает, что знает эти слова и понимает, о чем речь.

– Дейзи вообще не отличается хорошими манерами, – вставила Звездочка. – И к тому же считает себя красавицей.

– Нет, ты гораздо красивее, – сказал я ей.

Очень довольная моими словами, Звездочка дважды тряхнула своей красивой черной головой; на лбу у нее красовалось белое пятнышко.

– Хи-хи, – застенчиво сказала она. – Но зато какая у Дейзи родословная…

– Какая? – спросил я. – Разве она не англичанка, как и Боб?

– Да, – ответил Боб. – Но она очень гордится тем, что ее мать и отец оба получали награды на конкурсах красоты. Она говорит, что происходит из очень знатного рода и что у нее есть титулы.

– А это что значит?

– Не знаю. Дейзи так говорит: «У меня есть титулы». Мне кажется, это какие-то награды и подарки. По крайней мере, я это так понял.

Я впервые слышал о таком, чтобы награды и подарки давали кому-то за красоту. Мне захотелось получше об этом разузнать, но никто не мог мне ничего толком объяснить.

– Единственное, что я знаю, – робко сказал Боб, – это то, что моя мама однажды тоже получила награду.

– И что это было? Сахар? Или эти штуки, о которых ты говорил, титулы?

– Не знаю. Но мне не верится, что это были титулы, ведь Дейзи говорит, что у нее одной во всей конюшне есть титулы. Однажды так сказал хозяин.

– Офицер, Звездочка, а у вас что за родители? – спросил я.

Кажется, мой вопрос расстроил Звездочку. Она быстро спустила ноги на пол и тряхнула головой.

– Какая разница, что делали наши родители? – спросила она, насупившись. – Я вот не помню ни отца, ни матери. Но зато я Звездочка Атанасиоса Дьякоса, и мне этого достаточно. А Офицер – мавр Колокотрониса[3], и ему тоже этого достаточно.

Я окончательно запутался.

– Чья ты? – спросил я ее.

– Атанасиоса Дьякоса.

– Это невозможно!

– Как это невозможно? Точно тебе говорю!

– Но ты же принадлежишь господину Васиотакису!

Тут Звездочка тоже смутилась и замолчала.

– Что это за господин, которого ты сейчас назвала? – спросил я ее.

– Атанасиос Дьякос? Это один из героев Революции.

– Какой революции?

– Не знаю.

– Он что, родственник хозяина?

– Не знаю, – с запальчивостью ответила Звездочка. – Но, наверное, да, так и есть. Может быть, ты знаешь, Офицер?

– Нет, не знаю, – задумчиво ответил Офицер.

– Так, ну а твоего хозяина как зовут, напомни? – спросил я его.

– Господин Васиотакис, конечно. Но я – мавр Колокотрониса.

Я все больше запутывался. И на всякий случай спросил:

– Он тоже герой?

– Конечно. Один из самых великих.

– Где он живет?

– Не знаю.

– А чем занимается?

– Не знаю. Но он герой. Так Мицос сказал.

Я окончательно запутался и загрустил.

– Я ничего не понимаю! – нервно заметил я. – Вы говорите целую кучу слов, но ничего не можете объяснить.

– Это сложно объяснить, – примирительно ответил Боб. – Ведь нам тоже никто ничего не объяснил. Мы пересказываем тебе то, что все мы слышали в тот день, когда сюда прибыли Звездочка и Офицер.

– А что вы слышали?

– Хозяин был в саду вместе с Мицосом и детьми. Дети спросили: «Какие имена вы дадите двум новым английским лошадкам?» И он сказал…

– Английским? – перебил я его. – Но ведь имена у них греческие!

Боб как будто заколебался, но потом сказал:

– Это не важно, не перебивай. Так вот, взглянув на одного, Мицос сказал: «Вот этот – Офицер». – «Почему?» – спросила Лиза. «Потому что так звали черного жеребца Колокотрониса, который был с ним в битве при падении Триполицы». Тогда Лукас подпрыгнул и заговорил: «Тогда вторую лошадь, с белым пятном на лбу, мы назовем Звездочка Атанасиоса Дьякоса». Хозяин рассмеялся и сказал: «Хорошее дело. Наша конюшня пополнилась рысаками героев Революции». Вот что мы знаем, – заключил Боб. – А ты теперь делай выводы, какие хочешь. Мы тогда все утро думали в четыре головы и не смогли ничего решить.

Так никто из нас и не смог объяснить, почему у Офицера и Звездочки оказалось по два хозяина, почему некоторые из этих хозяев были знаменитыми героями (неизвестно что совершившими), почему это Офицер был с Колокотронисом в какой-то битве, хотя он в жизни не видел никакого Колокотрониса и не бывал ни в каких сражениях. И наконец, почему они, имея греческие имена, остаются при этом английскими лошадками. Наступил полдень, а мы так и не решили ни одну из этих загадок.

Глава 9
Василис

Днем, когда хозяева вернулись домой и уже позвонили к обеду, вся семья собралась в столовой. Я зашел туда вместе с хозяином. Лукас увидел меня и вспомнил о том, как утром я убил кошку. Торопливо, с возбуждением он пересказал Еве, что я сделал.

– Правда, Пират? Ты сам, один убил такую большую кошку? – спросила Ева. – Как жаль, что меня там не было и я не видела это своими глазами!

Лукас быстро огляделся, убедился, что никто их не слышит, и доверительно сказал сестре:

– Нет! Хорошо, что ты этого не видела. Это было ужасно.

– Почему?

– Потому что несчастная кошка страшно извивалась у него в зубах. Просто кошмар!

Ева погладила брата по волосам.

– Тебе стало ее жалко? – спросила она. – Могу себе представить, какая ужасная была сцена…

Лукас ничего не сказал.

– Я не люблю кошек, – сказала Ева. – Они коварные. Дай им волю, ни одной курочки нам не оставят. Мы даже не можем нормально спать по ночам из-за их ора.

– Я тоже совсем их не люблю, – сказал Лукас, будто бы немного сомневаясь. – Они коварные, дикие… И едят бедных маленьких птенцов, воруют их из гнезд.

Уф! Я снова с радостью услышал эти слова, и мое сердце опять успокоилось. Этот день для меня оказался очень радостным. Сколько ласки я получил! Как по-доброму все на меня смотрели, и хозяйка даже забыла отправить меня в будку, так что меня оставили в столовой до самого ужина. Я никогда не бывал в доме так долго.

Перед ужином вся семья собралась в библиотеке. Госпожа Васиотакис и Ева вышивали. Двойняшки учились вязать. Лукас читал вслух и болтал о том о сем, пока не пришли хозяин и хозяйка и все не сели за стол. Это было время отдыха.

В тот вечер хозяин пришел пораньше, вместе с Мицосом и Хри́стосом.

– У нас для вас новость! – закричал Мицос, входя в комнату. – Угадайте, какая?

– Султан отуречился, – сказала Ева.

– Хорошая новость? – спросила Мицоса мать.

– Прекрасная, и такая, какую вы не ждали.

– Мне лень гадать, говори, – поторопила мать.

– Это что-то новенькое, – ответил Мицос. – Ну, ребята, давайте угадывайте!

– Мы поедем на Крит? К бабушке? – радостно закричал Лукас.

– Это было бы отлично, – ответил господин Васиотакис. – Но, к сожалению, весь сезон торговли хлопком, начиная с сентября, мы, владельцы хлопковых плантаций, не можем уезжать из Египта. Это кое-что другое. Думайте.

– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, – подсказал Хри́стос.

– Именно так! – добавил Мицос.

– К нам приедет бабушка! – закричали одновременно трое младших детей.

– Да, бабушка приезжает!

Дети прыгали от радости, говорили наперебой, задавали кучу вопросов.

– Она долго тут пробудет?

– Когда она приезжает?

– Что она написала?

– А она будет жить у нас?

Им ответили, что она приедет к нам на следующей неделе и будет жить с нами всю зиму. Тогда снова начались крики и веселье. Что творилось…

Лукасу очень хотелось с кем-то поделиться своей радостью. Но его никто не слушал, поэтому он подошел ко мне, присел на корточки, обнял меня за шею и сказал:

– Милый Пират, ты не знаешь нашу бабушку, но скоро ты увидишь, какая она у нас замечательная. Я уверен, ты ее полюбишь! Она совсем не похожа на других бабушек. Волосы у нее белые, но на лице совсем нет морщин, и она вовсе не старая. Все время смеется, шутит и играет с нами.

Лукас обнимал и целовал меня так, как будто это я был его бабушкой, и я не сомневался теперь, что полюблю ее. Неделя прошла в приготовлениях. Дети не говорили ни о чем, кроме бабушкиного приезда. Мадемуазель ворчала, что они плохо занимаются. Мисс хмурилась из-за того, что они делают ошибки в письменных работах. А учитель музыки бормотал, что никто не разучивает гаммы и не делает упражнения. В конце концов и я заразился их нетерпением и вместе с ними начал считать часы. И вот великий день настал.

Рано утром дети спустились в сад, чтобы собрать цветы и украсить бабушкину комнату.

– Василис, Василис, где ты? – кричали они. – Иди сюда и неси скорее секатор! Папа разрешил нам срезать сколько угодно цветов.

Пришел Василис с секатором и неизменной доброй улыбкой на лице.

У каждого из детей в руках была корзинка, и Василис срезал и клал им в корзинки цветы, какие кто попросит. Потом, взяв меня с собой, дети бегом поднялись в бабушкину комнату, которая вскоре наполнилась розами, нарциссами и гиацинтами. Только один комод остался пустым, и дети решили принести горшок «с очень большим растением», чтобы «все встало на свои места» и не было бы видно мебели в комнате, а только цветы. Я впервые оказался наверху, в спальнях, и мне все было интересно: я запрыгивал на стулья, столики, на умывальник, совал нос в кувшин с водой, нюхал мыло и был очень доволен.

Естественно, госпожи Васиотакис дома не было: она поехала в порт вместе с другими взрослыми, чтобы встретить бабушку, иначе я бы не смог так весело проводить время! Она не понимала, что мне нужно прыгать по мебели и обнюхивать все вещи в доме.

Вдруг я замер. Я как раз стоял на умывальнике, и тут внутри шкафа, который был как раз напротив, я увидел еще одну комнату с умывальником, а на нем – пса, тоже фокстерьера. Я навострил уши, он сделал то же самое. Я вздрогнул.

Я спрыгнул на пол и стал рассматривать комнату в шкафу. Умывальник был на месте, но пес куда-то исчез.

– Пират, иди сюда, скорей, мы спускаемся, – позвал меня Лукас.

Но я его не послушался. Я мог думать только о той комнате внутри шкафа, где я успел увидеть вторую собаку. Я побежал к шкафу и увидел, что другая собака бежит прямо на меня.

Я остановился, тот пес тоже. Я поднял уши, и он тоже! Но не успел я с ним заговорить, как Анна подхватила меня на руки и побежала со мной вниз, вслед за Лукасом. В тот же миг другая девочка, с темными волосами, такими же, как у Анны, в точно таком же платье (но точно не Лиза), тоже наклонилась и взяла на руки свою собаку.

Потом я их обоих потерял из виду, как будто они спрятались от меня за шкафом. Я так удивился, что не сказал ни слова. Анна спустилась со мной в сад, где уже были Лукас и Лиза. Все трое побежали разыскивать Василиса, и я помчался за ними, забыв о девочке, другой собаке и умывальнике.

– Василис! – закричал Лукас. – Нам срочно нужен большой цветочный горшок для бабушкиного комода.

– Покажи нам самые красивые цветы в горшках, какие только есть у тебя в теплице! – закричала Анна.

– Пожалуйста, – робко добавила Лиза, которая никогда не забывала говорить «спасибо» и «пожалуйста».

– Большой горшок? – переспросил Василис. – А у вас есть подходящее кашпо для него?

– Нет.

– Без кашпо будет некрасиво! К тому же на дне горшка всегда стоит вода, она испортит деревянный комод.

– Что же делать? – расстроенно спросила Анна.

– Хотите, я быстренько сделаю вам такую корзину цветов, какие готовлю обычно вашей маме для праздничных ужинов? – предложил Василис, всегда готовый прийти на помощь.

Лица детей снова засияли.

– Ты лучший, Василис! – с восторгом сказал Лукас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Места, в которых происходили знаменательные для греков сражения с турками. (Здесь и далее прим. перев.)

Вернуться

2

Хиос – остров в Эгейском море.

Вернуться

3

Атанасиос Дьякос (1788–1821), Теодорос Колокотронис (1770–1843) – герои освободительной борьбы греков с турками.

Вернуться