Константин Ганин
Ёнька

Вступительное слово от автора

Для меня оказалось удивительным узнать, как много детского осело в моём характере. Как много взято из слов и поступков, принятых в нашей семье, как надёжно сохранено оно под печатью безусловной истины. Я был поражён тем, насколько беззащитно и некритично восприятие ребёнка. Насколько готово оно принять на себя ответственность за всё лишь по причине собственной чистоты и доверия к оценке взрослых.

Знание то лежало на поверхности, но, если бы не дружеское участие, так бы и осталось тайной. Под «дружеским участием» я имею в виду нерасположенность собственной натуры открыться внешним исследованиям и настойчивое желание другого человека, профессионала в области психологии, создать из знаний пользу.

Моё удивление и стало причиной написания этой книги. Она задумывалась как сборник коротких, простых и поучительных рассказов для детей и родителей, но в ходе работы образовалась в одну цельную историю мальчика по имени Ёнька. В «длинной форме» назидательность выветрилась, а характеры оформились и проступили ярче. Здесь всё так, как и должно быть в сказке, там, где «ложь, но в ней намёк…».

Очевидно, что за рождение этой истории я благодарен моему другу и психологу (по профессии и призванию) Елене Кольцовой. Спасибо за откровение, за детальный разбор поведенческих схем, за настойчивое терпение и поддержку при создании книги.

Предисловие. Стопка голубых тетрадок

В те времена, когда птицы и мамины волосы казались частью неба, случилась история, в которую я и сам теперь не готов поверить. В первой её части мне было шесть. Время подвигов, жизнь с открытыми глазами… Краски – яркие, лимонад – сладкий, а люди – добрые все до одного, кроме бабы Маши, которая котёнка палкой ударила.

Тогда, в сезон липкого снега, в дом к нам привезли кулёк с сестрёнкой, да так и оставили. Помню восторг родителей и свои наивные ожидания тоже помню – всё пустое. Толку от Светланки было мало, одно разочарование. Она не то что играть, она и глядеть-то нормально не умела, каждый раз промахивалась. День за днём я ждал, когда она вырастет. Уже и листья распустились, а перемен всё не намечалось.

Как-то в парке, когда мама присела на лавочку, я подошёл к коляске и заглянул внутрь, сверяя реальность с надеждами. Светланка спала, соска выпала изо рта, а до подушки тянулась слюна – прозрачная, словно стеклянная. Я вздохнул и двумя пальцами затолкал соску в рот. Коляска качнулась, Светка завозилась и заплакала. Мама отругала меня и принялась утряхивать рёву. Она тогда сказала:

– Ну что ты сделал? Только уснула. Иди уже поиграй где-нибудь!

Мне стало обидно.

Вообще мама любила, когда другие разглядывали Светланку. Все говорили: «Какая миленькая!» И часто: «Они с братиком такие разные». Каждая из фраз по отдельности мне нравилась, но вместе вызывали досаду. Мама же любила добавлять: «Доченька – копия папа. Чего же вы хотите?» При этом она смотрела на меня так сладко и грустно, что я начинал злиться. Хотелось спорить, но делать этого было нельзя. Мама всё равно победит. Или шутить начнёт – ещё обиднее выйдет.

В тот день, когда меня прогнали, я пошёл «поиграть где-нибудь». Парк – это вам не квартира, в которой можно найти уголок и выдумать себе друзей и подвиги. В парке солнце на дорожке шевелится и всегда что-то отвлекает. Я шёл по тропе, новой саблей отвешивал удары по веткам и глазастым цветам и даже не заметил, как дорожка увела в заросли.

Не знаю, куда бы я тогда забрёл, если бы не усатый чудак по ту сторону забора за парком. Чудак пребывал в некотором загадочном возрасте: взрослее, чем дяденька, но моложе, чем дедушка. Усами и лихим взглядом он напоминал пирата, одет был в тельняшку и лиловую жилетку, на голове носил красную косынку. Собственно говоря, с этого-то и началась та невероятная история, о которой я хотел бы здесь поведать. Сейчас, уже будучи взрослым, я понимаю, что человек этот одарил меня вниманием и чувством лёгкого превосходства над ним, взрослым. Всем тем, в чём так нуждается любой мальчишка. А ещё он явил неподдельное чудо.

Потом, значительно позже, возникла мысль стать писателем и рассказать об усатом друге. Обязательно в виде детской сказки. Я даже начал что-то, но понял, что детское никак не выходит. Во взрослой голове чувства тех дней скукожились, цвета стали блёклыми. Даже бабочки стали – не «ух, какими!» и всеми разными, а просто «павлиньими глазами» и мотыльками. Детская книга без сочных лучей – напрасный труд. Я уж и вовсе отбросил затею, но как-то вечером за разбором старых фотографий в мамином шкафу обнаружил стопку голубых тетрадей и конвертов, перевязанных лентой. В мире летающих машин, где каждая книжица расценивается как сокровище, такая находка не могла остаться незамеченной. Я принялся листать пожелтевшие страницы и уже на второй понял, что мальчик, о котором рассказывает автор, – это я. Захотелось выведать историю тетрадок, но к тому времени память в родительских головах совсем растворилась. Они не помнили даже вчерашний день. Впрочем, не было никаких сомнений, что записи оставил именно он – тот самый пират. А ведь я даже имени его настоящего не знаю. Как назвал Бамалеем, так оно и прижилось.

Как же сладко было мне спустя столько лет слышать в строчках старого текста хрипловатый голос друга. Бамалей явился мне, как и в жизни, всемогущим и добрым, хитрым и наивным. На некоторых листах он сделал зарисовки, но я на них выглядел слишком маленьким. Это казалось несправедливым. К тому же в тексте мой взрослый друг беззастенчиво приписывал бо́льшую часть заслуг себе. Это совершенно не могло быть правдой! Но, помня о его беззлобном нраве, обижаться я не стал.

Вместе с находкой ожила работа по написанию книги. Подхваченный воспоминаниями, я трудился день и ночь, однако в тетрадях оказалась только часть истории. В конвертах я нашёл разрозненные записи более поздних событий. После недолгих колебаний я решил тетрадный текст привести как есть, а остальное собрать из отрывков и дописать самостоятельно. Так и сложилась эта сказка. Я поделил её на две части. Первая – от Бамалея, а вторая – из записей и собственных воспоминаний.

Часть первая. Записи Бамалея

Тетрадь первая

Каракули на обложке

Ну вот я и взялся снова за перо. Сто раз бросал, но каждая мысль мимо листа – как утрата. Должен признаться, по части мыслей я жуткий скряга. Оттого и пишу. В остальном – безнадёжный лентяй. Оттого и не заканчиваю начатых историй. Думаю, что в этот раз всё будет всерьёз.

Дело в том, что несколько лет назад я встретил мальчика необыкновенной силы радости. Тогда свойство это сделало нас друзьями, а чуть позже – разлучило. По прошествии лет я нашёл своего друга иным – раненым и жестоким. Впрочем, обо всём по порядку. Начну с впечатлений от первого дня знакомства с Ёнькой.

Нападение на Причал

Раз уж опять всё снова, то нужно придумать правдоподобную легенду, «кто я прямо здесь и сейчас». Пускай так: я – мороженщик. А домик мой стоит на выходе из волшебного леса, а лес – внутри железного забора, а забор – в центре большого города. И пусть название у леса будет «Парк». Люди же любят огораживать лес забором и называть скучным словом. Что по мне, так ни тропки, ни скамейки не дают им такого права.

Так вот, в том волшебном лесу, о котором пойдёт речь, ко входу лежит множество дорожек, а вот на выход – только одна. Рядом с ней и находится мой домик. Жилище крохотное – с плоской крышей, большим раздвижным окном спереди, дверкой сбоку и четырьмя колёсами. На окне ряды фотографий, но не людей, а моих любимых брикетов и эскимо. С названием моего домика у гостей возникают разногласия: кто-то зовёт ларьком, кто-то – магазинчиком, некоторые – даже прицепом. Чтобы исключить путаницу, я приделал вывеску, на которой написал: «Причал». Стены раскрасил голубой волной, а на двери нарисовал айсберг в виде вазочки с пломбиром. Чайку тоже хотел, но места для неё не нашёл. Рыбу нарисовал, но тут же закрасил – запах не тот.

Когда-то Причал выглядел ярко, но с недавних пор поблёк. Впрочем, не он один. Цвет сошёл и с деревьев, и с цветов в тумбах, и даже с бантиков и туфелек. Уж я-то знал, что причина тут совершенно не природная. Непонятное и тревожное будущее туманило всё вокруг, но, кажется, никто, кроме меня, не замечал этого. Я же не находил себе места. Мир радости отслаивался. Люди сами взрезали шов, соединяющий средние миры с радостью. Они вычищали слова от радужного муара в угоду логике и практичности. Довели до того, что в «дружбе» остался расчёт, из «победы» выветрился азарт, а в «любви» звон денег слышался чаще, чем биение сердца.

Радость покидала нас. Чтобы как-то удержать её, я нырял в детские глаза, искал свет и силу, способную сшить миры заново. Собирал по искорке и латал ту часть шва, которая проходила через мою душу.

Впрочем, не с того я начал… Зовут меня здесь… Хотя и это неважно. Дело в том, что однажды, в яркий воскресный день, произошло событие, из-за которого пришлось сменить привычное имя.

Итак, ровно в 11:00 на мой Причал кто-то напал. Этот кто-то был настолько мал, что из окна я его не увидел. Показалось, что мелькнул и ударил по стеклу кончик пиратской сабли. Покупателей в тот момент у Причала не было, поэтому я открыл дверь и выглянул. В нескольких шагах от меня на газоне стоял мальчик лет пяти и сжимал в руке зелёную саблю. Много я повидал разных мальчишек, но такого, должен вам признаться, ещё не встречал. Первое, что бросилось в глаза, – необычайно решительный вид. Второе – лёгкие как пух золотые кудри и уши – красные, круглые и торчащие. «Хороший мальчишка», – решил было я, но тот так сурово посмотрел, что сказать ласково не вышло. Я спустился с крыльца и с улыбкой не то чтобы радостной, скорее заискивающей, поклонился. Малыш благосклонно принял поклон.

– Привет, – сказал я.

Мальчишка не отозвался. Он отвернулся и замер, о чём-то думая.

– Здравствуй, – попробовал я ещё раз.

Мой собеседник шмыгнул носом и снова промолчал.

– Ты не хочешь разговаривать?

– Угу, – произнёс он и оживился. Принялся крутить в руках саблю, постукивать ею, чертить что-то на земле.

Прошло несколько минут. Я задавал вопросы, а мальчик односложно отвечал, не глядя в мою сторону. Потом вдруг повернулся и с вызовом выпятил нижнюю губу.

– Дяденька, ты меня забеёшь! – заявил он тоном, не терпящим пререканий.

– Не планировал, – я почесал затылок. – А точно заберу?

– Мама сказала, что если я плохо буду себя вести, то меня забеёт Бамалей.

– Так то Бамалей… – растерялся я. – Или я похож?

– Да. Ты на каатинках был, – серьёзно произнёс малыш и махнул зелёной саблей. – Я слазу тебя узнал.

Я попробовал увидеть себя глазами мальчишки. Некоторое сходство с пиратом, несомненно, имелось. Я сделал шаг к малышу, чтобы рассмотреть себя получше. Едва приблизился, как мир вдруг раскрасился и зазвучал. Да так ярко, что в глазах зарябило. Зелёные деревья стали совершенно зелёными, небо вспыхнуло сияющей голубизной, а звуки сбежались отовсюду и полезли в уши. Сабля же мальчика перестала казаться игрушечной, да и сам он больше не выглядел забавным. Мне стало одновременно и весело, и страшно, и интересно. Взрослым умом я понимал, что вот он – тот герой, который может наполнить красками мир и всех вокруг спасти, но мне не хотелось думать об этом дольше одной секунды.

– Я пират! – произнёс я.

– Так я и знав.

– Как же тебя звать-то? – спросил я. Тело зудело от детских желаний, но я старался не показывать вида.

– Мне нельзя знакомиться с незнакомыми, – ответил он и отбежал в сторону – сделать что-то важное.

– Это правильно, что не знакомишься, – сказал я, когда мальчик вернулся. – Но разве я незнакомый, если ты знаешь моё имя?

Малыш переложил саблю в левую руку, а правой сердито потёр нос. Я немного напугался. Чтобы не казаться таким уж большим, присел на тёплый асфальт. Пускай увидит меня маленьким и не обижает.

– Меня зовут Ёнька, – шёпотом признался мальчишка, оглядываясь.

– Ёнька, – повторил я. – Интересное имя.

Малыш залез в волосы пятернёй и почесал так сердито, словно когти точил. В глазах промелькнула хитринка.

– Знаешь что, Бамалей… Если ты думаешь, что я буду тебя бояться, то нет – я не буду.

Как вы могли заметить, наш герой безнадёжно картавил. Честно говоря, сам я сразу же перестал обращать на это внимание. Да и сейчас воспроизвести его речь добуквенно у меня не получится, а дразниться не хотелось бы. Раз так, то я буду писать слова целиком – Ёнька же не виноват, что буква «р» хвостиком цепляется за язык. Не было бы хвостика – и каталась бы она спокойно себе, как «о». Ведь никто же не картавит на букву «о»? Правда? С буквой «л» у мальчика происходило вообще непонятно что. Иногда она ложилась на гладкую спинку и соскальзывала изо рта как новенькая. А иногда переворачивалась и вела себя точно так же, как «р». «Необычайно капризные эти буквы», – подумал я про себя, но вслух произнёс совершенно другое.

– Ёнька, если ты меня бояться не будешь, то что же ты тогда будешь делать?

– Я тебя победю, – гордо заявил он.

– Слушай, шансов у меня почти нет, но вдруг и я победю?

– Ты – нет, – ответил мальчик с некоторым сомнением.

– Почему же «я – нет»? – чуть было не обиделся я.

– Потому что я непобедимый Ёнька, – произнёс малец и задрал нос ещё выше. – Мне папа так говорит.

– Ёнька, – напугался я, – а уж не сражаться ли ты со мной пришёл?

– Да, – ответил он.

– Ну, раз так, то ты меня всё-таки боишься.

– Почему это?

– Ну, кто не боится, тот куда попало сражаться не ходит.

– Ничего ты не понимаешь, Бамалей! Когда боятся – убегают.

– Любезный мой, – снисходительно произнёс я и тут же осёкся и сменил тон. – Бояться можно по-разному. Вот я, например, знаю целых двенадцать способов бояться. А те, кто там и выше, – я указал вверх, – ещё больше знают.

– Ну да? Двенадцать? – удивился мальчик. – А это много?

– Подожди, – запоздало сообразил я. – Ты же ведь ещё не до конца большой? В школу ходишь? Где твоя мама?

– Я большой! – рассердился герой. – Я осенью в школу пойду.

– Не сердись. Я имел в виду, что ты размерами такой, что можешь случайно пройти под оградой. Тебе опасно ходить в одиночку, можешь выйти на дорогу и не заметить. Кого ты обычно берёшь, чтобы присматривать?

– За мной не надо присматривать! – разгневался мальчик и снова страшно почесал нос и волосы.

– Так не за тобой, а за заборами, – успокоил его я.

– За заборами надо, – согласился он. – Мама там, на лавочке сидит, – он махнул рукой в сторону ворот, выводящих из парка. – Светланку качает. Она маленькая.

– В волшебном лесу? Ты оставил маму и сестрёнку в этом жутком волшебном лесу?

– Это не лес, это парк, – Ёнька посмотрел на меня со снисходительной улыбкой. – И я не оставил её, – буркнул он. – Вон она, на нас повернулась.

Я проследил за взглядом моего нового друга и увидел совсем недалеко лавочку и женщину с коляской. Женщина неотрывно смотрела на нас.

– Ёнька, давай сделаем так: сейчас я закрою ларёк, чтобы другие пираты не разворовали мои сокровища, а потом сдамся тебе в плен. Ты отведёшь меня к маме, и вы вместе решите, что со мною дальше делать.

– Не хочу к маме, – ворчливо ответил Ёнька. – Она смеяться будет.

– Так это же хорошо, что она у тебя весёлая. Или нет?

– А ты скажешь маме, что я тебя победил? – спросил малыш, не ответив на мой вопрос.

– Нет, не скажу. Зачем тебе выдуманные подвиги, если вокруг настоящих полно? А пока бери меня в плен так, без победы.

– Ну ладно, – согласился мальчик. – Бамалей! – крикнул он мне, когда я поднялся. – Только ты не убегай, ладно? Я ещё не очень быстро бегаю в новых ботинках.

Он выставил правую ногу вперёд, и я ахнул от блеска совершенно красных ботинок с железными клёпками на носах.

– Не убегу, – пообещал я. – Я же гордый разбойник.

Закрыв дверь, я вернулся к своему новому другу и протянул руку, чтобы он был уверен в том, что я не собираюсь дать дёру. Ёнька цепко ухватил меня за два пальца, и красок вокруг стало ещё больше.

– Пойдём? – спросил я разрешения.

– Пойдём, – велел Ёнька.

И мы пошли, а точнее, полезли. Чтобы попасть к маме, нам пришлось карабкаться через забор. Мера вынужденная, но деваться некуда – никто через выход не входит.

Ёнькина мама

Вблизи Ёнькина мама оказалась необычайно похожей на Ёньку – те же золотые и лёгкие кудри, тот же нос и конопушки на круглом лице. Она походила на стройного мальчика гораздо больше, чем на маму, но была прекрасной, как и все мамы на свете. В детстве про красоту мам я знал наверняка, потом подзабылось, а вот сейчас снова вернулось в новом свете.

При виде нас с Ёнькой мама собрала между бровей столько строгости, что её хватило бы на трёх сыновей и десяток Бамалеев. Ёнька же оставался один, да и меня не стало больше, чем было.

– Ты зачем привёл чужого дядю? – мама посмотрела на мальчика ледяным взглядом.

– Это не дядя, – громче, чем нужно, произнёс Ёнька. – Это Бамалей. Он мой пленник!

– Ах Бамалей!.. – мама сделала из глаз щёлки.

Она оглядела меня с ног до головы, а я разглядывал её. Ёнькина мама виделась мне повзрослевшим шалуном, который вырос неожиданно для себя и с испугу запретил себе детское настроение. «Ну вот, – подумал я. – Эта мама рассчитана на воспитание сорванцов, а ей достался Ёнька. Как бы она его не помяла».

– Ты его не ругай – он мой друг. Я же молодец? Он хороший, – тем временем отстаивал и себя, и меня Ёнька. – Это я его нашёл… Ты же придёшь ко мне на день рождения? – спросил он у меня.

– Сегодня?

– Не-е-ет… День рождения у меня весной.

– Осенью, – поправила мама.

При всей строгости мамы вёл себя Ёнька достойно. Если другие дети пытаются разговаривать со взрослыми целико́выми мыслями – длинными и по-детски сложными, то он общался с мамой предельно просто. Вспомнилась мысль знаменитого француза, которая сводилась к тому, что детские уровни абстракции для взрослых недостижимы в принципе. Я даже открыл рот, чтобы поделиться ей, и не смог. Строгие мамины глаза спрямили выходящие фразы до нелепой простоты.

– На самом деле я – волшебный полицейский, – выпалил я и сам себе удивился. Фраза ни по цвету, ни по звучанию не подходила ни к одной из граней беседы. – И мне нужен ваш сын. Он, и только он, может совершить подвиг, чтобы нас спасти.

– Класс! – выдохнул Ёнька.

– Ну да? – усомнилась мама. Её брови поднялись, в глазах блеснул иней. – Мой малыш? Подвиг? – Мама засмеялась.

– Молчите! Я должен предъявить вам два обвинения! – тон моих фраз стал театрально-жёстким. – Первое – не смейте так смотреть и не вздумайте шутить с таким взглядом! Это холодно и нельзя. Ни на рыжих мальчиков, ни на полицейских.

– Это почему же? – удивилась мама.

– У нас сердце простудится!

– Какой бред, – пожала плечами мама. – Ну, допустим. А что у нас на второе?

– А второе – не смейте не верить в сына! Если вас в детстве напугали Бамалеем, то нечего и его тоже… – В этом месте мне вдруг захотелось поумничать, но правильные мысли, которые я думал, перепутались с глупыми словами, которые я произносил. Я запнулся.

– Вот тут вы, может быть, и правы, – нехотя согласилась мама. – Молчи! – приказала она Ёньке, когда тот открыл рот.

– Ужасно! Я ужасно прав! Вы посеяли в сыне зёрнышко страха.

– Ну, допустим, не посеяла, а просто дала своё на время… В воспитательных целях, между прочим. Поносит и выбросит. Могу и сама забрать.

– Как у вас всё просто! – возмутился я. – Да его же срочно нужно спасать! Надо же узнать, в какой именно страх выросла ваша дурацкая семечка! Тут душу открывать придётся! Тут искать и вырывать! Он же чудо!

– Интересные у вас методы, – глаза мамы снова превратились в щёлки. – А если вы не то вырвете? С чего это вы решили, что я позволю вам открывать моего сына?

– Потому что некогда! – вскрикнул я совершенно по-мальчишески. – Ему мир спасать, а вы…

Ёнькина мама собралась было рассмеяться, но тут в коляске завозилось и засопело. Мама отдала всю улыбку туда, вместе с «уси-пусиньками». Успокоив дочку, посмотрела на меня обвиняюще. Я принялся шептать, тараторя и сбиваясь.

– Из-за вашей семечки в Ёньке теперь вырастет корявое дерево и не даст вашему сыну свободно двигаться. Вон их сколько таких, – я махнул рукой за спину. – Корявые все внутри и напуганные. Пошевелиться не могут. Надо, надо, чтобы её… срочно выдернуть! Эту семечку… Пока маленькая! Иначе там, – я ткнул пальцем в небо, – радости на всех не хватит. И так красок не хватает.

– Перестаньте уже! – возмутилась мама, продолжая смотреть в коляску.

– Бамалей, – вмешался Ёнька шёпотом. – Ты чего какой? – было видно, что другу стыдно за меня. – Ты зачем пугаешь мою маму?!

– Не бойся, Ёнька, – прошептал я. – Это только кажется, что я пугаю. На самом деле всё наоборот.

– Ты правду говоришь? – усомнился он и снова залез пятернёй в волосы.

– Конечно правду, – ответил я. – В нашей полиции все говорят правду. Хочешь, я и тебя на работу возьму? И маму твою, и сестрёнку.

– Хочу!

– Не хочешь! – отрезала мама. – Я не позволю своему сыну с таким типом связываться, – добавила она, покачивая коляску.

– Вы боитесь потому, что в вас дерево страха.

– Я боюсь потому, что мне страшно. За моего ребёнка страшно, а не из-за вашего выдуманного дерева, – сказала самая рассудительная в мире мама. – Какой-то вы странненький. И тельняшка у вас какая-то…

– Мам, ну давай в полицию? – попросил Ёнька. – Ты не бойся, я тебя защитю. А Бамалей защитит меня. Он мой пленник и должен меня защищать. Да, Бамалей? – спросил мальчик.

– Несомненно, – подтвердил я.

В моей голове созрел совершенно безумный план спасения и Ёньки, и мира, но воплотить его не удалось. Светланка в коляске расплакалась, и в маме проснулся самый неудержимый страх всех мам – страх детской ненакормленности. Уже через минуту я остался один. Почему-то мне стало тревожно за Ёньку. Настолько, что захотелось плакать. И я всплакнул. Как это ни странно, от слёз мой новый яркий мир не растворился. Напротив, его словно бы промыли. Листья на деревьях засияли сочной зеленью, а цветы на клумбе затанцевали в обнимку с лёгким ветерком. «Какая же сила в этом мальчике! – подумалось мне тогда. – С такой можно или всех спасти, или всё разрушить».

Лавочка с голубями

Ставлю пломбир против всех сокровищ морей, но после встречи с Ёнькой я и в самом деле чувствовал себя пиратом. Со дня нашего расставания мир снова несколько обесцветился, но что-то детское во мне всё же осталось. Теперь, когда ребятишки заглядывали в окно Причала, я улыбался чуть загадочнее и кровожаднее, чем когда-то. Мог даже выкрикнуть: «Йо-хо-хо!» – прищурить правый глаз и пошевелить усами. И песни в моей голове теперь играли всё больше разбойничьи. Впрочем, иной раз просто морские. Странное дело, должен вам сказать, и чувства забытые… Наверное, кто-то уже очень давно здорово дурил меня, подсовывая линялую жизнь вместо настоящей.

Мальчика я не видел долгих два дня. Очень скучал. И вот вчера, ближе к обеду, я оставил Причал и присел в сторонке на лавочке. Утром у ценителей мороженого вкусовые рецепторы прибиты кашей, поэтому до самого обеда забот немного. Можно запросто устроить себе перерыв.

За спиной шумел волшебный лес, а из меня высвистывалась лихая пиратская песенка. Настроение высвечивалось солнечное, не в пример погоде, которая с самого утра задалась неразборчивой. Такую и назвать-то сложно. На лавочку, прямо в меня, светило солнце, а за спиной грохотала гроза и шумел ливень. Дождь падал так близко, что время от времени я оборачивался, протягивал к нему руку и набирал в ладошку. Протирал взопревшее лицо и обвисшие усы. От этой забавы рукав тельняшки промок и стал липнуть к телу. Тут уж и моё состояние стало неразборчивым: рука зябла, а остальное тело страдало от жары. Вспомнилось, что на прилавке Причала осталось лежать эскимо. В перегретом мозгу возникла коварная мысль похитить его у себя и маленькими, холодненькими кусочками положить в голову. Я взглянул на ларёк. «Эх, раззява, даже окошко не закрыл!» – незло пожурил себя.

Должен признаться, что с того дня, как познакомился с Ёнькой, я не могу есть своё мороженое. Совестно. Беру из холодильника одно, и кажется, что все остальные обижаются, что я выбрал не их. Даже если просто открываю дверку, все они глядят на меня с полок и леденеют от страха. «Вдруг опять не меня», – наверняка думает каждое и покрывается инеем. Мороженое – самое трусливое существо в мире, оттого и холодное.

В сегодняшнем дне совесть моя была чиста. Забытое эскимо попросила девочка в золотой короне – скорее всего, тайная принцесса. Пока я оправдывался перед другими брикетами, малышка куда-то подевалась. С принцессами нередко происходит что-то подобное – то принц похитит, то на бал увезут. Явление всегдашнее, но возвращать мороженое в холодильник я не решился. Не хотелось разводить там сплетни. Чтобы спасти несчастное от позора, я седлал коня и ускакивал на поиски. Принцессу не нашёл, коня потерял, дракона перевёл пастись на другую лужайку. Утомившись, присел на лавочку и разомлел под солнцем.

Продолжая размышлять над игривой судьбой принцесс, я сходил к Причалу и забрал-таки размякшее эскимо. Когда вернулся, обнаружил на своём месте Ёньку. Узнал не сразу, потому что сидел мой сиятельный друг великолепно неправильно. Просунув ноги между сидением и дощечкой спинки, он устроился задом наперёд. На ногах мальчика были кроссовки и без того красивые, а под струями дождя так и вообще сияльные. От кроссовок летели капли, поэтому, перед тем как сесть рядом с Ёнькой, мне захотелось вытереть рукавом мокрые дощечки. Делать я этого не стал, уж очень хотелось поскорее попасть в детство. Страшась, что не получится, я присел. Мир тут же вспыхнул и заговорил.

Мальчик же был так увлечён дождём, что не обратил на меня внимания. Только когда я зашелестел фольгой, он повернулся и сурово заглянул мне в ухо. Смотрел жарко. Мне пришлось подставить глаза, чтобы ухо не прожгло насквозь.

– Ты чего это, Ёнька?

– Бамалей, а тебе какой мороженый больше нравится?

– Не думал об этом, – признался я. – А тебе?

Мой юный друг принялся сердито чесать голову.

– Мне – все, – ответил он, когда закончил.

– Ну а больше других?

– Я не знаю, я только один пробовал.

– Такое? – я указал на эскимо.

– Нет, такой не пробовал. Но он мне тоже нравится.

Уж тут-то вся сердитость мальчика стала прозрачной.

– Ну на… – сказал я и нехотя протянул мороженое.

Ёнька взял его и принялся облизывать со всех сторон. Стоило шоколаду запачкать брови, как грозность моего друга растаяла. Заметив это, я попросил развернуться ногами к солнцу – мальчик послушался. Всучил мне протекающее эскимо, шоколадной рукой стянул промокшие кроссовки и водрузил на лавку между нами. Потом забрал мороженое и переставил ботинки. Не знаю, что вдруг нашло на меня, но на короткий миг сердце сжалось в страхе. Солнце играло золотом волос слишком ярко, делая каждую секунду кадром ускользающего счастья. Почудилось, что вот таким беззаботным и сияющим я вижу друга своего в последний раз. Я закрыл глаза рукой и замер. Когда открыл, Ёнька сидел рядом, молчал и чавкал. Иногда откусывал слишком большой кусок, замирал с набитым ртом, растопыривал пальчики на ногах и разглядывал сквозь них голубей. Те делали вид, что ничего не хотят, но Ёньку было не обмануть.

– Бамалей, – сказал мальчик, катая во рту очередной ледяной шарик. В процессе этом удвоенно картавил, – я хочу в ту ствану, где падает свадкий снег. Вот тот, из котового моложеный делают.

– Любезный мой, – усомнился я, – мне кажется, что мороженое делают не из снега.

– Ну да? – усмехнулся Ёнька. – Из чего же тогда?

– Может быть, даже из молока.

– Евунда.

– Это почему же? – удивился я.

– Из мовока не повучится, – авторитетно заявил мой приятель. – Оно всегда куда-то сбегает.

– Ты откуда это знаешь?

– Мама так всегда говорит. Если бы мороженый был из молока, то он сразу бы от тебя разбежался, – сказал мальчик, ненадолго затих и рассмеялся. Наверное, нарисовал в своей рыжей голове картину с ловлей удирающего мороженого.

– От меня не сбежит. Я его в холодильнике держу, – прошептал я секретным голосом. – Там ручка и замок. Уж оттуда-то никто не уйдёт.

– Ух ты! – восхитился Ёнька. – А у нас дома холодильник без замка.

Тут мальчик задумался. Потом посмотрел на меня хитрымпрехитрым глазом. Ну, вы знаете – когда глаз становиться особенно хитрым, он прикрывается веками и выглядывает оттуда через тоненькую щёлочку. Вот через такую щёлку и посмотрел на меня мой друг:

– Бамалей, а если папу моего в твой холодильник посадить, то он тоже не сбежит?

– О, – удивился я. – Любезный мой, я, если честно, и не знаю. Я пап туда ещё ни разу не втискивал. Тебе зачем это?

– Надо мне, – важно сказал мальчик.

– Неужели твой папа убежать собирается? Ни за что не поверю! Уж не подслушивал ли ты чего? – мой глаз тоже стал хитрым и спрятался от Ёньки.

– Нет, я не подслушивал, – вздохнул мальчик с явным сожалением. – Но он всегда куда-то уезжает. А когда приезжает, то со мной меньше всех играет. С мамой и то больше. Теперь мама говорит, что он будет только по выходным, – Ёнька всхлипнул и не очень храбро шмыгнул носом. Его рука с мороженым опустилась на дощечку, и рядом с ней тут же возник голубь с вертлявой головой.

– Выдумщик ты, – сказал я, но сердце моё снова дрогнуло.

– Ничего и не выдумщик, – ответил он. – Папа сегодня приходил. Я целый день его охранял. Даже рассердил. Потом он на кухню ушёл, а мама меня на улицу… Теперь папа точно сбежит.

– Непростая у тебя ситуация, друг мой. Но всё ещё может наладиться, – сказал я, а сам подумал: «Как это у меня получается с ним так по-взрослому разговаривать? Вот с мамой его никак».

– Бамалей, – взгляд мальчика вдруг загорелся, – а ты можешь моему папе позвонить? Проверить…

– Ну, во-первых, у меня его номера нет. А во-вторых, ты же, наверное, захочешь, чтобы я звонил ему каждые пять минут? Так?

– Ага, – признался Ёнька. – Нельзя?

– Можно, конечно, – вздохнул я. – Только кажется мне, Ёнька, что твой папа мне не обрадуется. Может быть, вообще загвоздка не только в нём?

– Бамалей, – задумался мальчик, – кто такая Загвоздка? И в ком она тогда, если не в папе?

– Я думаю, что и в тебе тоже, – ответил я.

– Почему её так зовут?

– Её не зовут, она сама навязывается. Твоя так и вовсе не она, а он.

– Он – это мальчик? Как его звать? – спросил мой друг.

– Менябросиль, – ответил я.

– Глупое имя, – Ёнька поскрёб нос липкими пальцами. – Не слышал такого. Так это мальчик?

Мой друг отмахнулся ногой от голубя и поднял мороженое повыше, чтобы птицы не достали. От эскимо отделился кусок шоколада и упал под лавочку. Захлопали крылья, поднялась суета.

– Мальчик? Менябросиль-то? – переспросил я. – Да, наверное. Он тоненький и почти невидимый – сразу и не разобрать. Его часто не замечают. Все и всегда проходят мимо. Оттого он думает, что его всегда бросают. Вот и лезет к кому ни попадя в ухо, чтобы его оттуда не достали. Катается в голове на пугливых мыслях и трясётся, как древний будильник.

– А почему трясётся?

– Боится.

– Бамалей, давай вынем его из меня, а? – попросил Ёнька.

– Мне кажется, Ёнька, что он пока ещё в тебя не залез. Просто на плече катается и всякие страхи про папу в ушко шепчет. Снять с плеча такого малыша – дело несложное…

После этой фразы на странице всё перечёркнуто и вырвано несколько листов. Записи продолжаются с нового.

Напуганная мамочка

«Дело несложное», – подумал тогда я и принялся колдовать.

В заклинаниях я нашёптывал о том, как любят Ёньку мама и папа, как ценят его и дорожат им. Признаться, увлёкся. Маленький Менябросиль меж тем боялся всё сильнее и сильнее. Из Ёнькиной головы перестали просачиваться пугливые мысли, и это делало его одиночество невыносимым.

Скоро колдовство стало похожим на разговор про голубей и Светланку. Менябросиль исчез незаметно. Ёнька егозил и смеялся, а о тоненьком мальчике мы вспомнили только тогда, когда неподалёку запричитала неёнькина мама. Одного этого звука хватило, чтобы сразу всё понять.

– Ваня! – кричала мамочка своему малышу. – Не ходи туда!

Мы обернулись на крик. Сын мамы – карапуз с совочком – ковылял прямо к дороге. До опасного края было ещё далеко, и кричать так испуганно было рановато, а значит, Менябросиль не просто так ушёл от нас.

– Стой немедленно! – кричала мамочка и бежала вслед за малышом. – Ах ты разбойник! – ругалась она. – Вот догоню тебя! – возмущалась она. – Ох и получишь же ты! – грозилась она.

– Натворили мы с тобой делов, Ёнька! – только и успел сказать я. – Бегом за мной!

Мы вскочили с лавочки и помчались наперерез малышу и его маме.

В изрядном отдалении от дороги сердитая мама поймала сына и уже хотела было его отшлёпать, как мы нагнали их. В моей голове снова что-то щёлкнуло и крикнулась фраза, которая кричаться не собиралась:

– Ни с места! Волшебная полиция! Каждое ваше действие будет использовано против вашего сына!

– Ну да, – согласилась и удивилась чужая мама. – Так и будет.

– Любезная моя, – скопировал мою манеру Ёнька, – мы с Бамалеем против.

Мой друг выступил вперёд, почесал голову и нахмурился своим лучшим нахмуром.

– Вы не можете быть против, – возмутилась чужая мама. – Это мой сын! Вы его нянчили? Что, если в следующий раз он убежит на дорогу?

– Стаи диких машин набросятся на него? – предположил я.

– Вам смешно? – удивилась она.

Нет, мне было не смешно. Страх становился навязчивым, и с речью происходило неладное, но и с мамой этой явно было что-то не так. Её фразы отслаивались от губ пёстрыми и чудными лохмотьями, словно чужие. Присутствие Менябросиля казалось очевидным.

– Замрите, – скомандовал я. – Это не ваши слова. Вам шепчет их маленький преступник. Это он злится и хочет, чтобы вы наказали мальчика.

– Это не он! – возмутился Ёнька из-за обычной мальчишеской солидарности. – Это тётя сама так хочет!

– Нет, Ёнька, – сказал я. – Именно Менябросиль напугал её. Он всегда так громко кричит в голове, что мысли разбегаются.

– Что он кричит? – спросил Ёнька.

– Не скажу, – ответила мамочка. – Это страшно.

– Да, это он, – сказал я и вздохнул. – Никаких сомнений. Без него эта добрая мама не стала бы никого наказывать. Просто обняла бы сыночка и сказала, как она его любит и как переживает. И ещё сказала бы о том, какими страшными бывают чужие машины, если знакомиться с ними посреди дороги. Без Менябросиля её мысли не были бы такими, какие и назвать-то страшно.

– Так и есть, – чуть не плача, произнесла мама. – Что это вдруг со мной? – она обняла сыночка и взяла на руки. – Наверное, я растерялась.

– Вы не сами растерялись, – успокоил я её. – Вы просто растеряли добрые слова. Их ещё можно собрать.

– Так мы пойдём? – спросила неёнькина мама и прижала сына к груди. – Мы же пойдём искать ласковые слова? Да, мой хороший?

– Вы быстрее идите, а то там эти голуби… – с важным видом посоветовал Ёнька.

Он не договорил. Мой друг вдруг взмахнул руками, ойкнул и упал на спину. В солнечных лучах я успел увидеть, как тонкая тень перескочила через мальчика и помчалась к волшебному лесу.

– Стой! – закричал я, но было уже поздно.

Менябросиль шилом проколол мир возле самого дождя. Пёстрая цветастая радость начала отслаиваться от обыденного. Трещинка казалась почти незаметной, я бы мог залатать её, но отвлёкся, помогая Ёньке встать. Это была моя вторая ошибка. Как потом ни старался, не мог я отыскать место надрыва. Застонав и схватившись за голову, я сел в траву.

– Бамалей, ты чего? – перепуганно спросил малыш и взял меня за руку.

– Ай беда, ай беда, Ёнька! Эх и делов же я натворил!

– Ужасных?

– Да, Ёнька! Хуже не придумаешь. Если радость от нашего мира оторвётся, то её ничем не удержишь! Она же лёгкая! Ай беда! И я не знаю, где теперь зашивать, – почти плакал я.

– Ну не плачь, – пожалел меня мальчик и взял за руку. – Пойдём к моей маме! Она всегда знает, где зашивать.

И Ёнька повёл меня. Мама, как и в прошлый раз, оказалась неподалёку. Она делала вид, что покачивает коляску, но я чувствовал на себе её цепкий взгляд.

Мы подошли, я доложился по всей форме.

– Уважаемая Ёнькина мама, – сказал я тихо, но внятно. – Я тут дел натворил. Вынужден призвать вашего сына для выполнения важного и очень опасного задания в волшебном лесу. Прошу дать нам разрешение. И зонтик. Для конспирации.

Последнее я добавил намеренно, зная, как размягчаются мамы при звуках умных слов. Ёнькина же посмотрела на меня так, словно слово не подействовало.

– Мой хороший, – сказала она сыну, всем видом своим предполагая обратное, – почему бы тебе не играть с мальчиками? Мне кажется, что у некоторых дядей не все дома.

– Да? – удивился Ёнька и обернулся на Причал.

– Точно не все, – согласился я. – У меня там вообще пусто. Но дело-то совершенно в другом!

Мама вздохнула. Вздох этот говорил о том, что я ей не очень нравлюсь. И ещё о том, что сыну необходимо время от времени совершать подвиги, иначе у него не будет шанса стать героем. Я тоже вздохнул. И мой вздох намекал, что мальчишек, которые не умеют совершать подвиги, приходится жалеть, а куда полезнее ими гордиться. Мама вздохнула ещё раз, но это был бессмысленный вздох. С лёгким намёком на нежелание отпускать сына.

После вздохов мама строго посмотрела на Ёньку. Мальчик умоляюще прижал ладони к груди и притворно улыбнулся. Ещё раз вздохнув с прежним смыслом, мама поднялась с лавочки и натянула целлофановую накидку на козырёк коляски.

– Из-за ваших глупостей мне придётся лезть под дождь. И если кто-то заболеет, то неделю будет сидеть дома! – пригрозила она Ёньке. Строгости ей показалось маловато, и она добавила: – Ну хватит кривляться! – Потом повернулась к моим ногам, почему-то разговаривая с ними. – Вы думаете, что я буду отсиживаться под солнышком, пока мой ребёнок совершает подвиг в такой сырости? Я пойду с вами. И даже, может быть, стану слушать ту чушь, которую вы несёте. Но если вы позволите моему сыну разгуливать босиком, то всё это быстро закончится. Я разжалую вас с должности полицейского так быстро, что вы подумать не успеете вашу очередную глупость.

Только тут я заметил, что Ёнька стоит на дорожке совершенно разутым. Мы все обернулись туда, где стояли кроссовки. Они были на месте, но на одном из них сидел голубь.

– Кажется, ботинок попал в плен, – сказал я. – Пойду спасать.

– Я сам, – сказал мальчик.

Если бы вы видели того грозного голубя, вы бы поняли ценность поступка. Идти на конфликт с этой птицей было страшно даже мне. Ёнька же сделал всё так, что никто не пострадал. Явный признак подлинного подвига. Когда он вернулся и позволил маме завязать шнурки, мы все вместе отправились ко входу в волшебный лес.

Подошли и встали, не решаясь шагнуть за стену дождя. В лесу творилось что-то невообразимое: деревья гнулись под ветром, молнии блистали и грохотал гром. По дорожкам бежали слепленные в ручьи дождевые капли. Входить было страшно, Ёнька же казался решительным и неумолимым. Увидев настроение сына, мама выдала ему его зонтик. Мальчик смело шагнул под дождь. Мама двинулась вслед за ним под собственным зонтом, я же вошёл без прикрытия. Во-первых, зонтика не было, а во-вторых, роль пирата обязывала.

Прореха в радости

Мы пробирались по щиколотку в воде, а лес гудел и гнулся над нашими головами. Дубы закидывали водой и желудями. Старые липы выли и пугали: «У-у-у-йди-и-и-те-же!» Совсем рядом блеснула молния. Раздался округлый с зазубринами раскат грома. В ушах зазвенело. Стало страшно. Ёнька же смело прятался за маму. Он не только сам шёл вперёд, но и толкал её вместе с коляской. Иногда отпускал, чтобы бросить в поток лист, гнутый корабликом.

Долго мы бродили среди струн дождя. Где-то здесь прятался Менябросиль, а мы с Ёнькой знали, как опасен он для мам и детворы. Только дождь спасал людей от его тоненьких цепких ручек и страхов.

– Стойте! – вдруг сказал Ёнька. – Мама, ты слышишь? Мальчик плачет.

– Конечно, слышу, – ответила мама то ли с сомнением, то ли с возмущением.

Она замерла на месте. Шум дождя и ветра перекрывал все звуки. Не думая о последствиях, я прошептал заклинание и велел буре остановиться. Стало тихо. Капли повисли в воздухе, деревья замерли, напружиненные ветром. Даже сам ветер застыл и только пыхтел от натуги, удерживая лес согнутым.

– Ветер стоит отпустить. Пыхтит сильно, – сказала мама Ёньки так буднично, как будто моё чудо и не чудо вовсе. – Ничего не слышно из-за него.

Я позволил ветру освободить деревья, и они разом выпрямились. Нас окатило брызгами. Извиняясь и благодаря, лес пару раз качнулся и снова замер. Только один дуб продолжал крупно и часто дрожать.

– Кого мы ищем? – прошептала мама.

– Менябросиля, – отозвался Ёнька.

– Он очень тонкий, – добавил я. – Такой лёгкий, что может даже на слове влететь в ухо.

– На любом слове? – уточнила мама.

– Конечно же нет, – ответил я. – На лёгком он не удержится. Ещё он любит одинокую тишину и неотвеченные вопросы.

– Какую тишину? – спросил Ёнька. – Одинокую?

– Одинокую, – кивнул я. – По дружной тишине Менябросиль ходить не умеет.

– Я думаю, что ваш Мунтибрюксель там, – мама сложила зонтик и указала им на трясущийся дуб.

– Менябросиль, – поправил я её. – Вы уверены?

– Вы издеваетесь? – возмутилась Ёнькина мама и пронзила меня взглядом.

– Действовать нужно быстро. Скоро люди придут. Ёнька, ты тоже его слышишь? – спросил я.

– Ага, – ответил мальчик. – Он плачет и говорит, что его все бросили.

Мама вздохнула и вместе с коляской пошла вперёд. Прямо по мокрой траве.

– Не приближайтесь! – шёпотом прокричал я.

– Ой, ну хватит! – приструнила меня Ёнькина мама. – Ну, Менябросиль, скажи, кто тебя бросил? Почему такого хорошенького мальчика отпустили одного в этот мокрый и тёмный лес?

Её смелость сделала мой страх постыдным. Я разозлился на темноту вокруг и воздел руки в небо. Ёнька хихикнул. Смех его отразился от моих рук и угодил в тучу. От этого там образовалась дыра. На трясущийся дуб упал луч солнца.

– Это неслыханное безобразие, – приговаривала тем временем Ёнькина мама. – Такие славные малыши просто обязаны жить в постоянном внимании.

Пока мама уговаривала тощего проказника, сын её толкал меня в бок. Сначала я думал, что он случайно, но, обернувшись, увидел надутые губы.

– Ты чего это, Ёнька? – спросил я.

– Я не буду с тобой дружиться, – едва не плача, сказал мальчик.

– Вот тебе и раз… – растерялся я.

– Ты зачем с мамой такой? Как дурачок…

– Слушай, Ёнька… – замялся я. – Я не специально. Само всегда так выходит.

– Зачем?

– Не знаю, – сказал я и задумался. – Видишь как… Если мне начинает хотеться кому-то нравиться, то мне очень не нравится хотеть этого. Наверное, нравиться у меня получится, но это буду уже не я. Придётся каждый раз притворяться. Лучше уж пускай не любят, но именно меня. Или наоборот – именно меня и любят. Понятно? – спросил почти без надежды.

– Угу, – шмыгнул Ёнька и потёр нос. – Только непонятно. Ты же всё равно притворяешься, только дурачком.

– Ну и ладно.

– А мне нравится нравиться. Но иногда это скучно.

– Вот! – я поднял палец. – Лучше уж как я. Так веселее. Если все заскучают – мир совсем порвётся.

Ответить Ёнька не успел.

– Менябросиль! Ты где?! – крикнула мама, обращаясь к дереву. – Если ты пообещаешь не залезать в уши к моим детям, то я могу взять тебя к себе. У нас в деревянном комоде и место есть.

– Сам не спустится, – прошептал я.

Я уже видел тонкую тень мальчика, вцепившегося в ветку.

– Надо чуть-чуть залезть и снять его, – вмешался я. – Если не сложно… Вас подсадить?

Мама услышала моё пожелание. Сначала она замерла, а затем медленно развернулась, пару раз открыла и закрыла рот. Голос прорезался не сразу.

– Вы что, совсем с ума сошли? – наконец выговорила она. – Подсадить? Меня? На дерево? – она ещё несколько раз открыла и закрыла рот, а потом закричала: – Выдумали себе какого-то Менябросиля! Таскаете нас по дождю! Дырки в небе делаете! А теперь мне ещё и на дерево лезть?!

Неожиданно для всех Ёнькина мама засмеялась коротко, но так заразительно, что солнца стало больше. Подхваченный светом и смехом, Менябросиль сам начал спускаться. Вы не поверите, он хихикал! Я ещё ни разу не видел его таким счастливым!

– Какая же вы! – восхищённо воскликнул я. – Ему будет так хорошо у вас, – хотел сказать я, но не успел.

– Клоун! – почему-то снова осерчала мама. – Менябросиль? Мне что, настоящих детей мало?! Хватит, я наигралась! Ещё не хватало мне чужих детей по лесу собирать!

На этих словах у меня чуть усы не осыпались. Застывший, я молча смотрел, как мама решительно толкает коляску в нашу сторону.

– Пойдём, сынок, – мама протянула Ёньке руку. – Твой Менябросиль подождёт, а Антон ждать не будет.

– Пока, Бамалей, – буркнул Ёнька, но я его почти не слышал.

Я не знал, кто такой этот Антон, и знать не хотел. Я стоял и смотрел на свежую прореху в радости, которую сделал Менябросиль. Я думал о том, что если сейчас же не продемонстрирую какое-нибудь настоящее чудо, то радость оторвётся и улетит. Но разве дырка в небе и луч из неё – не волшебство? И что мне делать, если даже такие мамы, мамы, выросшие из удивительно весёлых девочек, не хотят верить в глупых разбойников и замирающий ветер? Я так и не смог пошевелиться. Я боялся отвести взгляд от надрыва, поэтому крикнул, не оборачиваясь:

– Ёнька, тренируй смех! Пока меня нет, береги себя! Не притворяйся хорошим – будь настоящим! Я тебя найду!

И я ушёл вслед за Менябросилем во мрак между мирами.

Годы я блуждал там, выискивая силу и радость, чтобы залатать порванное. Я смеялся круглые сутки, хотя временами еле сдерживал слёзы. Я находил нужные слова и скреплял детскую дружбу. Я делал невозможное, но мир трещал по швам. В конце концов я решил, что одному мне не справиться. И я вернулся.

Тетради вторая и третья

Дурные перемены

Возвращение в средний мир приятным не было. Вокруг моего Причала творилось что-то неладное. Я слышал недовольные голоса взрослых, видел испуганные глаза детей. Цвета здесь полиняли до бледных, птицы дрались за каждую крошку, словно пытались наесться впрок. В тщетной попытке удержать равновесие я убрал ценники с витрины и повесил надпись: «Любое мороженое бесплатно». Я ждал радости и очередей, но родители смотрели на меня с недоверием, умудрялись ворчать даже тут. Тогда я выложил у окна горку эскимо. Так, чтобы дети могли брать, не спрашивая. Сам же присел в тёмном уголке за прилавком и задумался. И вдруг услышал шум драки. Я поднялся и выглянул в окно. Детвора разбегалась от Причала. Где-то сбоку, у двери, слышалось пыхтение и удары. Затем крик и топот убегающих. Я не на шутку обеспокоился и вышел наружу.

Первый, кого я увидел, был Ёнька. Со дня нашей последней встречи он здорово изменился. Передо мной стоял вихрастый рыжий пацан, вытянувшийся и похудевший. Только уши остались прежними. Признаться, я едва узнал в мальчике своего друга, а когда это случилось, не захотел верить, что это он, – столько мрака было в глазах нового Ёньки.

Мальчишка же не смотрел на меня. Он тяжело дышал и зло чесал нос. Уши после драки были красными, взгляд блуждал.

Пока я принимал новую реальность, к задире подбежала девочка в голубеньком платьице. Она была незримо похожа на Ёньку, которого я когда-то знал. От вида их двоих, таких разных, в груди защемило. Малышка сурово отчитала драчуна, а затем ласково, словно котёнка, погладила по руке. Как нечто ценное вручила плюшевого львёнка. Просияла.

С приходом девочки трава вокруг ребятишек заискрилась, налилась цветом. Тут же вспомнились цвета радости в минуты прежнего общения с Ёнькой. Я слегка расслабился. Впрочем, слишком рано. На моих глазах пацан раскрутил плюшевого льва за хвост и выбросил. Девочка застыла. Казалось, что каждая частичка её тела сжалась в комочек. Не отводя распахнутых глаз от обидчика, малышка заплакала. Тишина сковала весь мир, стала страшной, дыхнула гарью. В этой тишине девочка убежала к обиженной игрушке, подняла её и принялась успокаивать. Увидев надорванный хвост, разревелась в голос, взяла льва за лапу и волоком потащила прочь. Лев цеплялся тряпичным когтем за дорожку, ткань радости трещала и расходилась. Из разрыва веяло страхом.

«Нет!» – закричало всё внутри меня. Захотелось вмешаться, но я понял, что не способен. «Этого не может быть! – повторял я про себя. – Он не может быть таким. Это какая-то ошибка. В нём же столько света!» Так думал я и не двигался. Пытался унять себя и лелеял надежду на то, что Ёнька одумается. Что его солнечная суть подскажет выход. Уж я-то видел, как ему плохо. Но мой друг не побежал вслед за девочкой и не успокоил её. Напротив – он отошёл к дереву и принялся обрывать листья с поникшей ветки.

Переболев в себе упрёк, я решился.

– Привет, Ёнька, – сказал я, приблизившись. – Ты опять бросил маму в волшебном лесу?

– Ёнька? Ха! – ухмыльнулся мальчик. – А вы Бамалей? Ну-ну… Давно вас не было видно. Опять будете кривляться?

Мой подросший друг выглядел озлобленным, но по тому, как вновь заиграли цвета, я догадался, что он рад встрече. Это придало уверенности.

– Нет, зачем мне кривляться? Разве было так? Я с тобой всегда честно.

– Со мной вы, может, и честно, – проворчал Ёнька, не поднимая глаз.

– Чего это ты меня как звать-то стал? На «вы» почему-то…

– Ну так… А как надо?

– Лучше на «мы». Или хотя бы как раньше… Сестрёнка твоя? – я указал на девочку со львом.

Вслед за рукой я и сам обернулся, и тут же увидел, как… Нет, не могу вспоминать такое на ночь глядя! Аж сердце замирает… Завтра утром как-нибудь допишу.

Через выход

Вот и утро… А вспоминать о том, что произошло в тот день, по-прежнему непросто. Забегая вперёд, скажу, что случившееся не могу назвать иначе, как абсурдом. Даже я, человек многое повидавший, не сразу смог принять увиденное. Дело в том, что к особенностям среднего мира очень быстро привыкаешь. Начинаешь верить, что судьба, скроенная из случайностей, дальше здравого смысла отклониться не может. И уж если кулак сжимается вовнутрь, то ему никогда не сложиться наружу. Средний мир казался незыблемо предсказуемым. Но девочка, замершая у выхода из волшебного леса, вот-вот должна была нарушить все представления о здравом смысле.

Я же видел, когда разговаривал с Ёнькой, её взгляды на нас… Я чувствовал беспокойство, с которым малышка теребит плюшевую игрушку. Видел переминающиеся ножки, сведённые носок к носку, и расползающуюся трещину двух миров. Мне бы поторопиться, но опомнился я лишь тогда, когда кроха побрела к выходу из волшебного леса. Да-да, не ко входу, а именно к выходу! Когда я осознал это, меня словно морозом пробрало. Пускай очередная дыра на стыке миров! Пускай серость и запах гари! Это сложно, но можно залатать. Но никто никогда не должен входить в волшебные леса через выход! Это правило незыблемо. Оно ни разу не нарушалось! Даже я не мог представить последствий, поступи кто-то иначе. Однако малышка входила в лес именно таким образом.

– Стой! – закричал я, но звук моего голоса умер, едва сойдя с губ. Волшебный лес уже протянул к девочке свои жадные руки. Он не хотел подпускать к ней спасительные слова.

Не думая, я подал Ёньке руку. Видя моё отчаяние, он схватил её. Мы побежали.

Я на ходу искал в заборе хоть что-то похожее на вход. Напрасно. Даже кучу кирпича, по которой мы когда-то перелезали внутрь, убрали. Я убеждал себя, что успею забрать девочку и выскочить из волшебного леса до того, как произойдёт ЭТО. Что именно значилось под «ЭТО», я не знал, но был уверен, что оно неизбежно и ужасно.

До ворот оставалось не больше десяти шагов. Ещё было видно голубенькое платье среди деревьев. Я верил, что у нас есть шанс успеть, но споткнулся и попал ногой в трещину, которая появилась от когтя тряпичного льва. Тротуарная плитка под ногами затрещала, словно тонкий весенний лёд. Земля провалилась. Чёрный, как смола, поток принял нас с мальчиком и потащил, раздирая в разные стороны. Ёньку он тянул к воротам, а меня к Причалу.

Мы бултыхались, держась за руки и не чуя дна. Ветер, взявшийся невесть откуда, сбивал облака в тучи и впихивал их в волшебный лес через рамку ворот. Поток давил в грудь, сцепка рук натянулась струной. Грязь била в лицо маслянистой волной. Я не мог ни перехватить, ни взять крепче руки мальчика. Поразительно, сколько силы нашлось в его тонких пальцах. Он держался. В рот Ёньки набивалась грязь, а тело его распухало прямо на глазах. Моё же с каждой секундой становилось всё меньше и слабее, словно вымывалось под липким потоком.

Волны бились о гранит выхода, ветер гнул и ломал деревья. Если бы я окончательно не потерял вес, нас обязательно разлучило бы. Но перемены в телах нарушили равновесие. Мальчика, словно пустую бочку, вздыбило на вершину волны. Он же, в свою очередь, как пробку выдернул меня и бросил в лес по ту сторону ворот. Я упал на дорожку и потерял сознание.

Когда очнулся, вокруг было тихо. Я боялся открыть глаза, думая, что мой друг утонул, но, услышав знакомый голос, тут же вскочил на ноги.

– Это что такое? – басисто гудел Ёнька. – Ты чего наделал, Бамалей? Где мы?

Его выканье куда-то испарилось, да и было от чего. То, что я видел перед собой, казалось невероятным.

Ёнька был громадным. Ростом в три нормальных взрослых человека, он казался нелепой пародией на самого себя. Грязные, но рыжие кудри, круглые красные уши, кулаки, как пудовые гири. Даже сидя на земле, мальчик был так высок, что мне приходилось задирать голову, чтобы увидеть его лицо. Я же был не выше скамейки.

– Ты куда нас притащил? – пробасил мой друг.

Казалось, что новые размеры нисколько его не смущают. Мальчик счищал с себя грязь, которая сохла прямо на глазах. Она, рассыпаясь в пыль, тут же выветривалась, хотя от урагана не осталось и ветерка.

– Думаю, что мы в лесу, – ответил я и с опаской посмотрел на нос Ёнькиного ботинка. Тот торчал рядом с моим плечом и казался непропорционально большим.

Я поднялся, сделал шаг в сторону и посмотрел на ворота. Они были на месте, как и солнечное воскресенье у Причала. Не было ни намёка на смоляной поток или взломанную дорожку.

– Ёнька, – сказал я, – знаешь, что я думаю? Давай-ка ты вернёшься?

– Бамалей, смотри, – перебил мальчик и поднялся на ноги.

Его толстый палец взметнулся вверх и указал куда-то в глубину леса. Я забылся, разглядывая его. Ёнька же, как игрушечного, поднял меня за шиворот и развернул в нужном направлении. Вдалеке мелькнуло платье девочки. Потом показалась сгорбленная и страшная старуха, которая держала малышку за руку и уводила всё глубже и глубже в лес. Спешила, тянула за собой.

– Ах, ведьма, подкараулила-таки, – выругался я.

– Это кто? – пробасил мальчик.

– Сестрёнка твоя, – ответил я.

– Сам вижу. А рядом кто?

– Обида.

От увиденного настроение моё стало совсем никудышным. Углубляться в лес не было никакого желания. Снова поднялся ветер, тучи сгрудились меж веток, не пропуская света. Мне так нестерпимо захотелось увидеть пятнышко света, что я закрыл глаза и выдумал себе луч. Когда открыл, то удивился, найдя свет прямо там, где я его и желал.

– Так вот как оно работает! – засмеялся я. Другие лучи тут же прорезали тучи и запятнали дорожку.

– Не вижу ничего смешного, – пробасил Ёнька. – Надо Светке позвонить, пускай назад чешет.

Мой приятель порылся в кармане и извлёк оттуда мокрый мобильник. Едва коснувшись взглядом экрана, он застыл. Только огромные пальцы шевелились, тыкая и, на удивление, куда-то попадая.

– Ёнька, ты где? – робко поинтересовался я.

– Я щас, – ответил друг, погружённый в загадочный процесс.

Из телефона донеслись звуки выстрелов и криков.

– Ты знаешь, Ёнька, нам, конечно, спешить особо не стоит, и я думаю, что мы везде успеем, но надо бы идти. Хотя нужно сначала тебя привести в порядок. Ты как?

– Я и так в порядке, – хмуро ответил мальчик и убрал телефон. – Пошли быстрее.

Свет перед нами истончился до мутноватых нитей.

– Ты не торопись, – предложил я. – Ни одна геройская цель не стоит дороги без радости.

– Умный? Или струсил? – буркнул мальчик. – Мама говорит, что ты невоспитанный и хам. Я сам пойду.

– Одного я тебя не отпущу, – запротестовал я.

– А что ты сделаешь, малявка? – Ёнька неприятно улыбнулся и перешагнул через меня.

– Ёнька! – окликнул я друга и поспешил вслед за ним. – Ну подожди! Ну не спеши ты так! Она же и тебя приберёт. Улыбнись хоть разок! – уговаривал я, едва за ним поспевая.

– Из-за тебя теперь все меня Ёнькой дразнят, – ворчливо отвечал Ёнька, – Бамалей, всегда с тобой какие-то неприятности!

– Так хорошее же имя!

Мой друг был несправедлив, но спорить я не стал. Не знаю, что с ним произошло, пока меня не было, но мальчик слишком сильно изменился. Я бежал за ним и просил подождать. Говорил, что нам нужно подумать, что старуха и нас заберёт, если мы не изменимся, что сейчас от радости зависит больше, чем от смелости. Мой друг не хотел меня слушать. Единственное, чего я добился, так это того, что он замедлил шаг. Я обогнал его, развернулся и пошёл спиной вперёд, выдумывая на ходу новую линию поведения.

Я шутил, рассказывал самые смешные истории и кривлялся. Я притворялся, что мне весело, а сам чувствовал нарастающее беспокойство. Что-то ещё, кроме гигантских размеров, появилось в Ёньке. Цвета рядом с ним были такими же сочными, как и раньше, но очень уж резкими. Белое – ледяных оттенков, красное – опасных, а чёрное – поглощающее. В лесу эти цвета выглядели ядовито.

– Ёнька, да пойми же ты, – убеждал я, – здесь всё так, как мы думаем. Выбрось уже весь хлам из своей головы. Попробуй, чтобы светло. Смотри, как красиво может получиться.

Так говорил я и мечтами своими создавал невиданных и ласковых зверей. Те из-за деревьев косились разноцветными глазами, но, видя Ёнькино настроение, на дорожку выходить не решались. Только за его спиной они ступали на тропу и долго смотрели вслед.

– Нет тут никого, – ворчал мальчик. – Ну и ладно! Не нужен мне никто, раз я никому не нужен!

– Как это не нужен?!

– Светочка, всё у них Светочка! – сам с собой разговаривал мальчик. – А она ябеда! Я всегда плохой! Никому не нужен.

– Ну, это ты зря, – успокаивал я. – Особенно сейчас. Это слабые никому не нужны, а ты вон какой. А хочешь дождь? – спросил я и обрушил на нас очищающий ливень.

– Дождь – да, – отплёвывался от назойливых капель мой друг. – Дождь – это правильно.

– Подожди, – остановил я Ёньку у волшебного цветка, – он пить хочет. Напоим? Просит.

– Цветы не просят, – ответил мальчик. – Это ты здесь болтун. А этот мог и под дождём напиться.

Он нахмурился и упрямо потащил тучи вслед за нами. Я отстал, позволил лепесткам слизывать капельки с рук, затем догнал мальчика. Вокруг нас сложился двойственный пейзаж. Впереди, там, куда смотрел Ёнька, был мрачный дождливый парк с помятыми лавочками и искорёженными деревьями. За спиной же мальчика под моим взглядом переливался лучами волшебный лес. В лесу том была жизнь: дорожка распадалась развилками, белый цвет садов растворял тучи, удивительные птицы пели волшебные песни. Ёнька же не видел и не слышал этого. Словно зачарованный, он шёл тропой Обиды. Говорил только о себе и редко вспоминал про сестрёнку. Ох и тяжело же мне давалось творить настроение! Только один раз, отвернувшись от друга, я подумал, что всё вдруг наладилось. Мир перед нами стал таким же светлым, как и за спиной. Я даже успел порадоваться, но, обернувшись, друга своего не нашёл. Поиски много времени не заняли. Увидев тучу, зависшую над плакучей ивой, я сразу же пошёл туда. Ёнька скрючился на корточках, спрятавшись под деревом, и что-то делал в своём телефоне. Доносились крики и звуки стрельбы. Признаться, я несколько рассердился. Представил то, что хотел, и Ёнькин телефон вытек из рук мальчика разноцветными каплями. Капли были похожи на буквы, пистолеты и крошечных монстров. Упав в траву, первые остались лежать кучкой, а монстры похватали оружие и разбежались. Я незаметно вернулся на тропу и начал что-то говорить, словно бы тут и был. Ёнька вышел ко мне хмурый и растерянный, словно и он такой же, как и был. Мы пошли дальше.

Я веселил мальчика, по-доброму злил, катался на Ёнькиной ноге, обхватив её руками. Я изо всех сил гнал беспокойство, способное убить хрупкий волшебный мир за Ёнькиной спиной, но мой друг оставался хмурым.

Ёнькин абсурд

Надо продолжить писать, пока эмоции живы и не перепутались в моей голове со здравым смыслом. Честное слово, если отложу на пару дней, то не смогу даже себя убедить в том, что всё это не приснилось.

Итак, мы шли по тропинке, а тучи висели так низко, что порой голова Ёньки терялась в тумане. Мы несли вперёд свои непохожие друг на друга миры – волшебный и капризный. Иногда моё настроение побеждало и солнечные зайчики рассыпались на дорожке. Ожившие, они прятались по кустам, подсвечивая тёмный парк своей игрой. Когда же Ёнькино настроение брало верх, из земли лезли бледные и скользкие грибы, чавкали и хрустели под ногами, пахли болотом. В такие минуты мой великан становился вздорным и неуправляемым. Он обвинял меня во всех своих ошибках, назойливо требовал внимания. Казалось, что капризы его выросли вместе с телом, а всё хорошее скукожилось в прежних размерах. Я изо всех сил пытался подкормить маленькое доброе, не скупился на похвалы и чудеса. Задобренный, мальчик на некоторое время веселел, становился великодушным. Однако очень быстро всё возвращалось на свои места. Подобная ненасытность в случае со взрослыми людьми – обычное явление, но Ёнька… он рвал моё сердце.

– Где ты был всё это время? – с обидой спросил мальчик. – Даже Причал свой укатил и ничего не сказал!

– Как же? – растерялся я. – Я же тебе сказал, что ухожу.

– Ну да, за Менябросилем, – Ёнька скривился. – Как будто я поверю. И что, нашёл?

– Нет, – признался я. – Одному там сложно. Если хочешь – можем вместе.

– Я с тобой никуда не пойду. Ты врун.

– Но ведь сейчас же идёшь?

– Я за Светкой иду, а не с тобой, – Ёнька пнул камушек.

– Хорошо, – улыбнулся я. – Время пройдёт, остынешь. Нам с тобой ещё много нужно сделать вместе. Вот спасём твою сестрёнку, и я тебе такой красивый мир покажу.

– Нет, – мальчик остановился. – Нет! Не пойду я с тобой ни в какой красивый мир! Обещай, что не заставишь никуда идти с тобой.

– Хорошо, – растерялся я. – Обещаю. Если сам не попросишь – с тобой не пойду. Только лучше бы ты снял с меня это обещание. Так было бы всем лучше.

– Нет! – крикнул Ёнька. – Ты врёшь, а меня потом дразнят! Надо мной до сих пор все смеются.

– Разве это плохо, когда смеются?

Видя, как расстроен мой друг, я понимал, что не улавливаю чего-то важного. Но я и в самом деле не сталкивался с ситуацией, в которой смех мог бы мне навредить. Да, иногда люди думали не так, как я. Бывало, и смеялись недобро. Но ведь это их ошибочные мысли и их неуместный смех. «Может быть, Ёнька забыл, как было? Может, он думает, что обманулся? Перестал себе верить? Или это ворота перевернули его и из неунывающего сделали нытиком?»

– Ёнька, закрой глаза, – попросил я. – Расскажу тебе, как было, пока тебя рядом не было.

– Нет уж, лучше я. Врать я тоже умею, – сердито ответил мальчик. – Сам закрывай.

– Ладно. Тогда давай вместе закроем, но выдумывать будешь ты.

Ёнька состроил недовольную гримасу, но зажмурился. Я тоже. На наше несчастье, чтобы включить фантазию, моему другу потребовалось всего несколько секунд. Дорожка под ногами исчезла. В голове завертелись какие-то яркие и непонятные картинки, мелькнули зубастые пасти монстров из компьютерной игры, айсберг на стене моего Причала. Потом земля снова коснулась ног, крутанувшись на бешеной скорости, и опять пропала. Мы покатились по крутому склону, перелетели через пустоту и растянулись на сыпучей морской гальке. Я замер и отдался чувствам. Ловил лицом брызги, слушал шум моря, облизывал солёные губы. Наконец, не поднимаясь, открыл глаза.

Передо мной раскинулся океан. Бушующий, он ходил бурунами и простирался так далеко, насколько хватало взора. От его дикой, беспокойной красоты веяло силой и прохладой. Хотелось смотреть на это бесконечно, но не получилось и десяти секунд. Бегущая к берегу волна вдруг обрела формы морского чудища. Лупоглазое, с пастью, усыпанной острыми кривыми зубами, оно неслось прямо на нас. Я закричал, схватил Ёньку за штанину, и мы отползли подальше от опасного края. Чудище лязгнуло зубами и зарылось в каменистый берег. Только тут до меня дошла вся нелепость пейзажа. Океан, которым я любовался, стоял на боку. Водяная стена, дышащая волной и пеной. Один её горизонт уходил высоко в небо, а другой подсвечивался где-то далеко внизу, под берегом. Чайки с мощными лапами стервятников орали и метались над беспокойным простором вверх-вниз. Некоторые пикировали, прокалывали берег насквозь и исчезали под ним.

– Ты посмотри! – ахнул я и дёрнул Ёньку за палец. Но мальчик, как зачарованный, смотрел в океан.

Ожидая угрозу и с других сторон, я огляделся. Галечная полоса была такой ширины, что едва ли уместила бы двух китов, реши они вывалиться на берег. Напротив стены океана возвышалась каменная стена. Верхней её границы также не было видно. Меня коротко посетило чувство страха, и я снова изо всех сил дёрнул Ёньку за палец. Он моргнул, будто очнулся, и в тот же миг в стене распахнулись ворота. Нам явился шумный и пёстрый восточный базар. На покатом косогоре за воротами были намешаны палатки и люди. Пространство виделось, словно на ладони. Среди шумного гама развевались ткани и флажки. Смуглые серые карлики курлыкали что-то на непонятном языке. Они бегали на коротеньких ножках, задевали друг друга и покупателей, ковали длинные сабли, которые тут же раскрашивали красной краской. Огромные дети носились по рядам, таская за собой непослушных, но обезволенных родителей. Синие верблюды с голубиными головами, переливаясь чешуёй, караванами выходили из ворот и терялись под набегающими волнами. Другие, с головами дельфинов, выходили из моря и шли к городу, нагруженные тяжёлыми мокрыми тюками.

– Там была мама, – произнёс Ёнька, вернувшись взглядом в море. – Она была на той лавочке.

Я опешил. Казалось, что мальчик не замечает ни волн, ни опасностей, ни разноцветного рынка. Он указывал куда-то перед собой, но я, сколько ни всматривался, ничего там рассмотреть не мог.

– Ёнька, ты что? Там же вода. Ты лучше посмотри вон туда! – я указал в сторону рынка. – Ты видишь Светочку? Ведьма там? Тебе же видно сверху?

Мальчик поднялся и принялся вглядываться в рыночную толкотню. В этот момент чернявый парень в длинном арабском платье спрыгнул с проходящего верблюда и подбежал к нам. Он оказался вполне обычных размеров, непомерно улыбчивым и очень подвижным. Молодой человек с разбега хлопнул Ёньку по плечу.

– Привет, – сказал он, умудрившись одним словом обратиться и к мальчику, и ко мне. – Как дела? – спросил, глядя на Ёньку.

– Отстань, – хмуро произнёс мой друг.

– Вы здесь не видели девочку с Обидой? – поинтересовался я у незнакомца.

– У старухи в дальнем конце нора, – ответил тот, не глядя на меня, – там всегда на ужин много народу. Такие вот, как он, – молодой человек опять хлопнул по плечу моего друга.

– Хорошо кормит? – продолжал я расспрос.

– Ха-ха! – засмеялся шутник. – Она не кормит, она ест их.

– А, ну да… – не удивился я.

– Как это ест? – спросил Ёнька.

– Так, а куда ей вас ещё девать? Сами же идёте, – пожал плечами парень. – Что-то у вас тут не так, – он постучал пальцем по голове.

– Покажи нам дорогу к норе, – попросил я.

– Вот приставала! – нахмурился молодой человек и посмотрел в сторону ворот. – Да вон же твоя ведьма, – он указал на рыночную аллею. – Кого-то уже прихватила. Если ещё и этого дуралея приведёшь, то без ужина не останется.

– Это кто дуралей? – глаза моего друга сузились, пальцы сжались в огромные кулаки.

– Да что с тобой не так-то? – удивился чернявый.

– Мы к тебе приставали? – набычился Ёнька. – Тебя кто звал? Это что, твой берег?

Длинные волнистые волосы чернявого прямо на глазах раздулись и ожили змеями. Зашипели, оголили зубы, задвигались перед глазами. Парень же, не переставая улыбаться, собрал их в пучок и перевязал резинкой.

– Слушай, а пойдём на закате в «Штаны» играть? – предложил он Ёньке, словно ничего и не произошло. – Ты как раз подходишь, а у нас одного не хватает. Идёшь?

– Извините, у нас дела, – сказал я и отвёл друга. – Ёнька, да что с тобой? – прошептал я. – С такими мыслями нам не Свет-ланку спасать, а самим бы уцелеть.

– Так что насчёт «Штанов»? – крикнул нам чернявый.

– Вы извините, пожалуйста, – рассердился я, – но нам надо это… – и я махнул в направлении ворот.

– Так вас всё равно не пустят. – Молодой человек подошёл и засунул руку Ёньке в карман. – Деньги за вход надо, а у вас нет.

Я покопался в своём и достал оттуда маленькую плоскую ракушку да пару слизняков.

– Ну хоть так. Пускай морские, – чернявый, кажется, огорчился. – Пока разменяйте, а я вернусь.

И он убежал.

– Вернусь… – проворчал Ёнька, с некоторой грустью глядя вслед чернявому.

– Он вернётся, – невесело ответил я.

– В карманы лазает, – буркнул Ёнька, но при виде слизняков оживился. – Можно я сам денежки поменяю?

И он протянул ладошку размером с тазик. Я пожал плечами и отдал мальчику и раковину, и обоих слизняков.

Обменный пункт нашёлся без труда. Прямо за воротами, у самой дороги, стояла маленькая старушка со сплющенным лицом и раскосыми глазами. При ней не было ни ларька, похожего на мой, ни даже столика. Только она и длинная очередь желающих поменять морские деньги на городские. Получив от очередного клиента слизняков, старушка засовывала их в правый карман, а из левого доставала липовые листочки. Тщательно проверяла их на свет, перед тем как отдать. Слизняки тут же выбирались из дыры в платье и вереницей тянулись обратно к морю. Ракушки же обменщица бросала на дорожку. Несмотря на то что бизнес её выглядел весьма сомнительно, очередь завивалась змейкой. Стоило нам пристроиться в её хвост, как за нами тут же встали другие.

Обмен шёл бойко. Раскосая торговалась за каждую ракушку и пыталась навязать клиенту лишний липовый листок. Тот ругался и отказывался брать. Старушка притворно соглашалась, но стоило бедолаге отвернуться, как она умудрялась всунуть лист ему в карман. Все это видели, но снова и снова попадались на коварство обменщицы.

– Обманет, – произнёс Ёнька. – Бамалей, она нас обманет!

– Всё будет хорошо, – ответил я и сжал толстый палец.

Когда очередь дошла до нас, мальчик отдал и ракушку, и слизняков. Торгашка поступила с ними так же, как и со всеми остальными, но, покопавшись в том кармане, где держала липовые листочки, пожала плечами.

– Всё! – объявила она в очередь. – Деньги закончились. Обменный пункт закрыт. Кому очень надо, можете идти вон туда, – она указала рукой куда-то вдаль, – капусту рубить. Ещё кислая, но красная. Можно.

– Где наши денежки? – вдруг взревел Ёнька не своим голосом и навис над старушкой.

– А нету! – дерзко ответила та и развела руками.

– Отдай обратно! – потребовал мальчик.

– Ёнька, да что ж это такое-то? – растерялся я. – Где тебя так?

– Ну не ной уже, а! – фыркнула обманщица. – Тоже мне ценность! Надо – нагнись и насобирай.

И в самом деле, земля вокруг была усеяна ракушками и расползающимися слизняками. Ёнька нагнулся было, пытаясь отыскать свои, но передумал. Зло засопел и двинулся вперёд.

– Я без денег пройду, – набычился он.

Пройти у него не вышло. Прямо на наших глазах старушка исчезла. На её месте возникла собачонка со злобным человечком на спине. Ростом человечек был невелик, но головаст, лохмат и одноглаз. Посмотрев на нас, он зло ощерился и сдавил когтистой лапой голову бедного зверька. Собачонка зашлась истошным лаем. Эта парочка была совсем маленькой и для Ёньки угрозы не представляла, меня же обидеть могла. Понимая, что сила на нашей стороне, я спрятался за Ёньку.

– Какая страшная! – пожаловался мой друг и попятился назад, рискуя меня раздавить.

– Ёнька, она же маленькая, – пыхтел я, толкая его вперёд. – И Страх, который на ней, тоже пока ещё невелик. Ты же хотел драться? Ну? Самое время!

– Она огромная! – взвыл мальчик. – И этот! Одноглазый!

Я выглянул из-за ноги и увидел, что злобная парочка и вправду значительно подросла.

– Ну что я им всем сделал? – захныкал Ёнька.

– Ну нет, так мы кого надо не спасём, – произнёс я ровным и тихим голосом.

Я вышел из-за ноги моего друга и встал прямо перед носом разъярённой собаки. Затем развернулся к ней спиной и сел на дорожку. Собачка зарычала, но не очень уверенно. Притихла.

– Пытался я по-твоему, Ёнька, да что-то никак. Давай-ка присядем. Думать будем.

– Не хочу.

– Садись-садись, – позвал я и очистил место от слизняков.

Мальчик отошёл, с подозрением глядя то на меня, то на собаку.

– Да садись ты! – потребовал я. – У меня шея уже болит голову задирать.

Ёнька сел, но смотрел не на меня, а на страшную парочку.

– Слушай, отрок, – улыбнулся я, – фантазии твои забавные в некотором смысле, но я к ним без восторгов, уж больно на игру компьютерную похожи… Сейчас будем ключ искать, потом с монстрами сражаться? Так? Да и ты в них какой-то… – я попытался подобрать слова, но не подобрал. – И страхи плодятся с такой скоростью, что никакого веселья не хватит. Ты почему о себе так плохо думаешь? Ты же хороший! Разве ты жадный? Разве злой или трусливый?

– Да, я злой, – отозвался Ёнька.

– Так это только в твоём мире! Я бы хотел, чтобы ты внимательнее со своими мыслями. Они же у тебя кислые и червивые!

– Как думаю, так и думаю! Кому какое дело?

– Да всем! – воскликнул я. – Хочешь посмотреть, какой ты на самом деле? Пойдём в мой мир. Вы с собой подружитесь. Там ты отличный мальчишка. Мой друг.

– Я не твой друг.

– Если и дальше будешь плохо думать, то так и будет, – согласился я. – Только хватит уже ссориться и со мной, и с собой. Иначе у нас не останется ни малейшего шанса быть хорошими. Можем и наброситься друг на друга.

Сказав это, я поймал себя на мысли, что почти готов к безобидным подлостям. Ёнькины страхи начали давать результат. Даже подумалось: «Доброго Ёньку я бы ни за что не надурил. А такого здоровенного и бестолкового балбеса – хочется».

Мои отвратительные мысли перебил крик чаек. Жутковатые птицы пролетели вниз, едва не задев нас. Пронзили каменистый берег и исчезли.

– Ты можешь на меня наброситься? – переспросил Ёнька.

– Ой, ну хватит! Ты сам это лучше меня делаешь, – ответил я и поругал себя за сказанное. – Лучше скажи, ты море-то зачем на бок поставил? Остальное – куда ни шло, но это…

Ёнька пожал плечами, поскрёб голову.

– Вот так навыдумываешь себе, а потом и вот оно, – вздохнул я. – Знавал я как-то одного соловья-разбойника. Пират как пират, но так любил себя жалеть, аж до слёз. И остальные его жалели, чтобы порадовать. И ты знаешь, как-то у него стали находиться причины для жалости. Невезучим прозвали. Чего только с ним не случалось!

– А что потом?

– Потом не знаю.

– Зачем тогда рассказывал?

– Просто так. Хочу, чтобы ты с собой помирился.

– Это всё из-за тебя, – пробормотал Ёнька. – Я бы уже давно всех тут… – он сжал кулак и показал мне.

– Понятно, что из-за меня, – вздохнул я. – Пойдём-ка обратно на берег. Пока и вправду я чудить не начал. Заодно и подумаем, что нам дальше делать.

– А как же… – начал было Ёнька.

– Нельзя тебя такого к ведьме, – предугадал я ход его мыслей. – Настолько ты готовенький, даже подогревать не надо.

Я встал и направился к морю. Повернулся, позвал собачонку:

– Малявка, иди ко мне!

Она словно ждала, когда её позовут. Стряхнула одноглазого и завиляла хвостом. Не оглядываясь на чудище, мы втроём вернулись к морю. Путешествие заняло не больше минуты.

– Буду я теперь с конём, – рассуждал я, стоя на берегу. Поглаживал собаку, которая не уступала мне в росте. – Псина ты здоровенная, выдержишь, а звать я тебя всё равно буду Малявка. За кормёжку твою отвечать будет Ёнька – ему полезно.

– А не укусит? – спросил мальчик, робко поглаживая нашего нового друга. – Может, ей конфету дать, чтобы приручить?

– Такой ты мне нравишься, – похвалил я друга. – Но конфеты здесь ни к чему. Собак на сладостях приручают те, у кого голос фальшивый. Хорошая псина чистый звук любит. На то ей и уши дадены вон какие! Давай-ка промой свой голос – и займёмся.

– Чем?

– Приручением.

Ну а дальше всё было в рамках обыкновенной небылицы. Сначала Ёнька засовывал голову в море и полоскал горло. Потом вместе с рыбами мы разучивали песню, так как друг мой не знал ни одной, а рыбы в прошлом сезоне на этом собаку съели. Когда с горлом и с мелодией разобрались, Ёнька отмытым голосом спел что-то ужасное. Смеялись, глядя, как киты высовывают головы из стены океана.

В целом было забавно, так как я менял мир и показывал его в нужном свете. Учитывая, что океан по-прежнему стоял на боку, это было непросто, но главное у меня получилось – мальчик вернул краскам полную радугу. Все были довольны. Кроме Ёнькиной сестрёнки, которая по-прежнему оставалась у ведьмы.

– Бамалей, нам нужно Светочку найти, – беспокоился мой рослый друг.

– Давай сначала тебя найдём, – отвечал я. – Сегодня больше ни с кем ничего плохого не случится.

– Ты уверен? – сомневался Ёнька.

– Уверен. Именно поэтому и не случится, – успокаивал я.

Полуденный закат

Устроившись между океаном и чайками, мы сидели и разговаривали.

– Ёнька, а кого ты любишь больше? Маму или сестрёнку? – решился я на опасный вопрос, увидев, что друг мой успокоился. – Можешь не отвечать.

– Маму, – сказал Ёнька. Подумал и добавил: – И Светку.

– Ты молодец, – похвалил я друга. – Не все так любят сестрёнок, пока они маленькие. Девчонки – болтушки. Даже я не успеваю вслушивать в себя все их мысли.

– А я успеваю, – ответил мальчик и почесал голову. Сейчас процесс выглядел жутковато – рука была такого размера, что могла запросто повредить и голову, и самого Ёньку.

– Раз ты так любишь сестрёнку, может, просто попросить у неё прощения? – предположил я. – И домой шлёпать… А так придётся с ведьмой сражаться.

– Прощения? И всё? – удивился мальчик.

– Да. Если Светланка простит. Обида таких не держит.

– Так не бывает.

– Ещё как бывает! – убедительно сказал я. – Хорошее прощение дорогого стоит. А без него иди не знаю куда, сражайся непонятно зачем… – Я вздохнул.

– Я не люблю прощения просить, – признался Ёнька.

– Никто не любит, – согласился я, – крайне неприятное занятие. Но тут у нас случай особый: не любишь просить прощения ты, а съедят сестрёнку.

– Ну да, – Ёнька тоже тяжело вздохнул. – Но у меня не получится.

– Я же и не настаиваю, – я похлопал приятеля по ботинку. – Давай ты у моря попробуешь попросить, а мы с Малявкой где-нибудь рядом посидим. Только ты это… с морем по-честному. Оно хитростей не терпит.

Мы с Малявкой отошли и притворились, что не видим, как Ёнька о чём-то спорит с морем. Наконец мальчик позвал нас.

– Ну что? – спросил я, усаживаясь рядом.

– Кажется, не очень получилось.

– Ну и ладно, вместе поговорим. Вот у меня однажды был такой случай. Без вранья…

И мы принялись вспоминать людей и всякую всячину. Спустя время мне показалось, что Ёнька подсократился в размерах. Я не поверил глазам и полез в карман за рулеткой. Да, мой друг и в самом деле уменьшался. При этом я – совершенно не рос. «Каковы амбиции, таков и размер», – подумалось беззлобно.

Когда солнце поднялось в зенит, Ёнька стал почти обычным мальчиком. Тем временем где-то высоко-высоко солнце и море соприкоснулись. Мы все трое задрали носы и смотрели, как вода серебрится и переливается в лучах полуденного заката.

– Аж голова кружится, как красиво. Бамалей, ты как думаешь, море на нас упадёт?

– Вряд ли, – засмеялся я. – Ты видел, чтобы море целиком падало на кого-то?

– Нет, не видел, – тихо ответил мальчик, но зажмурился.

Я тоже не был уверен в собственных выводах, но закрывать глаза не стал. Подумал о хорошем и успокоил волну до глади. Солнце к этому времени уже окунулось в пучину. Лучи изнутри пронзали её, воды светились нежной бирюзой. Заходящее за море солнце вскрывало морскую глубину. В толще воды стали видны диковинные рыбы, прекрасные чудища. Солнце же погружалось всё глубже и глубже. В его свете пучина хвалилась припрятанной красотой: мерцали кораллы, виднелись останки древних кораблей. Прямо перед нами высветилась лавочка, похожая на любимую лавочку Ёнькиной мамы. Я толкнул друга, и он открыл и глаза, и рот. К лавочке в море подплыли три рыбины, на рыб не похожие. Одна была копия Ёньки, вторая – как Ёнькина мама, а третья – сестрёнка. Рыба-мама уселась на скамейку, поджала хвост и стала совершенно неотличимой от человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.