Николай Лединский
Амулет. Книга 3

Не кради

(Библия, Исход, глава 20, стих 15).

Глава первая. Григорий.

Я устал от удушающего запаха жасмина, преследовавшего меня во все время нашего пребывания в Бангкоке. К тому же при посадке на самолет меня увили жасминовыми гирляндами с головы до ног, и я ощущал себя жертвой. Отделаться от цветов было не просто из соображения этикета: черт знает, не нанесу ли обиду буддийским сердцам сидящих вокруг меня тайцев, думал я, если начну срывать с себя это цветочное великолепие, надетое на меня под восхищенное завывание толпы в аэропорту. Жасмин не давал мне жить: от него у меня разболелась голова и потек нос. Отвратительно: люди безответственно вешают на тебя гирлянды, не спрашивая, нет ли у тебя аллергии или непереносимости к предложенному запаху!

Я решил избавиться от цветов в туалете, не привлекая ничье внимание. Как только самолет набрал высоту, я поднялся со своего кресла и пошел в хвост, прижимая к себе цветы, чтобы не цепляться ими. Сопровождали меня сладчайшие улыбки стюардесс.

Меня опередил мужчина средних лет. Походка, спина, вся его фигура были крайне напряжены; пальцы, сжимавшие ремень спортивной сумки, даже побелели. От него исходила ощущаемая мной агрессия. Ее волны настолько били по моим нервам, что я забыл про досаждавшие мне цветы и невольно, как бы защищаясь, приложил руку к месту, где у меня находился амулет. Неожиданно у меня перед глазами, как на экране, замелькали огонь, куски искореженного металла, обугленные обломки, изуродованные тела людей…

«Господи! Это же наш самолет!» – распознал я в общей куче обгоревшие трупы Стаса и свой.

Я оглянулся: пассажиры сидели на своих местах, моторы гудели ровно, почти неслышно. Мужчина передо мной по-прежнему крепко сжимал сумку. Сумка! Я вдруг понял, будто заглянул в нее, что в ней бомба. Значит, в этот раз террористический акт произойдет не где-то, не по телевизору, а с моим участием в качестве овцы для заклания!

«Как он пронес бомбу в самолет? – задал я себе дурацкий вопрос, и тут же посмеялся над собой: – А ты подойди к нему и скажи, что он смухлевал и потому должен покинуть приличное заведение».

«Для начала мне нужно просто поговорить с ним ни о чем», – решил я и осторожно коснулся его плеча. Мужчина резко обернулся. В его глазах я увидел не то, чтобы решимость, но какой-то отчаянный, подобный стихийному бедствию, фанатизм. Как будто у него нарушилась нормальная работа мозга, и он в состоянии пойти на все, включая убийство других и себя.

Я улыбнулся ему и как можно добродушнее произнес: «Григорий», не переставая при этом кланяться, как китайский болванчик. Человек посмотрел на меня откуда-то из далекого далека. Потом, повинуясь то ли своим традициям восточной вежливости, то ли моему талисману, который я прижимал у себя под одеждой, вымучено улыбнулся и прошептал: «Исхан». Голос давался ему с трудом, но связующая духовная нить между нами установилась, и я ухватился за нее. Я еще сильнее прижал священный камень и призвал на помощь все Высшие силы, о которых только имел представления. В груди моей словно зажегся золотой шар, он разрастался и разрастался, заполняя меня сияющим светом.

Я взглянул Исхану прямо в глаза и сказал:

– Не делай этого. Не взрывай, потому что ты об этом пожалеешь. Тебе внушили, что ты попадешь в рай, но за убийство невинных душ ты растворишься в черной бездне. Ты умрешь дважды: и здесь, и среди мертвых.

Я говорил на русском, но меня почему-то не удивило, что стоявший передо мной человек меня понял. Что-то свыше, видимо, помогало мне.

Я продолжал:

– Кроме того, у тебя есть двое детей, старая мать и жена, хотя ты ее не любишь, но ты за нее отвечаешь. Ты обязан подумать о них. Если ты сейчас погибнешь, то кто позаботиться о них? Не делай этого. Это тебе говорю я… – И тут вдруг у меня вырвались слова, совершенно несвойственные мне: – Это говорю тебе я, Верховный жрец храма Солнца!

Как ни странно, моя речь, вернее, чья-то энергия, сопровождавшая ее, произвела на Исхана впечатление. Он просветлел лицом, поставил сумку на пол и покорно, опустив глаза, сказал на своем гортанном языке, что он не будет делать джихат. Удивительно, но я, говорящий только по-русски, понял его. А может, в тот момент я был не я? Может, моим языком говорил и моими ушами слушал кто-то другой?

«Что это было? – подумал я, входя в туалет. – Словно я несколько минут спал или бредил».

Я снял с себя цветочное облачение и вернулся к Стасу.

Мой террорист спокойно сидел на своем месте.

Мне очень хотелось рассказать об угрозе Стасу, но сдерживало одно простое обстоятельство: начни я обвинять человек в желании взорвать самолет, Стас и другие вполне обосновано потребовали бы от меня доказательств. А какие доказательства у меня были, кроме сомнительного предчувствия? Никаких, и потому никто мне не поверил бы. «Но может, пронесет и без шумихи? Ведь Исхан обещал не взрывать;», – успокаивал себя я.

«А вдруг у Исхана есть сообщники в самолете? – забеспокоился я снова. – И они независимо от него взорвут свои бомбы?» Я стал внимательно разглядывать пассажиров. Это занятие мне ничего не дало: выявить террористов визуально было невозможно, а мужчин подозрительного восточного типа сидело множество, выбирай любого. Что касается энергетики, то никаких злодейских вибраций я больше не ощущал. Что это означало, отсутствие опасности или временное бездействие талисмана, нельзя было понять.

Весь полет, который длился не так уж и долго, всего три с половиной часа, я провел в страшном напряжении. Я мысленно убеждал Исхана не причинять зла.

Мои ли молитвы, слово ли Исхана, данное Верховному жрецу, или еще что сделали так, что наш самолет приземлился благополучно.

Я слепо шел за Стасом, направляясь к выходу из аэропорта, чтобы сесть в такси, и невольно вздрогнул, когда кто-то схватил меня сзади за рукав. Я обернулся: передо мной стоял забавный-презабавный человечек. Таких показывают в эксцентрических кинокомедиях: именно им в лицо попадают тортами, с ними случаются самые смешные падения или что-нибудь в этом же духе. Это было нелепейшее создание, лысое, с клочьями то ли седых, то ли пегих волос по обе стороны головы, которая имела яйцеобразную форму; в очках с толстыми стеклами; с большим мясистым носом. Мужчине было далеко за пятьдесят, а одет он был как подросток: футболка невероятной расцветки, бриджи до середины икры. С плеча свешивался веселенький, кислотный, как сказали бы в молодежной компании, рюкзачок с игрушечной обезьянкой. Я подумал, что этот комедийный персонаж перепутал меня с кем-то, и, улыбнувшись, отрицательно замотал головой, показывая, что я, наверное, не тот, за кого он меня принимает. Человек, тем не менее, упрямо продолжал лопотать на непонятном мне английском языке и при этом пытался пожать мне руку. Не видя в его желании ничего предосудительного, я согласился на рукопожатие.

Он затряс мою руку и представился:

– Джером Ван Донген, – это единственное, что я понял из потока его слов.

– Стас, подожди! – крикнул я ушедшему вперед Стасу. – Я не понимаю, что этот человек от меня хочет.

Стас подошел с озабоченным видом:

– Да, Гриша, в чем дело?

– Вот, разберись, пожалуйста, – кивнул я на Джерома. – Узнай у него, что ему нужно.

Стас обратился к нему и затем перевел мне:

– Этот человек благодарит тебя.

– За что? – спросил я, недоумевая.

Стас опять переговорил со странным человеком и сообщил:

– Ты каким-то образом спас жизнь этой нелепице.

Теперь уже Стас смотрел на меня вопросительно.

– Я никому ничего не спасал, – запротестовал я. – Я, между нами скажу, Стас, никого не лечил! Не надо меня обвинять в том, в чем я не виноват!

– Перестань, – отмахнулся мой друг, – кто ж тебя обвиняет?! По-моему, наоборот: тебе предлагают вознаграждение.

Воспитанный в России, где, прикрываясь обещаниями вознаграждения, жулики отнимают последнее, я предложил Стасу, как более опытному в общении с проходимцами, выяснить, на чем хочет «нагреть» нас этот клоун.

Мой напарник вступил с ним в переговоры и вскоре сообщил:

– Мистер Ван Донген сказал, что он является хозяином большого отеля на Бали и приглашает нас быть его гостями. Абсолютно бесплатно! Он делает это из благодарности за то, что ты спас ему жизнь. Я ничего не понимаю, – склонился Стас ко мне, – ты что, когда ходил в туалет, пропустил его без очереди и спас от разрыва мочевого пузыря?

Мне все это надоело, и я заявил:

– Скажи ему, пожалуйста, членораздельно, что я никого не спасал, и пошли отсюда.

Стас очень старательно и долго вдалбливал человечку, надеюсь, мою мысль, в ответ выслушал целый залп английских слов и коротко перевел:

– Мистер пытается убедить меня, что ты спас наш самолет от террористов.

В глазах моего внезапно растерявшегося друга я прочитал большую заинтересованность.

– Это правда, Грег? Ты действительно спас нас?

– Я не хочу ничего объяснять. Я устал от всех моих пророчеств и чужих предположений! Я нуждаюсь в отдыхе. Если этот человек, на твой взгляд, не жулик, а просто дурак: бесплатно предоставляет нам гостиницу, что ж, поехали к нему, сэкономим деньги!

Стас, очевидно, обратил мою мысль в более вежливые выражения, потому что Джером Ван Донген радостно захлопал в ладоши, обхватил нас обоих за плечи и поволок по направлению к выходу из аэропорта.

Тут к нам подскочила некая русская дама из туристического агентства, которое должно было помогать нам здесь расселиться (не по просьбе ли короля Тайланда?). Представившись Ириной, она сказала, что собирается нас сопровождать в гостиницу. Я вежливо ее поблагодарил, добавив, что в данный момент нас уже разместили и поэтому мы отказываемся от услуг ее туристической компании. На лице Ирины я прочитал глубокое разочарование и даже возмущение.

Она сказала:

– Не стоит связываться, особенно за границей, с неизвестными и непонятными людьми. Почему бы вам не поехать по уже запланированному маршруту? Тем более, что мы приготовили вам обширную туристическую программу.

Меня всю жизнь раздражала настырность в женщинах, особенно по отношению к мужчинам, которые сами по своей природе настырны. Поэтому я ответил довольно резко:

– Простите, Ирина, мы не отказываемся от вашей туристической программы в принципе, если она покажется нам сколь-нибудь интересной. А теперь оставьте нас, пожалуйста, в покое.

«Попасть под опеку веселого человечка, – подумал я, – и быть обманутым им гораздо приятнее, чем быть обманутым нашими соотечественниками, которые давно промышляют за границей за счет таких простаков-туристов, коими являемся мы со Стасом».

– Хорошо, – сменила тон Ирина. – Тогда сообщите мне, в какую гостиницу вы поедете.

– Вот, мистер Ван Донген вам объяснит.

Мистер Ван Донген внимательно выслушал Ирину и вежливо вручил ей свою визитку, несколько раз произнеся слово «Шератон», видимо, название отеля.

На этом, пытаясь соблюдать остатки приличия, я распрощался с Ириной. Мы со Стасом сели в ожидавшую Ван Донгена машину и отправились к нему в гости.

На его отеле, когда мы приехали, я увидел пять звездочек, что придало мне благостное настроение. «Почему бы не пожить в свое удовольствие в пятизвездочном отеле за чужой счет? – как заправский халявщик подумал я. – В конце концов, если Ван Донген начнет подкладывать нам свинью, мы заметим это».

– Да, Стас, – шепнул я своему другу, – спроси его на всякий случай, не собирается ли он нас обманывать?

Стас поморщился от моей плебейской грубости, но все-таки спросил Ван Донгена, не потребуются ли от нас оплата или какие-то обязательства. На что балийский буржуин схватил мою руку и, потрясая ее, растроганно зачастил: «Non! Non! Non!».

«Ну и отлично, – подумал я, – главное теперь: не давать ему никаких денег и не подписывать никаких бумаг». Последнее время я настолько сдружился со Стасом, что радовался за его экономию как за свою.

Ван Донген отдал краткие приказы слугам, и нас разместили в роскошном, многоместном номере. Самым прекрасным в нем было то, что его окна выходили на лазурный Индийский океан, а прямо перед отелем расстилался великолепный, пустынный пляж, куда в любое время мы могли через свой отдельный выход пойти искупаться.

– Чудесно! – выдохнул Стас, оглядевшись, и принялся распаковывать свой чемодан.

В номере неожиданно раздался звонок. Стас взял трубку. Закончив разговор, сказал, что мистер Ван Донген через полтора часа ждет нас внизу в ресторане, хочет с нами пообщаться.

После восторгов купания и отдыха на личном пляже, мы стали собираться в ресторан в предвкушении сытного и вкусного обеда.

Спустились вниз. Там в отдельном кабинете нас уже ждал наш новый знакомый. Его забавные волосы по краям головы были на этот раз более-менее уложены. Он переоделся, и костюм на нем был вполне презентабельным, но сам он держался как придурок с миллионами: приветлив, мозгов нет и готов бросать деньги направо и налево. Именно с такой личностью мечтает подружиться каждый русский!

Мы со Стасом несколько церемонно уселись за стол. Вокруг сейчас же засновали услужливые смуглые официанты, подавая непривычные, но на вид очень вкусные блюда…

Я с нетерпением ждал, о чем пойдет разговор. Но Ван Донген, как и все в таких случаях, болтал обычные фразы о погоде, природе, продуктах, ценах… Стас неустанно переводил. Хозяин поинтересовался, какого мы мнения о Бали. Положа руку на сердце, за считанные часы пребывания в этой стране я не мог составить о ней никакого мнения. Все, что мы увидели по дороге из аэропорта, это маленькие приземистые строения под огромными пальмами, зеленые заросли, много белых заборов и, в общем-то, больше ничего. Никаких особых красот мы не успели разглядеть, да и есть ли они здесь? Но, тем не менее, я решил держать марку приятных во всех отношениях гостей и, растянув губы в самую большую улыбку, поднял большой палец руки вверх и несколько раз, как козел, потряс головой, показывая, какая прекрасная страна эта Бали.

Мои непосредственность и столь красноречиво выраженный восторг вполне удовлетворили господина Ван Донгена, его лицо буквально расплылось в блаженной улыбке. Словно пылкий юноша, для которого возлюбленная – Бали, он принялся с жаром объяснять нам, что эту страну он выбрал для себя уже много лет назад, что лучше ее нет в мире и о прелестях других стран он и слышать не желает.

Я и Стас переглянулись – такое воодушевление зрелого мужчины показалось нам довольно забавным. Мы захотели узнать подробности:

– А чем можно объяснить ваше увлечение? В чем причина такого выбора?

– Видите ли, господа, моя страна, – Ван Донген поочередно оглядел нас, горделиво выпрямился и торжественно провозгласил: – моя страна – это единственное место на земле, где я чувствую себя по-настоящему свободным человеком! Будь моя воля, я хранил бы Бали как зеницу ока. Окружил бы остров флотом кораблей и не пускал бы туда никакую духовную заразу. Создал бы на острове отдельную полностью самоуправляемую зону и придал бы ему исключительный статус в мире, обеспечивающий балийской цивилизации приоритет во всех мировых вопросах. Ни в коем случае нельзя мешать Бали развиваться на собственных основаниях. Это самая свободная территория, что есть сейчас в мире.

– А что, по-вашему, значит быть свободным? – не мог не спросить я.

Наш собеседник тут же, как по заученному, ответил:

– Свобода – это когда человек никоим образом не зависит от государства! Только тогда он может развивать свои мысли, свой труд, вообще делать то, что ему по силам, а не то, что позволено государством. Государство никогда не стремится развивать самодеятельность личности – оно действует грубым насилием и это свое насилие называет правом, нарушение же права – преступлением. Более того, оно вмешивается в любые отношения человека с человеком, разделяет людей и становится между ними как посредник. Во всей истории человечества не найти ни одного государственного устройства, которое не культивировало бы насилие, не уничтожало бы личность, способствовало бы ее гармоничному развитию. Вот поэтому я и пришел к выводу, что без разрыва паутины государственной связи, удерживающей человека, никакая свобода невозможна. И хотя Карл Маркс, великий учитель вашего народа, утверждал, что жить в обществе и быть свободным от общества невозможно, я считаю, что он, по большому счету, ошибался.

Едва Стас перевел, я воскликнул:

– Почему?!

Стас тут же насел на философа, добавив к моему короткому вопросу много чего от себя.

– Вы абсолютно правы, мы, действительно, так или иначе работаем на общество, – Ван Донген отвечал, словно автомат, и так же переводил Стас, – но мы должны хорошенько различать государство от общества. Другой ваш учитель, Сталин, сказал, что каждый человек в государстве – это винтик, кажется, или шпунтик – точно не помню, – который должен дисциплинированно делать назначенное ему дело и больше ничего.

Он говорил свободно и убежденно, как будто такие разговоры для него были делом привычным:

– А кого волнует самоценность этих винтиков? Государство использует их, а потом выбрасывает за ненадобностью…

Я молчал, решив дать ему выговориться, и рассуждал сам с собой:

«В общем-то, он, конечно, прав, наше государство не торопится заботиться о нас. Безобразия в экономике покрываются не только за счет нефти и газа, но и за счет недоплаты бюджетникам, а нашим бабкам-дедкам их доходов и на еду-то едва хватает; накопить со своих пенсий они могут разве что себе на гробы… Если государство согласилось с библейским принципом «не кради», так и не воровало бы. А как, в действительности, российская власть понимает свои собственные законы? Вообще-то воровать нельзя, но кое у кого – можно. Нельзя воровать у государства, но само государство может обворовывать своих граждан. Может платить им мизерную зарплату и пенсию, устраивать обвалы рубля… и нагло обеспечивать на украденные деньги роскошную жизнь себе. Российские политики обещают народу одно, а делают другое, нечто противоположное обещанному. Это тоже воровство – доверия между людьми».

– Государство использует вас, – продолжал наш новый знакомый, подчеркивая свои слова выразительными жестами, – использует и навязывает свою систему ценностей. А наш остров Бали, – тут он выдержал почти театральную паузу, – это совершенно другой мир. Он другой даже для индонезийцев, проживающих на соседних островах.

Балийские порядки поражают на каждом шагу… Балийцы, например, называют себя двумя именами: тайным именем для узкого круга и формальным, записанным в паспорте, – для широкого круга людей.

Паспорт на Бали – это аксессуар, навязанный силой власти, поскольку Бали входит в состав Индонезии. В конце 60-х годов, когда Индонезия проводила перепись населения на Бали, выяснилось, что обиходные имена одни и те же у многих людей, а фамилий вообще нет. Тогда балийцы, чтобы отделаться от государства, которое в то время не только переписывало население, но и вводило паспорта и регистрационные карточки, стали записываться под вымышленными именами. Иногда эти имена обозначали вещи, явления природы, название деревьев, животных и птиц, иногда балийцы называли себя известными им голландскими именами (голландцы долго жили на Бали), иногда американскими, а иногда и русскими (в то время Россия дружила с Индонезией, особенно было популярно имя Юрий, первого космонавта планеты), можно встретить балийца по имени Иван, Никита, балийку Наташу, Людмилу и т.п. Государственные имена местное население обычно использует только на службе или в официальных беседах.

Но у балийцев есть и обиходные имена, которые используются в повседневном общении, а также имена личные, сакральные (они передают сущность человека). Сакральное имя определяет брахман, и оно известно только самому человеку и его родителям. Тайный мир балийцев прекрасен отсутствием государственности. В нем нет тюрем, а полиция существует только для вида.

Ван Донген, чувствуя наше внимание, все больше распалялся:

– Конечно, во главе острова Бали формально стоит губернатор, назначенный индонезийским государством. Есть и региональные, городские начальники… Но рядом идет и другая жизнь, самобытная, та, которую балийцы переняли из глубины веков. Достаточно сказать, что по общеиндонезийскому календарю балийцы только ходят на работу в государственные учреждения. Все остальное, – времена года, праздники, дни рождения… – определяются по традиционному календарю.

– Это трудно понять, – перебил его я. – Кто же у вас управляет народом?

– Общины! – Ван Донген мгновенно переключился на другую тему. – Каждая община, ее у нас называют поджара, – это сообщество людей, знающих друг друга буквально с рождения. В нее входит обычно не более пятидесяти человек. Если деревня большая, организуется несколько поджар. Община – это соседи, они решают все соседские проблемы: как провести дорогу, прорыть канаву, построить мосты и т.д. Самоуправление. Это древний балийский способ жизни, напоминающий в российской истории Новгородское вече, – Ван Донген широко улыбнулся сначала мне, а потом Стасу: возможно, в его улыбке была ирония, дескать, вы, русские, владели счастливым талисманом, и потеряли его. – Почему людям выгоднее и разумнее собираться общинами, а не думами и не госсоветами и никого никуда не выбирать? Потому, что любые выборы подразумевают неправедную передачу властных полномочий от народа к его представителям. В ваших парламентах и сенатах говорят неизвестно о чем и неизвестно для кого, обсуждения тянутся годами, потому что со временем меняются избранники, их интересы, позиции, мнения… Они забывают, кем они были, и ориентируются на то, кто они есть. В общинах же люди выступают не за кого-то, как, например, в российской Думе, а за самих себя. Тут нет представителей, тут каждый голосует за решение своих проблем. Членов общины немного, и в ней каждый знает каждого. Получается нечто вроде одной большой семьи. Результат таков, что на всем архипелаге Индонезия, состоящем из многих тысяч островов, райский уголок существует только на острове Бали.

«Интересно, стоило ему заговорить о поджаре, как у него сразу изменился и голос, и манеры. Теперь он не жестикулирует и говорит совсем по-другому: спокойно, рассудительно, с достоинством», – мне было интересно не только слушать, но и наблюдать за ним.

– Согласитесь, было бы смешно, если бы люди, которых волнует система организации их сельского хозяйства и система орошения их земель, вдруг начали обсуждать что-то совершенно отвлеченное, вроде того, кому ближе сидеть или кому дальше стоять, или какие особые привилегии предоставить отдельным членам общины, или какой установить выходной день, – он говорил ровно, без запинок, как будто читал написанное. – На поджаре люди обсуждают только то, что им по-настоящему важно и интересно, ни на что другое они не хотят тратить ни слов, ни времени, ни энергии. Они делают практически все, что хотят, ибо сами себя кормят. А сами себя кормят потому, что сами все решают. Сами решают свою жизнь, что столь редко в американо-европейской цивилизации…

– И что, у них никогда не возникают конфликты, которые можно погасить только силой? – у меня опять не хватило терпения дослушать.

– Ну, если кому-то надо выпустить излишнюю темную энергию, то он идет на петушиные бои, это у нас единственное место, где люди с полным упоением могут свистеть, кричать, вопить, топать ногами – выражать свои эмоции как угодно. Разве это не прекрасно, – вдруг усмехнулся Ван Донген, – что люди выплескивают эмоции не в уличных боях, а на бое петухов? Сколько экономится оружия, медикаментов и гробов?!

«Да, – не мог не согласиться я, пропуская мимо ушей юмор, – прекрасно, что каждый человек здесь ценен самим фактом своего существования и потому чувствует себя действительно человеком».

Ван Донген продолжал:

– Вы, живущие в больших государствах на материке, платите огромные деньги тем, кто заседает в ваших парламентах и правительствах. Вы содержите их, а они не чувствуют свою ответственность перед вами, они упиваются своей важностью, своим положением, своим красноречием, упиваются собой; они бесконечно что-то обсуждают, но не решают ни один из насущных для вас вопросов. И при этом вы прекрасно знаете, что все принимаемые ими решения суть произведения корысти, обмана, борьбы партий, что в них нет и не может быть истинной справедливости.

Все, что говорил Ван Донген, было вполне логично и разумно. С ним трудно было не согласиться, но, тем не менее, во мне нарастало глухое раздражение, хотелось как-то защитить наше государство.

Почувствовал прилив патриотизма и Стас:

– Погоди, Гриша, сейчас я его осажу! – тихо сказал он мне.

И задал Ван Донгену вопрос, содержание которого я узнал из ответа.

– Дело в том, что нам не нужны суды, – рассмеялся хозяин гостиницы, – потому, что у нас не существует преступности, как проблемы, которую надо решать системно.

Тут уже я и Стас удивились в один голос:

– То есть, как это – не существует?!

– Да очень просто, – спокойно отвечал Ван Донген. – Я же говорил, здесь живут общинами. А в общине каждый знает про каждого все. У нас невозможно ничего скрыть. Даже свадьба начинается с того, что собираются родственники и друзья жениха и невесты и подробнейшим образом рассказывают обо всем, что было в жизни новобрачных и хорошего, и плохого. Перебирают все – с самого дня рождения и до дня свадьбы!

– Да как же можно так жить: все время на виду, под контролем, все время с оглядкой на родственников? – обратился ко мне Стас, как к единомышленнику, и тут же спросил об этом певца балийской свободы.

– Именно так и живут в общинах! Человек не поступает плохо как раз потому, что он всегда на виду. А если он все же совершит что-то дурное, то позор его поступка ложится и на него, и на всю его родню и будет сохраняться поколениями. Очевидно, что нормальный человек не станет навлекать на себя такую беду.

Джером говорил чуть снисходительно, как опытный лектор.

– Балийцы живут в девственной природе. Они намеренно встраивают свои дома, дороги, производства в окружающую среду. Если надо, сдерживают свои потребности, чтобы только сохранить баланс с природой. Балийцам не нужна бурная техногенная цивилизация. Они, конечно, пользуются автомашинами и мотоциклами, имеют телевизоры и холодильники, но они по своему мировоззрению противятся тому, чтобы города и технические сооружения вытесняли природу. Они стараются «вписаться» в природный ландшафт (на Бали даже действует постановление собрания общин: не строить зданий выше верхушек пальм). Пример Запада с его небоскребами и технической экспансией совершенно не согласуется с балийским представлением о счастье человека. Здесь радуются жизни, потому что принимают ее такой, как она есть, и им не нужен никакой допинг. По этой причине они не курят, не пьют спиртных напитков и не употребляют наркотиков.

«Ну и чудеса! – удивился я про себя. – Оказывается, есть в мире люди, которые не пьют? Черт знает что творится…»

– Островитяне – как дети, – продолжал тем временем Ван Донген, одновременно наливая вино в три высоких бокала. – В те времена, когда сюда пришли голландские завоеватели с ружьями, – к сожалению, я являюсь потомком одного из них, – балийцы вышли сражаться с ними, вооруженные всего лишь палками… Потом, после перехода острова под юрисдикцию Голландии, ему очень повезло: про него как будто забыли. На протяжении трех с половиной веков Голландия, обозначая свое присутствие, никогда не навязывала Бали своих порядков. Поэтому здесь, как нигде в мире, сохранились в первозданном виде древние традиции и культура, в отличие, например, от культуры майя, которая сильно пострадала от испанских завоевателей. И народ на острове продолжал жить по-прежнему, так, как ему нравилось. Только поэтому на Бали сохранились общинность, самобытность и уникальная чистота души коренного населения. Именно поэтому я утверждаю, – в его голосе снова зазвучали нотки восторга, – что остров Бали – это рай на земле! Туристы из так называемых развитых стран, приезжающие на Бали толпами, думают, что местные жители смотрят на них снизу вверх. Как глубоко они ошибаются! Балийцы смотрят на приезжающих с любопытством, но никому не завидуют. Они словно говорят: «У вас своя жизнь, а у нас – своя, и нам хорошо». Балийцы настроили для туристов множество отелей по всему острову, создали в них атмосферу европейской и американской роскоши, весело обслуживают гостей, но при этом ни на йоту не отступают от самих себя и своего очень духовного восприятия жизни. Лично я не смог бы жить ни в одном другом месте на земле! Я – человек, ненавидящий государство, – я упиваюсь жизнью только здесь.

Ван Донген поднял свой бокал и воскликнул:

– За благословенный остров Бали и его не испорченный цивилизацией народ!

Его слова звучали так искренне, а от него самого исходила такая невероятная энергия, что противиться ему было совершенно невозможно. Мы со Стасом дружно подняли бокалы и с удовольствием выпили.

После этого я, расслабившись, принялся размышлять, присматриваясь к местному патриоту, который тем временем вступил в оживленный разговор о чем-то со Стасом.

«В России анархист – нечто среднее между попом-расстригой и студентом-недоучкой. Неприкаянный, проповедующий отрицание и бунтующий человек. А Ван Донген – совсем другое… Надо быть очень сильным человеком, чтобы при всех личных проблемах, которые порождают его анархистские взгляды, найти свою нишу. Этот Ван Донген, конечно, не жалкая фигура под черным флагом анархизма, виденная мной у Гостиного Двора на Невском, а неординарная зрелая личность, которая наслаждается гармонией жизни. Его единственный законодатель – разум, ставящий на место права справедливость и заменяющий власть общественным творчеством. Разве это не прекрасно – научиться управлять самим собой, возвысившись над государством, его чиновниками и учреждениями? Ван Донген, как и весь балийский народ, исповедует устройство общества снизу вверх путем свободного объединения, а не сверху вниз, как российское правительство и его ниспровергатели. Да, этот человек – анархист, но его анархия – не беспорядок, а всего лишь безвластие, означающее естественное равновесие всех сил в обществе».

Я чувствовал, что он присматривается ко мне, причем более внимательно, чем к Стасу. Мне тоже было интересно, каким образом он понял, что я остановил террориста в самолете.

Мысль Ван Донгена, которую Стас перевел мне, видимо, для того, чтобы я не скучал, показалась мне ответом на мой вопрос.

– На этом острове все люди живут с открытым сердцем и чистой душой. И я, живя среди них, научился им подражать. От этого мои чувства и восприятие обострились. Я безошибочно распознаю хороших людей, – он широко улыбнулся Стасу, – когда же я сталкиваюсь с темной, злобной силой, я всегда испытываю огромный внутренний дискомфорт. Наверное, мы оба с вами, – он бросил на меня многозначительный взгляд, – почувствовали сегодня что-то одинаковое.

Я вполне понял его.

– Вы правы, – сказал я, – свободная душа, которая живет по своим естественным законам, способна воспринимать многое из того, что запредельно для больных алчностью и враждой.

Стас перевел, и Ван Донген понимающе закивал головой, вдруг привстал и с уважением пожал мне руку.

Дальше мы уже просто болтали. На правах старожила наш гостеприимный хозяин посоветовал нам посетить «Пещеру учителя», съездить на озеро Братан, побывать в парке, где собраны экзотические животные. Как оказалось, на Бали много интересных мест, и Стас живо ими заинтересовался. Для меня же разговор потерял первоначальный интерес. На всякое восклицание Стаса: «Гриша, мы должны это обязательно посмотреть!», я согласно кивал головой, приветливо улыбался господину Ван Донгену и терпеливо ожидал конца беседы.

Когда мы распрощались, был уже поздний теплый вечер. За стенами отеля мерно и значительно рокотал Индийский океан, и у меня вдруг возникло желание немедленно искупаться.

Стас горячо поддержал мою идею:

– Прекрасно! Я весь вечер об этом думал – искупаться перед сном!

Мы тут же вышли на пляж. Вблизи океан шумно дышал, как огромный добродушный зверь, обволакивая нас запахом теплой соленой воды, смешанным с ароматом невидимых в темноте цветущих лиан, которыми мы любовались днем. Стас, не ожидая меня, с разбега бросился в воду и радостно завопил:

– Ого-го! Гриша, давай скорей сюда-а! Тут не вода, а парное молоко-о! – невидимый в темноте, он нырял, громко плескался, отфыркивался и продолжал выкрикивать: – Ух ты! Здорово-то как! Ого-го-о! Гриша, ты где-е?! Ныряй скорей!

Глубокая чернота – хоть глаз выколи – южной, совсем не петербургской, ночи, начинающаяся сразу там, где кончался свет из окон отеля, скрыла Стаса, и я слышал только его восторженные крики. Вглядываясь в эту черную бездну, я робел, медлил. Из-за шума волн я не расслышал шороха шагов подошедшего человека, поэтому чей-то внезапный тихий голос прямо у меня над ухом испугал меня и заставил застыть на месте:

– Господин! Я очень рад, что вы, наконец, прибыли! Я должен сообщить вам, что к вашему визиту мы все подготовили, вас ждут…

Я оглянулся, чтобы разглядеть говорившего, но он исчез так же внезапно, как и появился, оставив меня в полной растерянности. «Кто это? Что это?..» – только и спрашивал я себя, забыв о купании.

Стас выскочил на берег и запрыгал вокруг меня, по-собачьи отряхиваясь, брызгаясь и подталкивая меня к воде:

– Чего ж ты медлишь? Иди скорей, там – настоящее блаженство! Иди!

Но у меня напрочь исчезло всякое желание купаться, стало холодно и неуютно.

– Знаешь, Стас, ты извини. Я, пожалуй, сегодня не буду купаться, что-то меня знобит… Перелеты, видимо… Думаю, мне лучше поскорее лечь в постель.

И я, не дожидаясь ответа, поспешил в номер. Долго не мог уснуть, – не давало покоя недоумение: «Кто же это был? И что он приготовил к моему приезду?..»

Глава вторая. Стас.

Я купался в океане. Это было великолепно! Я резвился совершенно по-мальчишески, блаженствовал, зарываясь с головой в мягкие теплые волны. Было темно, но я не испытывал никакого страха перед черной дышащей пучиной, над которой были видны лишь звезды, только старался не уплывать далеко от берега, поглядывая все время на светящиеся окна отелей. Мне показалось странным, что Григорий, предложив искупаться, не шел в воду, как я его ни звал. Он стоял на песке пляжа и смотрел в темноту океана, застыв в какой-то тоскующей, изломанной позе. Вдруг позади него возникла фигура человека. На мгновение она приникла к нему, как будто сказав что-то на ухо, и тут же, отделившись, исчезла.

Когда я вышел на берег, Григорий выглядел растерянным. Он наотрез отказался купаться, сослался на плохое самочувствие и поспешно устремился в «Шератон». Я остался в полном недоумении: «Что он замыслил? Что за переговоры втайне от меня?..»

Утро встретило меня совершенно безоблачным небом и ярким, но не обжигающим солнцем. Среди цветущих кустов порхали диковинные птички, весело щебеча. Сверкающий океан длинными ленивыми волнами облизывал берег.

Тревога, вызванная непонятными переговорами Григория с кем-то на пляже, за ночь улеглась, и мы, как ни в чем ни бывало, непринужденно переговариваясь, отправились завтракать.

Мне всегда нравились утра в хороших курортных отелях. Обстановка в них создает предвкушение праздника. Зеркала, большие окна, позолота, чистота, приветливые служащие в форменной одежде, в многочисленных вазах благоухающие цветы, из ресторана наплывают дразнящие ароматы свежемолотого кофе… Разноязыкая публика – постояльцы отеля – небольшими компаниями, парами или поодиночке неспешно размещается за столиками, обменивается приветствиями, радуясь, что впереди еще один длинный, полный удовольствий день отдыха…

Мы с Григорием устроились за столиком в уютном уголке, отделенном от остальной части кафе огромной пальмой с широкими перистыми листьями. Миниатюрная официантка с точеной фигуркой и очень миловидным балийским личиком тут же поставила перед нами горячий кофейник и пожелала приятного аппетита. Мы пока оставили кофейник без внимания и первым делом направились к стойке с соками. Затем занялись выбором блюд. Трудно сказать, сколько их, европейских и специфических индонезийских, включал в себя здешний «шведский стол», выбор был огромный, и попробовать хотелось всего. Но когда весь наш столик оказался тесно уставлен тарелками, соусниками, вазочками, – мы поняли, что съесть это все невозможно даже после недельной голодовки. Шутливо обвиняя друг друга в неуемном обжорстве, мы дали себе слово в следующий раз быть сдержаннее.

Не успели мы закончить и половину нашего обильного завтрака, как в зале появился Ван Донген. Вежливо раскланиваясь на все стороны, одаряя всех сидящих своей лучезарной улыбкой и с этой же улыбкой успевая на ходу делать замечания официантам, которые засновали по залу с удвоенной быстротой, он неторопливо продвигался в нашу сторону. Вероятно, его появление в зале ни для кого из его работников не было событием чрезвычайным, скорее, это был обычный ритуал.

Широко улыбаясь, Ван Донген учтиво поприветствовал нас и по-хозяйски присел к нашему столику. Красивый поднос с чашечкой кофе и паштетным бутербродом, видимо, обычный для него завтрак, возник перед ним, будто материализовавшись из воздуха, – официантка подала его ровно в ту секунду, когда босс сел, и, не услышав никаких дополнительных указаний, сейчас же исчезла.

Изящно сделав глоток из чашки, голландец стал расспрашивать, хорошо ли мы спали, понравился ли нам отель и каковы наши первые впечатления. Мы честно признались, что впечатлений у нас немного, поскольку мы еще практически ничего не видели на острове.

– О, это все поправимо! – улыбнулся Ван Донген особенно солнечной улыбкой. – Кстати, мистер Фаворский, а в чем состоит цель вашего приезда на Бали?

Я не был готов к такому вопросу, поэтому на ходу сочинил легенду, что приехал с другом якобы для покупки ювелирных изделий из черного жемчуга. Это было, что называется, притянуто за уши, я понятия не имел, чем еще можно заняться здесь европейцу, и ничего умнее не придумал.

– О, черный жемчуг! – подхватил Ван Донген. – У нас есть еще и желтый, и розовый. Но черный жемчуг – это предмет вожделения богатых модниц всего мира! И я почту за честь показать вам одну из лучших мастерских, где производят самые дорогие украшения именно из черного жемчуга.

Мне ничего не оставалась, как изобразить восторженную благодарность.

– Я совершенно уверен, что вы не пожалеете об этом, – Ван Донген подчеркнуто обращался именно ко мне. – Кроме того, там работают мои друзья, и я думаю, что контракт, если вы пожелаете его заключить, будет для вас выгодным и надежным.

Мне почти не пришлось притворяться, настолько я был растерян и озадачен его неожиданным напором.

– Просто не представляю, как мне вас благодарить! – воскликнул я, чертыхнувшись про себя: «Вот, опять влез в аферу, из которой потом неизвестно как выпутываться. Но ничего не поделаешь, назвался груздем – полезай в кузов… за черным жемчугом…» – Это необычайно любезно с вашей стороны, мистер Ван Донген, – я говорил быстро, без пауз, опасаясь, что он навяжет мне еще что-нибудь. – Да, я буду счастлив воспользоваться такой возможностью. Кстати, господин Ачамахес, – я кивнул в сторону Григория, – юрисконсульт нашей фирмы, как раз и помогает мне в оформлении контрактов.

– Если вы не возражаете немного подождать, – Ван Донген легким кивком как бы включил Григория в круг нашей беседы, – совсем немного, не больше часа, – мы сможем поехать все вместе. Я ваш должник, и я постараюсь сделать для вас все, что только смогу. Уверяю вас, что цель вашего приезда будет достигнута полностью, – он произнес эти слова весьма многообещающе.

Уже встав из-за стола, спросил:

– Вы надолго здесь?

– Да как получится… – я не мог ответить на этот вопрос ничего вразумительного, поэтому ограничился нейтрально-неопределенной фразой: – скорее всего, на недельку…

– Прекрасно, в течение недели я смогу показать вам многое из того, что заслуживает внимания на этом острове! Так на сегодня мы договорились? – и, не дожидаясь ответа, он стремительно ушел.

Мы с Григорием переглянулись, пожали плечами, согласившись не противиться ходу событий.

Через час посыльный администрации явился к нам в номер и сообщил, что господин Ван Донген ждет нас у входа в гостиницу.

На улице, действительно, стоял прекрасный лимузин с открытым верхом, а рядом с ним Ван Донген. Широким жестом он пригласил нас занять места в машине, что мы и сделали с видимым удовольствием.

Дорога была великолепной, и езда в плавно летящей машине была приятной, но я с недоумением смотрел по сторонам, и не находил той прелести, о которой накануне вечером с таким восторгом твердил наш новый знакомец, – небольшие, слегка запыленные домики не выше трех этажей, пальмы нескольких видов, увитые цветущими лианами заборы – обычный южный пейзаж…

Ван Донген уловил мое недоумение и широко заулыбался:

– Вы, наверно, не чувствуете ничего особенного? Не удивляйтесь. Сначала нужно понять философию Бали, только после этого вы сможете окунуться в ее очарование! Здесь живут по сердцу. Правильно это или неправильно… Во всяком случае, это не менее правильно, чем жизнь западного человека по деньгам. Хотя бы потому, что здесь нет нищих.

Он вдруг наклонился к водителю, что-то сказав ему вполголоса, и повернулся к нам с видом заговорщика:

– Знаете что, для начала я отвезу вас в гости к одной милой женщине. Я ее очень люблю, хотя она совсем из другого круга. Она бедна, но я совершенно уверен, что вам понравится у нее.

Вскоре мы остановились, и Ван Донген пригласил нас подняться по невысокой выщербленной каменной лесенке к небольшим строениям самого разного вида и размера, окруженных невысокой, скрытой зеленью и цветами оградой. Часть этих строений можно было с некоторой натяжкой назвать домами, другие скорее напоминали наши дачные будочки, но все они были одинаково хорошо ухожены. А на крохотном пятачке двора царила просто-таки сияющая чистота, как в горнице русской деревенской избы, прибранной к светлому празднику Пасхи.

– Нравится? – заранее уверенный в ответе, Ван Донген широким жестом обвел пространство двора. – Здесь живет одинокая пожилая леди. Вот в этом домике у нее спальня. А в этом, – он показал на соседний домик с незамысловатыми рисунками под окном, – детская. Вот тот, с кружевными занавесками, – это для приема гостей. Там, – он показал на другую сторону двора, – столовая и кухня, рядом – то, что вы у себя называете летней баней. У нас, правда, нет другого времени года, кроме лета, поэтому у нас это просто баня, – он заразительно рассмеялся над собственной шуткой. – Ну, а там, за цветником, вы правильно догадались, там у нее туалет.

Мы с интересом и некоторым недоумением осматривали владения той, кого наш провожатый назвал бедной.

Он предложил нам заглянуть в любой из хозяйственных домиков:

– Вы можете зайти, посмотреть, пока я поговорю с хозяйкой, она всегда рада видеть меня и моих гостей.

Пока он отсутствовал, мы совершили небольшую экскурсию. Внутри все было так же ухожено, как и снаружи, – никакой роскоши, но и никаких признаков нищеты, вполне добротная мебель, уют, чистота, цветы. Я никак не мог взять в толк, как это «бедный» человек может иметь шесть домов, пусть даже и небольших.

– А вот там, я еще не показал вам, видите – в красном углу, как у вас говорят, – продолжил появившийся Ван Донген, – там у нее храм.

«Ну и ну, – я даже присвистнул, – ничего себе нищенка! У нее еще и собственный храм! Может, у нее еще и собственная фабрика?»

– А посмотрите вот сюда – за домами у нее сад, – и Ван Донген начал перечислять, что растет и плодоносит в том саду, но я и половины названий не в состоянии был упомнить. – Здесь всегда надо что-нибудь собирать, так как урожаи чередуют друг друга круглый год. По этой причине среди балийцев нет нищих как таковых. Каждый имеет свой земельный участок, жилые и хозяйственные постройки на нем, а также получает помощь общины в необходимых случаях. Причем земельный участок насчитывает не каких-то шесть соток, как в большинстве садоводств России, а не менее полугектара. Имея в руках хорошую земельную собственность, поддержку со стороны общины, человек всегда имеет возможность обеспечить свою жизнь и жизнь своей семьи всем необходимым. Поэтому люди живут достойно. Без нищеты, попрошайничества, воровства…

– Нельзя ли нам повидать хозяйку? – поинтересовался я у Ван Донгена.

– Она была бы рада познакомиться с вами, но сейчас она неважно себя чувствует и просила извинить ее, что не может к вам выйти. Может быть, в другой раз? Я бываю здесь довольно часто. – Мы удивленно глянули на него, и он замялся. – Видите ли, она живет одна, и община, и… добрые люди не дают ей страдать от одиночества. У нас на Бали все считают своим долгом помогать престарелым, немощным людям. Вот если бы нашу пожилую леди поместить в Россию, – усмехнулся Ван Донген, – она давно стояла бы там, как говорится, с протянутой рукой.

– Это почему же? – вступил в разговор Григорий.

– Да очень просто – ей бы никто не помог!

Нам с Григорием, увы, нечего было ответить в свое оправдание, и я спросил, не пора ли двигаться дальше.

Ван Донген примирительно улыбнулся:

– Конечно, конечно, сейчас поедем. Я совсем не хотел обидеть вас, просто мне хотелось наглядно показать вам одну из причин, назовем ее «взаимопомощь», по которой я живу именно здесь. На Бали люди говорят друг другу: «Я – это ты, а ты – это я». Все члены общины соединены в одно духовное соцветие. И в этом суть морали, этики и философии балийцев. Они делают одну очень простую вещь: поступают так, как хочет тот, с кем в данный момент они входят в контакт. А теперь продолжим нашу поездку по острову. Я думаю, вас ждет много нового и интересного.

Мы снова сели в лимузин. На некоторое время в машине повисло молчание.

Вскоре мы увидели необычную процессию женщин. У каждой из них вокруг бедер был обернут в виде юбки кусок яркой ткани, перевязанный на талии широким цветным поясом, – саронга, как пояснил Ван Донген, – сверху надета кружевная блузка, а на голове высилась огромная тарелка с фруктами. Женщины двигались удивительно изящно, я невольно залюбовался ими и, конечно, начал расспрашивать нашего добровольного гида, куда они так деловито идут.

– О, это церемония жертвоприношения богам. Я, правда, не знаю, по какому случаю. Здесь, на Бали, поводов для жертвоприношений великое множество. Любое событие в жизни общины, будь то рождение ребенка или окончание сбора какого-нибудь урожая, может отмечаться церемонией. Эти жертвоприношения бескровные, символические – поспешил он объяснить, – богам отдаются цветы, плоды, ленты, бусы… Искусство складывания жертвенника, его форма, величина, ингредиенты – разные в зависимости от того, по какому случаю и какому богу посвящаются подношения. Все это знают только брахманы.

Ван Донген от чистого сердца старался объяснить нам все как можно более подробно и доходчиво.

– Вы не обратили внимания, а ведь в моей машине тоже есть определенное жертвоприношение. Взгляните! – он показал на какие-то засушенные цветочки на приборной панели.

Он явно ждал от меня вопроса, чтобы продолжить объяснение.

– Это традиция или какой-то символ? Что это означает? Вы тоже верите в языческих богов?

– Может быть, это дань традиции, а может быть, я верю в богов, – он пропустил слово «языческих», имеющее негативный оттенок, и таинственно усмехнулся. – Мне иногда кажется, что благодаря этим жертвоприношениям я приучаю себя жить в согласии и гармонии с тем, что меня окружает. Спокойно воспринимать все происходящее вокруг как волю Высших сил и смиряться с ней. – Он помолчал, бережно взял в руки свои жертвенные цветочки, подержал их и так же бережно положил на место. – Балийские религиозные церемонии не случайно называются «церемониями духовного очищения». Постоянное их проведение наполняет жизнь священнодействием. В них участвуют все. И вся жизнь балийца разделена на время подготовки и проведения той или иной церемонии. Заканчивается одна церемония, тут же начинается подготовка к другой. В любом случае, соблюдение традиций создает связь времен и приносит людям душевный комфорт, а это уже немало… Вы согласны с этим?

Григорий, не вмешиваясь, молча смотрел по сторонам, предоставив мне самому поддерживать разговор с Ван Донгеном.

– Не буду спорить, в этом, пожалуй, что-то есть, но я хочу спросить о другом. Я видел, что процессию возглавляет мужчина. Он кто – брахман? Привилегированный? Странно, что у вас, как я слышал, существуют касты, наподобие индийских.

– Мне тоже поначалу казалось странным и несправедливым, что люди здесь с самого рождения, из поколения в поколение, делятся на касты. Но знаете, кастовость на самом деле далеко не то, что вы думаете, – улыбнулся Ван Донген. – Это не закрепление классовых или, как у вас в России, семейных привилегий. Это определение брахманами врожденного, то есть высшего предназначения того или иного человека на земле. Определение того образа жизни и рода занятий, которые принесут ему наибольшее душевное удовлетворение. Счастье. И я думаю, что все брахманы знают, что делают, – балийцы вполне довольны своей кастовостью, а несправедливой она кажется только со стороны.

«Риг-веда» говорит по этому поводу: «Когда они (боги) разделили пуруса (человека), они сделали четыре подразделения: голова человека – брахман, руки – ксатрии, бедра – весия, подошвы ног – судра».

Итак, с глубокой древности на Бали существовали четыре касты (варны, по-балийски). Первая – священники, иначе: жрецы (брахманы), они руководили всей жизнью народа. Вторая – руководители конкретных направлений и мест, ксатрии. Третья – имеющие всего две реинкарнации, купцы (весии), без права переходить в высшие касты, но обязанные служить им. Четвертая – исполнители исключительно грязной работы, судрии. Есть еще одна, самая низшая каста – неприкасаемые, те, кто не попал ни в одну из вышеперечисленных, это дно общества. Неприкасаемые разделены на собственно неприкасаемых и невидимых – эти стирают одежду неприкасаемых, их нельзя не только касаться, но и видеть.

Но самое интересное не характеристики каст, а принцип, по которому они изначально задумывались и создавались. Главный принцип кастовости заключается в разделении людей по цветам их душ. Само балийское слово «варна» употребляется в том же смысле, что и испанское «каста», но в переводе на русский означает «цвет» (не «подразделение», как переводится «каста», а именно «цвет»). Второе значение слова «варна» – «выбор профессии». Еще его употребляют в значении «порядок в обществе».

Балийцы хорошо усвоили и закрепили в своих традициях, что человек, если он хочет исполнить свое предназначение на земле, для своего же счастья, должен руководствоваться предопределением ясновидящего брахмана. Каждый должен четко занять отведенное ему Богом место, лишь тогда он может рассчитывать на удовлетворение от жизни.

В этот момент мы проезжали мимо какого-то, как мне показалось, поселка из десятка однотипных домов, похожих на наши сараи, но не ветхих и покосившихся, а вполне благопристойного вида. Я поинтересовался, что это может быть.

– Хорошо, что вы спросили, – обрадовался Ван Донген. Он тут же сказал что-то шоферу, и машина плавно свернула с шоссе. – Здесь разместилось несколько фабрик, выпускают деревянные скульптуры и сувениры. Давайте зайдем в одну, думаю, для вас это будет интересно, я бы даже сказал, поучительно.

Мы не стали возражать, поскольку еще утром решили предоставить событиям идти своим чередом и, согласившись на эту поездку, отдали инициативу нашему настойчивому гиду.

То помещение, куда мы зашли, меньше всего напоминало фабрику. Скорее его можно было бы назвать ангаром или складом. Там не было ни станков, ни столов или верстаков – ничего, на чем можно было бы работать. По всему пространству на полу стояли и лежали куски дерева самых разных форм и размеров. Тут же, прямо на цементном полу, сидело множество людей. Каждый из них держал большую или маленькую деревяшку и что-то сосредоточенно на ней вырезал. Нельзя сказать, чтобы в помещении стояла абсолютная тишина, но вместе с тем не было стука, грохота, суеты – всего того, с чем обычно ассоциируется фабрика. Каждый был занят своим делом, и на нас никто не обращал внимания. Мы постояли несколько минут.

– Вот, – негромко сказал Ван Донген, – здесь вы увидели, так сказать, процесс работы, а теперь я приглашаю вас посмотреть ее результаты. Думаю, вам понравится.

И он повел нас в соседнее помещение. Это был выставочный зал. На стенах висели всевозможные экзотические маски. На открытых стеллажах стояли многочисленные фигурки людей и животных, на полу – крупные статуйки.

– Нравится? – поинтересовался наш провожатый, хитро прищурившись и с безразличным видом вертя в руках диковинную ящерку.

– Не то слово, я просто восхищен! – искренне воскликнул я. – Только объясните, ради Бога, зачем здесь столько кошек и почему они заняли все стулья? – Я шагнул к ближайшему стулу, намереваясь согнать с него нахально развалившуюся кошку.

Ван Донген громко и весело расхохотался:

– Осторожнее, Станислав, она не такая мягкая, как вы думаете!

– Не может быть! – я схватил кошку обеими руками, она оказалась из дерева. – Невероятно, как же можно такое сделать?! Я был уверен, что она живая! Но вот та собака на полу – она ведь живая? – спросил я, но уже с некоторым сомнением в голосе.

– И собака тоже неживая! Здесь абсолютно все вырезано из дерева. – Ван Донген наслаждался моим удивлением.

– Потрясающе, просто потрясающе! – я бросался от одной фигуры к другой.

Изумительное мастерство, с которым были вырезаны мельчайшие детали каждой скульптуры, будь то изображение человека или животного, казалось, одушевляло их.

По знаку Ван Донгена к нам подошел улыбчивый, как все балийцы, менеджер выставки и предложил проводить нас к дальнему концу зала, где представлена резьба по кости и плетение из волокон агавы – сизаля.

Я поинтересовался, можно ли здесь что-то купить. Менеджер объяснил, что здесь можно купить абсолютно любую понравившуюся вещь, а если она покажется мне слишком крупной для перевозки, то они сами переправят ее прямо в Россию. Я поблагодарил и сказал, что позже непременно воспользуюсь этой возможностью, поскольку сейчас я переполнен впечатлениями и должен еще подумать.

Григорий был восхищен не меньше меня, но за все время осмотра не сказал ни слова (видимо, онемел от восторга). Только после того, как мы распрощались с менеджером и покинули этот магазин, больше похожий на музей, он заинтересованно спросил Ван Донгена, каким образом балийские резчики достигают такого высочайшего мастерства.

Ван Донген снисходительно улыбнулся – я уже заметил, что так он улыбался каждый раз перед тем, как выдать нам следующую порцию своей лекции о превосходстве балийской демократии и культуры.

– К сожалению, на земном шаре только на Бали сохранились традиция и умение определять судьбу и профессию человека по цвету его души. Результат: все радостны и счастливы, а те ремесла, которые ты видишь, резка по дереву и камню, выше всяких похвал. Невероятные, восхитительные произведения ремесленников, – многие из них достойны Эрмитажа. Видно, что их создатели работают с удовольствием и по призванию.

– Но дело не только в этом, дорогой Григорий. Балийские резчики начинают овладевать мастерством с очень ранних, детских лет. Когда осваивать какую-то специальность начинает взрослый, уже сформировавшийся человек, ему приходится преодолевать множество привычек и стереотипов, привитых ему в семье, в школе, в институте… У вас, в вашем мире, система образования и получения специальности устроена так, что человек, как специалист, формируется только на третьем десятке жизни. Согласитесь, что это очень поздно! Вы искусственно затягиваете период несамостоятельности, зависимости подросших детей от родителей, период их взросления. У вас вырастают «взрослые дети» – это же нелепо, расточительно, это невыгодно ни семье, ни обществу, ни государству!.. – Ван Донген не говорил, а вещал.

Похоже, что Григорий, задав вопрос, уже потерял интерес к ответу, но Ван Донген не останавливался:

– Местные жители считают, что после двадцати лет человек, в принципе, уже не обучаем. Мастерству нужно учить с младенчества. Так и происходит в общине. Ребенок с рождения живет в мире резного дерева, проникается его духом, его красотой. Он постигает мир через резные игрушки, растет в окружении мастеров, видит все стадии работы, разглядывает инструменты, играет с ними, потом, подражая взрослым, пытается что-то делать сам. Сперва он вырезает игрушки из мыла, потом еще из чего-то мягкого, потом осваивает дерево, окружающая среда воспитывает его, он учится понимать и творить красоту, его мастерство растет вместе с ним…

Ван Донген вдруг остановился, – это выглядело так, будто у заводной игрушки сломалась пружина, но вероятнее всего он, наконец, почувствовал, что наше вежливое внимание на исходе.

– Извините меня, я чересчур увлекся. Надеюсь, вы не в обиде на меня за эту экскурсию? Она – не совсем то, что я собирался показать, мы ведь хотели поехать на ювелирную фабрику… Мы сейчас и поедем туда, как договаривались, но я также не могу отказать себе в удовольствии показать вам озеро Братан. Это нам по пути!

Я несколько приуныл:

– Хорошо, заедем на озеро, если вы настаиваете… – сказал я, смиряясь.

Григорий промолчал, и мы поехали к озеру совершенно немыслимой, по утверждению Ван Донгена, красоты.

Как заправские туристы, мы по дороге добросовестно вертели головами во все стороны. Надо сказать, что природа острова становилась все более изумительной по мере того, как мы поднимались в горы. Поразительно было и то, что мы нигде, в двориках домов, на лужайках, в садах, на обочинах дороги, не увидели ни одного хмурого лица, абсолютно все, кого мы видели, приветливо улыбались. Еще более поразило нас то, что мы не встретили ни одного плачущего ребенка! Мы видели детишек, которые семенили рядом с матерями, держась за их юбки, видели и совсем маленьких, хитроумно привязанных цветными платками к боку или спине матери, – и все они улыбались! Улыбались так же приветливо, как и взрослые!

В какой-то момент, при виде особенно очаровательной мордашки, выглядывающей из-за материнской спины, Григорий произнес, ни к кому не обращаясь:

– Интересно, почему здесь не плачут дети? Не в климате же дело?

– Очень хорошо, что вы это заметили, – тотчас же подхватил Ван Донген, который явно тяготился молчанием. – Конечно, дело не в климате! На Бали вообще дети не плачут, такой уж это остров. Даже когда ребенку больно, он хныкает, но не плачет. Во всяком случае, балийские дети никогда не впадают в истерики. Дело в том, что здесь матери постоянно держат ребенка на руках до тех пор, пока он не начнет самостоятельно ходить, не отпускают его ни днем, ни ночью.

– Но это же невозможно, – вмешался я в разговор, – а как же ночью?

– Именно так: ни днем, ни ночью! Ребенок всегда должен быть с матерью, днем она привязывает его к себе, а ночью кладет его к себе на грудь и спит вместе с ним. Балийцы считают, что так ребенок сохраняет духовную связь с матерью, постоянно ощущая ее тело, иначе темные силы войдут в его душу и захватят его. Рождение ребенка еще не считается рождением человека: в ребенке до одного года находится еще не сформировавшийся в человека дух. Новорожденный – это просто оболочка, вместившая потусторонний дух, который пока что, пока ребенку не исполнится один год, подвержен влиянию всевозможных демонов. Демоны появляются из земли, поэтому и не ставят ребенка на землю. В очень редких, крайних случаях мать может передать ребенка на время кому-то из членов семьи, но никогда не положит ребенка в кроватку и не поставит его на землю, пока он не научится ходить. Только так можно противостоять темным силам, которые охотятся за душой ребенка! Кроме того, считается, что ему некоторое время страшно в новом мире без тела матери. Это еще одна причина, по которой женщины все время носят детей до одного года на себе. Такая традиция дает свои положительные результаты: все балийские дети вырастают с устойчивой психикой. Немаловажно и то, что находясь все время возле матери, ребенок никогда не бывает лишен материнского молока. Даже в более старшем возрасте, до четырех лет, дети при их желании будут обязательно накормлены материнской грудью. Это положительно сказывается на их здоровье. Так они растут счастливыми. Вот, посмотрите! – Ван Донген указал на молодую мать с ребенком, идущую нам навстречу.

Женщина грациозно и без всякого видимого напряжения несла довольно крупное дитя, он был привязан у нее на боку большим цветастым платком. Лица обоих дышали спокойствием и радостью. На губах матери плавала загадочная улыбка Джоконды, а ребенок весело смотрел на нас блестящими любопытными глазенками.

«Ничего не скажешь, – успел я подумать, – абсолютно счастливая пара».

– Люди здесь очень счастливы, – как бы подхватил мою мысль Ван Донген, – потому что они живут в согласии со своей природой. У вас все не так, – он снова начал противопоставлять балийскую культуру европейской. – У вас так принято, что большинство женщин, дав жизнь ребенку, тут же пытаются от него отделаться. Наверно, они морально не готовы к единению с ним. Матери отдают детей во всякие системы воспитания, поручают их бабушкам, дедушкам, няням… Кто угодно занимается ребенком, только не родная мать, ей некогда – она должна работать и делать карьеру!

Ван Донген повысил голос и опять заговорил назидательным тоном:

– Результаты такого воспитания ужасны: дети, оторванные от взрослого, защищающего их существа в нежном, несознательном возрасте, не чувствуют привязанности к взрослым и впоследствии. Они вечно орут, вопят, дерутся. Окружающие говорят, что дети капризны, плохо воспитаны. А кто их воспитывает, если не мы сами?! Кому предъявлять претензии, если не к себе самим?! Ну да ладно, я снова слишком увлекся, – прервал он себя, – достаточно о детях. Мы подъезжаем к озеру Братан.

Мы вышли из машины, вслед за нашим провожатым прошли около сотни шагов за деревья, стеной отделявшие нас от водной глади, и застыли, как изваяния, не в силах ничего сказать.

Перед нами в окружении гигантских вечнозеленых деревьев, в небольшой котловине меж невысоких гор лежало круглое голубое озеро. Слева от нас у самого берега, отражаясь в зеркальной глади озера, стояли две пагоды. Они напомнили мне пирамиды майя, только вместо ступенек у них были многоярусные крыши. Чуть в стороне от них, возле мощного дерева с неохватным, покрытым вертикальными бороздами стволом, раскидистой, непроницаемой для солнца густой кроной и переплетенными корнями, толстыми змеями выступающими из земли, лежало множество подношений – всевозможные деревянные и каменные фигурки, сплетенные из волокон и листьев украшения, небольшие букетики, перевязанные цветными лентами, бантики, лоскутки… Торжественная звенящая тишина стояла над озером, превращая в огромный храм все пространство вокруг него…

Не знаю, сколько времени мы простояли на берегу, зачарованные, прежде чем пришли в себя и безмолвствуя пошли к машине. У Григория был совершенно отсутствующий вид. Ван Донген поглядывал на нас и, похоже, ждал наших вопросов.

– Ничего прекраснее мне еще не доводилось видеть! – я попытался выразить свое восхищение и свою благодарность ему за то, что он, почти что против нашей воли, привез нас сюда. – А скажите, что означают эти приношения под деревом?

– Дело в том, что по верованиям балийцев корни этого дерева уходят в ад, а крона устремлена в рай. Это дерево – символ человеческой жизни. Балийцы считают его священным, относятся к нему особенно трепетно и приносят ему благодарственные жертвоприношения.

Отвечая мне, Ван Донген все время смотрел на Григория. Потом вдруг подошел к нему вплотную и тихо спросил:

– Говорят, что люди, осененные свыше, чувствуют здесь особое душевное волнение. Как ваши ощущения, господин Ачамахес?

Григорий посмотрел на него как-то растерянно и поспешно отошел со словами:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

«Да, голубчик, – подумал я, – похоже, тебе есть что скрывать…»

Ван Донген не стал больше досаждать ему и предложил продолжить поездку. Мы сели в машину.

У меня было такое ощущение, что Григорий, находясь рядом со мной, просто терпит мое присутствие как нечто необходимое. Да и я не находил в нем ничего приятного. Мы с ним, как старые супруги, устали друг от друга, но вынуждены были сосуществовать. Во имя какой-то высшей цели.

Тем временем мы, наконец, добрались до ювелирной фабрики – цели нашего сегодняшнего путешествия. Если бы те роскошные черные жемчужины, которые нам показали, увидела моя сестра, она бы пищала и визжала от восторга. Мне же пришлось скучно, но с деловым видом говорить об их качестве, тонкости и красоте золотой оправы, об условиях поставки, сроках оплаты и так далее. Короче, изображать вальяжного бизнесмена, крайне заинтересованного закупкой здесь жемчуга и бриллиантов. Григорий удачно подыгрывал мне, делая вид, что он очень уважает мнение босса, хотя сам не знает в этом деле толк.

Ван Донген с безразличным видом стоял в стороне, пока мы беседовали с управляющим фабрики. Небольшого роста, кругленький, в свободном шелковом костюме – он слегка походил на китайца. Для меня оказалось большой неожиданностью, что он довольно понятно говорил по-русски.

«Хочешь иметь богатых клиентов – изучи их язык», – так он объяснил свое знание языка. Что ж, новорусская мода сорить деньгами известна во всем мире.

Мы еще не закончили беседу, когда в магазин ввалилась галдящая толпа российских туристов. Я сказал управляющему, что располагаю временем и могу подождать, пока он их обслужит, но не хотел бы общаться с этими – я жестом показал свое отношение к ним – соотечественниками. Он понимающе кивнул мне и отошел к туристам.

Большинство из них просто глазело витрины и громко обсуждало, кому что больше нравится. Только один мужик, невероятно толстый и с большой лысиной, в сопровождении кричаще одетой дамы с крупными кольцами на пальцах обеих рук стал внимательно изучать самые дорогие изделия – из черного жемчуга с бриллиантами. Его спутница со скучающим видом стояла рядом. Вдруг она оживилась, увидев управляющего, который продвигался в их сторону, по пути раскланиваясь со всеми остальными:

– Пупсик, ты только посмотри на этого идиота! Натуральный китайский болванчик! – голос у нее был визгливый, с интонациями базарной торговки.

Толстяк оторвался от витрины и громко заржал:

– Кстати, об идиотах – ты сегодня еще не звонила мамочке!

– Пупсик, ты умница! – мадам выхватила из сумочки миниатюрный радиотелефон, нажала несколько кнопок и вжала аппарат в ухо, на минуту, пока говорила, превратившись в неконтролируемое, невменяемое и опасное для окружающих существо…

– Чего, Пупсик, нашел? – дамочка бросила телефон обратно в сумочку и лениво потянулась. – Ты же обещал мне серьги с бриллиантами! Давай, Пупсик, по-быстрому покупай и пошли, надоели они мне все тут!

– Дорогая! – строго отреагировал ее спутник. – Вчера я потратил на твои побрякушки двадцать тысяч долларов! Ты не находишь, что для этой поездки уже хватит?!

– Что тебе стоит, Пу-упсик! Подумаешь, три кольца купил! Я хочу еще сережки! – продолжала капризничать дамочка. – Вот эти, побольше, они мне нравятся! Пу-упсик, ты же обещал… – она провела пальцем по его лысине. – Где этот, как его там? Ну, скажи этому сэру, что я хочу померить сережки!

«Сэр» сделал вид, что понимает только ломаный английский наших «новых русских» и, почтительно выслушав господина, с поклоном протянул новоявленной леди выбранные сережки.

Серьги, надо сказать, были великолепные: крупные черные жемчужины в ажурной золотой оправе, окруженные россыпью мелких бриллиантов, смотрелись просто восхитительно. «Да-а, не такой бы цаце их носить… – я наблюдал, как дамочка вертится перед зеркалом, – такие бы на красивую, породистую телку… Да где ж ее взять?.. Жене, что ли, купить?.. Нет, ни к чему… обойдется… Да и сестрица тоже».

Занятый этими мыслями, я не уловил, из-за чего дамочка буквально сорвала с себя серьги, с яростью швырнула их управляющему и выскочила из магазина. Толстяк торопливо просеменил за ней.

Балиец, не выказав ни малейшего раздражения, повернулся ко мне:

– Не правда ли, такие серьги могут быть неплохим вложением капитала?!

– Может быть, – я покачал их перед глазами на вытянутой руке, делая вид, что любуюсь игрой бриллиантов, – может быть… И во сколько же вы их оцениваете? – спросил я нарочито небрежно.

– Не так дорого, всего шесть тысяч, – он чуть заметно хихикнул, – шесть тысяч долларов. Но для вас я готов сделать хорошую скидку! Пять пятьсот вас устроит?

– Хм, пожалуй… – я продолжал играть роль пресыщенного жизнью бизнесмена, – пожалуй, я возьму у вас эти серьги. Но не сейчас, не будем так торопиться, – я заговорщицки подмигнул, – прежде мы все обсудим и подпишем контракт. Пора заняться делом! Делу – время, а время – деньги!

Управляющий покивал головой и сдержанно улыбнулся, оценив шутку.

Я позвал Григория, и мы с важным видом занялись изучением богатого ассортимента. Должен же я был, хотя бы перед Григорием, как-то оправдать эту поездку на Бали.

Я добросовестно и терпеливо рассматривал все, что мне показывали, выслушивал объяснения, уточнял цены, что-то отвергал, чем-то восхищался, изо всех сил скрывая внутреннее раздражение от собственного идиотизма, загнавшего меня в эту ловушку. Кажется, мне это удалось.

К тому моменту, когда началась церемония прощания с управляющим, на моем лице уже прочно сидела маска кретина, счастливого от возможности накупить побрякушек на полмиллиона баксов… Что касается Ван Донгена, то он тоже довольно заулыбался, когда я весьма учтиво и многословно поблагодарил его за содействие, выразив полное удовлетворение посещением фабрики и заключением столь выгодного для меня контракта.

«Нужен он мне, как прошлогодний снег!» – но это я мог сказать только мысленно.

Я был уверен, что уж теперь-то мы вернемся в отель. Не знаю, как чувствовал себя Григорий, а я просто мечтал снять пропотевшую за день рубашку и хотя бы принять душ, если уж не искупаться в океане. Но не тут-то было! Мы еще не успели разместиться в машине, как Ван Донген радостно возвестил:

– На вечер у меня для вас есть прекрасное развлечение! Такого вы нигде больше не увидите. Сегодня вечером в одной общине будут необычные танцы, европейцы сказали бы – танцы транса. Вообще-то иностранцев туда не приглашают, но я знаком с теми, кто позволит вам присутствовать. Уверяю вас, что это совершенно необыкновенное зрелище! Я настаиваю, чтобы вы посмотрели! – не удержался он от категоричности.

Я вопросительно посмотрел на Григория, но он предоставил мне право решать.

«А почему бы не пойти на эти танцы-трансы? – прикинул я. – В конце концов, что мне делать вечером?..»

– О, да, конечно, это интересно! – я изобразил самую радостную из своих дежурных улыбок. – Мы с большим удовольствием пойдем.

Как же я потом возблагодарил самого себя, что не отказался от этого предложения! Ван Донген подарил нам дивное, невероятное зрелище!

По крутым ступенькам каменной лестницы мы поднялись на вершину большой скалы на берегу океана. Там было устроено что-то вроде смотровой площадки, на ней стояли два столика. За одним из них, слабо освещенным красноватым языком короткой толстой свечи, уже сидело несколько гостей, приглашенных на тайную церемонию. Мы разместились за вторым. Служитель, похожий на монаха, тотчас же поставил перед нами зажженную ароматическую свечу и запотевшие бокалы с кисловатым, приятного вкуса напитком.

Внизу, на песке возле скалы, горел яркий костер, все остальное пространство берега, за исключением освещенного костром круга, было скрыто густой темнотой. Где-то там, в этой темноте, мерно звучали невидимые барабаны. Под их ритмичные удары вокруг костра, слегка приплясывая, двигались фигуры в странных, похожих на балахоны одеяниях. Барабаны звучали беспрерывно, постепенно ускоряя ритм, и люди двигались по кругу все быстрее и быстрее, выкрикивая в такт что-то, состоящее из одних гласных: «У-у-у… У-у-у… У-у-у…» Чем быстрее они двигались, тем больше завораживало, захватывало меня это кружение, перенося все мое существо в далекое-далекое прошлое, чуть ли не в каменный век…

Прикованный взглядом к костру, я чувствовал, что душа моя плавится в его очищающем пламени и сверкающими искрами уносится в звездное небо… Сознание как бы раздвоилось: я был зрителем и участником одновременно. Вероятно, поэтому я не заметил, как за нашим столиком напротив меня появилась молодая женщина.

«Интересно, кто она? Наверно, туристка… Как она сюда попала?» – Женщина загадочно улыбалась, а я молча рассматривал ее подсвеченное снизу лицо. Оливкового цвета кожа, тонкие, будто точеные черты, темно-карие глаза под чуть припухшими веками, правильной формы небольшой носик, яркие, четко очерченные губы – настоящая восточная красавица из сказок «Тысяча и одна ночь». Мне безумно захотелось увидеть ее всю, целиком, и она, словно повинуясь моему желанию, встала и медленно, гибко покачиваясь, обошла вокруг стола, снова остановившись напротив меня с той же загадочной улыбкой. Легкое, переливающегося зеленоватого цвета длинное платье облегало ее фигуру, струилось по ней, подчеркивая ее совершенство. На тонких изящных руках чуть звякнули золотые браслеты, маленькие ступни, перехваченные золотистыми ремешками туфелек на высоких каблучках, дразняще выглядывали из-под края платья. Вся она напоминала запретный плод из садов Эдема.

Мужское начало всколыхнулось во мне. Но я не представлял, кто она и как следует вести себя с ней. С трудом отведя от нее глаза, я толкнул локтем Григория, пытаясь намеренной грубостью привести себя в чувство:

– Ты только глянь, какая телка! Как она тебе?!

Григорий взглянул на нее как-то виновато и, запнувшись, сказал:

– Да, красивая… очень красивая… женщина. – Слова «телка» в его лексиконе не водилось, выговорить такое он был не в состоянии.

Женщина посмотрела на меня в упор и, улыбнувшись белозубой улыбкой, заговорила по-русски:

– В России слово «телка» не расположило бы меня к вам. Но мы на Бали, а здешнее население питает к коровам священные чувства. С балийскими коровами, в отличие от русских недокормленных бурёнок, я даже не прочь поменяться местами. В смысле почитания, конечно же.

Её собственная шутка ей понравилась, она откинула свои чёрные волосы на спину, не переставая улыбаться. Она не только не сердилась на меня, но и показывала, что расположена к знакомству.

– Вы говорите по-русски? Я приятно удивлён, – еще больше воодушевился я. – Как вас зовут?

– Лайма, – представилась она, протянув мне красивую руку с тонкими пальцами.

«Удобный случай проявить свои джентльменские манеры», – подумал я, прислоняясь губами к её кисти.

– Очень приятно, – сказал я. – Стас. Моего друга зовут Григорий.

Григорий кивнул. Его, по всей видимости, нисколько не заинтересовало то, что эта весьма привлекательная женщина решила разбавить наше мужское общество.

– У вас редкое, необычное имя, – продолжил я беседу. – Я вижу, что в вашем лице есть что-то прибалтийское, но в то же время присутствие южной крови тоже оставило на нём свой характерный, я бы сказал, страстный, отпечаток.

Она кокетливо засмеялась:

– Вы весьма точно угадали историю моей семьи. Позвольте мне не углубляться в подробности: на их пересказ уйдёт слишком много времени.

– Нам было бы интересно, но если вы не хотите… – я ничуть не огорчился тому, что не услышал родословную прибалтийской тропиканки, так как мне был важен сам разговор, а не его тема. – Вот уж не ожидал встретить здесь, на Бали, такую красавицу из России. Какими судьбами? – спросил я.

Лайма продолжала держаться непринуждённо, не забывая демонстрировать свои красивые белые зубы и голубые глаза.

– Скажем так: меня сюда привела моя южная, страстная кровь, как вы только что выразились. Прекрасный остров, не правда ли?

– Да, – согласился я.

– А у нас потихоньку обнаруживаются точки соприкосновения, – заметила она. – И что же вам больше всего понравилось здесь?

– Вообще-то, всё, но мы недавно приехали и ещё не успели, как следует, оглядеться, – замялся я.

– Я вам завидую, у вас ещё всё впереди, – Лайма сделала вид, что она здесь бывалый человек. – Сказать по правде, я не могу выделить ни одного места, которое мне не нравилось бы. А кроме того, здесь очень дружелюбные и доверчивые люди. Это создаёт ощущение приятной расслабленности. Я настолько пленилась островом, что рассчитываю продлить свою визу. Я хочу продлить свой полет над земными невзгодами.

«Я готов полетать с тобой», – подумал я.

Маленькое любовное увлечение на лоне экзотической природы представилось мне в тот момент заманчивым. Отдых был мне необходим, и я был уверен, что случай дал мне возможность восстановить силы в компании красивой женщины.

– Значит, вы – здешний старожил? – спросил её я.

Она кивнула, не сводя с меня глаз.

– В таком случае, вы обязаны устроить для нас, новоприбывших, небольшую экскурсию. Мы же, со своей стороны, обещаем не остаться в долгу. Можно, к примеру, обсудить возможность ужина на плавучем ресторане.

– Мне очень жаль, но я ещё не знаю своего расписания на ближайшие дни, – огорчённо произнесла Лайма. – Поверьте, я бы с удовольствием стала вашим гидом. – Она бросила взгляд на свои часы на руке и заторопилась. – Мне было приятно с вами познакомиться, но, боюсь, я с вами заболталась и опаздываю. Придётся вас покинуть.

Она быстро встала из-за стола.

– А я было хотел предложить выпить по коктейлю, – я попытался её задержать.

– С вашей стороны нехорошо задерживать женщину, которая торопится. До свидания. – Она кивнула мне и пассивному Григорию.

Но не успела она сделать и шага, как её нога подвернулась. Григорий, возле которого Лайма стояла, машинально подставил ей свою руку.

– Неужели у меня сломался каблук? – страдальчески произнесла Лайма. – Ну-ка, я посмотрю. – Она нагнулась, не отпуская Григория. – Нет, все в порядке. Спасибо вам. – Она улыбнулась своему спасителю.

Лайма медленно отпустила руку Григория и ушла. Я проводил её взглядом.

То, что я поддался обаянию этой женщины, вовсе не означало, что от меня ускользнул последний жест Лаймы. Отпуская руку Григория, она что-то оставила в ней.

– Ты никогда раньше не встречал эту женщину? – с тревогой в голосе спросил меня Григорий.

– Нет, сегодня я видел её впервые в жизни.

– Смотри, что она мне сунула, – и он раскрыл ладонь.

На ладони лежала скомканная бумажка, только что покинутая изящной лайминой ручкой.

– Давай вместе прочитаем, что она тут написала, – предложил Григорий. – Я не хочу иметь от тебя секретов. Даже если она назначила мне любовное свидание, я хочу, чтобы ты об этом знал. Эта женщина мне неприятна.

– Как знать, может быть, содержание записки изменит твоё к ней отношение, – сказал я, ухмыльнувшись.

Пока Григорий разворачивал записку, в мою голову лезли всякие глупые ревнивые предположения.

Записка же не содержала никаких сокровенных признаний. Лайма указала в ней время – 25-ого, 3 часа дня, и… номер и код сейфа в камере хранения на автобусном вокзале.

– Сегодня – двадцать четвёртое, – сказал я. – Завтра тебя ждет сюрприз.

Григорий серьёзно посмотрел на меня и тихо проговорил:

– Знаешь, Стас, мне как-то не по себе. Не нравится мне эта Лайма. У меня такое ощущение, что тот, кто хотел моей смерти в Тайланде, не оставляет меня и здесь. Эта женщина кажется мне опасной. Ты можешь думать о ней, что угодно, но я бы не хотел ещё раз её встретить.

– Брось, я не вижу в ней никакой опасности. По-моему, ей просто нечем заняться. Она отдыхает здесь и развлекает себя тем, что заводит знакомства с заезжими мужиками. Этой запиской она просто соблазняет тебя. Она безобидная телка.

– Возможно, ты изменишь своё мнение, если посмотришь вон туда.

И Григорий глазами указал в сторону. Слегка повернувшись, я увидел Лайму: она стояла за деревом и наблюдала за нами, забыв о своём важном деле, торопившем ее покинуть нас. Мне это показалось странным, но не опасным, как думал мой друг.

– Веди себя так, как будто ты ничего не заметил, – встревожено порекомендовал мне Григорий. – Теперь ты понимаешь, что у этой женщины на уме нечто большее, чем обыкновенный флирт. Надеюсь, завтра мы не поедем открывать этот дурацкий сейф? – спросил он.

– А вот и не угадал, – ответил я; мне хотелось развлечений и продолжения общения с Лаймой. – Сейф мы откроем. Это же интересно, что в нем. Радости, да будет тебе известно, разбросаны по жизни вперемешку с опасностями.

– С этой бабой нам лучше не связываться, – твердил свое Григорий.

– Да что ты заладил одно и то же, – пожурил его я. – Мы же не дети, справимся как-нибудь вдвоем с одной женщиной, если что. Подождём до завтра.

За разговорами с Лаймой и Григорием я и не заметил, как и чем закончился танец транса у костра на берегу океана.

Глава третья. Григорий.

Хотя Стас и пытался скрыть свои чувства, это ему не удавалось. Он настолько увлёкся Лаймой, что потерял голову. Мне не понравилось, что солидный бизнесмен и очень рассудительный человек при появлении мало-мальски симпатичной женщины напрочь забыл об опасностях, подстерегавших нас на каждом шагу. Более того, этот солидный бизнесмен был женат, и его желания шли вразрез с его положением главы семьи. Впрочем, они с женой не ладили настолько, что мне было непонятно, почему он от неё ещё не освободился.

Если даже отбросить вопросы нравственности, его новое знакомство всё равно мне не нравилось. Какие-то смутные чувства говорили мне, что от этой Лаймы следует ждать беды. Но этого было недостаточно, чтобы Стас поверил мне.

Рано утром к нам на этаж пришёл Ван Донген вместе с крохотным балийцем, одетым по-походному. Оказалось, что Стас договорился с Ван Донгеном о помощи в организации экскурсий по острову и забыл об этом. Но наш покровитель не забыл.

Он представил балийца как профессионального гида, знатока местных обычаев. Звали его Команг Арманди. Для меня он не представлял никакого интереса, так как не понимал по-русски.

Господин Команг Арманди намеревался отвезти нас в древний разрушенный храм, где поселились обезьяны.

– Он говорит, что это нас позабавит, – объяснял мне Стас. – Ты как к обезьянам?

– Да, вообще-то, никак.

– Ты хоть знаешь, чем они питаются? Запомни: кормление обезьян в храме – важная балийская традиция. Местное население верит, что обезьяны приносят удачу, и почитают за честь их подкармливать.

После такой речи Стас сделался очень торжественным и важно, будто выполняя некий долг, отправился на рынок за бананами.

Вскоре он вернулся с большой спортивной сумкой, в которой были сложены пакеты с бананами. Бананы эти были вдвое меньше тех, что мы привыкли видеть на прилавках российских магазинов, но они слаще «наших» и, если верить балийцам, полезнее.

Моя история знакомства с бананами началась с забавного эпизода, произошедшего давным-давно, в моем детстве. В те незапамятные времена один мамин знакомый привёз ей из командировки в Южную Америку ящик банан. Знакомый, как лицо высокопоставленное, быстро исчез, оставив маму наедине с этим ящиком и раздумьями о том, что с ним делать. Никто из соседей не мог ничего посоветовать. А надо отметить, что советский человек того времени знал о бананах исключительно по картинкам. Единственное, что мама знала доподлинно, это то, что бананы – обезьянья еда. Таким образом, у нас появился повод на две недели стать завсегдатаями зоопарка.

Я никогда не забуду наших визитов к обезьянам. Каждый раз, завидев нас издали, они принимались бурно выражать свой восторг. Я помню их волосатые лапки, тянувшиеся ко мне. Я помню их чёрненькие глазки и чёрненькие пальчики, которыми они аккуратно очищали наши бананы от кожуры.

Будучи сообразительным мальчиком, я, заметив, что неизвестные фрукты нравятся обезьянам, решил лично их попробовать. Осторожно вытащив из ящика один бананчик, я, по примеру обезьян, освободил его от кожуры и медленно, смакуя, разжевал. Бананы понравились мне с первого раза. С тех пор я каждый день втайне от мамы поглощал по одному-двум бананам.

В конце концов, я не выдержал и поделился с мамой своим открытием нового продукта питания. Она не оценила мой опыт по достоинству. Мало того, что она отказалась попробовать банан, предложенный мной, она не на шутку разволновалась за меня и успокоилась только тогда, когда основательно напоила меня марганцовкой. После этого я обходил злосчастный ящик стороной, боясь превратиться, как предрекала мне мама, в обезьяну, наевшись обезьяньей еды.

Оказавшись на заднем сидении джипа господина Арманди рядом с сумкой, наполненной бананами, в течение всей поездки я тоже не прикоснулся ни к одному из них: детские внушения очень сильны в человеке.

Наш гид, должно быть, очень гордился своим новеньким джипом, достойном участия в съёмках очередной части «Парка Юрского периода». Машина, пожалуй, гарантировала бы защиту от зубастых монстров эры динозавров и приятно поражала кожаным салоном и прочими дорогими наворотами. Снаружи балиец оригинально расписал ее, украсив чудо немецкой автомобильной мысли существами местной мифологии.

По пути Команг безостановочно рассказывал что-то Стасу. Говорил он очень эмоционально. По его восторженной интонации я понял, что он не только много знает об острове, но и любит его всей душой. Его акцент был настолько необычен, что даже я, не знающий английского языка, улыбался, слушая его речь.

Вдруг наш джип затормозил. Маленький балиец, прихватив с собой пластиковую бутылочку, выскочил из автомобиля. Ни я, ни Стас ничего не поняли и не спускали с него глаз. Тем временем Команг, произведя ритуальные пассы, нагнулся к ручейку в траве, едва заметному с дороги. Он набрал воды в свою бутылочку, после чего опять совершил мистические пассы. Несколько раз поклонившись неведому кому и что-то произнеся на своём языке, он сорвал желтый цветочек, росший в траве, и опустил его в ручеёк. Произнеся ещё несколько слов, он сорвал другой такой же цветочек и заложил его себе за ухо.

Когда он вернулся в машину, Стас расспросил о его столь странных действиях, а я довольствовался комментарием Стаса. Гид объяснил, что он набирал воду из священного источника. Предварительно он отдал необходимые почести духу источника и принёс ему жертву. Дух благосклонно принял эту жертву, дал воду и одарил смиренного просителя цветочком.

Мне весь этот ритуал показался диковатым. Балиец же считал его естественным. Обряды общения с духами происходят на Бали ежедневно и повсеместно – как по индивидуальному сценарию, который мы видели у ручья в исполнении Команга, так и по установленным церемониям.

В принятых общинных ритуалах нет никого похожего ни на попа с кадилом, ни на жреца с жертвенным ножом. Участники, а ими бывают все члены общины, просто важно расхаживают друг за другом с тарелками фруктов в руках и на головах. Потом появляются танцоры в пёстрых масках и одеждах – они выполняют замысловатые телодвижения, при напряженном внимании остальных. Звучат заклинания на балийском языке. Всё вместе это называется церемонией в храме.

Причем, похоже, вся община, от мала до велика, верит в серьёзность происходящего. Если на церковные праздники в России большинство смотрит, как на красивую игру, дань традиции, не имеющей связи с действительностью, то на Бали все церемониальные действа, кажущиеся европейцам идиотическими, воспринимаются, как значимые события жизни. Культ не является для балийцев пустой игрой. Он определяет их жизнь.

Каждый день балийцы проводят какой-либо ритуал либо готовятся к нему. Ежедневно их мысли подчинены религиозным обрядам. Причем в подготовке и проведении церемоний участвуют поголовно все члены общины. Если кто-то пренебрегает заведенным порядком, община предлагает ему переехать в другое место. Либо живи укладом общины, либо покинь ее.

Среди балийцев почти отсутствуют вульгарно заземленные души, столь характерные для всех остальных современных народов. Почему? Духовно жители Бали сродни древним египтянам и древним майя. Они посвящают себя не материальному обогащению и пустым развлечениям, а религиозным церемониям. Это не значит, что все здесь религиозные фанатики. В отличие от нас, разделивших религию и повседневную жизнь на две несоприкасающиеся области, балийцы религию сделали своей жизнью. Мы обращаемся время от времени к Богу с молитвами, покаяниями и просьбами, а их менталитет таков, что они в каждый момент чувствуют себя живущими под Богом. То, что христиане называют духовным напряжением, для них давно стало стилем жизни, поэтому их лица светятся радостью. Их дух уже достиг того совершенства, которого христиане еще собираются достигнуть. Они уже спасены. У них нет поводов к тому, чтобы чувствовать себя несчастными.

Заметим, что абсолютно все церемонии по балийской вере проводятся с целью борьбы человека с дьяволом внутри самого себя, для внутреннего самосовершенствования. Другими словами, их воздействие направлено не на Бога, не на задабривание Его, а на стимулирование светлых сил самого человека. Результат очевиден. Почему на Бали нет преступников и тюрем? Потому, что балийцы, согласно своим убеждениям о всеобщей взаимосвязи, знают, что всякий плохой поступок и даже плохая мысль никогда не проходит бесследно, безнаказанно. Как эта философия отличается от христианской, которая устами церквей внушает, что любые проступки и преступления, не говоря уже о злых мыслях, будут прощены Богом, если человек, совершивший их, покается в церкви перед священником. Так же и мусульмане думают, что они очищают себя паломничеством в Мекку.

Глубокая, пронизывающая всю жизнь духовность – вот причина восторгаться балийцами (их всего-то три миллиона). Белые люди, возведшие материальные ценности во главу угла своего мировоззрения, в сравнении с балийцами кажутся наивными и глупыми. Правильно балийцы предполагают, что белые люди – демоны: только демоны могут жить недуховной жизнью.

Никогда балиец не пригласит белого человека на какое-либо свое таинство. Причина в том, что белые люди не верят ни в церемонии, ни в таинства, ни вообще в религию балийцев. А поскольку они не верят, то своим присутствием на таинстве вносят диссонанс в общий поток сознания. Зачем лишняя трата энергии?..

Храм, к которому меня и Стаса подвез Команг, хотя и был заселен обезьянами, обыкновенными мартышками, все-таки был действующим храмом, поэтому наличие бананов оказалось не единственным условием допуска в него. На входе нас остановили двое старых привратников, предложивших нам обзавестись саронгами.

Саронги эти представляли собой куски цветастой ткани, которые повязываются вокруг бёдер. В таком имидже мы стали походить на шотландцев в юбочках, что развеселило меня.

– Здесь нет ничего смешного, – попытался урезонить меня Стас. – Ты же входишь в священное место. Вот в православной церкви ты бы снял шапку, в синагоге – надел бы кипу. В мечеть тебя бы не пустили в обуви. А здесь изволь носить саронгу и не смейся.

Я стер с лица улыбку и важно направился внутрь храма, но тут неподалеку заметил наших старых знакомых, русских: толстяка из магазина жемчужных изделий и его жену. Старики-служители бегали вокруг них, бойко переговариваясь между собой: их проблема, как было видно со стороны, состояла в том, что им не удавалось подобрать саронгу, подходящую к габаритам этого посетителя. Перепробовав несколько тряпок, они не нашли ни одной, достаточной, чтобы должным образом обернуть толстяка, а без саронги он рисковал не попасть в святое место.

Посовещавшись, балийцы, наконец, нашли выход из положения. Они связали две саронги между собой и уже этой связкой обернули растолстевшего за годы «перестройки» «нового русского». С двумя узлами (спереди и сзади) толстяк стоял перед Божьим храмом, положив руки на живот, как на подушку. Группа несдержанных европейцев, высыпавшая из подкатившего туристического автобуса, при виде этого зрелища разразилась громким хохотом. Сами же творцы смехотворного костюма, балийцы, скрючившись от смеха, скромно отвернулись. Стас тоже поддался общему настроению.

Бедняге толстяку ничего не оставалось делать, как улыбаться. Не бросаться же ему было на смеющихся, чтобы заткнулись. Его жена, разряжая сцену, подхватила его под руку и потащила вглубь храма. В ушах этой женщины блестели золотые серёжки с чёрными жемчугами, те самые, которые она при нас требовала у мужа в магазине.

Стоило парочке скрыться, мы вспомнили, зачем мы приехали, и принялись осматривать древние сооружения. Балийцы считают, что когда человек входит в храм, он как бы возвращается в свой истинный дом, куда стремится его душа. Из мира испытаний как бы возвращается домой.

Средний двор храма посвящен духам предков. Предки – это не только бабушка и дедушка, а все людские реинкарнации, закончившие цикл воплощений и ставших частью вселенского Бога. Именно этой своей частью Бог обращен к людям.

Алтарная часть храма включает несколько пагод. По сути, это весь внутренний двор. Туда допускаются только балийцы-индуисты во время храмовых церемоний.

Все храмы поддерживаются находящимися вокруг них общинами. Речь идет о больших храмах или храмах, относящихся ко всей деревне, к одной или нескольким общинам. Есть еще и домашние храмы, которые поддерживаются на средства семьи.

Мы вошли в большой храм. Казалось, над всей его территорией безраздельно властвовали обезьяны. Они приставали к туристам, выделывали акробатические номера на деревьях, просто сидели кучками на камнях и грелись на солнце. «Будь осторожен, – сказал я себе, приготавливая бананы. – Перед тобой – дикие животные, могут и покусать».

Бродя по обезьяньему храму и раздавая мартышкам угощенье, я наткнулся на большой камень, на котором сидел старый больной обезьян. Его тело было покрыто розоватыми опухолями. Скорее всего, дни его были сочтены. Я с жалостью вглядывался в его грустные глаза.

– Не смотри на меня так пристально. Ты угадал, я умираю, – вдруг услышал я.

Вернее, не услышал, – обезьян не говорил со мной человеческим языком, – а понял, уловил его мысль. Для того, чтобы услышать животное, мне не требовались уши.

– Как? – оторопел я. – Ты можешь мыслить?

– А что в этом удивительного? – пронеслось в ответ в моем мозгу. – Один из ваших сказал: я мыслю, значит, существую. Но ведь верно и обратное: я существую, значит, мыслю.

После этих слов мне стало не по себе, и я серьёзно забеспокоился, не перегрелся ли я под экваториальным солнцем. Со мной, как ни в чём не бывало, разговаривала макака. И не просто разговаривала, а философствовала!

– Что же из того, что я макака? – старый обезьян читал мои мысли, как и я – его. – Дарвин доказал, что мы с тобой – родственники. Поэтому не очень-то возвышай себя надо мной.

– Как вы тут живёте? – спросил я, тушуясь и не зная, что сказать.

– Наслаждаемся жизнью, как можем, – важно ответил обезьян. – В этом смысле мы очень похожи на вас, людей, не правда ли?

– Ты прав, – я вынужден был с ним согласиться.

– Например, мы, как и вы, любим всё блестящее.

Я проследил за взглядом моего необычного собеседника и увидел группу японцев. Поблёскивая фотоаппаратами, кинокамерами и оправами своих солнцезащитных очков, они дружно следовали за своим гидом.

– Видишь это стадо? – спросил обезьян. – А теперь смотри, как один из наших обзаведётся в нем красивой игрушкой.

Некий пожилой японец, отстав от своей группы, увлечённо снимал на камеру игравших на дереве обезьян. Они, словно позируя, принимали уморительные позы, старались на славу. Увлекшийся съемкой скуластый человечек не мог и предположить, что его, представителя цивилизации, шерстистые создания просто дурачат. Пока макаки на дереве отвлекали японца своими ужимками, над ним с другой стороны нависла угроза. По каменной кладке полуразрушенной стены к нему осторожно, не сводя с него внимательных глаз, подкрадывался их соплеменник. Мне хотелось окликнуть японца, но я не мог обидеть старого обезьяна, доверившего мне наблюдать секретную операцию.

К ничего не подозревавшему японцу сбоку быстро протянулась волосатая лапа и рывком лишила его очков. Жертва охнула, а воришка моментально оказался на дереве среди своих. Обезьяны вовсю потешались над человеком: паясничая, они передавали очки друг другу, примеряли их и как бы передразнивали их прежнего владельца. Японец метался, задрав голову, кричал, размахивал руками, что привело обезьян в еще больший восторг. Их развлечение продолжалось до тех пор, пока их жертва не поняла, что пропажу ей никогда не вернуть.

– А вы говорите, что мы глупее вас. Вы тоже можете нас позабавить, – прокомментировал мой собеседник, улыбаясь, выходку своих сородичей.

– Григорий! Мы тебя потеряли, – ко мне приближался Стас.

Он и не подозревал, что за ним увязался хвост.

– Ты знаешь, что идёшь не один? – спросил я его.

– Ты имеешь в виду Команга?

– Нет, обезьяну.

Стас оглянулся и увидел крупного самца, следовавшего за ним по пятам. Сперва мой друг отступил, но потом растопырил руки, по-обезьяньи обнажил зубы и рыкнул так, что его преследователь ретировался. «Удивительно, насколько человек родственен животному, – подумал я. – А животное – человеку?»

– Эх ты, напугал обезьянку, – пожурил я Стаса. – Ему ведь была нужна только та пара бананов, которая еще осталась у тебя.

– Нечего оставлять себе бананы, – услышал я от старого обезьяна. – Вы ведь принесли их для нас. Вот и отдайте их нам без лишних церемоний. Кстати, у тебя самого ничего не осталось? – и он хитро посмотрел на меня.

Я понял намёк: в моём пакете была еще целая связка. Я не замедлил предложить их философствующему зверьку.

Поедая мои бананы и щедро делясь ими с набежавшими со всех сторон соплеменниками, старый обезьян, как бы между делом, произнес:

– А ты ведь еще кое-что можешь сделать для меня.

Его слова поставили меня в тупик. Бананы он получил, на что еще он рассчитывает?

– Я не знаю, о чем ты, – развел я руками, и в то же мгновение вспомнил израненных тайских слонов, которых я лечил. – Постой, я, кажется, понял. Позволь мне погладить тебя, не кусайся.

– Как я могу укусить того, кто собирается меня исцелить? – старый обезьян приблизился ко мне, подставляя себя под мои руки.

Я медленно провёл ладонью по его шкуре. Потом – ещё раз, ещё и ещё. Под моими руками все опухлости рассосались, а кровоточащие ранки засохли и зарубцевались. Сама шерсть стала пышнее и приобрела насыщенный серый цвет. Я заметил, что существо, находящееся передо мной, значительно окрепло и выглядело как будто моложе.

– Спасибо тебе, человек, – благодарно сказал обезьян. – Только что свершилось то, что эти камни издревле не видели. Мало что может сравниться с добром, которое ты сделал, но все же прими от меня вот это.

И он протянул мне… золотые очки японца, неведомым способом перешедшие к нему. Я с улыбкой принял дорогую безделушку.

– Теперь я точно знаю, что Бог действует на земле через вас, людей, – еще раз поразило меня своим глубокомыслием мохнатое существо. – Но вы запутались, и Высшая сила лишь изредка находит в вас контакт. У тебя над головой – ее свечение. Смело иди своей дорогой и не оглядывайся на других. Об обезьянах же запомни одно: мы счастливы по-своему. И нам не нужна ваша цивилизация, в которой нет счастья.

Обескуражив меня неимоверной рассудительностью, старый обезьян сорвался с места и растворился в густой растительности. Зато другие обезьяны окружили меня, забрасывая знаками признательности. Эти знаки были представлены блестящими пуговицами, пряжками от ремней, булавками, монетами разных стран, шариковыми ручками… Попали ко мне и драгоценности: парочка цепочек, дамские часики и золотой браслет. И совсем уж неожиданной вещью, подаренной мне мартышками, оказался дамский пистолет «вальтер», настоящий, с полной обоймой патронов.

Рассовав подарки по карманам и в освободившийся пакет из-под бананов, я наткнулся на удивленные, почти сумасшедшие глаза Стаса.

– Гриша, ты раньше никогда не занимался укрощением обезьян?! – прошептал он.

– С чего ты взял? – я деловито ощупал карманы и пакет, нисколько не смущаясь ситуацией.

– Да, вот смотрю на тебя и вспоминаю одного чернявого мальчика из моей юности: он показывал фокусы на рынке, в то время, как его обезьяны прохаживались по карманам зевак.

– Это был не я.

– Но ты не менее удачлив.

Он озорно подмигнул, я улыбнулся ему в ответ, и мы направились к машине, где нас уже ждал Команг.

Открывая дверцу, я почувствовал, что на моё плечо что-то упало. Оказалось, что это – удивительной красоты орхидея, прощальный подарок старого обезьяна. Сам он сидел на дереве прямо над моей головой.

– Прощай! – сказал я ему. – Благодаря тебе я понял, что люди ничуть не умнее рода обезьян и вполне могли произойти от них.

Устроившись на заднем сидении суперсовременного авто, я невольно позавидовал обезьянам, которые умны и счастливы не меньше нашего, и при этом не нуждаются в нашей дорогостоящей и опасной цивилизации.

Мы удивительным образом умудрились приписать разум на земле только себе, неким двуногим. А между тем зоология и биология уже давно доказали, что все живые существа на земле обладают этими крупицами «манны небесной». А обезьяны – чем они отличаются от нас? Принципиального отличия никакого, – обезьяны обладают даже способностью к абстрактному мышлению, – люди долго искали, чем же они превзошли обезьян, наконец нашли: обезьяны якобы лишены чувства юмора, и это главное, что отличает человека от обезьяны! Вот оно, до гротеска доведенное абстрактное мышление! Это последняя попытка человечества отделить себя от обезьян… Но дело в том, что чувство юмора вполне присутствует и у обезьян…

Так чем наша цивилизация превосходит животный мир? Почему мы считаем себя глубоко разумными, а братьев наших меньших – нет? По сути дела каждое животное стремится обеспечить себе выполнение трех функций: функцию размножения, функцию питания и функцию безопасности. Эти функции присущи также насекомым и растительному миру. Но они же движут и нами. Почему мы считаем, что, построив космические корабли и какие-то необыкновенные сооружения, существенно превосходим обезьян? Да обезьянам прекрасно живется. Им ничего этого, что есть у нас, не надо. Они не устали от своей жизни, и у них вполне разумная жизнь. Почему мы уверены, что они не смеются над нами и не считают нас нелепыми бесхвостыми?

Наше представление о себе как о каком-то высшем качестве совершенно оторвано от реальности. Это те же национализм и геноцид, которые присущи всякому малоразвитому и малодумающему народу. Причина того, что один народ начинает считать себя лучше других, в слабоумии этого народа. Люди возомнили себя лучше обезьян и на этом основании отлавливают их и держат в клетках, но таким образом они демонстрируют только свою неразвитость…

Обернувшись ко мне, Стас сказал:

– Обезьяний король, ты не забыл про записку Лаймы? Скоро – три часа, и мы едем к ее сейфу. Мы будем там минут через пятнадцать. А пока что я ознакомлю тебя с планом наших действий.

Мне совсем не хотелось слушать о каких-либо действиях по отношению к Лайме, но отговорить Стаса от авантюры было сверх моих сил.

– Не осуждай моего интереса к ней. Как мужчина, ты должен меня понять, – оправдывался Стас. – А памятуя твое предостережение, я хочу сделать вот что. Я сфотографирую Лайму, и по электронной почте передам ее снимки моим друзьям в Питере: пусть они её хорошенько проверят и вышлют мне досье на неё. Так мы точно узнаем, с кем имеем дело.

На автовокзале Стас нашел нужную камеру хранения и набрал код. Резко распахнув дверцу, он отскочил в сторону. Но внутри не было ни кобры, ни самострела, ни вообще какой-либо опасности – там лежала… белая роза. Так как записку о сейфе Лайма вручила мне, то и роза была моей. Я аккуратно, стремясь не уколоться о шипы, которых, как нарочно, у этой розы было много, вынул цветок. Он был слегка увядшим, но сохранил свой аромат.

– Роза! Белая роза! – торжественно объявил я, поднеся подарок Лаймы к носу Стаса. – Там, кроме розы, ничего нет!

– Совершенно ничего, – ответил мой друг, снова заглянув в сейф.

Хотя в изъятом из камеры цветке не было ничего необычного, мы принялись рассматривать его со всех сторон.

– Понравилась вам моя роза? – вдруг услышали мы голос Лаймы.

Она стояла за нашими спинами и улыбалась. В её чёрные, как ночь, волосы была вплетена точно такая же роза, как та, которую я достал их сейфа.

– Понравилась. Даже очень, – ответил за нас двоих Стас, и по его лицу было видно, что он готов лишиться последних мозгов, если только Лайма обратит на него внимание. – У вас очень оригинальный юмор. Вы, как бы это сказать, внесли детективную интригу в наше знакомство. Я сломал себе голову в попытках догадаться, что же вы для нас приготовили. Вам может показаться смешным, но я ожидал увидеть в сейфе змею или что-нибудь в этом роде. А тут!.. Нет, вы очень остроумно разыграли нас.

Он вошел в роль кавалера и, наверное, забыл бы о своем намерении сфотографировать Лайму, если бы не я.

– Стас, – отвлек я его, – а где наш гид? Он, наверное, ждёт нас в машине и не знает, куда деться от скуки. Ты не хочешь пройтись и поведать ему о наших дальнейших планах? – предложил ему я.

– И оставить тебя наедине с такой красоткой? – Стас ревностно посмотрел на Лайму, но все-таки решил: – Ладно, я быстро. Но если ты попробуешь отбить у меня даму в мое отсутствие, тебе не сдобровать.

Он украдкой подмигнул мне, дескать, все идет, как договаривались. Но я-то видел, что рассудочное борется в нем с инстинктивным. Он, пожалуй, страдал от недостатка половых отношений. А может, он несоразмерно отрастил один орган, который мешал ему правильно жить? Во всяком случае, он, по-моему, напрочь забыл банальную истину, что секс – это непримиримая битва двух, мужчины и женщины, в которой каждый стремится победить за счет другого.

Выбрав в парке скамейку, которая была прекрасно видна с автостоянки, я усадил на неё Лайму и принялся развлекать ее показом безделушек, подаренных мне обезьянами.

– Где вы это всё взяли? – изумилась Лайма.

– Сегодня утром мы были в одном храме. Представьте себе, там обезьяны воруют у туристов особо понравившиеся им вещи. Вот мы со Стасом и обнаружили их тайник со всем этим богатством.

Лайма стала перебирать монеты.

– Вот эту я узнаю, она английская. А эта, с дырочкой посередине, – японская…

– У меня есть что-то более ценное, чем монеты, – с этими словами я протянул женские часики.

– Они же из чистого золота! – воскликнула Лайма.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Посмотрите, как они блестят на солнце. Повернитесь сюда. А теперь сюда?

Я заставил Лайму повертеться не для того, чтобы она насладилась великолепием золотых часов, а для того, чтобы Стас запечатлел её лицо в разных ракурсах.

Заметив, что Лайме понравилась блестящая штучка, я, по доброте душевной, предложил:

– А хотите, я подарю вам эти часики? – я сказал и осёкся: мне стало жалко просто так расставаться с дорогой вещицей.

– А вам не жалко с ними расставаться? – спросила меня Лайма, видимо, почувствовав мое состояние.

Идти на попятную было неудобно.

– Вы подарили нам розу. Пусть эти часики будут ответным подарком.

– Спасибо! – выпалила красавица и, стрельнув в меня глазами, нацепила на руку изящный браслетик.

Пока Лайма любовалась и демонстрировала, как ей подошёл мой подарок, появился Стас.

– О, – сказал он мне, – а ты не промах: завоевываешь женское сердце подарками.

Я по-дурацки улыбнулся. Если б только он знал, как меня тяготило общество этой неизвестно откуда и зачем появившейся возле нас особы.

– Пока я ходил, мне в голову пришла замечательная идея, – обратился Стас к Лайме. – Почему бы нам с вами не поужинать сегодня в ресторане?

– А я как раз сегодня свободна и не знала, чем заняться вечером, – легко согласилась она.

– Восемь часов вас устроит? – радостно предложил Стас.

– Восемь часов будет в самый раз.

– Тогда мы заедем за вами в гостиницу.

Договорившись о новой встрече, Лайма рассталась с нами.

Я недоумевал. Почему мой друг, допуская, что эта женщина очень подозрительна и, возможно, опасна, собрался пойти с ней в ресторан? Зачем ему неприятности?

– Ты действительно хочешь пойти с ней в кабак? – спросил я Стаса, когда мы остались наедине.

– А почему бы и нет? Как видишь, пока что она не сделала нам ничего плохого.

– Неужели ты не замечаешь, что она себе на уме? Мне, например, очень неуютно находиться рядом с ней.

– А мне – наоборот, – парировал Стас.

– Это потому, что в твоей голове любовный туман, – не сдавался я. – А в таком состоянии очень легко просмотреть опасность. Лично мне совсем не хочется встречаться с этой бабой.

– Вот и хорошо, – обрадовался мой напарник, – я пойду один. Но ты не волнуйся, я учту твои подозрения, – заверил меня Стас. – К тому же, мои друзья в Питере наведут справки про Лайму. Я их потороплю, и к встрече с ней буду во всеоружии.

В гостинице Стас первым делом отослал фотографии со своего электронного фотоаппарата. Потом он долго кому-то звонил и долго о чём-то договаривался. Меня его переговоры не интересовали: я знал их тему. Наконец, он сообщил мне, что всё уладил, и что через несколько часов должен прийти факс. По его расчётам, сам он к этому моменту уже будет с прибалткой, а мне он поручал получить факс и, если его содержание этого потребует, доставить его ему.

– Как только факс придёт, его принесёт тебе в номер коридорный. Не бойся, я предупредил его о твоем познании английского языка. Всё, что от тебя требуется – открыть ему дверь, – Стас, вроде, продумал каждую мелочь.

С видом человека, выполняющего важное дело, мой друг приступил к приготовлениям к свиданию. Он побрился во второй раз за день, побрызгался туалетной водой, которую пускал в ход только в особых случаях, и надел свой лучший костюм. Мне не известно, захватил ли он с собой кое-что из аптечных товаров, но я заметил, что вышел он за полчаса до оговоренного времени.

– Не скучай, пока я буду на задании, – сказал он на прощание.

– Не заболей там постыдной болезнью, агент, – съехидничал я в ответ.

Реакции не последовало. Торопливо захлопнув дверь, Стас оставил меня в одиночестве.

Мне было совершенно нечего делать. Пытаясь себя занять, я покрутил механизм настройки радио. Не наткнувшись на стоящую музыку, я обратился к телевизору. На одном из каналов шли новости. Теленовости – интернациональная передача. Их можно смотреть на любом языке. Всем известно, что мир катится в пропасть, и мы стоим на пороге глобальной катастрофы, а то, на каком языке говорит об этом диктор, не имеет значения. Я выключил звук и принялся сам себе комментировать мелькающие картинки. Я и не заметил, как за этим занятием начал клевать носом. Поэтому, когда в дверь постучали, и кто-то принялся кричать на английском языке, мне не сразу пришло в голову, что этот кто-то был коридорным и он обращался ко мне. Я машинально открыл дверь и взял протянутый мне факс.

С листа на меня смотрела Лайма. Её милое личико я сразу узнал, несмотря на непривычный фон. Лайма была сфотографирована рядом с милицейской линейкой, фиксирующей рост арестанта, а в руках у неё были не дорогие часы, с которыми её заснял Стас, а табличка с номером и именем. Ракурсы были классическими: фас и профиль. Выписка из милицейского досье оправдывала самые мрачные мои предчувствия.

Друзья Стаса, очевидно, из «компетентных органов», сообщали, что Лайма Статковичене, уроженка Литвы, родилась в семье Анеле Статковичене и Ибрагима Бек-Кулиева. Прожив в родном городе Каунасе до совершеннолетия, она окончила курсы парашютистов и отправилась в Чечню. Завербовавшись в отряд «Белых колготок», она несколько лет сражалась на стороне бандформирований. Первоклассный снайпер, она лично разработала и провела несколько нападений на колонны российских солдат. Была взята в плен и по невыясненным причинам содержалась в палатке русского командира. Вскоре после этого её обменяли на группу российских заложников. С тех пор её следы потерялись.

Друзья Стаса приписали: «Будь с ней крайне осторожен! Эта женщина использует яды! Если тебе дорога жизнь, не принимай ничего из её рук! Как можно скорее сообщи нам, как она оказалась на острове Бали и что она там делает».

И к такой гадине Стас пошёл на свидание! Я понял, что друга надо было спасать, не теряя ни минуты. Тут я вспомнил о «вальтере», доставшемся мне от обезьян. Сунув его в карман, я побежал в гостиницу Лаймы.

Тяжело дыша, я осмотрел посетителей в ресторане гостиницы. Стаса и Лаймы там не было. Наверное, они уже покинули ресторан, а их дальнейших планов я не мог знать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.