Чувства добрые я лирой пробуждал…
Сборник современной поэзии и прозы

Авторы: Коробейникова Ирина, Пипкова Татьяна, Богданова Вероника, Игнатюк Елена, Камушкова Мария, Светличная Марина, Власов Антон, Войтович Михаил, Полещикова Елена, Ащеулова Антонина, Хлопкова Лариса, Патов Сергей, Горецкая Татьяна, Юкина Юлия, Преснякова Наталья, Нагибина Светлана, Маклашевич Светлана, Шишина Цветана, Яблоновская Ольга, Шахова Тамара, Игнатенко Иван, Устинова Виталина, Незамайков Григорий, Ильницкий Игорь, Вахтомина Анастасия, Загоруля Татьяна, Олейник Анна, Бажина Ольга, Левина Елена, Ларюшина Елена, Никитина Валентина, Белоусова Елена, Пчелинцева Вера, Шевченко Марина, Козка Ольга, Авраменко Ирина, Адлер Наталья, Олизар Ольга, Кречмер Алла, Куат Жанна, Шевчук Ирина, Трусова Надежда, Петров-Жеребченко Денис

Редактор Ирина Коробейникова

Дизайнер обложки Ксения Алексеева

© Ирина Коробейникова, 2024

© Татьяна Пипкова, 2024

© Вероника Богданова, 2024

© Елена Игнатюк, 2024

© Мария Камушкова, 2024

© Марина Светличная, 2024

© Антон Власов, 2024

© Михаил Войтович, 2024

© Елена Полещикова, 2024

© Антонина Ащеулова, 2024

© Лариса Хлопкова, 2024

© Сергей Патов, 2024

© Татьяна Горецкая, 2024

© Юлия Юкина, 2024

© Наталья Преснякова, 2024

© Светлана Нагибина, 2024

© Светлана Маклашевич, 2024

© Цветана Шишина, 2024

© Ольга Яблоновская, 2024

© Тамара Шахова, 2024

© Иван Игнатенко, 2024

© Виталина Устинова, 2024

© Григорий Незамайков, 2024

© Игорь Ильницкий, 2024

© Анастасия Вахтомина, 2024

© Татьяна Загоруля, 2024

© Анна Олейник, 2024

© Ольга Бажина, 2024

© Елена Левина, 2024

© Елена Ларюшина, 2024

© Валентина Никитина, 2024

© Елена Белоусова, 2024

© Вера Пчелинцева, 2024

© Марина Шевченко, 2024

© Ольга Козка, 2024

© Ирина Авраменко, 2024

© Наталья Адлер, 2024

© Ольга Олизар, 2024

© Алла Кречмер, 2024

© Жанна Куат, 2024

© Ирина Шевчук, 2024

© Надежда Трусова, 2024

© Денис Петров-Жеребченко, 2024

© Ксения Алексеева, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-4846-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слово к читателю

Дорогие наши читатели! Приветствуем вас на страницах четвёртого ежегодного альманаха – официального издания Международного Союза русскоязычных писателей!

Наш писательский Союз молод и многонационален, он объединяет авторов всех возрастов и национальностей, живущих в разных странах и континентах, пишущих на русском языке, с одной лишь целью – нести русское слово читателю!

2024 год объявлен годом великого русского писателя Александра Сергеевича Пушкина, которому 6 июня исполняется 225 лет со дня рождения. При выборе названия альманаха не было разногласий, и мы взяли за основу слова из гениального стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Современный русский литературный язык начался с Пушкина. Это он сблизил литературный язык и самобытную народную разговорную речь. Пушкин превозносил богатство, выразительность, гибкость русского языка, ведь именно они позволяют каждому талантливому литератору творить настоящие шедевры. Именно благодаря таланту Пушкина русский язык поднялся до уровня великого национального и мирового языка.

Альманах знакомит читателей с лучшими произведениями членов нашего писательского Союза, который выступает и борется за чистоту русского языка, следуя завету великого Пушкина «чувства добрые лирой пробуждать…»

Ирина Коробейникова —

президент Международного Союза русскоязычных писателей

Ольга Олизар
Беларусь

Сколько нас?

Сколько нас? Много! И все хороши!
У каждого стиль и у каждого почерк,
А общее то, что всегда от души
Мы пишем стихи и рассказы, и очерк.

А общее то, что всегда из глубин
Мы вытащим самые тёплые чувства
Для тех, кто обижен. Для тех, кто один.
Для тех, кому радостно и даже грустно.

Мы знаем, как свить удивительный слог,
Собрать по крупинкам красивое слово,
Связать одеяло из ласковых строк
Для каждого сердца. Для каждого дома.

У нас не бывает прошедших времён,
Нам возраст давно уже не показатель.
Ведь каждый писатель и жив, и силён,
Пока в него верит любимый читатель.

Я, быть может, не самая лучшая мама

Я, быть может, не самая лучшая мама
Или просто отсталый во всём человек.
Я, признаться, детей понимать перестала
И всю ночь не смыкала от этого век.

Как они говорят! Да какими словами!
Я прислушалась – кругом идёт голова.
Оттого, одарив их вчера словарями,
Наказала прочесть всё от А и до Я.

До чего неприятны черты сокращений,
До чего некрасива корёженность слов
И безликая почва простых предложений,
Перенятая пылью с чужих языков.

Неужели у нас своего не осталось?
Да неужто с прекрасным оборвана связь?
Нам от гениев слова в наследство досталось
То, чего в суматохе нельзя потерять.

То, что свято хранится на книжных страницах,
Что без устали дышит в поэмах, в стихах —
Это русская речь, коей надо гордиться
И с особою лаской нести в голосах.

Пусть я буду не самая лучшая мама
Или даже отсталый во всём человек,
Но украденных слов чёрно-белая гамма
Не коснётся моих поэтических век.

Вяжет тонкое кружево новый рассвет

Вяжет тонкое кружево новый рассвет,
Тянет нить из осенних желтеющих рук.
Я роняю в красу его тёплый привет,
И он тут же мне свой открывает сундук.

В сундуке вижу я наступающий день,
Он совсем ещё юн от макушки до пят.
Нет ни ссадин на нём, ни разбитых колен,
Только сердце грохочет, да щёки горят.

Что он мне принесёт? Может быть, ничего.
Может быть, огорчит пустотою страниц,
Но надеюсь на чудо, ведь осень в него
Пролила свои краски, не зная границ.

В тишине сундука, предвещая рассвет,
Юный день смастерит мне красивый наряд.
Я надену его аккурат под обед,
Когда листья, кружась, над землёй полетят.

Когда ветер взмахнёт надо мною крылом,
Когда чьё-то дыханье коснётся плеча.
А пока что рассвет… Я сижу за столом
И вдыхаю горячий рябиновый чай.

Мне, наверное, в творчестве надо взять паузу

Мне, наверное, в творчестве надо взять паузу
И уехать на время из этого города.
В идеале – вернуться к горячему августу,
Чтоб подальше, подальше, подальше от холода.

Взять с собою в карман только самое лучшее,
Положить в чемодан только самое светлое:
Сарафан с элементами жёлтого кружева
Да любимый костюм цвета белого-белого.

Но к ушедшему августу поезд не катится,
И в обратном порядке дорога не стелется.
Мне, как будто жалея, советует станция:
«Оставайся, родная, и всё перемелется.

Или прыгай в вагон уходящего поезда,
Завтра будешь объята ноябрьской свежестью…»
Я всё дальше и дальше от этого города,
И один на один с нерастраченной нежностью.

Пролетают месяцы и годы

Пролетают месяцы и годы,
Но звучит девиз календаря:
«У природы нет плохой погоды».
Нет плохой поры, плохого дня.

Каждая пора звучит как песня,
В каждой песне лучшие слова.
Если печка просит: «Сядь, погрейся!»
Значит, за окном у нас зима.

Значит, с неба падают снежинки,
Всё вокруг укрыто серебром,
И петляют узкие тропинки
К каждому порогу, в каждый дом.

Если стало в воздухе теплее,
Значит, просыпается весна,
И летят по парковой аллее
Птичек перелётных голоса.

Если пахнут улицы жасмином,
Значит, ходит лето босиком,
И луга зелёным палантином
Смотрят в душу белых облаков.

Если всё залито акварелью,
Значит, тянет осень свою нить,
И рябина всем по ожерелью
Обещает к снегу подарить.

И опять застонут дымоходы,
За порою явится пора.
«У природы нет плохой погоды» —
Так звучит девиз календаря.

Вероника Богданова
Россия

Увидеть ангела

Женька Шнурков рос у бабушки в деревне и родителей не помнил. Когда-то очень много, по мнению мальчишки, лет назад его привезла в скромный деревянный домишко у озера незнакомая тётенька с неулыбчивым лицом. Она поставила у порога небольшой чемоданчик с Женькиными вещами и, испытующе оглядев бабу Клаву, сообщила:

– Вот ваш Евгений Евгеньевич. Не обижайте его, он и так много повидал из того, что детям видеть не положено. А мы вас будем навещать.

– Навещайте, чаво уж, – согласилась бабушка, а тётенька, уже переступая порог, словно торопясь избавиться от чужого мальчика, строго отрезала:

– С проверками.

И потекли похожие друг на друга дни, которые отличались, разве что, из-за сменяющих друг друга сезонов. Неизменным было одно: и зимой, и летом баба Клава каждый вечер зажигала в уголке перед какими-то картинками (потом Женька узнал, что они называются «иконы») свечку и, глядя на изображённые на них диковинные отрешённые лица, что-то тихонько шептала, легонько касаясь пальцами лба, фартука прямо посередине живота и поочерёдно плечей.

– Что ты делаешь, ба? – спрашивал тогда Женя, и та отвечала:

– Молюсь, чтобы тебя твой ангел-хранитель не забывал. Он у тебя сильный, однажды крыльями тебя от страшной беды укрыл.

Эта бабушкина фраза об ангеле-хранителе накрепко засела в Женькиной вихрастой голове. Что за беда случилась в его крохотной шестилетней жизни, он не помнил. Милосердная память похоронила где-то в глубинах сознания картину смерти его матери от рук озверевшего от пьянки отчима. Изверг тогда просто не заметил скорчившегося в уголке у раскладушки трёхлетнего пасынка, а то и его бы постигла участь несчастной женщины…

Потом мальчика привезла в деревню к бабушке представитель отдела опеки: та самая тётенька со строгим лицом. И стала баба Клава для Женьки Шнуркова и мамой, и папой, и воспитателем в одном-единственном лице.

Глядя долгими зимними вечерами в тёмное окно, за которым расстилалась гладь покрытого толстым слоем льда спящего озера, мальчик мечтал об одном: хотя бы раз наяву увидеть настоящего ангела-хранителя…

Однажды Женька проговорился об этом своём желании бабушке. Она странно посмотрела на него, вздохнула, потрепала по светлым непослушным волосам и тихо сказала, прижав к своему тёплому, мягкому боку, пахнущему хлебом: «Увидишь, милок. Обязательно увидишь…»

Ближе к весне, полноводной и яркой, Женька начал подолгу гулять на поляне у озера, у самого края деревни, где частенько собирались ребята постарше. Он потихоньку наблюдал за их шумными забавами, думая о том, как здорово было бы, если бы мальчишки приняли его в свою компанию.

Но, увы, деревенские прогоняли Шнуркова. Правда, беззлобно, но всё равно Женьке было обидно, и он даже плакал иногда, прячась в тёмной комнате от бабы Клавы. А вдруг рёвой-коровой обзовёт? Мальчишки ведь не плачут! Откуда-то Женя это знал точно.

Как-то раз в конце марта парнишка увидел, что старшие гоняют по берегу озера крошечного щенка. Тот едва стоял на разъезжающихся лапах, смешно повизгивал и пытался спрятаться от мучителей. Но они неизменно догоняли его и бросали всё дальше от кромки берега на ноздреватый весенний озёрный лёд.

– Отпустите его! Зачем вы так? – попытался Женька вступиться за щенка, но самый взрослый из ребят, жёстко оглядев мальца, бросил сквозь зубы:

– Отвали, а то следом за псиной отправишься!

И Женя «отвалил», чувствуя приближение предательских слёз… Ему больше не хотелось, чтобы ребята приняли его в свой круг.

Ближе к вечеру жестокая игра надоела пацанам, и они разошлись по домам. Только щенок остался где-то у озера: Женька услышал его внезапно усилившийся жалобный тоненький визг и кинулся на улицу в чём был, даже не накинув курточку.

Вечерний мартовский воздух обжёг холодом. Но ещё сильнее обжёг душу мальчишки крик маленького пёсика, барахтавшегося вдали от кромки берега в тёмной полынье подтаявшего весеннего льда. Женька увидел это и понял, что взрослые ребята оставили щенка умирать…

Шнурков заметался вдоль берега, сердце его бешено колотилось, а в голове билась единственная мысль: «Ну, где же ты, ангел-хранитель? Вот же подходящее дело для тебя: щенка спасать! Утонет ведь!»

И вдруг Женька замер, осознавая, что он здесь один, и на помощь никто не придёт. Тогда он решительно крикнул: «Врёшь! Не утонет!» – и двинулся вглубь озера по тёмному льду навстречу скулящему из последних сил собачьему малышу…

Лёд издавал угрожающий треск и подавался под шагами мальчишки. Когда щенок замолчал и только едва царапал коготками передних лап по крошащейся ледяной кромке, не в силах больше держать продрогшее тельце на поверхности воды, Женька лёг и пополз, почти не чувствуя холода и повторяя, как заклинание: «Не утонет!»

…И вот уже озябшие руки тянут из тёмной пропасти кажущегося отчего-то невероятно тяжёлым щенка, автоматически прижимают к груди, и тёплый собачий язык облизывает Женькино лицо и всё-таки хлынувшие из глаз слёзы…

В последний момент Женька ловит чей-то взгляд прямо из озёрной глубины. Взгляд решительный и немного испуганный, глаза синие, лицо бледное в ореоле светлых встрёпанных волос.

«Так вот ты какой, мой ангел-хранитель!» – думает Женька, не узнавая себя в отражении, и теряет сознание, но перед этим крепко-накрепко прижимает к груди вытащенного из ледяного плена щенка…

В этот вечер баба Клава дольше обычного стояла в углу перед иконами. Врач сказал, что всё вроде бы обошлось. Только бы Женька не простудился: завтра проверка из опеки нагрянет. Та самая тётенька с неулыбчивым лицом…

А сам щенок, получивший незамысловатое имя Шнурок, спал, обогретый и накормленный, в корзинке от бабушкиного вязания возле кровати юного хозяина. Во сне у собачьего малыша чуть подрагивали лапки: ему снилось, что он радостно бежит по зелёному лугу следом за своим личным ангелом-хранителем: встрёпанным белокурым мальчишкой с ясными, как весеннее небо, голубыми глазами…

Свеча

Не гаси свечу – пускай догорает,
Истекая воском, словно слезами.
Мы не выдержали главный экзамен,
Оттого теперь любовь умирает.

Умирает, не успев опериться…
А гнездо уже – смотри! – опустело,
И кричат теперь над ним оголтело
Ей чужие, чернокрылые птицы.

Жаль, не спрятаться – от них нет спасенья,
Налетели – заклюют, не иначе…
А свеча пускай над нею доплачет,
Пережив на пять минут воскресенье

И кровать закапав у изголовья…
Воск другая соскоблит. Будет злиться…
На траве – недвижны – чёрные птицы,
Отравившиеся мёртвой любовью…

Осень пишет акварели

Сентябрь. Осень пишет акварели,
И краски, чуть размытые дождём,
Сперва пылали, после – присмирели
И никого кострами не согрели,
А мы с тобой решили – переждём.

И что же? Мы, конечно, переждали,
Пока поблёкнет красок торжество,
Раздвинутся зиме навстречу дали,
А нам листвы фальшивые медали
Достанутся. И больше ничего…

Позволь, чего же мы с тобой хотели?
Поверили в иллюзию тепла?
Её рассеяв, листья облетели,
Лишь в памяти пылают акварели,
Что осень ненадолго создала…

Ты мой октябрь, мой листопад из мыслей

Ты мой октябрь, мой листопад из мыслей,
Скользнёшь по сердцу лезвием дождя,
Что ниспадает из небесных высей,
Холодной болью душу бередя.

Откуда боль? Ведь души бестелесны,
Неуловимы, как дыханья пар?..
Жаль, на деревьях листьям стало тесно,
И в гнёздах не осталось птичьих пар.

Нет ничего, что мне могло б напомнить
В осенний день то летнее тепло,
Которым ты хотел мой мир наполнить.
Увы, оно сквозь пальцы утекло,

Не зацепившись паутиной нежной
За твой прощальный августовский мёд…
Ты – мой октябрь… Ты мыслей безутешных
Осенний дождь…
Кто любит – тот поймёт…

Прощай, октябрь…

А осень обессилела слегка
И поддалась опустошенью… Листья,
Что наряжали кроны в шубы лисьи,
Чтоб мир осенний золотом сверкал,

Сегодня покидают не спеша
Пропитанные влагой ветви-руки…
Деревья в предвкушении разлуки
Трепещут. И испуганно душа

Теряет веру в счастье, между строк
Слова любви прощальные читая…
Дописывает, в вечность улетая,
Сонет осенний золотой листок,

Как он сверкнул, последний, сквозь туман
Обманным бликом солнечного света!..
Октябрь, прощай! Ты славным был поэтом,
Но суть твоя – забвенье и обман.

На пепелище брошенной души

Меня так неожиданно и больно
С размаху окунули в нелюбовь,
И выгорело сердце до краёв…
Теперь ещё бы в голову – контрольный,

Чтоб обнулить к началу всех начал,
Чтоб горестные мысли обесточить,
Опустошив безжалостные ночи…
А где же выстрел? Он не прозвучал.

…На пепелище брошенной души
Некстати бродят выжившие мысли,
Как будто кто-то из бездонной выси
Пытается костёр разворошить,

Раздув из искры пламя… Но к чему
Любовь реанимировать, ответьте?
Отсутствие её больнее смерти,
Чернее погружения во тьму.

…На пепелище брошенной души
Раз побывав, вернуться не спеши…

Из нейросетей

Где-то за окнами сонной квартиры
Снег новогодний летит не спеша,
И в цифровом растворяется мире
Чья-то аналоговая душа.

Порабощают её нейросети,
Лайки ВКонтакте ей ставят с ленцой…
Скоро двенадцать… А старый кассетник
Ей подтверждает, что жив Виктор Цой.

На этажерке – обычные книжки,
Ламповый телик забыто пузат…
Может, она устаревшая слишком
И как-то раз повернула назад

Там, где рванули в иную эпоху
Цифропоклонники разных мастей?
Только душа – до последнего вздоха!
Рвётся на волю из нейросетей.

Пока жива надежда…

Тебе говорили, что вера умрёт и любовь,
А выживет только надежда. Ведь ей уготовано
Последней уйти, в кандалы ожиданий закованной,
Ни с кем не деля пустоту одиноких веков.

А так ли надежда – без веры, пустая – нужна?
А так ли она – без любви – несомненно спасительна?
И так ли, ответь-ка мне, участь её упоительна:
Испить нашу боль человечью – до самого дня?

…И всё же когда на закате звезда в небесах
Затеплится робко среди черноты подступающей,
Ты примешь её за надежду и спросишь: «Жива ещё?»
И ветер почуешь в опавших давно парусах…

Михаил Войтович
Россия

Молитва

Простишь ли нас, Боже,
За ложь и притворство,
Бездарные годы,
Забитые поры,
Забытые крылья,
За маски под кожей,
Беспечность и чёрствость,
За мёртвые воды,
За стены и шоры,
Тоску и бессилье?

Простишь за сомненья,
Враждебность и подлость,
Дорогу без веры,
Решётки и клетки,
За чёрные думы,
За самомненье,
Ничтожность и гордость,
Лукавство без меры,
За плётки и метки,
За пафос наш шумный?

Куда же нам деться
От горя и страха,
От лжи вездесущей,
Печали всеядной,
От лени и злобы,
Разбитого сердца,
От тлена и праха,
Соблазнов зовущих,
Завистливых взглядов,
Проклятия рода?

Позволь нам умыться
Твоими слезами,
Твоею любовью,
Пройти тихим утром
Росой предрассветной
И помолиться
Под небесами
С утраченной болью,
Улыбкою мудрой,
С надеждой заветной.

Так дай же нам, Отче,
Мечту и прощенье,
Дай мирного неба,
Понятных желаний,
Свободу и счастье,
Спокойные ночи,
Дай веру в спасенье,
Душистого хлеба
И сил осознанья,
Что всё в нашей власти…

Тетрадь жизни

Душа и сотворённое добро —
Вот только то,
Что вместе с нами
Пересечёт границу смерти,
А жадный пылкий ум и жар желаний —
Презренное напрасное ничто
В пустом незапечатанном конверте.

Туда с собой не взять
Ручную кладь,
Богатств и славы тлен
И почестей блестящую телегу.
Всё человеческое кончится ничем,
Но чем будет исписана тетрадь,
Там, за чертой, предъявят человеку.

Пишите в ней легко
Бестрепетной рукой,
Не сотворив себе кумира,
Без зависти, обид и злости
В густом тумане суетного мира,
Но с правом на заслуженный покой
На персональном неминуемом погосте.

Наполните кувшин души
Добром хотя бы на аршин,
Хотя здесь не бывает меры.
Пусть льётся через край живительная влага,
Источник горний милости и веры;
Дойти до тех сияющих вершин —
Необычайная духовная отвага.

Творите бескорыстные дела,
Куда б дорога ни вела,
Куда б ни устремлялся взгляд
На каждом повороте и развилке.
Нам, смертным, не дано отыгрывать назад,
Но можно сохранить хоть чуточку тепла
В Его бездонной удивительной копилке.

А если в эту чашу до краёв
От нас польётся общая любовь,
Любая капля сотворённого добра
Вернётся к нам сполна на том и этом свете,
Свет озарит мрак смертного одра,
Запечатлев в моменте нескончаемых слоёв
Всю жизнь на вечном несмываемом портрете.

Наперегонки с собой

Я бродил по радуге
Налегке,
Я пускал кораблики
По реке,
Строил замки вздорные
Из песка,
Держал дуло чёрное
У виска,
Я писал незримые
Письмена,
Мерил тени длинные
Нитью сна,
Наполнял все комнаты
Светом звёзд,
И черпал половником
Море слёз,
Бисером расписывал
Помело,
Ночи переписывал
Набело,
Я искал задумчиво
Стёртые следы,
На рассвете сумрачном
Ждал беды,
Летал птицей раненой
В небесах,
Взвешивал страдания
На весах,
Шёл путями ложными —
Кто поводыри?..
Знаками дорожными
Метил пустыри,
Зверем пёр безбашенным
Напролом,
Прятал тайны страшные
Под крылом,
Прорастал побегами
Из земли,
Сломанными ветками
Ворошил угли,
Пожинал растерянно
Урожай добра,
И ловил утерянные
Юные ветра,
Открывал доверчиво
Двери на заре,
Раздавал застенчиво
Солнце детворе,
Гнался я мучительно,
Нищий и босой,
За мечтой несбыточной
Быть самим собой.

Художник

Художник всегда одинок —
Отшельник, безумец, король.
Выносит на холст свою боль —
Привычный терновый венок.

На кончике кисти война —
С собой, за любовь, против всех
И дар, как мучительный грех, —
Рождённая страхом вина.

Уже оглашён приговор,
Мольберт – раздвижной эшафот,
Ключи от чудес и щедрот
Без стержня, корней и опор.

В палитре – всё буйство огня,
Безудержный красочный взрыв…
Мгновеньем великим застыв,
На новый круг выйдет Земля.

Святой и мучительный труд —
Вплетать светотени в ткань,
Мольбой маскируется брань:
Избавь меня, боже, от пут!

Но снова сквозь слёзы и пот,
Через мозоли и кровь
Он кружево тонких слоёв
На грубый свой холст нанесёт.

А там, над коврами полей,
Держа в безупречности строй,
Прямой совершенной стрелой
Клин белых летит журавлей.

Посредством тех сочных мазков,
Что вводят нас в трепетный транс,
Художник даёт людям шанс
Провидеть задумку богов.

Спящий в нас Бог

Вечность как час
В перспективе холста,
В каждом из нас
Дремлют гены Христа.
Мир многолик,
Но хрупка его ткань —
Каждый велик,
Как одна его грань.
Время сотрёт
Все различия дней,
Пламень и лёд
Выжмут слёзы камней.
Но до тех пор,
Пока вертится шар,
Шаткость опор
Компенсирует жар
Нашей пытливой
Бессмертной души,
Смешанный с ветром
Небесных вершин.
Не разомкнуть
Никогда этот круг,
Призрачный путь
Приглашает в игру,
Где между строк
В каждой новой главе
Спящий в нас Бог
Что-то будит во мне.

Мария Камушкова
Россия

Ходики

На стене старинные ходики
Отмеряют за часом час,
И под звуки простой мелодии
Мы танцуем любимый вальс.

Сколько вместе лет уже прожито,
Было всякое – боль и грусть,
Время нашу жизнь подытожило…
Сединой в висках, ну и пусть.

На окне герань разноцветием
Всё пышнее из года в год,
Душу радуя долголетием,
Нам любви и сил придаёт.

Сколько вместе лет уже пройдено,
Переплыто глубоких рек,
Но всё те же старые ходики
Отмеряют нам новый век.

Разногласия, красноречия
Мы в шкатулке резной храним,
А ещё одним летним вечером
Наше счастье добавим к ним.

Горизонт нас манит дорогами,
Лентой стелется ровный путь.
Ты махни рукой у порога мне
И в пути обнять не забудь.

На стене старинные ходики
Отмеряют за тактом такт.
Мы простую нашу мелодию
Вместе слушаем просто так.

Сколько прожито, сколько пройдено,
Но исправно стучат для нас
На стене старинные ходики,
Отбивая за часом час.

Письмо

«Ну здравствуй, это я, ну как дела?
Вчера в бою я был смертельно ранен,
Лишь про себя успел подумать: «Рано!»
А ты всё утро весточки ждала.

Стояла на рассвете у окна,
В кармане теребя платочек алый,
Но глядя в даль, конечно же, не знала,
Что в этот миг осталась ты одна.

И не спешил усталый почтальон
К тебе прийти с такой тяжёлой вестью:
Он так привык с тобой нас видеть вместе,
Но, без сомненья, был в тебя влюблён.

Ты только, дорогая, не грусти!
Впусти рассвет в открытое окошко,
Ты подожди меня ещё немножко.
Моя душа уже к тебе летит.

А я пока пишу тебе письмо,
В нём о любви лишь три коротких слова,
Но знаю, скоро встретимся мы снова:
Ты верь, мы будем вместе всё равно.

Ну ладно, дорогая, не скучай,
Ты посмотри, какое нынче лето!..
Прости, что не дождался я ответа!
Целую и люблю! Твой Николай!»

Точка и зрение

Жизнь наши годы крадёт без зазрения,
Время меняет и точку, и зрение,
Катится солнце за новым вчерашнее,
Завтра придёт, чтоб о прошлом не спрашивать.

Звёзды порхают, сияя и падая,
Осень над лесом шуршит листопадами,
Снег серебрится полосками белыми,
Вдаль убегая ручьями несмелыми.

Жизнь с каждым годом мудрее становится,
Прошлого тень за туманами кроется,
С толку сбивая и точку, и зрение,
Время меняет своё направление.

Вихри под небом неистово вертятся,
С каждым падением в лучшее верится,
Эхом разносится грома знамение,
Ветер меняет своё направление.

Солнце к закату стремится размеренно,
Жизнь на века бесконечно разменяна.
Ветер вздохнёт, и одно лишь мгновение
Вновь поменяет и точку, и зрение.

Ностальгия

На чердаке, среди старого хлама
Лежат давно забытые вещи:
Вот самокат, что купила мама —
На нём теперь лишь множество трещин.

А самолёт, что дарили брату:
Давно разбился тот истребитель…
В тот день пилоту дали награду,
Теперь у брата личный водитель.

А эта кукла, что плачет вечно:
Её сестрёнка нашла под ёлкой.
И платья, шитые бесконечно,
Уже не модны совсем нисколько.

А этот стол: сколько в жизни видел!
Гостей, рождений, поминок, плясок.
И первый ламповый телевизор
Его как будто украсил сразу.

И тот комод, что давно без ножки,
В углу томится покрытый пылью…
И стопка книг в помятых обложках
Расскажет внукам, как это было….

На чердаке среди старого хлама
Лежит давно ушедшее детство…
А нам яичницу жарит мама.
Ну что ты? Вот же мы! Дай раздеться.

Быть гением

Когда я кажусь себе гениальным,

Я иду мыть посуду…

Булат Окуджава

Быть гением совсем не сложно:
Нужна всего лишь пара строк,
Наброшенных неосторожно
На светлой памяти клочок.

Быть гением почти обычно:
Шуршать главами старых книг
Уже становится привычно,
И ценен с книгой каждый миг.

Быть гением совсем не страшно:
Тот исторический роман
Уже написан не однажды,
И я давно не дилетант…

И мал пиджак, что так серьёзно
Седой портной перешивал…
Я пошутил тогда, да поздно:
Как гений он переживал.

Я гениален, так всё просто!
И так прекрасно с этим жить…
Но шепчут мне сегодня звёзды:
«Посуду надо бы помыть!»

Время

Полгода время унесло,
Втоптало в снег, ручьями смыло.
Перелистало всё, что было,
Переболело, что прошло.

Полгода таяла весна,
Дожди лила, снегами злилась,
На час апрелями забылась,
На миг садами расцвела.

Полвека жизни пронеслось,
Взахлёб, за временем не глядя,
Переменило все наряды,
Поразбросало судьбы врозь.

Полмига, чтоб на мир взглянуть,
Вдохнуть свободы воздух сладкий,
Перечитать поля тетрадки,
Переосмыслить жизни суть.

А время тает, словно снег,
Неумолимо в даль несётся.
И только память остаётся
О тех, кому отпущен век.

Ирина Коробейникова
Казахстан

Ветер перемен

Нашему поколению посчастливилось жить в эпоху перемен. Ветер ли поменял направление, только перемены свалились на нас, не готовых к ним, как снег на голову.

Это случилось с развалом страны, в которой мы родились, выросли и считали своей Родиной. И закрутило, завертело нас в круговерти трансформаций, манипуляций, эмиграций, провокаций, инфляций…

Мы, привыкшие к кажущейся стабильности и равным возможностям, блату и жёсткому контролю со стороны КПСС, вдруг оказались выброшенными на произвол судьбы, не зная, что с этим произволом делать.

И пришлось нам, как и другим живым существам, прибегнуть к адаптациям. А что оставалось делать? Инстинкт самосохранения сработал.

Часто во время разговоров о стабильности в обществе в качестве аргумента мы слышим пословицу о трудностях жизни в меняющемся мире «Не дай вам бог жить в эпоху перемен».

Утверждают, что это китайская пословица, и приписывают её великому мыслителю Конфуцию. Однако нет тому доказательств ни в одном из источников.

Очень похожее на это выражение есть в английском языке. Оно звучит как «May you live in interesting times» и буквально переводится «Чтобы вы жили в интересное время».

При этом близкие по смыслу аналоги действительно используются в китайском языке. Например, не позднее середины XVII века появилось выражение «Лучше быть собакой в эпоху спокойствия, чем человеком в эпоху хаоса».

Но эти идиомы в русскоязычной среде распространения не получили, а вот фраза «Не дай вам бог жить в эпоху перемен» каким-то образом к нам попала и прижилась именно в 90-х. И вот уже более 30 лет справедливо и актуально звучит из наших уст эта мудрость. И ведь не поспоришь. Особенно если довелось жить в эти времена.

У каждого времени свой герой. Виктор Цой пел о том, что «перемен требуют наши сердца», и мы дождались и пережили перестройку. Игорь Тальков мечтал, что «вернётся в страну не дураков, а гениев», но ему не суждено было пожить в этой стране, как, впрочем, и нам. Юра Шатунов ушёл вместе с мечтами о розовом вечере и унёс с собой боль от шипов белых роз, сказав напоследок: «Снова дует ветер перемен». Для повзрослевших мальчишек «ласковый май» закончился, и в их жизни пришёл призыв: «Встанем!»

Интересно, а были ли времена, когда таких перемен не было?

Почему перемены так постоянны?

Неужели для того, чтобы жизнь мёдом не казалась? Ответ прост.

«Tempora mutantur et nos mutamur in illis! – Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними!»

Время не выбирают. Как ни тяжело в переломные времена, а жить надо. Вот мы и живём!

По моим наблюдениям ветер меняет направление два раза за недолгую человеческую жизнь.

Наши бабушки и дедушки пережили революцию. Дул ветер, похожий на ураган разрушительной силы. Он смёл на своём пути всё, что попалось; бросил всех тех, кто остался, в котёл, где бурлило и кипело.

Экспроприация, индустриализация, коллективизация, электрификация, дерелигизация заключили выживших в крепкие объятия. Интервенцию устроили те, кому было выгодно. Зато все получили бесплатное образование, равные возможности. А потом началась Великая Отечественная…

Наши родители выдержали Великую Отечественную. Этот ветер был страшным огненным смерчем, охватившем половину Человечества. Но после него страна восстала из руин, как птица Феникс, и началось её возрождение и развитие. А потом наступили лихие 90-е…

Мы пережили перестройку. Узнали, что такое приватизация, спекуляция, инвестиция, коммерциализация, коррупция. Суховей обескровил тела, обездушил и забрал слабых. Сильные получили новые возможности. Мы стали жить лучше и богаче. Потом пришёл ковид, все узнали о самоизоляции и придумали «удалёнку»… Настала эра новых технологий.

А что же выпало нашим детям? Затянувшееся безветрие. Санкции, конфронтации, мобилизации, новые миграции, денацификация и демилитаризация.

И вместе с этим сплошные инновации. К нам пришёл искусственный интеллект и прочно обосновывается. Теперь мы можем жить в виртуальном мире и не страдаем от этого. Homo sapiens, берегись!

Как сказал когда-то Николай Карамзин: «История мирит нас с несовершенством порядка вещей, как с обыкновенным явлением».

Есть два мнения по поводу переломных эпох. Одно: «Не дай вам Бог жить во время перемен!» Второе – выраженное поэтом Фёдором Тютчевым: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» И то и другое имеют такое же право на существование, как знаменитые утверждения: «Стакан наполовину полон» и «Стакан наполовину пуст». Всё относительно в мире! Дело лишь в том, как к этому относиться.

Что такое постоянство и есть ли оно в природе? Материя не существует без непрерывного движения. Если это принять за истину, то в мире нет ничего постоянного. Движение предполагает создание, развитие, разрушение и так до бесконечности, как и рождение, рост, развитие и смерть. Поэтому верны слова, что «ничто не вечно под луной».

Во Вселенной нет стабильности. Но мы в своей жизни почему-то на неё рассчитываем и всё время испытываем стресс и разочарование от того, что что-то меняется. И единственный выход избежать стресса – принять постоянную изменчивость жизни. Можно до бесконечности жаловаться на то, что «вот раньше было лучше, люди добрее, трава зеленее, снег белее, а молодёжь умнее». Но наши жалобы и возмущения ни к чему не приведут.

Жизнь – как игра в шахматы. Сначала белые делают ход, потом чёрные. И следующий ход обязателен, иначе конец игры. Более того, если на перемены не реагировать, то это приведёт к деградации и упадку. Как известно, так погибли великие цивилизации. Их устаивала стабильность, «болото» всё больше засасывало, и никто не услышал последнего предсмертного крика. А возможно, они и крикнуть не успели, как всё закончилось.

Если принять идею непостоянства жизни и ценности каждого её момента, то это невероятно освобождает. Через 100 лет после того, как эту идею выразил Будда, её повторил Гераклит, подметив про реку, в которую дважды не войти. Всё, что у нас на самом деле есть, – это настоящий момент.

Любые изменения сами по себе нейтральны. Это люди характеризуют их как хорошие или плохие. Всё зависит от того, как мы относимся к переменам в жизни.

Как же мы можем использовать это? Празднуйте изменения! Радуйтесь, что живёте в эпоху перемен! Всё привычное так или иначе закончится. Всё плохое, что кажется жутким сегодня, скоро пройдёт, а всё хорошее – останется в нашей памяти, если мы научимся этим наслаждаться.

И пусть нами движут только хорошие аффирмации, выстраиваются добропорядочные коммуникации, а общество подвергнется модернизации, гуманизации, интеллектуализации, консолидации.

Пусть ветер вновь поменяет направление!

Тогда Человечество наконец достигнет всеобщей цивилизации.

И пусть обойдут нас всех стороной инсинуации, а главное, деменция и творческая импотенция!

Ольга Бажина
Россия

Вот уже уступают мне место в метро…

Вот уже уступают мне место в метро,
И не хочется в зеркало больше глядеть,
Но горит и пылает стихами нутро,
Заставляя, как в юности, сердце гореть!

И за рифмами в небо взлетает душа,
(Ведь не может она без Поэзии жить)!
Каждым словом и каждою строчкой дыша,
Продолжаю, как прежде, Эвтерпе служить!

Ноктюрн Осени

(Французский сонет)

Уже прозрачней лес без сброшенной листвы.
Уже грустней звучат в тиши и птичьи трели,
И мокнет под ногами, вновь превращаясь в прели,
Рыжея под дождём, зелёный цвет травы.

Сквозь щели лезет хлад в закрытые дома,
И дачные сады ветрами вновь раздеты,
Поверженно лежат цветы былого лета,
И землю побелить готовится зима.

И холодит умы ноябрьское ненастье,
И души у людей пытаясь охладить,
Но из сердец тепло не хочет уходить

И согревает вновь надеждою на счастье
И верой, что Весна сумеет наградить
И солнечным теплом и к лучшему причастьем!

Главный цвет Зимы

Вот сижу, пишу стихи я,
А за окнами стихия
Снегопадом говорит
То, что вновь Зима царит
Так роскошно-белоснежно
И по-русски так безбрежно!
Из бездонных закромов
Крыши-головы домов
Снегом щедро орошает,
Как художник украшает
Город краскою кристальной
Белой, свежей, идеальной,
Благочестной, безупречной
Цвета рая, жизни вечной!

Первый январский день 2024 года

Проснулась, солнце так в окно блеснуло,
Что по глазам сияньем полоснуло.
Снег ослепил сверканьем новогодним
И приближающимся Рождеством Господним.
Зима сама иль ангел белокрылый
Окрашивает прошлый день унылый,
Январский первый светом заливая,
Так щедро снежно землю укрывая,
И кажется, что, в воздухе витая,
Летит по небу Божья рать святая.

Сказка перед Рождеством

Дорога пролегла сквозь древний лес,
То вниз, то вверх ныряя, уносилась
И сказка ─ день, исполненный чудес,
Самой Природой нам преподносилась.
Лес Муромский надёжно заключил
Её в свои могучие объятья
И красоту нам Родины вручил,
Как гимн рождественский, молитву, как заклятье!
Стекало солнце с чистоты небес
В чистейший снег, не тронутый ногами,
И выступал величественно лес
Под девственными русскими снегами.
Ах, Муром древний ─ колыбель былин,
Достойный, чтоб тебе писалась ода,
Здесь жил и богатырь, и исполин
Илья, защитник русского народа!
И, повстречавшись по пути в судьбе,
Феврония и Пётр здесь прожили,
Святыми став, благодаря тебе,
О них легенду о любви сложили!
Архитектурою богат Гороховец,
Что создана руками человека!
Её шедевр, истории венец —
Ершова дом 17 века,
И чудилось, что с Неба глаз святой
Глядел на церкви, храмы и палаты,
Любуясь чистотой и красотой,
Духовностью, чем наша Русь богата!
Два города пред самым Рождеством
В сочельник приоткрыли в сказку дверцу
И поделились с нами волшебством,
Чтоб каждый смог впустить ту сказку в сердце!
И вечной красотой ослеплена,
В эмоциях и я дошла до точки.
Я Русью надышалась там сполна,
И потому родились эти строчки!

Моя Мадонна

Дверь распахнулась, и молоденькая мама
С новорождённой крохою в руках,
Прижав её к груди, парила в облаках
И из роддома выходила, как из храма!
Она Мадонной новоявленною шла,
Божественно прекрасной, хоть земною!
В день этот майский, ей подаренный весною,
Она на материнства пьедестал взошла!

Осенний этюд 9

Опять Природа красотой осенней блещет,
И, неохотно снова в зиму уходя,
Вновь понимает ─ по щекам земли захлещет
Ноябрь руками ошалевшего дождя,
И заметёт гонима ветрами позёмка
Уже окраской остывающей листвы!
И, чтоб отсрочить этот день, стрелою тонкой
Пускает солнца луч с небесной тетивы!
И он, вонзившись, напоследок освещает
Природой выбранную на земле мишень
И, дни ненастья ожидая, обещает
Нам не последний озарённый солнцем день!

Осенний этюд 10

Вновь закапало сверху, закапало,
Небо серостью грустно укуталось,
Наклонилось, дождями заплакало,
Солнце в тучах косматых запуталось.
Вновь земля раскисает под лужами,
Грязью чмокает, чавкает, шамкает,
Дождь ногами сучит неуклюжими,
По дорожкам по-старчески шаркает.
Вновь листва намокает и ёжится,
Превращаясь в коричнево-бурую,
И Природе в ненастье неможется
В эту пору осеннюю хмурую.

Елена Игнатюк
Беларусь

Ночной пейзаж

Опустились сумерки на сонный город,
Улицы ссутулились, нахохлились дома.
Солнышко уснуло, торжествует холод,
И устало в парке бродят грустные ветра.

Фонари продрогли, дворики пустынны,
Спят деревья безмятежно в сквере городском,
И хозяюшка луна на небе зимнем
Царство ночи щедро освещает серебром.

Только хмурым тучам дождевым не спится,
Ливни ходят по бульварам, скверам, площадям.
Чтоб перед рассветом городу умыться,
Нужно очень потрудиться проливным дождям.

Царь морей

Вечерней и мрачной порой ураган
На море бушует. Гигантский орган
Буянит, смеётся, волнует, поёт.
Стихии свободу природа даёт.

А ливень грохочет, и волны бурлят.
Отныне сродниться, наверно, хотят
Морская пучина и ветер шальной.
Расстанется небо навек с тишиной.

И смотрит луна удивлённая вниз:
«Какой великан свой исполнил каприз?»
Светило узрело владыку морей —
Он грозный, суровый, как сотни царей.

Сегодня правитель изменит свой лик,
Ведь вскоре младенца послышится крик.
Царица супругу наследника явит,
Властитель царевичу море подарит.

Пилигрим

Меня манила в путь далёкая звезда,
Не изменю своей судьбе я никогда.
Я – пилигрим, я – путник, вечный странник,
Дорог земных небесный я избранник.

Ищу среди простых людей я божество,
Но вижу грешников, страдальцев большинство.
В глазах ребёнка я узрел отраду,
В скитаниях одну нашёл награду.

Среди мирских забот, хлопот и суеты
Найти я смог цветы хрустальной чистоты.
Светла душа младенца, словно божество,
Вот долгих странствий пилигрима торжество.

Исцеление

Я в зал войду, где тишина живёт,
Где книги ждут меня давно как друга.
Избавлюсь от гнетущего недуга,
И вновь отправится душа в полёт.

Смогу забыть обман, обиду, ложь
И снова верить, и дышать свободно.
А коль кому-то это неугодно,
Сомненьем моё сердце не тревожь.

Любовь залечит раны, двери распахнёт.
И не нужны ключи здесь золотые.
Всегда у света истины простые,
И исцеление моё произойдёт.

Меланхолия

Меланхолия, тягостно так ожидание,
Не уверен я, что ты придёшь на свидание.
Ты уже не со мной. Исполняя пророчество,
Приближается тенью ко мне одиночество.

Уже ночь за окном, а шаги надвигаются,
В безысходности я, от неё не избавиться.
Лишь луна среди звёзд проявляет сочувствие,
Доверять не смогу больше сердцу и чувствам я.

Ты с другим навсегда, а меня вмиг покинула,
Как видение, быстро ты в сумерках сгинула.
Может, солнца лучи мне подарят спасение,
Но в душе у меня поселилось сомнение.

Пускай царит на свете доброта

Глаза твои, как синие озёра,
А волосы – пшеничные поля.
Тобою грежу, мой любимый, снова,
Твоя улыбка – летняя заря.

Лети, мой голос, птицей перелётной,
Чтоб другу тёплый передать привет.
Улыбка – лучик солнца мимолётный,
Летящий голубь – нежный твой ответ.

Любовь – она как музыка, как песня,
Надежда, словно вечная мечта.
И с верой светлой мир вокруг чудесней,
Пускай царит на свете доброта!

Светлана Нагибина
Россия

Богоявление, январь

Покой, начало, чистота —
Богоявление, январь.
Вода, молитва, простота —
Дней православных календарь.
Шаги сумбурные в горсти.
«Тебе поём» на голоса —
И претворяются* пути,
И неоглядна** полоса
Твоих побед, Твоих щедрот,
Твоих живых смиренных глаз.
По ним иду слезами вброд
В неотвратимый судный час.
Увидеть снежную волну
В метельном крошеве окна,
В ней тайну вечную, одну
Принять узором полотна
И, постигая красоту,
Открыть души заветный ларь:
Стихи, дыханье в пустоту,
Богоявление, январь.
________________________
* претворяются – (устар.), превратиться, преобразоваться во что-либо.
** неоглядна – необозрима.

Когда мы были птицами

Опять на небе трещина,
Под нею дождь колючий.
Из храма вышла женщина,
И реже стали тучи.

Озябший ветер греется
На слякотной дорожке,
В тумане прячет деревце
Озябшие ладошки.

Из люка тёплый пар валит,
Сирени греет остов.
Насыпал птицам бомж Али
Размолотое просо.

Бывали часто у ворот
Отверженные лица.
Вот мимо женщина идёт,
Снимает рукавицы.

И для озябших голубей
Распахивает руки,
И будто нет её родней,
И нет морозной муки.

Стоит одна в семействе птиц,
И хода нет ей дальше.
Сейчас круженье голубиц
Спасёт её от фальши.

Один поднялся от земли
На руки к человеку.
И человек восстал от тли,
Забыв в себе калеку.

Поверил сизый голубок
В протянутые руки.
Метель распутала клубок
Затянутой разлуки.

Стояла женщина одна,
Спугнуть любовь боялась.
Текли минуты и года,
Их много ли осталось.

Росли в душе крупицами
Небесные скрижали.
Когда мы были птицами,
Мы Бога узнавали.

Плюшевый гость

Зайку бросила хозяйка.
Осень, ветхая сарайка,
Мирно дремлет старый сад,
Гостю плюшевому рад.
Под коробкой мышь шуршит,
Паутину ворошит.
Брошен зайка до весны,
Порван с левой стороны.
Спят, ворочаясь, в кладовке
Вилы, веники, ножовки.
И, почесывая бок,
Видит сказки мотоблок.
Тишина сопит на полках.
Топотун, спина в иголках,
До утра шуршит в углу,
Гонит утреннюю мглу.
В щели пыльного сарая
Пробивается живая
Прядка солнца, тусклый свет —
Маеты и горя нет.
Бок заштопают весной,
Верит зайка озорной.

До утра

На руках изумлённых улиц
Город спал каблуками в ночь.
Суета, на ветрах сутулясь,
По снегам уходила прочь.
В темноте онемели окна,
Пряча души под веки штор.
Неуютная тишь намокла,
Уводя фонари во двор.
Пустота, лишь снежинок капли
На плечах молодых берёз,
Париков бутафорских пакли
На ветру да живой Христос.
На краю городской пустыни
В переулке забрезжил свет.
Что ему фонарей гордыня?
В новом мире гордыни нет.
Только плещется мягким блеском,
Доверяясь туману, ночь.
До утра не исчезнут фрески,
До утра Он хотел помочь.

Татьяна Загоруля
Россия

Когда я буду облаком

(Посвящается моей дочери Анне)

Когда я буду облаком на небе
Я буду львом, собакой и котом…
В час светлой, утренне-туманной неги
Мурлыкающим приползу комком…

В печали, грусти, в неудаче
Ты гриву льва увидишь в синеве
Клыки, да когти острые в придачу…
Не сомневайся, защищу тебя в беде.

В небесных образах манящих
Останусь преданным и верным псом
В той карусели дней летящих
Оберегать любимой дочки сон.

Sapienti sat

Вспыхнуть ярко перед смертью
суждено листве…
Вспыхнуть ярко перед смертью
суждено ли мне?
В той агонии предсмертной —
Знак Свободы столь заветной…
Нет ни боли, ни страданий,
И душевных нет стенаний…

Нет венчаний и разлук…
Нет предательства подруг…
Средь любимых нет потерь
Свет и легкость, верь – не верь…
Итог жизни, как набат,
Грустно бьёт: «Sapienti sat».

Пашка

(Посвящается моему научному руководителю, профессору Х. Байеру)

День был пасмурный и дождливый, но настроение у неё было такое солнечное и безоблачное, когда хочется петь и улыбаться (да, улыбаться просто так). Она только что вернулась с Птичьего рынка, где было много не только разноцветных попугайчиков, канареек, но и котят, щенят, хомячков, змей и черепах. После длительного просмотра всех обитателей Птичьего рынка она сделала свой выбор, купив маленькую черепашку с маленькими чёрными глазками.

В комнате на восьмом этаже университетской «свечки» девушка жила одна. Днём она преподавала философию в техникуме, а вечерами и ночами занималась палеографией, переводила тексты средневекового итальянского мыслителя с латинского языка на русский, поэтому на столе у неё лежали лупы разных размеров, латинско-русские словари, фотографии рукописи, сделанные с микрофильмов. Ей нравилась такая жизнь, наполненная определённым смыслом – научным исследованием, результатом которого должна была стать диссертация.

Этот весенний день был необычным. Она решила сделать подарок своему научному руководителю, жизнь которого была полностью посвящена науке, а именно палеографии, переводам с древнегреческого и латинского языков. Профессор – пожилой и одинокий человек, поэтому черепаха должна привнести разнообразие в его жизнь. Девушка осторожно протёрла влажной салфеткой черепаху и слегка сбрызнула духами «Магнолия» от Ив Роше картонную коробку с небольшими круглыми отверстиями.

– Нет, не бойся, Эсмеральда, всё будет хорошо, – произнесла она, бережно опуская маленькую черепашку в подготовленную коробку.

Черепаха испуганно спрятала голову в панцирь тёмно-зелёного цвета, с желтоватыми узорами. Девушка погладила черепаху, положила перед ней ярко-жёлтые цветочки и зелёные листья майского одуванчика. Черепаха высунула голову, мигнула чёрными бусинками-глазками и принялась за угощение. Затем она медленно развернулась, отползла от одуванчика в уголок коробки, притихла. Девушка закрыла коробку, перевязала её голубой лентой и отправилась на запланированную встречу с профессором.

Казалось, что сама природа была на стороне девушки, после дождя небо стало синим, всепобеждающие лучи солнца пробивались сквозь молодые листья тополей и берёз, в небольших лужицах на асфальте суетились, копошились маленькие коричневые комочки – взъерошенные воробьи.

Через полчаса она позвонила в дверь квартиры, расположенной в отреставрированной «сталинке». Именно здесь недавно поселился её научный руководитель – известный учёный, приглашённый профессор из Австрии. Профессор быстро открыл дверь, он ждал аспирантку в назначенный час. Девушка поздоровалась с профессором, преподнесла ему коробку со словами:

– Вам подарок, профессор, посмотрите!

– Что это? – спросил профессор.

– Это черепашка, – радостно сообщила девушка, развязав ленту и открыв коробку.

– Пашка? Какая Пашка? – воскликнул профессор, он настороженно заглянул в коробку, на дне которой ворочалась маленькая черепаха.

– Не Пашка, а че-ре-паш-ка, – смеясь, сказала девушка, старательно произнеся слово по слогам.

– О, животное! Нет, не надо животное! – сказал профессор, отстраняясь рукой от коробки.

– Но почему? Черепаха – символ долголетия. И зовут её Эсмеральда! Вам будет с ней намного веселее! – не сдавалась аспирантка, пытаясь уговорить профессора принять подарок.

– Нет, у меня не живут животные и цветы, я про них забываю, я так занят своей научной работой, что обо всём на свете забываю, – грустно ответил профессор, окончательно отказываясь от подарка.

Вечером, вернувшись домой, девушка достала из коробки Эсмеральду, позволив ей «погулять» по комнате. Она наблюдала за передвижениями черепахи и думала о том, что любое живое существо нуждается в заботе и любви, а для этого нужны время, ответственность и силы. Профессор знал об этом, он был прав.

Татьяна Пипкова
Россия

Чувства по кусочкам

Растащили чувства по кусочкам,
Не торгуясь, даже не спросив,
Раздирая душу мою в клочья,
Жизни смысл на волю отпустив…

Он теперь гуляет где-то в небе,
На земле же – чёрная дыра.
Эх! Как вы! А мне-то, мне бы…
Если б только были два крыла…

А их нет. Давно. Они отпали,
Не подходит им моя спина,
И система нервная из стали
Мне сейчас моей судьбой дана…

Да, живу. Такая сильная, на первый,
На второй и даже третий взгляд.
Только и мои стальные нервы
Без души по вечерам болят…

Мне не жалко, вот ни одного кусочка,
Только что-то плачется навзрыд,
Где душа была, там маленькая точка
Об её отсутствии скорбит…

Состояние – дождь

Дождь – это состояние:
По каплям мысли,
По каплям чувства,
Бывает шумно,
С грозой и громом.
Застигнет умно
На улице,
Только выйдешь из дома,
И вот – наказание.
Сыро. Пусто…

До нитки… беда с причёской,
Прилипло платье,
Мокрое тело
Слегка в мурашках,
Слышатся отголоски
Минорной темы,
А ты хотела
В мажоре,
Вверх тормашками…

Прогноз – враньё,
Зонт бы взяла,
Хоть какое спасение.
Так льёт!
Зачем вообще куда-то пошла
Без настроения…

Дождь – настроение,
Даже если солнце печёт,
И на небе ни облака,
И нет сомнения,
Логика тоже не в счёт,
Не понять: долго, коротко?

Сколько дней? А ведь лето…
Каждый раз новый дождь,
Дождь – причина,
Дождь – состояние,
Только вроде просвет…
Да и зонт, бывает, возьмёшь
От отчаянья…

Письмо

Написала письмо… не в стихах.
Не вникая в абзацы и точки.
Слов набор из души, впопыхах,
Да и почерк не очень разборчив…

Мыслей столько, что не успевают
Написаться на белом листе,
И такое обычно бывает,
Если только пишу о тебе…

Прочитаю его… в урну, может?
Мысли в шарик сверну и …пока…
И конец всем страданьям положит…
Не поднимется только рука…

Расправляя помятый листочек,
На ошибки свои посмотрю,
За не очень разборчивый почерк
В сотый раз я себя пожурю…

Понаставлю тире, многоточий
И кавычки. Прямая же речь!
И на новый листок, между прочим,
Новый текст постарается лечь…

Всё исправлю, не буду о грустном.
Напишу лишь о том, что опять
Без тебя на душе очень пусто…
И не буду письмо отправлять…

Душа, отмытая дождём

Она гуляла под дождём одна
И без зонта…
Ждала – дождь смоет все слова
И душу дочиста…

Чуть побывав на волосах,
Катились капли на пальто,
А что лицо её в слезах,
Не замечал никто…

Катились слёзы по щекам,
Размазывая тушь,
Дождь душу больно разбивал
На сотни мелких душ…

Так допоздна, до темноты,
Без страха заболеть
Она дошла до той черты…
И, перестав реветь,

Всю волю собрала в кулак
С отмытой дождиком душой.
Купив целительный коньяк,
Пошла домой…

Чтоб навсегда расстаться

Чтоб навсегда расстаться,
Нужно отлюбить,
Пройти все стадии душевного процесса —
От страсти до потери интереса,
От «я люблю» и до «зачем звонить…»

Тогда не страшно… не болит, не ноет,
Без обморока, изредка, но встретить,
Приветом на «привет» ответить,
И по глазам понять – он не побеспокоит…

Мимо пройти и без волнений посетить
Места, куда вы с ним ходили,
Простить друг друга, если не простили,
И с лёгким сердцем жить…

И в памяти надолго сохранить
Всю важность отношений срока
И, находясь и близко, и далёко,
Значение друг друга оценить…

Вы были так нужны друг другу,
Тогда вас свёл какой-то случай.
И ничего нельзя придумать было лучше,
Чем вырваться из замкнутого круга…

Всё пережить. Вдвоём, поодиночке,
Разлуку, горе, боль и зависть,
Страсть, изумление и радость —
От знаков восклицания до точек…

Чтоб навсегда расстаться, надо отлюбить
По полной, до крупинки, без остатка,
На вдохе, страстно, горько, сладко,
Чтоб невозможно было повторить…

Марина Светличная
Россия

Чекам те увек

Так писем не ждут. Так ждут – письма.

Марина Цветаева

Вероника закрыла дачу, огляделась на опустевший участок, взяла рюкзак, стоявший на скамейке рядом со входом на терраску, и пошла через пожелтевшее поле и полыхающий жёлто-багряным лес к электричке. Дома её никто не ждал. Мама умерла год назад, и без неё, даже в старости яркой и шумной, в квартире царила непривычная тишина. Не нарушал её и мамин вечный друг телевизор, который она, будучи глуховатой, включала обычно слишком громко. Теперь этот ящик без дела пылился в углу. Вероника телевидение не любила. «Надо будет завтра помыть здесь всё, пыль протереть, а будет время, если не придёт на редактуру новая рукопись, и антресоли разобрать», – подумала она. На следующий день, закончив уборку, подставила лесенку и, поднявшись, распахнула дверцы антресоли. Вещи, пакетики, коробки, папки там были напиханы в ужасном беспорядке. Всё, до чего не было в эту минуту дела, отправлялось на антресоли. Пришла пора со всем этим разобраться и устроить прощание прошлому. Вероника вытерла лоб рукавом рубашки и стала по очереди доставать пакеты и коробки с мамиными лекарствами, аппаратом для дыхания, затем чемодан с мамиными вещами, коробки с какими-то бумагами, письмами. Через час она сидела на полу посреди нагромождённых вокруг кучек с вещами. Веронике было сложно расставаться с прошлым, но пришёл момент сделать это безапелляционно и жестоко: вещи в гуманитарную помощь, бумаги в помойку! Только так можно было наконец начать новую жизнь. Вероника бросила взгляд на лежащую сверху цветастую вязаную мамину шаль и подавила слёзы. Она устало поднялась с пола и снова стала раскладывать вещи по разным кучам. Наконец Вероника добралась до небольшой коробки из-под обуви и, дернув за белую ленточку, её опоясывающую, открыла крышку. Коробка была наполнена письмами. Судя по голубоватому цвету конвертов, маркам и усидчивому почерку, выводившему сложный адрес, письма были из-за границы. Вероника наклонилась и взяла в руки один из конвертов. Неожиданно из его разорванного бока выпал небольшой листок. Покружившись в воздухе, он упал прямо на мамину цветастую шаль. Белый цвет резко выделялся на ней. На листе было написано красным фломастером: «Чекам те увек», и рядом стояло маленькое красное сердечко. Вероника от неожиданности снова села на пол, потом она посмотрела на листок с надписью и заглянула в конверт, который всё ещё держала в руках: «Моя дорогая Вероника, – было написано на клетчатой бумаге, вырванной из тетради, – вот уже два месяца прошло, как мы с тобой расстались, очень скучаю. Как не хватает мне твоих голубых глаз, твоих локонов, твоей улыбки». Вероника интуитивно посмотрела в зеркало шкафа-купе. Перед ней на полу сидела стареющая женщина в клетчатой рубашке, фартуке, с забранными в хвостик седеющими кудрявыми волосами. Она читала это письмо с той стороны пропасти. В эту пропасть, которая разделяла сейчас её с девочкой Вероникой, она закинула свою жизнь.

С Милошем Вероника встретилась в пионерском лагере «Артек», куда папа, за несколько лет до этого покинувший маму ради молодой любовницы, достал дочери путёвку. Мама долго сопротивлялась, твёрдо стоя на том, что «от подонка брать ничего не следует», но сдалась на уговоры четырнадцатилетней Вероники, которой опостылело коротать время на даче за прополкой грядок. Это была любовь с первого взгляда. Однажды встретившись глазами, они сразу поняли, что видят перед собой человека, находиться с которым рядом способны бесконечно. Они сразу стали неразлучны. Благо Милош, сын югославского дипломата, который долго работал в Москве, очень хорошо говорил по-русски. Но жизнь уже через пару недель расставила всех на прежнее места. После запретных ночных прогулок, робких поцелуев при свете луны, букетиков южных цветов на подоконнике, походов в горы Вероника вернулась в Москву под опеку мамы, Милош же – в Белград к своей семье. Потянулись письма, перекидываемые через границы, редкие телефонные разговоры под неодобрительным наблюдением мамы и спецслужб. Но Милош и Вероника были сделаны из одного материала, умели ждать и точно знали, что с годами их отношения становятся только крепче, и однажды они непременно будут вместе. Каждое своё письмо Милош заканчивал фразой, которую Вероника хорошо уже знала по-сербски, «Чекам те увек» («Я всегда тебя жду»). Наконец границы рухнули, и пришло время, когда увидеть друг друга стало гораздо легче. Милош приехал в Москву. Они снова стали одним целым. Вероника даже почувствовала, что с её плеч свалился невероятный чудовищный груз. Непомерная тяжесть столь долго ожидания. В воздухе витала лёгкость. Милош звал в Сербию, его семья, жившая где-то в чудесном солнечном краю в двухстах километрах от Белграда, уже ждала Веронику. Оставалась лишь небольшая проблема: что же делать с мамой, которая не могла и не хотела остаться одна? К тому же мама начала болеть. Вероника стала сиделкой, отъезд откладывался.

После защиты диплома Вероника уехала на практику собирать фольклор в какую-то отдалённую сибирскую деревню. В таких углах тогда не было практически никакой связи с миром. Но домой Вероника вернулась посвежевшая и отдохнувшая, её волосы выгорели, губы обветрились, а лицо и тело покрылись золотистым загаром.

– Мама, – спросила она, переодеваясь в спальне, – где письма от Милоша?

Мама раскатывала тесто для пирога большой деревянной скалкой и вошла в комнату, немного испачканная мукой.

– Странно, – сказала она, – но за все это время ни одного письма! – Ручеёк тревоги заструился в Вероникиной груди: как же так… она рассчитывала найти дома целую пачку писем от Милоша. Возможно, он не стал писать, пока она в отъезде? Два дня Вероника слонялась из угла в угол и наконец решилась позвонить. Но на том конце были лишь длинные гудки. В течение последующих месяцев Вероника звонила снова и снова.

– Ты должна понять, – уговаривала её мать, – любовь на расстоянии – это очень сложно. Люди постепенно забывают друг друга, расстояние ломает связи, стирает чувства. Сколько там симпатичных югославок вокруг!

Вероника стала замкнутой, ушла в работу. Поскольку мать часто болела, ей пришлось отказаться от экспедиций и научной деятельности. Она редактировала чужие книги, что у неё получалось блестяще, и от заказов в случившемся новом книжном буме не было отбоя.

Вероника надела очки, потом вернулась к коробке и стала одно за другим доставать письма и читать их. Губы её расплывались в улыбке. Она снова была той юной, романтичной, наивной девочкой, которую, казалось, давно в себе потеряла. Неожиданно тон писем изменился. Было ощущение, что Милош писал в пустоту. Он настойчиво просил ответить ему, он умолял пересмотреть какое-то решение, он писал, что Вероника не права, что она не знает этого парня, как его, Милоша, и не должна предавать их отношения. В последнем письме Милош прощался, говорил, что больше не будет ни звонить, ни писать, желал ей, её мужу и её ребёнку счастья. Что за безумие? Образ мамы встал перед Вероникиными глазами. Она хватала руками воздух, закрывала ими лицо, потом в ярости потрясала кулаками.

– Мама, это ты?! Зачем, зачем ты так поступила?!

– Нам с тобой хорошо было, дочка, видишь, как долго и дружно мы прожили вместе?! А второго предательства после твоего отца я бы не пережила…

Вероника пошла в гостиную и включила компьютер. Она стала рыться в социальных сетях, набирая имя и фамилию Милоша то на кириллице, то на латинице, всматриваясь в экран, где мелькали имена и фотографии, размазывая по лицу грязными руками слёзы, текущие из-под помутневших очков. Внезапно она отшатнулась. Перед ней стоял Милош. Да, это был всё тот же мальчик, которого она любила. Правда, лицо его слегка осунулось, вокруг рта и на лбу легли морщины, когда-то русые волосы стали совсем седыми, но большие голубые глаза лучились всё тем же добрым светом. Милош стоял на каком-то лугу, покрытом цветами, и его длинные худые ноги высоко торчали из травы. Вероника застыла, разглядывая фотографию. Потом она посмотрела остальные, где Милош был в каких-то поездках, компаниях друзей или семьи. Она никак не могла уловить, женат ли он, есть ли у него дети, возможно, внуки. Наконец Вероника решилась. Она нажала на кнопку мессенджера и начала писать письмо. Объяснение получилось длинным. Но ей было важно, чтобы он знал, даже если никогда не ответит. Дрожащей рукой Вероника коснулась надписи: «Отправить».

Несколько дней прошли как в лихорадке. Вещи так и валялись разбросанными по квартире, она ничего не ела и не отвечала на телефон. Каждые пять минут Вероника заходила в мессенджер, чтобы посмотреть, не пришло ли ответное письмо, но ответа не было. Ей захотелось открыть мамину аптечку, которую она достала с антресолей, и выпить разом все хранившиеся там таблетки. Она пошла по тёмному коридору в спальню и зажгла свет, снова оглядывая кучи ставших бесполезными вещей. Наконец она увидела коробку с красным крестом. В это время в соседней комнате блямкнул компьютер. Вероника медленно повернулась, вернулась в гостиную и села за стол перед экраном. Строчки расплывались у неё перед глазами, она не могла читать, она ничего не понимала из написанного, но в конце письма жирными буквами выделялась фраза «Чекам те увек», и стояло маленькое красное сердечко.

Анна Олейник
Россия

Лев

Слышен рык свирепый сквозь туман,
На теле сильном слишком много ран.
Ярость притупляет жгучую боль,
Носимую в сердце тысячу зорь.

В светлом разуме царит дурман,
Будто вселился злой дух-шаман.
Отчаяние бывает, коль
Долго играешь чужую роль.

Нрав непреклонен, чудовищно рьян,
Разрушителен, как ураган.
Желая над ним обрести контроль,
Частичку свободы себе позволь.

От силы собственной пьян,
Хоть и душа – крови океан.
Благодетельствовать изволь!
Лев – доброты и щедрости король.

Гуцинь и Дицзы

Духовное оружие у каждого различно,
Как и путь жизни: тьмы и света.
Два юных воина-брюнета,
Сражающихся не друг с другом, а единолично.

Дицзы, как белый снег, прекрасен лёгок и воздушен,
Несёт в искусстве простоту,
Серьёзность в деле, доброту,
Пред ним, кроме ВанЦзи, все в этом мире безоружны.

Он выбрал путь иной – тот тёмный, потаённый, мутный.
Изученный немногими,
Не пройденный убогими,
Безмерно демонами чёрными кишащий, трудный.

Гуцинь же слишком чист, силён и строг, монументален.
Он, как поток, вливаясь в души,
Уничтожает их и душит,
Умел в бою, лишённый зла, убийственно спокоен.

Всего семь струн – текут рекой созвучий миллионы,
Прикосновения пальцев тают,
Сердца скитальцев покоряют,
Горят в телах людей полярных чувств цветов бутоны.

Семь ноток-клапанов во флейте поперечной тоже,
Но звук колеблющийся, тонкий,
Приятный, нежный, но не громкий,
Чарующий, на благородный Гуцинь непохожий.

Дуэт великих двух людей и их орудий духа
Способен небо опрокинуть,
Меж гор, хребтов ущелье сдвинуть,
И хаос в мире воссоздать, и воцарить разруху.

Солнце и ястреб

Чернокудрая гроза, госпожа людских сердец,
Вызываешь стоны моря, шквалы молний, гром небес.
Ты скитаешься то в шторме, то в моих мечтах, Нииса,
Заставляешь любоваться бирюзой в твоих глазах.

Восхищаешь саблей властной – награждён тобой кузнец.
Тьме проигрывать опасно, сталь в груди – и ты мертвец.
Болью тело полоснуло, вдруг закончилась зима.
Засияли лучи солнца, распахнулись ворота.

Навевает ночь прохладу в Лазуритовый дворец,
Не упустит чёрный ястреб появление «чудес».
Его лунная Нииса, горечь утопив в слезах,
Заклинала местью кровной острое перо ножа.

– В чём грехи с тобою наши? Рассуди, ястреб-мудрец!
– Обещал нам рай творец, а на деле – гнусный льстец.
Вихрем перья закружили, танец искр, взмах плаща:
– Госпожа, вы узнаёте? Моё имя – Атмаджа.

Тот влюблённый ястреб – Жнец, душ шайтанов продавец!
Поздравляйте, духи ада! Ей со Смертью под венец.
За вуалью, светом томным льётся сине-бирюза,
Вниз спускаются степенно орхидеи в волосах.

Затаив дыханье, смотрит вслед Ниисе её храбрец,
Чернота взор заполняет, лишь блестит косы конец.
Опустившись от бессилья на колени: – Где она?
Но на свете нет страшнее ничего, чем пустота.

Ослеплённый горьким ядом, дьявола жестокий жрец,
Жизнь отдал за солнце в небе, чёрный ястреб – нежилец.
Был он ангелом когда-то или демоном всегда?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.