Николай Лединский
Амулет. Книга 2

Не кради

(Библия, Исход, глава 20, стих 15).

Глава первая. Григорий.

Последнее время я стал ловить себя на том, что страшно невзлюбил телефон. Возможно, это было связано с тем, что я прекрасно улавливал мысли звонивших мне людей – как оказалось, по телефонным проводам они тоже передаются. По большей части в них не было ничего особенного, но сама эта двойственность доходившей до меня информации чрезвычайно раздражала. Кроме того, вот уже несколько дней меня не оставляло какое-то странное предчувствие, что именно через телефонный аппарат навалится на меня очередное несчастье.

Звонок прозвучал в середине дня – я как раз приводил в порядок привезенные из Мексики бумаги, давно уже обещанные Станиславу Ивановичу. С большой неохотой оторвавшись от размеренного и успокаивающего занятия, я подошел к телефону. Оказалось, со мной желает побеседовать моя драгоценная мамуля. Ложная тревога! Хотя, опять же – приятного мало – наверняка будет пилить меня на предмет недостатка сыновней любви, или уговаривать навестить какую-нибудь из наших полупомешанных престарелых родственниц, или – и это самое худшее – начнет сватать мне очередную невесту – страшную, как смерть, дочурку одной из своих многочисленных подруг.

Опасения подтвердились на сто пятьдесят процентов: сначала мне пришлось выслушать жалобы матери на одинокую старость – сперва свою, потом – наших многочисленных тетушек, которых я, эгоист этакий, не навещал уже несколько месяцев, и – на закуску – предсказания одинокой старости уже для меня самого.

– Гриша! Ну, как же ты не понимаешь, ведь в сорок с гаком уже поздно будет – кто на тебя, дурня потасканного, позарится. А если и позарится, то вертихвостка какая-нибудь, прости Господи – останешься не только с носом, но еще и с рогами. А дети! Как ты с ними, подросшими, управляться будешь – в шестьдесят-то лет?! О себе не думаешь – о матери подумай, мне уж годов немало, могу и не дождаться внучат. А так хочется понянчить на старости лет. Кстати, у моей подруги, Софьи Андреевны, как раз дочка на выданье – красавица, загляденье просто…

Тяжелый приступ тоски навалился на мою многострадальную голову. Мамины представления о красоте сулили встречу с прыщавой малоподвижной девицей – серой, как мышка, и глупой, как пробка. А не поехать нельзя – обычные отговорки (загружен работой, готовлюсь к совещанию) в случаях, когда маму одолевал очередной приступ брачного гона, совершенно не годились. На все возражения у нее был готов стандартный ответ: «Работа подождет, семья – важнее!».

Неожиданно мне в голову пришла, как тогда показалось, спасительная мысль:

– Знаешь, мама, а у меня ведь уже есть невеста, просто еще не успел тебя обрадовать.

Материнский монолог прервался на полуслове – будто разбился о какую-то невидимую преграду. После томительной паузы, грозившей, как мне показалось, затянуться на неопределенное время, мать все-таки собралась с силами и выдавила из себя:

– Кто она такая, чем занимается?

– Работает в моей бывшей конторе.

– Хм, а ты не врешь часом?

– Что ты, мама, конечно же, нет!

Произнеся эту фразу, я непроизвольно начал вспоминать Милочку – именно такой, какой увидел ее в нашу последнюю встречу. Поразительно – ведь я мог и вовсе забыть о ней, если бы не этот неожиданный мамин наезд. Вспомнив необыкновенно ярко ее лицо, я сказал абсолютно искренне:

– Очень красивая девушка! Молоденькая…

Для того, чтобы представить себе реакцию моей матушки, использовать дар проникновения в чужие мысли не было нужды: и без него я ясно представил, как родительница недоверчиво поджала губы:

– Ну, – с вызовом процедила она, – и кем же работает твоя пассия?

– Секретарем.

– Так я и думала! Ты совсем распустился! Порядочную девушку найти не можешь – так спутался с какой-то секретуткой!

– Не «спутался», мама. И вовсе не с «какой-то секретуткой»! – обиделся я за Милочку, которая, несомненно, была порядочной девушкой. – Ее зовут Мила. Она работает у нас секретарем. Понимаешь – квалифицированным сек-ре-та-рем. И негоже вам, Галина Евстафьевна, в ваши-то лета использовать такую пошлую лексику по отношению к своей будущей невестке.

Мама прекрасно знала, что по имени-отчеству я величаю ее лишь в минуты крайнего раздражения, и тотчас переменила тон:

– Ладно, ладно, – миролюбиво защебетала она. – Ты уж не сердись на меня, сынок. Просто голова кругом от всех этих историй про нынешние нравы… Я надеюсь, что твоя избранница – вполне подходящая партия, и очень рада, что ты наконец-то нашел себе невесту. И знаешь… Это очень кстати! Я как раз собираюсь устроить небольшое семейное торжество, у тебя будет прекрасный повод меня навестить. С Милой.

«Боже! – мысленно простонал я. – Это что же такое делается! Из огня да в полымя! Только смотрин несуществующей невесты мне и не хватало!».

– А что за торжество? – осторожно поинтересовался я, надеясь, что мне удастся выдумать отговорку, чтобы избежать нежелательного визита.

– Да, – обиженно протянула мама, – хороший же у меня сын…

Эта ее фраза частенько становилась увертюрой перед длинными горестными рассуждениями на тему моего пренебрежения сыновним долгом, но на сей раз маме, видимо, было некогда, и она лишь скорбно заметила:

– Как ты мог забыть, что через три дня день свадьбы твоих родителей?!

– Ну, мама, – попытался я ее урезонить, – ведь отца давным-давно нет в живых! А день свадьбы – праздник, который отмечают при наличии обоих супругов. Что же это за торжество выйдет? Скорее, день поминовения – так на то есть совсем другая дата.

– Ты меня не учи! – категорично отрезала мать. – Я сама решаю, когда мне поминать твоего отца! Я всю жизнь его любила и осталась верна священным узам брака до сих пор! Так что для меня день свадьбы – день памяти нашей любви… А ты, между прочим, дитя этой любви, – с пафосом добавила она. – Неблагодарное, к сожалению, дитя.

Я понял, что спорить бесполезно.

– Хорошо, ма, я приду.

«Нет, все-таки женщины – это непредсказуемая и необъяснимая стихия, сражаться с которой просто невозможно. Остается только расслабиться и принять ее, как неизбежность, – подумал я. – Спорить с ними – все равно, что черпать воду решетом. Они живут в ином логическом пространстве, которое является понятным и важным только для них. Мужчине никогда не пробраться сквозь дебри их своеобразных умозаключений, поскольку строятся они не на соображениях разумности или необходимости, а лишь на сиюминутных эмоциях и иррациональных ощущениях. И вот на этой-то сомнительной почве женщины умудряются создавать целую собственную мировоззренческую систему, которой, видите ли, обязаны соответствовать все их близкие, независимо от того, хотят они этого или нет».

– Только, мама, – предпринял я еще одну попытку отвертеться от смотрин, – может быть, я познакомлю тебя с Милочкой в другой раз? Все-таки чужой пока для тебя человек… А в такой день приглашают только самых близких. Да и ей будет неловко…

– Очень даже ловко! – парировала мама. – Раз ты сам называешь ее своей невестой, значит, она уже почти член нашей семьи, – хорошо, что мы говорили по телефону, и мама не могла видеть, как при слове «невеста» мои щеки залились краской стыда. – К тому же, соберутся все наши знакомые, она сможет получше узнать и твою семью, и круг нашего общения. Да и вообще: мне надоело постоянно оправдывать тебя перед людьми. Вечно у тебя все шиворот-навыворот. С женой развелся, сплошные неудачи и неприятности. А ведь ты уже не мальчик! Может, если твоя Мила действительно так хороша, я хоть чем-то смогу гордиться перед своими знакомыми.

– Мама, зачем ты так! Что значит «сплошные неудачи»? Кажется, до сих пор я ничего ужасного не совершал!

Тут уж матушке крыть было нечем, а посему она перешла с атаки на вежливое отступление.

– Ладно, предположим, насчет неудач я погорячилась. Однако и ты не во всем прав. Поэтому прекрати придумывать свои дурацкие отговорки. Я жду вас в субботу к пяти вечера, – и, не оставив мне ни малейшего пути к отступлению, она грохнула трубку

«Так… И кто, спрашивается, меня за язык тянул? – растерянно крутил я в руках шнур от телефона, пытаясь сообразить, как выпутаться из глупого положения. – Ну, выслушал бы очередную порцию маминых причитаний по поводу своей неустроенной личной жизни – ничего, не впервой! Мог бы и потерпеть. А что теперь? Мало того, что наврал с три короба, так еще и впутал в свое вранье постороннего человека! Еще неизвестно, согласится ли Мила сыграть для меня эту роль. Собственно, с какой стати ей соглашаться – мы ведь даже не друзья, а так… бывшие сослуживцы. Да… Влип!».

Я окончательно расстроился и, чтобы хоть немного привести мысли в порядок, отправился на кухню заварить кофе. Несколько глотков ароматного напитка сделали свое дело – мое положение вдруг перестало казаться таким уж мрачным и безвыходным.

«С другой стороны, – рассуждал я, млея от проникающих на кухню солнечных лучей и шоколадного привкуса Irish Cream, – возможно, я неосознанно сделал сейчас вполне стоящий ход. Что, если Мила пойдет мне навстречу, я представлю ее маме, а потом… Да мало ли, что может случиться потом! Я всегда смогу потчевать маму байками о том, что наши отношения развиваются сложно, что я не вполне уверен в своем выборе, и все в таком духе. Зато приобрету неоспоримое преимущество – буду надолго избавлен и от упреков, и от попыток женить меня на каждом синем чулке, попавшемся маме на глаза!».

Эти мысли окончательно вернули мне бодрое настроение – я даже стал напевать себе под нос какой-то легкомысленный мотивчик.

Правда, несколько сложностей мне все же предстояло преодолеть, и преодолеть незамедлительно: во-первых, разыскать Милочку, а во-вторых – убедить ее помочь мне в столь щекотливом вопросе. Вторая проблема казалась мне вполне разрешимой – Мила принадлежала к тому типу девушек, которые всегда нравились моей маме, да и ко мне относилась очень тепло, так что я не без оснований полагал, что смогу уговорить ее на этот необременительный, но крайне важный для меня визит. Но вот первая… Черт, и куда же я подевал ее телефон! Я вспомнил нашу с ней последнюю встречу, вспомнил, как усадил в такси, она протянула мне салфетку с наскоро записанным на ней телефоном… И куда же я подевал сей автограф? Так… В тот день я получил в конторе окончательный расчет и собрал все свои вещи с рабочего места в полиэтиленовый пакет. С ним, кстати, я и в кафе отправился, так что вполне возможно, что салфетку с телефоном Милы я машинально положил именно туда …

Довольно скоро пакет обнаружился – валялся под письменным столом, тщетно ожидая, когда его незадачливый хозяин снизойдет до бесчисленного множества накопившегося за годы работы хлама, который, как это обычно бывает, и выбросить жалко, и разобрать недосуг. Я забрался под стол, вытряхнул из пакета содержимое и принялся торопливо перебирать его в поисках вожделенной салфетки. Вероятно, со стороны я представлял забавное зрелище: солидных размеров дяденька ползает на четвереньках среди каких-то папок, использованных дискет, бланков, бумаг, и вдруг с криком «Есть! Ура!» – выскальзывает из-под письменного стола, при этом довольно ощутимо ударившись затылком о столешницу, поэтому его «ура» переходит в стон.

Но, несмотря на ушибленный затылок, я был вполне доволен собой – телефон Милочки найден! Немного подождав, пока утихнет боль, я решил не откладывать дела в долгий ящик, и набрал номер.

– Гриша! – услышал я в трубке восторженный голос Милочки. – Это ты?! Как я рада! Где ты? Что ты делаешь?

«Вот именно – что я делаю?!» – спросил я себя. Ее радость была такой неподдельной, что я поневоле вспомнил нашу встречу во всех деталях, а вместе с этими самыми деталями – и ее влюбленные глаза. Похоже, я недооценил сложность второй проблемы. Но отступать было некуда, и я ответил:

– Да вот, только что вернулся из Мексики, захотелось с кем-нибудь пообщаться… К примеру, в кафе посидеть… Может быть, ты составишь мне компанию?

– Да-да! Конечно! Когда? – она согласилась на удивление быстро. – Я очень рада буду тебя видеть! Очень!

От этой непосредственной искренности мне стало мучительно неловко и стыдно. Я почувствовал себя мошенником, который собирается обмануть старика или ребенка. Хотя… В сущности, я и был мошенником – ведь я собирался использовать Милочку в сугубо личных, и, если быть честным, совсем не благородных, целях. А она, похоже, свято верит в то, что я сам захотел с ней увидеться! Мне стало совсем скверно на душе и, чтобы хоть как-то компенсировать девушке то разочарование, которое ей предстоит испытать, когда она поймет мои истинные намерения, я пригласил ее в один из лучших ресторанов города. Услышав название заведения, Милочка, как мне показалось, на миг задержала дыхание, а потом, волнуясь, принялась отговаривать меня, предлагая посидеть в менее шикарном и – соответственно – менее дорогостоящем месте. Но мне, как говорится, «попала вожжа под мантию»: я настоял на своем.

Только после того, как встреча была назначена и разговор окончен, я понял, что допустил еще одну непростительную оплошность.

«Зачем я потащил ее в дорогой ресторан?! – думал я. – Ведь у меня к ней, можно сказать, сугубо деловое предложение. А в дорогих ресторанах женщинам делают предложения совсем иного рода! Она ведь, чего доброго, подумает, Бог знает, что!».

Однако переигрывать было поздно – до назначенной встречи оставалось не больше полутора часов, так что самое время было начать приводить себя в порядок. Как назло, все валилось из рук: костюм не отглаживался, пока чистил ботинки – заляпал рубашку, и пришлось искать другую, даже побриться нормально не смог, так и явился к ресторану – со свежими порезами на щеке, словно неопытный юнец.

Я стоял у входа в заведение под названием «Глубина», ожидая Милу, и злился на себя.

«Тоже мне – пижон! Пускать пыль в глаза молодым девчонкам – большого ума не надо! Тем более, если девушка и без того к тебе неровно дышит… А вот как ты потом будешь выкручиваться? Это они все поначалу робкие, юные, неискушенные, а дай им хоть малейший повод (плавали – знаем!) – прилипнут, хуже репейника. И начнется, как всегда: претензии, несбыточные надежды, виды на будущее. Совместное будущее, заметь!».

Навстречу мне вдруг явилось нечто светлое, нежное, окутанное легким запахом сирени и невероятно счастливое. Это была Милочка.

«Что ж, для первого раза очень даже мило. Милая Милочка…» – в который раз отметил я забавную тавтологию, всегда возникавшую у меня в голове при мыслях о ней, и усмехнулся, но тут же одернул себя: «Может, хватит уже злословить и ухмыляться? В конце концов, это ты ее пригласил, и ты заинтересован в этой встрече! Она, заметь, не напрашивалась! А если тебе не повезло в жизни с женщинами, то это вовсе не значит, что теперь, при виде девушки, которая искренне тебе рада, ты можешь кривить рот, как злобный циничный карлик».

Выговор, который я устроил себе, был весьма своевременным, поскольку Милочка уже подошла достаточно близко, чтобы разглядеть ухмылку на моем лице, которую я поспешил сменить на более подходящее случаю выражение вежливого приветствия. Подчеркнуто светским жестом я подхватил свою спутницу под руку, и мы отправились в ресторан.

Несмотря на то, что Милочка была одета в полном соответствии с последними веяниями моды и при этом достойно, со вкусом, я не мог не заметить неуверенности, сквозившей в каждом ее движении. Все выдавало в ней человека, для которого роскошная обстановка дорогого ресторана в новинку: то, как крепко она вцепилась в предложенную мной руку; как нерешительно переступила порог ресторана; как смущенно озиралась вокруг… Ясно было, что непривычная обстановка тяготит ее. Словно канатоходец, идущий по канату, натянутому над пропастью, она была сосредоточена лишь на одном – постараться не сделать неверного движения, не выдать свою неопытность неуместным словом или жестом. Напряжение захватило ее целиком, не давало расслабиться – даже в ее мыслях я не мог прочесть ничего, кроме крайней сосредоточенности. Мне стало жаль свою спутницу, по моей вине переживающую такие неприятные эмоции.

«И зачем только я ее сюда притащил! Она – наивная, скромная девушка, для нее (как, впрочем, и для меня) более привычна обстановка уютных небольших кафе, чем этих пафосных ресторанов. Так чего же ради я разыгрываю перед ней Бог весть что? Ради того, чтобы потешить свое самолюбие? Ради нелепых выдумок моей матушки? Да, похоже, я в очередной раз свалял дурака! Но делать нечего – придется исправлять положение на ходу. Раз вы, Григорий Александрович, имели глупость притащить барышню в заведение, где ей неуютно, то постарайтесь вести себя наиболее приятным для нее образом, чтобы она смогла получить от этого вечера хоть какое-то удовольствие!».

Решив так, я превратился в саму предупредительность – усадил Милочку на стул, галантно отодвинув его, сделал несколько комплиментов. Через секунду к нашему столику подлетел официант, блистая такой широкой улыбкой, словно узнал в нас давным-давно потерянных, но бесконечно дорогих его сердцу родственников. Он протянул нам меню, предлагая сделать заказ, и почтительно склонился рядом, ожидая нашего выбора. Но я даже не взглянул на меню – пребывание в Мексике, хоть и длилось не так долго, все-таки дало мне возможность немного поднатореть в светских манерах. К примеру, я усвоил, что в ресторанах такого класса, как этот, делать заказ по меню считается дурным тоном, предпочтительнее спрашивать рекомендацию официанта. Так я и сделал.

В ответ официант кивнул, изогнул бровь, словно задумавшись, какое блюдо придется нам по вкусу. По крайней мере, так посчитал бы любой обычный его клиент. На его беду, я был клиентом необычным, поэтому без труда прочел в его мыслях то, что мне совсем не понравилось. Во-первых, он мгновенно и безошибочно вычислил наш статус: мы не принадлежали в его классификации ни к нуворишам, с которых можно получить солидные чаевые, ни к завсегдатаям ресторана, ни к бесшабашным гулякам, которых стоит только хорошенько напоить, и они не будут приглядываться к окончательной сумме в счете. Мы были отнесены им к самой бесперспективной и невыгодной категории: случайных посетителей среднего достатка, которые явились сюда, потому что мужчине захотелось пустить пыль в глаза своей даме, но при этом сумма, которую он намерен потратить, четко определена и не оставляет шансов на хороший заработок.

«Наверняка он еще и жмот! – уныло думал официант обо мне. – А его баба – совсем несмышленая девчонка. Ей и одного фирменного десерта будет достаточно, чтобы голова закружилась от неслыханной щедрости этого хмыря. Ну, что ж… Предложу-ка я им, для начала, котлеты по-киевски – они у нас со вчерашнего вечера залежались, никто их не берет. Но ничего – эти сожрут, скандалить не будут. Зато повар меня отблагодарит!».

– Вот, – сказал он вслух, – превосходные котлеты по-киевски. Рекомендую. Так, как у нас, их нигде не умеют готовить – своеобразный, тонкий вкус!

«Ага! Как бы нам от этого своеобразного вкуса не оказаться в Боткинских бараках с пищевым отравлением!» – подумал я, заметив, что мой дар читать чужие мысли, оказывается, может не только доставлять неудобства, но порой приносит ощутимую, можно сказать, утилитарную, пользу.

– Нет, пожалуй, – вежливо отклонил я предложение отведать залежавшейся курятины. – Котлет нам бы не хотелось. Может, что-нибудь еще?

«А этот гусь не так прост! Привередничает еще! – услышал я недовольные мысли официанта. – Небось, перед дамой своей красуется, знатока корчит. Но так и мы не лыком шиты! Что там Петрович еще просил сплавить? Рыба, кажется, тоже дрянь порядочная – неудачная партия пришла. Так мы ее лимоном обольем, петрушечки накидаем, эти лохи ничего и не заметят!».

– А свеженького судака не желаете попробовать? – его улыбка стала еще шире, грозя с минуты на минуту превратиться в гримасу сумасшедшего клоуна. – Даме очень понравится – легкое и вкусное блюдо, к тому же совершенно не повредит ее очаровательной фигуре, – он сопроводил свой комплимент легким поклоном в сторону Милочки и выпрямился, совершенно убежденный в том, что на этот раз я сдамся и приму его предложение, избавив ресторан от пары порций неудобоваримого судака.

– Нет, – отрезал я. – Судак нам тоже не подходит. Знаете что, – я выдержал короткую паузу. – Нам бы хотелось парного мяса. Свинина, например, у вас есть?

– Свинина закончилась, – поспешно ответил официант.

Так я и поверил! Тем более что мне не составило никакого труда прочесть очередную ценную информацию в его голове. Оказывается, на кухню только что завезли партию свежайшего парного мяса для ночного банкета, но неизвестный мне Петрович (насколько я понял – шеф-повар этого ресторана) строго-настрого запретил официантам принимать заказы на свинину до тех пор, пока не поймет, останутся ли у него излишки для обычных клиентов.

– Мне казалось, что я пришел в хороший ресторан, а не в дешевую забегаловку! Или я ошибаюсь? Я поверить не могу, что в заведении такого класса нет простой свинины! – я грозно взглянул на официанта, а Милочка, испуганно – на меня.

– Что вы, Григорий! Я с удовольствием поем судака…

Но я не дал ей договорить:

– И я, и моя дама будем есть свинину, и точка.

«Так, – официант был явно озадачен, – теперь нужно выбирать, что хуже: скандал с этим непонятным парнем, который требует свинины, или нагоняй от Петровича? Что ж, положим, Петрович-то – свой человек. Поворчит, да и забудет. А от этого типа еще неизвестно, чего ждать. Похоже, придется все-таки принять у него заказ – за скандал с клиентом начальство по головке не погладит. Черт с ним, пускай подавится своей свининой!».

– Думаю, мы сможем что-нибудь сделать. Только для вас – фирменное блюдо от шеф-повара, – и официант снова улыбнулся дежурной улыбкой, но на этот раз она получилась довольно кислой, напомнив маски химер или медуз на ограде Летнего сада. – Итак, две порции свинины, – записал он в свой бланк мой заказ и выжидающе взглянул в ожидании продолжения.

– Да, – я раскрыл меню, решив, что следовать его рекомендациям не только бесполезно, но и просто опасно для здоровья. – Две порции свинины, два греческих салата, два бокала красного сухого «Каберне» и десерт для дамы. И как можно скорее.

«Еще чего! Мне и так сейчас влетит по первое число, а ему, видите ли, скорее! Раз так приспичило – посиди и подожди, пока тебе приготовят!».

Я посмотрел ему в глаза и настойчиво повторил:

– Как можно скорее. Мы очень торопимся.

Официант, сконфуженно отведя взгляд, ретировался на кухню – улаживать проблему с шеф-поваром, а Милочка удивленно посмотрела на меня:

– Разве мы спешим? Куда? – спросила она с легким испугом, и я прочел ее невысказанные мысли: «Что он задумал? Для чего затеял эту встречу? Куда собирается меня вести? Неужели к себе домой? Но я не хочу! Не хочу! Он очень мне нравится, но это… это все испортит».

Я поспешил ее успокоить:

– Никуда мы не торопимся, не волнуйся. Просто, видишь ли, я слишком хорошо знаю это жулье. Если их не подгонять – ни черта не будет сделано!

«Как он стал резок! – удивленно подумала моя спутница. – Никогда за ним ничего подобного не замечала. Даже подумать не могла, что он может быть и таким – категоричным, жестким. Странно, но это ему идет. Мужчин украшает твердость. А он еще и такой красивый… Необычный, странный и… так мне нравится! Только бы он не догадался, что нравится мне!».

Невольно подслушав эти мысли Милочки, я смутился. Мне стало неловко – так, словно я прочел чужое письмо, заглянул в интимный девичий дневник. Но – увы! – свой «изоляционный галстук» по случаю похода в ресторан я оставил дома, так что никакой возможности перестать читать мысли собеседницы у меня не было.

«Нехорошо-то как выходит! – сокрушался я про себя. – Я ей нравлюсь, пригласил в ресторан, а теперь еще и залез в сокровенные мысли! Выглядит не очень-то честно. Получается, что я ее соблазняю, имея заведомое преимущество – я могу читать ее мысли, а она моих не узнает никогда. Да, это отвратительно. Но… извинительно – ведь я не собираюсь воспользоваться своим преимуществом. Напротив – постараюсь держать дистанцию. В конце концов, что тут такого? Сходила со мной в ресторан, побывает в гостях у моей мамы – не у меня, замечу, а у мамы! – и все. Никаких обещаний, никаких романтических отношений, никаких надежд на взаимность с моей стороны. Может, она даже успеет во мне разочароваться… Тем лучше! Она совсем молодая – встретит другого. Вон, какая хорошенькая! Да, действительно, она очень хороша, – подумал я, незаметно окидывая ее взглядом. – Красивый овал лица, большие, невероятного серо-зеленого цвета глаза, нежная точеная шея, легкая фигурка, грациозные движения…».

Я поймал себя на мысли, что слова, которые я подобрал, описывая эту девушку, недостаточны. Было что-то еще, что придавало ей неуловимый, необъяснимый шарм. Когда я понял – что именно, то чуть не рассмеялся. Конечно же! Ничто так не украшает женщину в глазах мужчины, как ее любовь к нему! Ведь, глядя в эти огромные глаза, я видел в них невысказанное чувство. «Любить – видеть человека таким, каким его задумал Бог, и не осуществили родители», – кажется, такое определение любви в своих дневниках дала одна из тончайших поэтесс своего времени Цветаева… И этот божественный замысел, который Милочка, вдохновленная любовью, видела отчетливей, чем я сам, плескался сейчас в ее глазах, гипнотизируя, завораживая, очаровывая… Вот, оказывается, как женщина соблазняет мужчину! Не формами, не красотой лица, не нарядами – одним лишь искренним восхищением, тем более манящим, когда мужчина о нем знает. Я и сам не заметил, как, завороженный магическим притяжением ее обожания, начал искать в этой девушке, почти девочке, черты своей идеальной возлюбленной, «Прекрасной Дамы».

Чтобы развеять чары, неожиданно овладевшие мной, я принялся рассказывать Милочке о своем путешествии в Мексику. Я говорил о красотах сельвы, о древних пирамидах, которые мне довелось увидеть, вскользь упомянул о пережитом землетрясении, приправляя свой рассказ забавными комментариями, чтобы, не дай Бог, не стать в ее глазах еще большим героем, описывал жизнь в Мериде, местные нравы и обычаи…

Милочка слушала меня, затаив дыхание, восторженно откликаясь на самые интересные моменты, то переспрашивая, то испуганно ахая, то смеясь. И лишь одна ее мысль, которую, увы, я не мог заглушить в своем сознании, пробивалась, словно нить с иглой, через всю ткань моего рассказа: «Он такой удивительный! Он самый лучший из всех, кого я знаю! Нравлюсь ли я ему хоть немножко? Нравлюсь или нет?.. Нравлюсь или нет?..».

Вода камень точит… Несмотря на то, что я дал себе твердое обещание держать дистанцию и ни в коем случае не красоваться перед девушкой, на чувства которой не собираюсь отвечать, глупое мужское бахвальство взяло верх и, окрыленный своим успехом (что, впрочем, не удивительно – не так уж часто в меня влюблялись молоденькие красивые девушки), я вдруг заявил:

– Да, вовремя я ушел из нашей конторы. Теперь я зарабатываю несравнимо больше, чем те гроши, которые мне платили. Даже успел сколотить небольшой капитал в валюте. Ты даже представить себе не можешь, сколько мне удалось скопить за такой короткий срок!

Вопреки моим ожиданиям, Милочка не проявила ни интереса, ни восторга, узнав о том, что я разбогател, а, напротив, как-то сникла, задумалась.

«Что я не так сделал? – недоумевал я. – Что такого сказал? Она выглядит такой расстроенной… Странно!».

«Какая же я дуреха! – услышал я горькие мысли своей спутницы. – Нельзя было соглашаться на эту встречу! Он мне и раньше нравился, но тогда я еще могла его забыть. А что теперь? Я совсем в него влюбилась, да разве он на меня посмотрит? Он теперь богат – ходит в дорогие рестораны, работает за границей, много получает… Зачем ему такая простушка, как я? И как мне теперь ему признаться? Когда мы с ним были равны, еще оставалась надежда, а теперь… Что бы я ни сказала – он не поймет, решит, что мне нужны его деньги. Да лучше бы их вовсе не было! Если бы можно было все вернуть! Он остался бы скромным служащим, и тогда… я могла бы признаться ему в своих чувствах, не опасаясь, что он заподозрит меня в корысти. Может, он полюбил бы меня… Но что толку в пустых мечтах! Теперь уж поздно…».

Она огорчилась так искренне, что я даже удивился – так непохоже это было на реакцию большинства женщин. Мне стало неловко за свое бахвальство перед ней – бахвальство самого низкого пошиба. Ведь кичиться высокими заработками перед женщиной может только самоуверенный болван, у которого, кроме денег, за душой нет ничего иного, что могло бы ее заинтересовать. Как я мог быть таким идиотом? Ведь она далеко не глупая девушка, да и (теперь я знал это точно) совсем не меркантильная. Знал я и то, что во мне ее привлекают вовсе не деньги – ведь и в ту пору, когда я прозябал в нашей общей конторе и имел мизерное жалованье простого служащего, ее глаза светились таким же обожанием. Вот только я его не желал замечать…

Милочка ничего не спросила, не стала интересоваться размером моих заоблачных гонораров, лишь как-то сникла, становясь с каждой минутой все печальней.

«Что ты будешь делать! – расстроился я. – Неужели я начисто утратил все свои навыки общения с женщинами? Ведь раньше, помнится, у меня неплохо выходило… А сегодня – оплошность за оплошностью! Или дело не во мне, а в этой девушке? Она совсем не похожа на прежних моих подруг – то, что вызывало у них восторженные восклицания, ей не приносит никакой радости, а порой и откровенно огорчает. Что ж, попробуем исправить положение», – решив так и призвав на помощь все свое красноречие, я принялся развлекать Милочку курьезными историями, многие из которых выдумывал прямо на ходу, анекдотами, забавными байками…

Мне удалось разрядить обстановку, и через некоторое время мы оба заливисто смеялись, не обращая никакого внимания на торжественно-чинную обстановку, которая нас окружала – словно школьники, сбежавшие с уроков в ближайшую кафешку, чтобы насладиться парой порций мороженого в незабвенных вафельных стаканчиках. Время полетело стремительно и беззаботно, и я вдруг поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так легко и свободно, как в этот вечер – пожалуй, со времен своей студенческой юности, благословенной поры, когда меня не тяготили ни заботы, ни комплексы, порожденные неудачным браком, ни уж, тем более, угрозы и необъяснимые гонки с преследованием.

Я и не заметил, как вечер подошел к концу – бокалы опустели, в вазочке с десертом сиротливо оставалась лежать лишь марципановая роза, недоеденная Милочкой, которая, смеясь и указывая на свою талию, наотрез отказалась от лишних калорий.

Мы вышли из ресторана и, не сговариваясь, направились в сторону Фонтанки – я всегда любил прогулки по ее тихой, уютной набережной. Вечер был теплым и располагающим, к тому же своего намерения, ради которого я пригласил Милочку на эту встречу, я еще так и не выполнил. Некоторое время мы шли молча, наслаждаясь тишиной и красотой полуночного города, пока, наконец, остановившись у грифонов Банковского мостика, я не решился:

– Знаешь, моя мама в субботу затевает небольшое семейное торжество. Ты не согласилась бы пойти к ней вместе со мной?

На мгновение в ее глазах появился уже знакомый мне испуг, а «транслятор», с некоторых пор засевший в моей голове, услужливо прочел ее мысли:

«К его маме? Господи, зачем?! Для чего ему это нужно? Ведь не собирается же он… Нет, нет, и думать об этом нельзя! Ведь я же вижу – он ничего ко мне не чувствует! Но зачем же тогда?..».

И снова мне стало совестно. Нет, ну что за наказание! Я вдруг понял, что не могу, не имею права лгать этой искренней, милой девушке, пугать своими неясными намерениями. Я решил выложить все начистоту.

– Понимаешь, мне очень неловко, но я должен тебе кое в чем признаться…

Она вскинула на меня свои огромные глаза, и я вновь прочел в них испуг. Нет, ну разве можно так всего бояться?

– Моя мама хочет, чтобы я женился, – стараясь не глядеть на нее, одним махом выпалил я.

«Женился? На ком? Не на мне же… Но тогда… При чем здесь я? Почему он мне это говорит?» – ее мысли застучали азбукой Морзе в такт ускорившемуся сердцебиению, мешая мне сосредоточиться и объяснить все толком.

– А я вовсе не собираюсь жениться, – только и смог выговорить я, с трудом пробравшись сквозь непрекращающийся треск ее тревожных предположений.

«Жаль», – подумала она, зато «телеграфист» в ее голове смолк, дав мне возможность продолжить.

– И вот, понимаешь, – я осторожно взял ее за руку, заглянул в глаза, – мне нужно как-то успокоить маму. Другими словами, я хочу привести к ней в гости хорошую девушку, представить, как свою невесту, – я почувствовал, как ее пальцы в моей руке задрожали, – и тогда, надеюсь, она перестанет вмешиваться в мою личную жизнь и навязывать мне своих знакомых девиц. Ты могла бы мне помочь? Ты согласишься на такую роль?

В ответ Мила осторожно высвободила свою руку из моей и задумалась, глядя на темную воду Фонтанки, в которой отражался сияющий золотыми крыльями грифон: «Сыграть невесту… Что ж… Может быть, стоит попробовать? Хотя бы сыграть, а потом… Игра у людей часто перерастает в реальность, тем более у таких, как Григорий», – тут она повернулась ко мне, слегка облокотившись на ажурную решетку моста:

– Ведь мы друзья, верно?

Я кивнул.

– А друзья для того и нужны, чтобы выручать друг друга. Конечно, я согласна, Григорий. Какие пустяки! – и она улыбнулась, но ее улыбка показалась мне печальной. Я предложил ей руку, и мы пошли дальше по Фонтанке, к Невскому проспекту, где я собирался поймать такси, чтобы доставить свою спутницу домой.

Мы шли, не спеша, беседуя вполголоса о разных пустяках, но мне не давала покоя странная фраза, промелькнувшая в ее мыслях. «Интересно, – размышлял я, – что она имела в виду, когда подумала: «такие, как Григорий»?». Мне вдруг ужасно захотелось это выяснить и, не зная, как подступиться к столь щекотливому вопросу, я решил прибегнуть к банальному мужскому кокетству (да, да, мужчины тоже умеют кокетничать, если им это нужно для дела!):

– Вот интересно, Милочка, как ты считаешь – гожусь я на роль сильного мужчины? Или мне больше подходит образ романтика?

«Почему он вдруг спросил меня об этом?» – мелькнуло у нее в голове.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом? – повторила она вслух.

– Да, просто… Часто люди лгут друг другу, притворяются. Женщины – в особенности. Но ведь мы с тобой – друзья. К тому же ты – молодая, искренняя девушка. Так что ты, наверняка, скажешь мне именно то, что думаешь. И я, наконец, узнаю, в какой роли видят меня женщины.

Милочка лукаво улыбнулась:

– А ты, оказывается, хитрец! Так вот, мистер Лис, имейте в виду – если хотите знать, что думают о вас другие люди, никогда не спрашивайте их об этом так прямо, в лоб.

Она, конечно, не ответила мне вслух, да в этом и не было нужды – я без труда прочел ответ, промелькнувший в ее голове: «Господи, какой же он романтик! Да к тому же и ребенок! Да, да, он просто большой ребенок. Но какой замечательный!».

Что называется – нарвался. Меня несколько раздосадовало ее мнение – кому же приятно, когда его считают ребенком! – но я вынужден был признать, что кое в чем она абсолютно права. Действительно, вопрос мой был довольно дурацким и детским, как, впрочем, и затея с походом к моей маме «для отвода глаз», вот только я сам не желал себе в этом признаваться. Продолжать беседу в том же духе мне быстро расхотелось, вскоре мы дошли до Невского, я поймал такси, усадил в него Милочку, и мы распрощались, предварительно договорившись о деталях субботнего визита к моей матушке.

Оказавшись, наконец, дома, я, повинуясь раз и навсегда заведенному ритуалу, устроился перед телевизором с чашкой чая. Программа не имела значения – мелькание кадров на экране всегда успокаивало меня перед сном, помогало отвлечься от своих забот и проблем. На сей раз показывали какую-то очередную мыльную оперу, и я смотрел ее, выключив звук, чтобы не слышать наигранных и истеричных интонаций актеров. Разглядывая движущуюся на экране картинку, я вдруг подумал: «Если не слышать, что говорят эти люди, может показаться, что они просто кривляются. Да так оно и есть! Кривляются, и все, а глаза их пусты, не выражают абсолютно ничего – ни мыслей, ни чувств, ни эмоций. Не лица, а гуттаперчевые маски. Это так неприятно, даже жутковато».

И тут же, по контрасту с механической мимикой актрис на экране, возникло воспоминание о Милочке. Ее живые, говорящие глаза не лгали и не притворялись. Она говорила только то, что на самом деле думала, а если о чем и умолчала – только о своих чувствах ко мне, да о том, что могло меня как-то задеть или обидеть.

Глядя на экран, где билась, заламывая руки, в притворной истерике, очередная телегероиня, я задумался о странной склонности людей ко лжи. По крайней мере, у женщин эта склонность проявляется так отчетливо, что ее можно увидеть, и не обладая телепатическим даром. С самого детства девочку учат приукрашивать действительность – она видит, как мама красит волосы, пытаясь скрыть раннюю седину, лебезит перед мужем, в то же время за глаза расписывая подругам все его недостатки, наводит чистоту в доме исключительно перед приходом гостей, тогда как в обычные дни не удосуживается даже стереть пыль с мебели… Девочка вырастает и… начинает вести себя так же, как и ее мать. Вранье передается по наследству. И неважно, каких масштабов оно достигает – важно, что оно считается нормой. Я очень хорошо понял это на примере своей жены. Все началось с маленьких, «невинных» обманов, которые она даже за ложь не считала, потом стала врать и в более серьезных вещах… В конце концов, я потерял к ней доверие, она ко мне – уважение, и наш брак оказался погребенным под гигантским ворохом лжи, за которым уже невозможно было отыскать ни прежней любви, ни простой человеческой искренности. Этот горький опыт привел меня к мысли, что мужчине в принципе нельзя жениться, поскольку женщина генетически не способна не врать. Единственный шанс сохранить свой брак – попытаться не обращать внимания на бесконечные обманы жены. Я не смог. «Женись непременно: попадется хорошая жена, будешь счастливым, плохая – станешь философом», – эту теорему я доказал своим собственным опытом. Вот только веры в то, что существуют на свете «хорошие жены» у меня после разрыва с первой супругой не осталось.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что и мужчины ничем не лучше женщин. С тех пор, как у меня появился мой дар, я не перестаю удивляться двуличию и нечистоплотности многих людей, с которыми мне приходится встречаться. Хорошо хоть, что все остальные не наделены такой способностью, какую обрел я. Страшно представить, что стало бы с миром, если бы для всех вдруг стали явными тайные мысли окружающих! Ведь прочесть мысли другого – все равно, что застать его обнаженным. Он ничем не защищен, не прикрыт. Оставаясь наедине с собой, он может быть таким, каким его создала природа, не пытаясь выпятить свои достоинства и скрыть недостатки. И увидеть его в этот момент – значит, проникнуть в святая святых его личности.

В одной библейской притче рассказано о том, что сын, увидевший наготу своего отца, был жестоко наказан Богом. Этой метафорой Библия, конечно же, не запрещает видеть обнаженное тело, а учит нас избегать обнажения чужого духа, поскольку мысли наши, не облеченные в одежды приличий и нравственности, влекут наказание и отчаяние. Истинная суть человека порой неприглядна. Внутри каждого из нас живет эгоизм, алчность, похоть – все известные человечеству пороки… Но все они соседствуют в наших душах с добротой, щедростью, преданностью, милосердием. Так мы созданы, мы существуем в вечном противостоянии двух противоположных сил – тьмы и света, добра и зла. И борьба этих сил происходит в мыслях, в душе. Даже честнейший человек может задуматься о воровстве или обмане, но его совесть пересилит низкое стремление, и никто никогда не узнает, как близок он был к падению. Лишь от душевных сил человека зависит, может он противостоять своим низменным порывам, или пойдет у них на поводу. Одно только не зависит от него – он не в силах навсегда заглушить в себе искушающий дьявольский голос, не держать в голове постыдных, черных мыслей. Для того и нужны законы морали и приличий, чтобы помочь человеку держать в узде свою низменную природу. Ведь, обнажись она, люди неизбежно истребили бы свой род. Когда нет нравственных табу – стесняться нечего и можно неприкрыто уничтожать друг друга, не заботясь о моральной стороне дела. Стилем жизни человечества стали бы животные отношения хищника и жертвы. Страх и насилие правили бы миром…

Да, занесло меня… Неужели я действительно стал философом? Или это действие странного амулета?.. В любом случае, вывод ясен: для людей будет лучше, если никогда и никто не сможет читать чужие мысли. В том числе и я. Но тут, увы, я ничего не могу поделать, разве что всю жизнь стану ходить в своем «изоляционном галстуке», а он, между прочим, шею натирает! Я сладко потянулся в кресле, встал, выключил телевизор и подошел к столу. Мой взгляд остановился на портрете деда, который я с некоторых пор уложил под стекло на столешнице. Мне вдруг стало интересно – а почему, обладая таким же даром, как у меня, дед все-таки женился? И почему он выбрал в жены именно мою бабку? Ведь, насколько я помню из маминого рассказа, моя бабка была простой деревенской девушкой, никакими редкими способностями не обладала. Да и откуда им было взяться, если в те времена в деревнях и грамотой-то мало кто владел? Конечно, она была привлекательной, про таких говорят – «кровь с молоком», но особой красотой даже в молодости не отличалась, а к старости, если бы дожила, наверняка могла превратиться в типичную деревенскую бабу. Так почему же мой дед, аристократичный, умный, образованный, женился на ней?

Я вытащил из ящика стола общую фотографию бабушки и деда, которую с разрешения матери изъял из семейного альбома, внимательно вгляделся в молодые, но такие разные, словно вышедшие из различных времен, лица. Снова посмотрел на портрет деда… Нет, решительно непонятно, как мог состояться этот союз! Почему? Эти вопросы настолько раззадорили мое любопытство, что я решил во что бы то ни стало получить хоть какой-то ответ. Но как? Никаких дедовых бумаг, и уж тем более – дневников, в нашей семье не сохранилось. Оставалось надеяться только на то, что моя мама что-нибудь знает об этой истории…

Я с трудом дождался следующего дня, чтобы позвонить матери. Предлог у меня был удачный – я собирался сообщить, что намерен выполнить ее просьбу, и явлюсь к ней в субботу с невестой. После того, как официальная часть беседы была закончена, мы обменялись любезностями, и мама заверила меня в том, что будет очень рада познакомиться с моей избранницей, я осторожно перешел к интересующему меня вопросу. Начал я, правда, издалека – изобразил сомнение в правильности своего выбора, посетовал на то, что недостаточно хорошо знаю женщин, пофилософствовал на тему взаимоотношений между полами… Короче, сделал вид, что сыну срочно требуется материнский совет и поддержка. Когда мама совсем размякла от моего неожиданного внимания, я перешел к главному:

– Вот скажи мне, к примеру, ма. Почему мой дед Гонсалес выбрал в жены именно мою бабушку? Ведь он был, насколько я понял, из очень влиятельной семьи, родился в Мексике, учился в университете, наверняка повидал множество ярких красавиц на любой, самый требовательный, вкус, а выбрал вдруг скромную деревенскую девушку из России! Чем она его так покорила?

– Знаешь, это действительно интересно, – задумчиво отозвалась моя мама. – Я в свое время тоже об этом размышляла, спросила даже как-то раз у твоего отца. Он мне и рассказал, что, когда уже вышел из детдома и поступил в училище, его разыскала тетка Алевтина – она до последнего часа оставалась с твоей бабкой в Актюбинском лагере, вот только ей удалось каким-то чудом выжить, а твоей бабушке – нет. Саша, конечно, тут же ее привел к себе домой, оставил погостить на неделю. И у них повелось – он приходил из училища, усаживался уплетать ее восхитительные пироги, а она рассказывала ему о матери. От нее, кстати, и фотографии эти к нам попали – бабка сберегла и перед смертью ей наказала отыскать сына и передать. И про роман с Гонсалесом, конечно, бабушка Авдотья своей подруге по несчастью тоже поведала. Вспоминала Алевтина, как любила она повторять: «Говори, что думаешь, и получишь то, что заслуживаешь». Она считала, что, если всегда говорить правду, то не придется ждать никаких неожиданных неприятностей от судьбы. За это, говорила бабка, красивый мексиканец ее и полюбил. Жаль только, что жили они в такое время, когда правда приносила людям лишь боль и страдания…

«Вот и разгадка! – удовлетворенно подумал я. – Меняются времена, но не люди. Вот и моему деду, наверное, так же трудно, как и мне, было найти искреннего человека, который не врет, говорит то, что думает, которому можно доверять. А моя бабушка оказалась именно такой. Конечно, дед не мог не понимать, какая это редкость, поэтому и взял ее в жены».

Получив ответ на занимавший меня вопрос, я решил не дожидаться, когда мать снова заведет разговор о моей скорой женитьбе, и переменил тему:

– Кстати, ма, как там Майка поживает? Не соскучилась? Загостилась она у тебя, может, пора и честь знать?

– А чего ей скучать? Ей у меня хорошо – и питание, и уход. Жалко тебе отдавать, бестолковому. Но ничего не поделаешь – твоя живность, забирай. Только знаешь что? Давай-ка завтра. С утра.

На следующий день я поднялся ни свет, ни заря, и, наскоро запихав в себя кофе с бутербродом, рванул к матушке за Майкой. Ехал и сам удивлялся своей прыти – с чего это мне вдруг стало так невтерпеж? Всего несколько дней подождать – и забрал бы кошку после маминой вечеринки… Но пришлось признаться самому себе – меня гнало острое чувство одиночества, переносить которое становилось все труднее. Хотелось прижать к себе хоть какое-то живое, любящее существо. Хотя бы кошку, раз других все равно нет…

Я, конечно, не ожидал, что Майка бросится мне навстречу, с собачьей радостной преданностью – у кошек это не принято, но не мог и подумать, что она вовсе не отреагирует на мое появление. Меня угораздило приехать как раз в тот момент, когда мама смешивала в миске рыбу с геркулесом, чтобы покормить Майку, и все кошачье внимание было сосредоточено исключительно на этом процессе. В мою сторону несколько раздобревшее и вполне умиротворенное существо даже не взглянуло. Раздосадованный таким поворотом событий, я дождался, когда Майка закончит свой завтрак, и, усадив изменницу в комфортабельную корзинку, приобретенную специально для ее перевозки, поспешил домой. Майку разморило в мягкой, обитой плюшем корзинке, и я решил заскочить в универсам, чтобы начать новый круг общения с любимицей с блюдца хороших сливок. Равнодушие кошки так огорчило меня, что я поставил себе цель вернуть ее расположение любой ценой.

Оказавшись в привычной обстановке, Майка деловито прошлась по квартире, остановилась возле блюдца и вопросительно взглянула на меня. Я тут же налил ей щедрую порцию сливок и уселся рядом, задумавшись о своих делах. Вдруг до моего сознания донеслось: «Очень вкусно. И где же ты шлялся, а? Сколько времени потеряно зря – мог ведь каждый день меня так кормить!». Я испуганно огляделся по сторонам, но естественно, никого не увидел, кроме Майки, которая, облизываясь, сидела напротив и глядела прямо на меня своими огромными желтыми глазами.

«Что ж, – огорченно подумал я, – этого следовало ожидать. Я схожу с ума. Разве кошки могут думать?». Надеясь, что кошачьи мысли мне все-таки померещились, я присел рядом с Майкой, погладил золотистую шерстку. «Вот, теперь он подлизывается! – расслышал я сквозь довольное урчание. – Лучше бы еще сливок налил!». Не веря в реальность происходящего, я подлил в блюдце сливок. Майка, благодарно мурлыкнув, прильнула к вожделенному лакомству, но ее мысли продолжали звучать в моей голове: «Пра-а-авильно ты меня понимаешь. Наконец-то. А то одна морока с вами – никогда не знаете, что мне нужно, а что нет! Ладно, посмотрим, как дальше будет. А не понравится – обратно к матери твоей уеду, там жить буду. У нее питание хоть и попроще, зато постоянное».

Я еле сдержался, чтобы не возразить ей что-нибудь вроде «Как тебе не стыдно! Я тебя всегда вовремя кормил!», но сообразил, что собираюсь разводить полемику с кошкой, и совсем приуныл. Этого мне только не хватало! Совсем съехала, видимо, моя хрупкая крыша – не выдержала перегрузок. Читать мысли людей, конечно, тоже несколько непривычно, но это, хотя бы, теоретически возможно и даже описано в научной литературе. Но читать мысли собственной кошки?! У которой, к слову сказать, их быть не должно – по крайней мере, мне об этом до сих пор ничего не было известно! Нет уж, увольте! Я метнулся к шкафу, достал свой спасительный «изоляционный галстук» и плотно застегнул его на шее. Воцарилась тишина – больше от Майки никаких сообщений не поступало. Избавившись от кошачьих откровений, я облегченно вздохнул и, прихватив Майку с собой, направился в комнату – впереди был целый день, который я благоразумно решил потратить на то, чтобы заняться, наконец, делами Стаса.

Впервые с момента нашего возвращения из Мексики я всерьез взялся за бумаги и, как ни странно, работа быстро увлекла меня, победив привычную лень. Подозреваю, что немалую роль в этом сыграло то обстоятельство, что я впервые после возвращения почувствовал себя в собственном доме спокойно и уверенно – рядом в кресле умиротворенно мурлыкала Майка, вопрос с маминой вечеринкой и «невестой» был решен, и казалось, что все в моей жизни постепенно налаживается, встает на свои места. Кроме… Но об этом пока думать не хотелось. Гораздо приятнее было осознание того, что наше сотрудничество со Стасом непременно будет продолжено, а, следовательно, о своем материальном благополучии я смогу не беспокоиться. Согреваемый этими (впрочем, не совсем бескорыстными) мыслями, я добросовестно просидел над документами весь день, сверяясь с законами, проводя экспертизу новых контрактов на соответствие требованиям руководства, словом, занимался обычной юридической рутиной. Лишь когда за окном сгустились сумерки, я почувствовал усталость в спине, блаженно потянулся и с чувством человека, честно потрудившегося и имеющего законное право на отдых, встал из-за стола и прошел на кухню, чтобы соорудить для себя нехитрый холостяцкий ужин.

Естественно, едва я поднялся со своего места, Майка мгновенно проснулась и пулей метнулась на кухню, заняв выжидательную позицию у блюдца. Усмехнувшись, я достал из холодильника сливки для нее, пару шницелей и замороженные овощи – для себя. Майка быстро расправилась со своим ужином, одобрительно мурлыкнула и отправилась в комнату – занимать законное место на диване. Я остался дожидаться, когда подрумянится мясо, а мысли, вытесненные сегодняшней работой, сами по себе вновь закрутились в моей голове:

«Хочу я этого, или нет, но игнорировать амулет и все, что с ним связано, мне, видимо, не удастся. Этот резиновый шнурок на шее – смешная попытка ослабить его влияние, не более того. Непостижимым и непредсказуемым образом я связан с этим наследством своего деда, а, значит, обречен – со Стасом или без него – мотаться по всему миру и собирать фрагменты амулета, до тех пор, пока он не восстановится во всей своей целостности. Или пока мои поиски не приведут меня к гибели… Это предрешено».

Такие выводы меня не радовали, но приходилось признать, что никакой иной альтернативы у меня нет. Что ж! Так тому и быть. В конце концов, надо иметь мудрость смириться с тем, чего не можешь изменить, а изменить путь амулета или прервать свою с ним связь я, конечно, был бессилен, поэтому решил относиться к своей дальнейшей судьбе философски. Поужинав, я тихонько заглянул в комнату и, убедившись, что Майка крепко заснула сытым сном, свернувшись калачиком на диване, снял с шеи «изоляцию» и улегся рядом с ней.

Кошка мирно спала. Ей снилась большая кастрюля, доверху наполненная жирными сливками.

Проснулся я оттого, что в моей голове зазвучали кошачьи вопли: «Сколько можно дрыхнуть! Я голодна! Мне пора есть! Доставай сливки! Сли-и-ивки!». Самым простым способом избавиться от этих настойчивых требований было немедленное их удовлетворение, что я и сделал, по пути к холодильнику нацепив на шею резиновый галстук. Перспектива просыпаться под немые крики кошки каждый день меня совсем не радовала, но, с другой стороны, не могу же я носить свой ошейник круглые сутки?

– Может, договоримся? – обратился я к ней. – Я тебя кормлю вдоволь самой вкусной кошачьей пищей, а ты за это позволяешь мне выспаться и не требуешь еды с самого утра! А? Как тебе предложение?

Поскольку я уже успел нацепить «изоляцию», то мыслей Майки я не услышал, но ее реакция была красноречивей всяких слов – с независимым видом она принялась вылизывать свою лапу, делая вид, что совершенно меня не поняла.

– Вот ты, значит, как… Ладно, потом разберемся. Сегодня мне некогда с тобой возиться.

Возиться с кошкой, действительно, было некогда, поскольку именно сегодня мама ждала нас с Милой в гости. Хотя мы и были приглашены только к вечеру я, памятуя о своей патологической неспособности к сборам на торжественные приемы, решил заняться приготовлениями с самого утра. Мама терпеть не могла, когда я являлся пред светлые очи ее подруг в затрапезе – требовала обязательного строгого костюма, белой рубашки с галстуком, безупречной выбритости, сверкающих ботинок и тому подобных, на мой взгляд, совершенно излишних атрибутов в случае, когда речь идет о простых семейных посиделках. Но, поскольку спорить с родительницей в подобных случаях было себе дороже, я всякий раз повиновался и являлся к ней на торжества безукоризненно вычищенным, отпаренным, отглаженным и отутюженным. У меня даже имелся специальный наряд для визитов к ней – хранился на отдельной вешалке в шкафу. Его-то я первым делом и проинспектировал. Конечно! Оказалось, что с ним придется повозиться – укрепить пуговицу на пиджаке, отпарить брюки. С рубашкой, слава Богу, проблем не возникло, поскольку с мексиканских гонораров я прикупил себе не меньше дюжины, и теперь просто вынул одну из упаковки. Покончив с приготовлениями одежды, я освежился в душе, начистил ботинки и взглянул на часы. Так и есть! До назначенного времени оставалось не более трех часов, а ведь мне еще следовало встретиться с Милочкой. Нужно было поторапливаться. Я облачился в свою «униформу для торжеств», попытался повязать галстук поверх изоляционной ленты – ничего не выходило. Галстук некрасиво топорщился, лента выглядывала из-под рубашки. Черт! Как некстати! Вот уж чего мне совершенно не хотелось, так это выслушивать за столом мысли престарелых маминых подруг, да смущаться, улавливая романтические откровения Милы в мой адрес. Я еще немного повозился с костюмом, пытаясь перевязать галстук и спрятать ленту, но, убедившись, что все мои попытки тщетны, с сожалением снял «изоляцию».

«Что ж, придется потерпеть, – с горечью подумал я. – Прав был старый вождь – я не только хранитель амулета, но и его пленник. Ничего не поделаешь!».

Как всегда в минуты подобных сборов, время таяло стремительно, и когда я, наконец, ощутил себя в полной готовности, выяснилось, что встретить Милу я смогу, лишь помчавшись к ее дому на такси.

Я набрал номер ее телефона, и, извиняясь, попросил ждать меня у метро, ближайшего к дому моей матушки. К счастью, она ничуть не обиделась, как не обиделась и на те инструкции, которые я посчитал необходимым дать ей по поводу внешнего вида и манеры поведения на семейном торжестве. Или мне показалось, что не обиделась?

На всякий случай я решил встретить Милу с цветами – раз уж я не смог за ней заехать да еще, не ровен час, обидел своими глупыми наставлениями, хоть встречу, как подобает галантному кавалеру. В последний раз оглядев себя в зеркале, я пулей вылетел из квартиры, купил цветы и с опозданием на пятнадцать минут явился к метро «Гражданский проспект».

Издалека различив меня в толпе, Милочка бросилась ко мне навстречу и, оказавшись рядом, замерла в нерешительности, словно не зная – протянуть мне для приветствия руку или ограничиться простым кивком.

– Извини, что опоздал, – я протянул ей цветы. – Вечно я везде опаздываю! Как меня только еще шеф терпит!

– Значит, есть за что терпеть! – улыбнулась Мила, переняв мой шутливый тон.

– Ох, сомневаюсь! Впрочем, в данном случае мое опоздание нам может быть только на пользу – придем позже всех, так что не придется скучать вместе с парой маминых подруг, ожидая прихода остальных гостей. Как ты, готова?

Мила кивнула.

– И помни: для нас с тобой главный девиз вечера: не лезьте в мою личную жизнь чужими руками!

В ответ она рассмеялась:

– Да, да, я этого тоже терпеть не могу! Тем более, что никакой личной жизни у нас с тобой нет.

Тут я наклонился к ней и произнес таинственным шепотом:

– Но об этом никто не должен знать!

Вскоре, оживленные и нарядные, мы предстали перед моей родительницей. Распахнув дверь, мама просияла, но от меня не укрылось, как в мгновение ока она успела окинуть оценивающим взором не только Милочкино лицо, но и ее наряд, особо задержавшись на украшениях. Сделаны они были, действительно, со вкусом и отличного качества, но я прекрасно знал, что это всего лишь бижутерия, в то время как моя мама, видимо, решила, что невеста ее сына явилась на первую встречу с потенциальной свекровью в брильянтах и сапфирах.

Первый беглый осмотр прошел благополучно. Внешне излучая благожелательность, про себя матушка подумала: «Ладно, сойдет на безрыбье», а для моей требовательной маман такая оценка вполне могла считаться удовлетворительной. Манерно развернувшись и одарив мою спутницу лучезарной улыбкой, мама пригласила нас следовать за ней в гостиную.

Войдя в комнату, где красовался большой, накрытый стол со всевозможной снедью, я несколько оторопел. То есть я понимал, что будут гости, но никак не предполагал, что их будет столько! Вокруг стола кишела масса тетушек самого разного возраста, многие из которых были мне совершенно не знакомы. С трудом я отыскал в этой гомонящей массе несколько относительно знакомых лиц и поспешил занять места за столом поближе к ним, увлекая за собой Милочку.

Зато мама, в отличие от меня, чувствовала себя превосходно. Лицо ее лучилось каким-то непривычным сиянием, платье покроя пятидесятых годов украшала гигантская брошь, которую я помнил с детства, прическа стиля «бабетта» венчала голову. И как она только умудрилась соорудить такое из своих безнадежно испорченных химическими завивками и красками волос? Мне подобное сооружение на голове казалось диким, но мама, да и все окружающие, считали этот стиль прошлого века необыкновенно элегантным.

«Наверное, все мы таковы – тот образ жизни и тот стиль, который мы восприняли в самом расцвете своих лет, навсегда остается для нас эталоном вкуса. И мы цепляемся за него и отстаиваем до последнего, даже когда наши идеалы становятся смешными и немодными. Пытаясь одеваться в той же манере, которая была принята в пору его молодости, человек неосознанно стремится вернуться в свои лучшие годы, вновь почувствовать себя хоть немного моложе», – философски размышлял я, разглядывая нелепые по современным меркам наряды своей матери и ее многочисленных подруг, которые в той или иной степени тоже придерживались стиля давно ушедших лет.

Наконец, все гости расселись по своим местам, зазвучали тосты: сперва в честь хозяйки дома, потом – в честь прекрасного брака, результатом которого стал такой обаятельный сын, обязанный, в свою очередь, продолжить славное поколение Ачамахесов и подарить Галине Евстафьевне внука (тут все недвусмысленно посмотрели на Милочку, отчего та смущенно покраснела и потупилась), следом выпили за упокой моего незабвенного отца, а дальше разговор скатился на обычные бытовые проблемы. Разомлев от сладкого вина, тетушки наперебой вспоминали свою молодость, счастливые советские времена, ругали нынешнюю власть и жаловались на тяжелую жизнь, высокие цены и маленькие пенсии – стандартный набор тем на посиделках пожилых людей.

Мы с Милочкой чувствовали себя, как инопланетяне, случайно оказавшиеся на совершенно незнакомой территории. Как мы могли поддержать беседу? Жаловаться на жизнь вместе с матушкиными подругами было бы чистой воды лицемерием, защищать нынешние времена и доказывать, что и сейчас есть немало хорошего – было бы заведомо провальной позицией. К тому же, оставалась опасность, что вся эта орава накинется на нас с расспросами о том, когда мы собираемся пожениться, и скоро ли планируем завести детей, а вот уж этого ни мне, ни Милочке, совсем не хотелось. Но и уйти раньше положенного времени я тоже не мог – мама никогда не простила бы мне внезапного ухода. Да и не в одной маме дело. Глядя на ее счастливое, оживленное лицо, я понимал, что для нее этот надуманный праздник, который она сама для себя организовала – редкая возможность снова почувствовать себя счастливой, радость, которой не так-то много в жизни пожилого человека. И могу ли я, ее сын, омрачить такой день своим невежливым уходом? Но сидеть и молчать с каждой минутой становилось все тягостнее, тем более, что и Милочка, как я заметил, чувствовала себя не в своей тарелке.

«Ладно, – решил я, – раз я ничего не могу изменить, не могу уйти и избавить себя и Милу от этого торжества, придется расслабиться и получить удовольствие. Попробуем для начала переменить тему».

Я дождался паузы в воркованье тетушек и светским тоном осведомился, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А что вы думаете о нашем вступлении в ВТО?

Тут я спохватился, что ляпнул явную ерунду, что женщины, весьма и весьма далекие от политики, могут воспринять мой вопрос как насмешку, но как по-другому подключиться к разговору, не знал. Не о последних же фасонах панталончиков для старых дам мне говорить!

К счастью, тетушки посмотрели на меня благожелательно и даже, как мне показалось, благодарно – пожилым людям всегда приятно, когда младшее поколение интересуется их мнением. Они вдруг стали похожи на комсомолок во время политинформации и начали мне по очереди излагать последние теленовости. Все это было давно известно и навязло в зубах, но я придал своему лицу выражение сосредоточенного внимания и даже время от времени вставлял осторожные реплики. Неизвестно, когда бы мне удалось закончить этот цирк и охладить политический пыл своих собеседниц, если бы одна из старых знакомых нашей семьи, тетя Соня, сидевшая поблизости от меня, вдруг не сказала задумчиво:

– Да, Гриша… С возрастом ты все больше напоминаешь своего отца. Да и ведешь себя совсем как он.

Я поспешил уцепиться за тему, которая была для меня несравнимо более интересной, чем отношения России с ВТО:

– А чем я его напоминаю? Странно, у меня вроде и возможности не было перенять его повадки – я плохо его помню, вечно ему было не до меня. Да и не успел он как следует со мной сблизиться – погиб. Расскажите мне о нем. Мама рассказывала, конечно, но ведь всегда интересно послушать человека со стороны.

Тетя Соня внимательно на меня посмотрела:

– Знаешь, я никогда не могла понять одной его странной особенности: к одним людям он тянулся без всяких видимых причин, любил их, а других… на дух не переносил. И тоже – просто так. Никогда ничего не объяснял. Не любил – и все.

– Э, тетя Соня. Уж вы-то пожили на свете, знаете, небось, что просто так ничего не бывает. Значит, были какие-то причины?

– Да в том-то и штука, сынок, что не было. Никто этих его странностей не понимал. Возьми, к примеру, меня да Зину, – тетя Соня указала кивком головы на пожилую женщину в скромной шерстяной кофте. – Мы обе дружили с твоей матерью, с отцом твоим встречались только во время общих застолий, а относился он к нам совершенно по-разному. Со мной и парой слов, помню, без особой нужды не обменяется, а уж Зинаиду так привечал, чуть не за лучшую подругу держал. Вот и, поди, пойми его! Вот хоть ты мне скажи – с чего бы твоему батьке меня недолюбливать?

– Э-э-э, – неопределенно пожал я плечами, – мало ли что… Да вы сами припомните – может, какая черная кошка между вами пробежала, да вы запамятовали?

– Какая там черная кошка, что ты! Я ему ни разу слова дурного не сказала! – ответила тетя Соня, а про себя подумала: «Не кошкой я была, парень, а пантерой! Да и как на такого мужика, как твой отец, глаз не положить? Я к нему и так, и эдак, а он все мимо меня глядел, отворачивался. И чего вам, мужикам, надо? Неужто жена, эта квочка скучная, ему милей была, чем я? До сих пор забыть не могу! Ведь, позови он меня тогда – со всех ног бы побежала. Я бы ему показала, как может любить настоящая женщина – не то, что его Галина! Жаль – порядочным был сильно, чувствам воли не давал твой отец. Ай, да все вы такие, Ачамахесы – только с виду пылкие да сильные, а внутри – стылый лед!».

Не желая дальше слушать размышления вероломной маминой подруги, я решил аккуратно свернуть разговор:

– Тогда я не знаю, теть Сонь… Странно это. Да вы не берите в голову – может, вам просто показалось, что отец вас недолюбливал. Вот мне, например, вы очень симпатичны, я, вообще, не понимаю, как можно испытывать к вам неприязнь. А в молодости, наверное, редкой красавицей были. Да вы и сейчас хороши! – польстил я тетке.

«Ага! А встретил бы ты меня лет этак сорок назад, не то что неприязни не испытал бы, а совсем-совсем другие чувства», – подумала подруга моей матери, но комплимент мой приняла, улыбнулась. Я, в свою очередь, тоже улыбнулся ей в ответ, настолько благожелательно, насколько смог, и отошел к тете Зине, сидевшей на другом конце стола. Сделал я это отчасти потому, что мне вдруг стало не по себе находиться рядом с тетей Соней, которая в молодости вынашивала планы разбить нашу семью, а теперь преспокойно на правах лучшей подруги сидит за столом, принимая угощение от женщины, у которой мечтала увести мужа, а еще – потому что очень захотелось переговорить с тетей Зиной, понять, за что ее привечал мой отец.

– Давненько к нам не заходили, теть Зин! Как у вас дела? Как дети? Внуки?

Она посмотрела на меня, и мне вдруг стало необычайно тепло и спокойно на сердце от взгляда этих старых, слезящихся, почти бесцветных глаз.

– Спасибо, сынок. Да какие у меня дела? Я на пенсии давно. Все живы-здоровы, и слава Богу!

– А сами-то как? Здоровье в порядке?

– Да ничего, Гришенька, не жалуюсь, – ответила тетя Зина.

«Хороший у Галины сын, внимательный, – подумала она про себя. – К чему ему рассказывать про свои болячки? Молодым не след раньше времени узнавать про наши страхи да напасти. Что поделать, если в моем возрасте смерть подходит так близко, что до нее рукой подать? Вот и я чувствую, что пора моя настала, сгонит меня болезнь в могилу. Да разве стану я Гришу огорчать? Придет мой срок – он и так все узнает».

Ее спокойные, полные благородства и какой-то недоступной мне мудрости мысли поразили меня. Мне вдруг остро захотелось хоть чем-то ей помочь.

– Может, вам помощь какая нужна? Лекарства, деньги? Вы говорите, не стесняйтесь! Для меня это необременительно, я даже рад буду помочь – вы ведь давний друг нашей семьи!

Она покачала головой, прослезилась.

«До чего же отзывчивый парень у Галины вырос! – услышал я ее мысли. – Так ведь и немудрено – у них вся семья такая. И мать, и отец никогда ни в чем не отказывали, всегда старались помочь. Добрые люди, светлые… Только не стану я ему жаловаться. Старая я кляча, век мой кончается… Хлопочи, не хлопочи – все одно, конец близко. Да и устала я. От всего устала. Ни лекарства, ни клиники дорогие мне уж, все равно, не помогут. Разве что теплое слово да внимание под старость душу согреют, утешат напоследок – я и рада буду».

Она смущенно смахнула со щеки скатившуюся слезинку, улыбнулась и погладила меня по руке своей морщинистой теплой ладонью:

– Не нужно мне помощи, Гришенька. Все у меня хорошо. Я ж не одна на свете-то живу. Слава Богу, и дети есть, и внуки – и любят меня, и заботятся…

«В тягость я им, молодым, – при воспоминании о домашних еще больше загрустила тетя Зина. – Да что ж тут поделаешь? Такова наша доля, стариковская. Пока молоды да здоровы – всем нужны, а как становимся немощными и болезненными – одни хлопоты с нами. А кто ж их любит – хлопоты? Никому со стариками сидеть не хочется. Вот и невестка моя спит и видит, когда Бог меня приберет, и одним ртом в доме меньше станет, и свободней она себя почувствует. Да и сын в последнее время мимо меня глядит, никогда не спросит, как я себя чувствую, не надо ли чего… У внуков тоже – свои дела, свои заботы. Словно и нет меня вовсе…».

– А где вы сейчас живете, тетя Зина? – от ее мыслей у меня защемило сердце. Я твердо решил, что обязательно должен приехать, помочь, а заодно и с сыном ее поговорить – негоже так вести себя с матерью.

– Так недалеко совсем – тут же, на Гражданке. Недавно квартиру купили, теперь вот все вместе живем. Так что меня одну не оставляют – и сын, и невестка, и внуки, все наперебой вокруг бегают, все заботятся. Так что помощи мне никакой не нужно, а вот видеть тебя я, конечно, буду рада. Приезжай, милый, – и непрошеные слезы вновь заблестели в ее глазах.

– Я приеду, тетя Зина. Обязательно приеду, – горячо пообещал я, вдруг почувствовав, как от острой жалости к этой искренней и доброй женщине у меня нарастает ком в горле.

С этим комом я так и просидел остаток вечера. Я вдруг взглянул совершенно другими глазами и на знакомых с детства тетушек, и на тех, кого видел впервые, и на себя самого. Мне стало стыдно за свои собственные отношения с мамой, за редкие визиты к ней, за каждое пренебрежительное слово, сказанное по телефону, за раздражение, которое я испытывал порой, когда она звонила мне в неурочный час или в неподходящий момент. Неужели и моя мама в минуты, когда остается одна, с такой же горечью, как тетя Зина, думает о том, что никому не нужна? Огорчается, когда я из-за занятости не могу приехать, не могу уделить ей крупиц внимания, в которых она так нуждается? Нет, не права тетя Зина – вовсе не такой должна быть «стариковская доля». И не от самих наших стареющих родителей это зависит, а от нас, детей.

Не знаю, что на меня так подействовало – разговор с тетей Зиной или угрызения совести, но до конца вечера я из кожи вон лез, чтобы угодить пожилым дамам. Вдруг нашлись и темы для разговора, и забавные истории, вполне подходящие для их ушей. Мама, глядя на меня, расцветала все больше, и в мыслях ее я читал обожание и гордость за сына, который, вопреки обыкновению, повел себя на этот раз так, как она хотела, а не сидел весь вечер с таким угрюмым видом, будто отрабатывает тяжкую повинность. Правда, мама относила такое мое сегодняшнее поведение на счет позитивного влияния, которое, по ее предположению, оказывает на меня Милочка, отчего акции моей «невесты» здорово поднялись в маминых глазах.

Мне удалось настолько обаять всю мамину компанию, что на прощание я был буквально окружен тетушками, каждая из которых непременно желала меня расцеловать перед уходом. Когда лобзания закончились, я подошел к тете Зине, нежно ее обнял, еще раз заверив, что вскоре обязательно ее навещу. Бедная старушка и не поняла, наверное, с чего вдруг я воспылал к ней такими чувствами. Даже моя мама удивленно вскинула брови, недоумевая, почему это я неожиданно решил пригреть ее старинную знакомую.

Распрощавшись со всеми, я подхватил Милочку под руку и на этот раз, как истинный джентльмен, взяв такси, доставил ее прямо до подъезда…

Дома меня ожидала картина разнузданной кошачьей пирушки. Впопыхах я, естественно, не убрал сковороду с мясом с плиты, чем и решила воспользоваться Майка. Она возлежала на диванной подушке в позе обожравшегося тюленя, блаженно прикрыв глаза, а повсюду вокруг дивана валялись недоеденные кусочки. При этом вид у воровки был такой умильный и безмятежный, что я просто не смог ее отругать.

Когда разгром на кухне был устранен, и я совсем уже собрался ложиться спать, раздался звонок в дверь. Я с удивлением бросил взгляд на часы – они показывали половину первого. Интересное у кого-то представление о приличиях! Хотя, может, что-то случилось? Я подошел к двери, спросил:

– Кто?

– Участковый, – последовал ответ.

Только этого мне не хватало!

– А в чем дело? – спросил я, по-прежнему не открывая.

– Жалоба на вас поступила, гражданин.

– Да? И что же я такого натворил?

– Вот именно – натворили! У ваших соседей снизу весь потолок залит, они весь вечер до вас достучаться не могли, вот меня и вызвали. Акт, значит, будем составлять. На предмет нанесенного ущерба. Что ж вы – воду в ванной не выключили, а сами ушли? Бегай теперь за вами!

– Но я выключил воду в ванной! – возмутился я.

– Извините, но на слово я вам поверить не могу. Факт разрушений у ваших соседей налицо, так что, уж будьте любезны – предоставьте мне доступ в квартиру для личного, так сказать, освидетельствования.

«Черт бы побрал всех на свете соседей с их протечками!» – раздраженно подумал я, но дверь все же открыл.

На пороге стоял улыбчивый человек в милицейской форме.

– Будьте любезны, покажите ваши документы, – решил я все же перестраховаться.

– Пожалуйста, – перед моим носом мелькнула красная корочка, и участковый прошел в прихожую. – Вы уж извините, служба есть служба, – пожав плечами, примирительно заговорил он. – К нам сигнал поступил – мы обязаны проверить. А то, знаете, всякое бывает: вдруг тут человек тещу в ванной утопил, или сам утопился, – он кривовато усмехнулся.

– Какая теща, какая ванна? Идите, проверяйте, – устало проговорил я и, повернувшись к нему спиной, направился к ванной.

Больше я ничего не в состоянии вспомнить. На мою голову обрушился удар такой силы, что я моментально погрузился в темную пустоту.

Глава вторая. Стас.

Никогда я не считал себя человеком нелюдимым или негостеприимным, да и упрекнуть меня в неприязненном отношении к родственникам вряд ли кто-то смог бы… Но! Когда с самого утра твое личное пространство в собственном доме сжимается чуть ли не до размеров, извините, клозета, поневоле начинаешь задумываться о том, какого черта ты должен терпеть эти участившиеся нашествия многочисленной родни. А я так надеялся провести этот воскресный день в тишине и покое, отдохнуть от дел и хлопот с похоронами брата, которые навалились на меня сразу по возвращении из Мексики! Но моим радужным мечтам не суждено было осуществиться – чуть свет заявились сестра Марина со всем своим выводком и овдовевшая невестка Людмила с детьми – естественно, без приглашения. Я еще даже душ принять не успел, а Татьяна только начинала готовить на кухне завтрак. Всем скопом незваные гости устремились на кухню, а я, буркнув нечто нечленораздельное вместо приветствия и раздраженно заперев за собой дверь ванной, уныло уселся на край джакузи, мысленно прощаясь с теперь уже безнадежно испорченным долгожданным выходным. «Что им тут всем – медом, что ли, намазано?! – с досадой думал я. – И когда же все это кончится?! Когда, наконец, меня оставят в покое, и я смогу сам распоряжаться своим свободным временем?! К черту приличия! Приперлись, не предупредив, в такую рань – пусть теперь на кухне потолкутся, подождут. А я из-за них своих планов менять не стану!». Я открыл кран, набрал воды, включил гидромассаж, щедро плеснул благоухающей пены и с наслаждением погрузился в бурлящую джакузи. Уже через несколько минут водных процедур ко мне вернулось, если не безмятежное, то, по крайней мере, сносное расположение духа, и я поймал себя на том, что зря так обозлился на родню. Людмила переживает очень тяжелый момент в жизни: потеряла мужа. Марина, как может, ее поддерживает. Ведь с уходом Игоря из жизни Марина тоже в некотором смысле потеряла опору – пусть и в своей своеобразной манере, но братец, бывало, оказывал помощь и ей, и ее семье. А в помощи она, с таким увальнем-мужем, нуждалась частенько. Так что выходило, что обеим женщины теперь остается надеяться только на мою помощь и совет. Что ж… От меня не убудет. В конце концов, не чужие люди! Хотелось бы, конечно, чтобы подобные визиты случались пореже, но, надеюсь, со временем все образуется.

Я вышел из ванной, посвежевший и успокоившийся, и присоединился к честной компании, уже устроившейся в гостиной за накрытым столом. Увы! Причина такого внезапного визита выяснилась быстро и оказалось такой тривиальной, что я даже слегка разочаровался. Я-то думал, что от меня ждут моральной поддержки, совета в делах, а оказалось, что Людмиле просто необходимы деньги в долг. Чувствовать себя денежным мешком, из которого норовят зачерпнуть все, кому не лень, мне крайне неприятно, но в данной ситуации я не смог отказать вдове брата и пообещал в ближайшее время одолжить требуемую сумму. Достигнув своей цели и опустошив свои тарелки, родня на удивление быстро засобиралась восвояси. Собственно, такой поворот событий меня вполне устраивал, и можно было бы считать, что очередное вторжение непрошеных гостей закончилось для меня благополучно, если бы не последняя фраза Людмилы, которую она второпях прошептала мне, уже стоя в коридоре:

– Станислав, мне кажется… кажется… Это не был несчастный случай. Игоря убили.

– Брось, Люда! С чего ты взяла?! Как это «убили»? Разве у него были враги?

– Не знаю, – она сокрушенно покачала головой. – Ничего не знаю. Но, понимаешь, в последнее время я постоянно чувствую за собой слежку.

– Слежку? Слушай, ты сейчас расстроена, напугана – может быть, тебе показалось?

Людмила взяла меня за рукав, отвела в ванную, прикрыла дверь, чтоб не слышали Марина и дети, и скороговоркой выпалила:

– Вчера по дороге домой я обошла несколько магазинов. И у каждого из них, как только я заходила внутрь, парковалась белая «Волга». Я даже не сразу обратила на нее внимание, а потом смотрю – все время одни и те же номера. И все время останавливается у самого входа. Как будто караулит…

– Но если это слежка, – полушепотом возразил я, – то очень глупая. Зачем следящему за тобой, если таковой все же имеется, выдавать себя, да еще так демонстративно?

– Не о том ты спрашиваешь, Станислав, – всхлипнула Людмила, и я понял, что она действительно очень напугана. – Какое имеет значение, каким образом за мной следят. Важно – почему следят, и кто эти люди?

– Хорошо. Допустим. Тогда давай подумаем, какие у твоих преследователей могут быть интересы. Игорь не оставлял никаких важных документов? Не просил спрятать? Не хранил дома уникальные ценности, ради которых могла начаться охота?

– Да нет же, нет! Я уже думала об этом. Но все, что осталось после Игоря – в руках совладельцев его фирмы. Ты сам знаешь, что вопрос о моей доле, которую я должна унаследовать, решает твой юрист. Там нет никаких проблем. Игорю принадлежали шестьдесят процентов акций, вложенных в дело, так что после завершения необходимых формальностей я стану законной владелицей контрольного пакета. Но это, насколько я знаю, всех устраивает! Никто из совладельцев не претендует на мою долю. А эта слежка… Она мне кажется какой-то дикой, нелогичной… Помоги, Станислав, я прошу тебя!

– Да как же я тебе помогу, ничего не зная? Ведь ни одной зацепки нет!

– А-а, – она замялась, – может быть, что-то вроде личного телохранителя? Мне бы этого вполне хватило. Может, если эти люди увидят, что я под надежной охраной, то сами прекратят свою слежку.

«А что, если все эти шпионские страсти Людмиле не померещились? И Игорю, действительно, было что скрывать, в том числе и от своей жены? Вполне в его духе. Но тогда… Тогда неплохо было бы и впрямь приставить к ней кого-то из своих людей, чтобы пролить свет на эту странную историю», – подумал я и решительно пообещал невестке:

– Хорошо. Я поищу для тебя охранника. И займусь этим немедленно.

Людмила растерянно смотрела на меня, и только тут я понял, что она настолько боится неведомых преследователей, что рассчитывает до прибытия охраны отсидеться в моем доме.

– Ничего не бойся, Люда, – мягко заверил я ее. – Поезжай спокойно домой. Я скоро тебе позвоню.

– Вот только будет ли кого охранять к тому времени? – невесело усмехнулась она.

– Что за глупости ты говоришь! С чего ты взяла, что тебе угрожает такая серьезная опасность?! Ты ведь сама не знаешь причин этой слежки! Давай, успокойся, и не нервируй детей своим перепуганным видом.

Я легонько подтолкнул ее к выходу из ванной. Когда, уже покидая квартиру, она обернулась, чтобы попрощаться, в ее глазах читалась отчаянная безнадежность.

Оставшись наедине с Татьяной, я сослался на необходимость сделать несколько важных звонков и заперся в кабинете. Нельзя сказать, что я поверил словам Людмилы о слежке, но ее вид был убедительнее слов, и я решительно набрал номер начальника службы безопасности нашей фирмы. Бравые ребята, служившие под началом этого «дядьки Черномора», отличались высоким профессионализмом, не раз доказанным на деле, и я был уверен, что у него на примете найдется какой-нибудь ас, вполне подходящий на роль личного телохранителя с некоторыми дополнительными функциями. Под «дополнительными» я подразумевал, естественно, обязательное информирование меня обо всех подозрительных событиях и действиях не только со стороны странных преследователей, но и со стороны Людмилы. Короче, я решил нанять своеобразного «двойного агента». А что такого? Заказчик-то – я! Мои надежды на старого служаку оправдались и, внимательно выслушав и записав все мои требования, он вскоре перезвонил и доложил по всей форме, что подходящая кандидатура найдена и прибудет в полное мое распоряжение через двадцать минут.

– Отличная работа, Павел Григорьевич! – похвалил я его. – Всегда завидовал вашей оперативности и дисциплине ваших подчиненных. Вот бы мне таких! А то разгильдяй на разгильдяе…

– Так ты построже, Иваныч, со своими, – парировал «Черномор», – а один из моих сейчас в твое распоряжение прибудет. Так что наслаждайся! Парень он толковый, аккуратный, внимательный. Звать Андрей Зубков. Он прямо в дверь позвонит, ты не против?

Наверное, Павел Григорьевич был единственным человеком в нашей фирме, которому я прощал подобные панибратские вольности – на «ты», да еще «Иванычем» меня никто в конторе звать не осмеливался. Но он был из старой гвардии, чуть ли не полвека отработал в милиции, и принципиально ни к кому на «вы» не обращался. Зато сотрудник был – залюбуешься! Так что приходилось для пользы дела не обращать внимания на некоторые его привычки, нарушающие субординацию.

– Конечно, не против. Пусть заходит.

Ровно в назначенное время, минута в минуту, на пороге появился крепкий молодой парнишка. Он внимательно выслушал все мои инструкции, задал несколько уточняющих вопросов и, вооружившись адресом и телефоном Людмилы, отправился нести свою вахту.

Уверенный в том, что парень выполнит все мои распоряжения в точности, я позвонил Людмиле, сказал, что к ней едет мой человек, назвал его имя и пароль, которым я решил снабдить парня на всякий случай.

Со всеми проблемами было покончено, и остаток дня мне удалось провести именно так, как я и намеревался с самого утра – в блаженном ничегонеделании. К вечеру от утренней раздражительности не осталось и следа, я наслаждался покоем, когда моя безмятежность вдруг была прервана тревожным звонком. Звонила мать Григория, которая в такой поздний час разыскивала своего сына.

– У меня его нет. А что случилось? Почему вы спрашиваете?

– Ой, вы уж простите меня! – она была явно взволнована. – Я очень беспокоюсь. Со вчерашнего вечера не могу до него дозвониться. Вчера он был у меня в гостях с девушкой, потом ушел. Я позвонила узнать, как он доехал, но его не было. Я не придала этому значения, решила, что задержался, пока ее провожал… Но сегодня его снова нет! И у девушки тоже – я проверяла! Он просто… Просто исчез из моего поля зрения.

– Как? – мое сердце забилось так громко, что, казалось, его стук слышен во всей квартире. Я взглянул на часы – было шесть вечера. – И давно вы звонили ему в последний раз? Может быть, он куда-нибудь собирался? Не говорил?

Галина Евстафьевна замялась:

– Вообще-то, мы с ним не обсуждали его планы. Но, понимаете, у нас так заведено – мы всегда созваниваемся в течение дня. А тут… телефон молчит. Я места себе не нахожу.

– Вы были у него дома? – я чувствовал, что еще немного, и голос мой сорвется на крик.

– Нет, Станислав Иванович. Я как раз хотела вас попросить, чтобы вы поехали туда со мной.

– Конечно! Ждите! Я мигом! – эти слова я уже кричал в трубку, свободной рукой натягивая джинсы. Молниеносно одевшись, я схватил ключи от машины и, ничего не успев объяснить удивленной жене, выбежал из дома. Подхватив по дороге матушку Григория, я на бешеной скорости рванул к нему домой.

Я гнал машину, как сумасшедший, и (благо, город к ночи опустел) добрался с Гражданки на Петроградскую, где жил Григорий, установив, наверняка, какой-нибудь рекорд. Меня подстегивало разыгравшееся воображение, которое рисовало картины участи Грега – одна ужаснее другой, и мне стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие, чтобы своим волнением еще больше не напугать и без того обеспокоенную Галину Евстафьевну. На одном дыхании я взлетел по лестнице, оставив далеко позади свою спутницу, начисто забыв в этот момент и о галантности, и о таком простом изобретении, как лифт. Очутившись перед дверью, ведущей в квартиру Григория, я застыл в нерешительности – она была приоткрыта. Я размышлял, стоит ли мне входить одному или лучше дождаться, пока поднимется на этаж мама моего друга, и тут за моей спиной раздался ее голос:

– Что же вы стоите, Станислав? – робко спросила она, и я почувствовал в ее словах испуг и потребность в защите. Так ребенок просит родителей посидеть рядом с ним в темной спальне до тех пор, пока он не заснет. Я взял сухую ладонь Галины Евстафьевны в свою руку, крепко пожал и осторожно толкнул дверь, ведя пожилую женщину за собой, чуть сзади, чтобы, в случае опасности, прикрыть ее.

В квартире мы обнаружили картину, с трудом поддающуюся описанию. Это был не просто разгром – это был разгром в кубе, если можно так выразиться. Трудно представить себе психическое состояние людей, способных с такой безжалостной последовательностью и методичностью разрушить человеческое жилье. Казалось, в квартире не осталось ни одной целой вещи: вся мебель была изломана, посуда разбита, книги изорваны и разбросаны, под ногами хрустела какая-то крупа, соль, земля из цветочных горшков и битые стекла. Весь пол был усеян клочьями поролона и перьями из растерзанных подушек. Из развороченных розеток торчали провода, клочьями свисали и шелестели от сквозняка оборванные обои…

Григория нигде не было. Это опровергало версию ограбления и оставляло слабую надежду на то, что ему удалось уцелеть во время этого странного «цунами».

Мать Григория медленно опустилась на край растерзанного дивана и отвернулась к стене – ее плечи тут же затряслись от беззвучных рыданий. Честно говоря, мне и самому хотелось плакать от бессильной злости и ощущения собственной беспомощности.

– Я вас очень прошу, успокойтесь, – попытался я неловко утешить ее. – Нам нужно срочно искать Григория… Будем надеяться, что он жив, – некстати добавил я и тут же понял, что ляпнул лишнее.

– Гриша, Гришенька-а-а-а-а! Они его убили-и-и-и! – в голос, по-деревенски вдруг запричитала Галина Евстафьевна. – Стас, ну ты-то хоть понимаешь, что происходи-и-и-ит?

– Нет… Но ваш сын жив, – я пытался рассуждать «логически», хоть и давались мне эти попытки с большим трудом. – Если бы это было не так, то мы с вами, к сожалению, нашли бы его тело здесь. Не плачьте, прошу вас. У нас есть надежда. Только вот… Нам нужно срочно вызвать милицию.

На самом-то деле, я не больно надеялся на помощь милиции, но другого выхода просто не видел, да и, по совести говоря, не чувствовал в себе сил проводить расследование в одиночку.

Милиционеры приехали на удивление быстро, но еще быстрее – по их нелепой суете и бестолковым вопросам – я понял, что Григория они не найдут. Казалось, что гораздо больше, нежели расследованием преступления они были озабочены грамотным составлением протокола и появлением в их отделе очередного «висяка», сулящего в конце года разборки с начальством и, может статься, лишение премии. Один из них, запомнившийся мне гладким румяным лицом и аккуратной щеточкой усиков, несколько раз поинтересовался, не было ли застраховано испорченное имущество – как будто единственное, что имело для него значение, это возможные проблемы со страховыми компаниями!

Сразу после их отъезда я хлопнул себя по лбу и, обозвав несколькими нецензурными выражениями собственные мыслительные способности, набрал на мобильнике номер Павла Григорьевича. И вот, минут через двадцать он, в сопровождении нескольких крепких ребят с бритыми затылками, уже деловито осматривал разгромленную квартиру моего бесследно исчезнувшего товарища.

– Твой приятель что, банк грабанул? – задорно хохотнул мой бравый секьюрити. – Не часто мне доводилось наблюдать результаты столь настойчивых поисков!

– Какой, к черту, банк! Мы с ним из Мексики только что приехали… Я брата вчера похоронил… А теперь вот это… Я, поверь, очень ценю твой юмор, но как-то, знаешь, не до банков было, – несмотря на полный разброд в мыслях и чувствах, я все-таки попытался пошутить.

Мать Григория, немного успокоившаяся от созерцания бессмысленной, но чрезвычайно суетливой деятельности милиционеров, неожиданно снова запричитала, давясь слезами:

– Гриша! Гришенька! Сыно-о-о-очек мой!..

Начальник службы безопасности – тертый калач – взглянув на нее, тут же принялся за дело:

– Тэ-э-экс, как у вас тут с соседями? Знаете их?

– Понятия не имею, – буркнул я, вовремя сообразив, что второй круг вопросов Галине Евстафьевне не потянуть. – Я здесь, вообще, кажется, в третий раз.

– Разберемся! – отрезал Павел Григорьевич и вышел на лестницу.

Через несколько минут он вернулся с какой-то полной пожилой женщиной, которая, видимо, давно знала мать Григория. Во всяком случае, она сразу же бросилась утешать ее и быстро увела к себе в квартиру.

– Слава Богу, баба с возу – кобыле легче! – гоготнул начальник охраны и с новыми силами принялся за расследование, а я прошел в чудом уцелевшую ванную, чтобы немного освежиться и привести себя в порядок.

Только я открыл дверь, как на меня с истошным криком ринулось откуда-то сверху нечто рыжее и пушистое. Не сразу сообразив, что это всего-навсего кошка Григория, я судорожно пытался отодрать ее лапы от собственной физиономии, но это оказалось непростой задачей – она прижималась ко мне, истошно верещала и тряслась мелкой дрожью.

На наши общие вопли в ванную влетел Павел Григорьевич:

– Что, черт возьми, тут происходит!? А-а-а, так вот он – виновник погрома! – добродушно хохотнул мой доблестный сыскарь, когда совместными усилиями нам все-таки удалось оторвать кошачьи коготочки от моих щек.

– Виновница! – уточнил я, потирая расцарапанное лицо. – Но не думаю, что ей одной под силу такие разрушения!

Пока мы с Павлом Григорьевичем вновь занялись милой дружеской пикировкой, к которой я уже успел привыкнуть и даже обнаружить в ней своеобразный психотерапевтический эффект, кошка, по всей видимости, успокоилась – перестала трястись и вопить, но повела себя как-то странно. Она заглядывала нам в глаза, терлась о наши ноги и мяукала так выразительно, что казалось, будто она действительно хочет рассказать о каком-то событии, свидетельницей которого только что оказалась.

Внезапно она подбежала к двери из ванной, надавила на нее всем своим весом и, просочившись в образовавшуюся щель, пулей вылетела из квартиры.

– Давай посмотрим, куда она побежала, может быть, она нам что-то покажет, – неожиданно для самого себя предложил я Павлу Григорьевичу.

Нет, я, разумеется, не сошел с ума и прекрасно понимал, что кошка – не собака и след не возьмет, но при взгляде в ее умные, почти человеческие глаза, невольно вспомнил большую статью, прочитанную несколько дней назад в «Ридерс Дайджесте».

В статье говорилось о том, что кошка столь же неизвестного и таинственного происхождения, как человек. Она появилась вместе с ним и продолжает существовать рядом на протяжении многих веков. Так, в Древнем Египте кошек буквально боготворили – их мумифицировали наравне с фараонами, а в своих храмах египтяне отводили им место посредников между людьми и богами. Почему?.. Этого до сих пор никто не смог объяснить, но, как бы там ни было, именно в Древнем Египте впервые был создан настоящий культ этого своенравного, грациозного и загадочного животного.

А ведь известны и такие истории, когда кошки находили бросивших их хозяев за тысячи и тысячи километров! В хрониках зафиксирован случай, как один из офицеров армии Веллингтона накануне битвы при Ватерлоо был потрясен, узнав в невесть откуда взявшейся в боевых порядках англичан кошке своего домашнего кота. Следуя за своим хозяином, тот умудрился каким-то непостижимым образом перебраться через Ла-Манш!

Современная наука подтвердила тот факт, что обоняние кошки в тысячи раз превосходит собачье, но использовать его в утилитарных целях человек никогда не сможет – кошка слишком самолюбива, слишком самостоятельна. Она сама выбирает себе хозяина и сама решает, кому посвятить свой бесценный дар.

В общем, между кошкой и человеком существует какая-то мистическая, тянущаяся через всю историю их совместного существования связь, но объяснить ее человеческий разум не в силах. Вот и сейчас – услышав мое смелое предположение, начальник охраны взглянул на меня с опаской, видимо всерьез поставив под сомнение мои умственные способности. Но в квартире делать было уже нечего, и мы вышли на улицу.

Странное дело, кошка словно поджидала нас у подъезда – она произнесла контрольное «мяу!», пробежала чуть вперед, обернулась, удостоверилась в том, что мы послушно следуем за ней, и юркнула в подвал соседнего дома.

«Хороши же мы будем, – неожиданно подумалось мне, – если, исползав за этой рыжей бестией все окрестные подвалы и чердаки, обнаружим, что она, всего-навсего, решила навестить своих приятелей или приятельниц. Тогда-то уж никто не разубедит Павла Григорьевича во мнении обо мне, как о полном идиоте!»

– Что теперь, полезем? – услышал я между тем ехидный голос «Черномора». – Раз уж мы сдались на милость твоей рыжей подруге, посмотрим, что она хочет нам показать!

«Да уж, последнее время мне не привыкать выглядеть в глазах окружающих окончательным и бесповоротным чудаком! Но Григорий пропал, и я должен цепляться за все, что дает хотя бы призрачный шанс его найти – пусть даже это будут всего лишь кошачьи проказы!».

Я решительно направился в сторону подвала, ожидая найти его закрытым и неприступным, но, к моему удивлению и радости, замок на двери был кем-то варварски сорван, а сама дверь – исцарапанная и висевшая на одной петле – носила на себе следы уже знакомой нам разрушительной энергии.

Когда мы проникли внутрь, в нос тут же ударил резкий тошнотворный запах, присущий всем нашим подвалам и чердакам. Преодолевая отвращение, мы двинулись в непроглядную темноту, едва-едва прорезаемую светом маленького фонарика, оказавшегося в кармане предусмотрительного Павла Григорьевича. За нами, чуть позади, следовали его верные архаровцы. Перелезая через кучи хлама, то и дело натыкаясь на жирных крыс, совершенно не смущавшихся при нашем появлении, мы шли до тех пор, пока луч фонарика не уперся в кучу грязной и разорванной одежды, показавшейся мне смутно знакомой.

«Господи, да это же Григорий! Они убили его! – лихорадочно проносилось в моем воспаленном мозгу. Мне стало дурно, я еле дышал, а в голове железным молотом стучала одна-единственная мысль. – Не уберег! Не уберег!! Не уберег!!!».

– Да он жив! – вывел меня из оцепенения голос одного из ребят, склонившихся над телом.

Услышав эти слова, Павел Григорьевич не мешкал ни секунды – пощупал пульс, проверил фонариком зрачки и ответственно заявил:

– Надо вызывать «скорую»! Сами не довезем…

У этого жуткого дня было только одно несомненное достоинство – наполнявшие его события сменяли друг друга с бешеной скоростью, не позволявшей мозгу сосредоточиться на одном из них и окончательно слететь с катушек. Впрочем, не исключено, что мне это только казалось. Как бы там ни было, не успел я набрать номер «скорой», как во двор уже въезжала обшарпанная белая газель с красными полосками и начертанной по европейской моде – задом наперед – надписью «AMBULANCE».

Из газели выскочил до удивления похожий на Александра Розенбаума врач в замызганном зеленом халате, подбежал к вытащенному нами на свежий воздух Григорию и сделал ему неизменный укол, который, как я заметил, врачи скорой помощи на всякий случай делают всем пациентам, вне зависимости от состояния больного и возможного диагноза. После беглого осмотра тела, он тяжело вздохнул и приказал затаскивать его в салон.

– Кто поедет с пострадавшим?

– Видимо, мне придется, – не долго думая, брякнул я, сообразив, что от находящейся в полуобморочном состоянии Галины Евстафьевны будет мало толку.

Мы уже принялись осторожно укладывать Григория в машину, когда неожиданно возникло новое препятствие – кошка, которая во время осмотра тихонечко сидела в сторонке, словно не желая мешать работе врача, теперь точно взбесилась. Она свернулась калачиком на груди Григория, лизала ему лицо, руки и никак не хотела покидать его, кусалась, царапалась и кричала. Господи, как она кричала! Как женщина, только что потерявшая любимого мужчину.

Доктор, сперва категорически запретивший пускать животное в салон, неожиданно сдался и, махнув рукой, устало сказал:

– Ладно уж! Но потом ее заберете… не на подстанции же оставлять!

Попав вместе со мной и Григорием в машину, кошка, словно сообразив, что добилась своего, мгновенно успокоилась и затихла. Когда машина тронулась, я вдруг заметил, как Григорий шевельнулся и непроизвольно погладил кошку по голове.

– Смотрите! Смотрите – он жив! – истошно завопил я, дергая доктора за рукав.

– Да жив, жив! Вы что же думаете, мы трупы на «скорой» перевозим?! – его усталое раздраженное лицо неожиданно разгладилось и осветилось улыбкой. – Нет, но кошка, кошка-то какова! Можно было бы ее к нам, на довольствие взять. У нас довольствие – как раз кошку покормить, – беззлобно проворчал «Розенбаум» и, отвернувшись, всю оставшуюся дорогу смотрел в окно.

Глава третья. Григорий.

Свет… Как много света! И почему-то он не режет глаза и не слепит, а лишь обволакивает меня своим ласковым сиянием. И я необычайно отчетливо вижу все вокруг: величественные горы вокруг божественно прекрасного моря, кристально прозрачную, невероятного бирюзового оттенка, воду, каждую радужную каплю, в которой играют, переливаясь, солнечные лучи… Я вижу, как вдалеке, почти у самого горизонта, резвятся сверкающие на солнце дельфины, и сияет ослепительно белый парус. И все вокруг дышит необыкновенной тишиной и гармонией.

Я одиноко иду по пляжу, совершенно не чувствуя собственного тела, хотя мои ноги по щиколотку погружены в легкий белый песок, сплошным ковром покрывающий эту незнакомую бухту. Я ступаю по этому мягкому ковру, не оставляя следов, солнце ласкает мою кожу, а во всем теле такая легкость, что мне кажется, будто я не иду, а парю в нескольких сантиметрах над землей…

Вдруг что-то неуловимо изменилось: свет солнца стал резким, ударил в глаза… Я поднял руку, чтобы защититься от палящих лучей, и услышал чей-то голос: «Ну вот, слава Богу, он начал приходить в себя!».

Я не хотел ничего слышать и продолжал свой путь по песку, но он вдруг сделался горячим. Я прикоснулся к нему рукой, а он оказался еще и шершавым. И тут прямо перед глазами я увидел мою рыжую кошку Майку.

«Так это не песок – это же Майка облизывает мне руку своим шершавым языком!».

– М-м-майка, – прошептал я, с невероятным усилием разлепив губы.

Только тут я увидел склонившихся надо мной людей.

«Опять я во что-то влип! Боже, когда же это все кончится!» – тоскливо подумал я и снова стал погружаться в блаженно-солнечное небытие…

– Григорий, держись! Все позади – мы едем в больницу, – услышал я как бы сквозь сон слабое эхо, напомнившее мне голос Станислава Ивановича.

Дорогу до больницы я не запомнил – сон чередовался с явью, а явь была настолько ужасна, что я спешил тут же укрыться от нее на своем прекрасном солнечном берегу, где не было ни боли, ни страха…

Мы с Майкой, по всей видимости, доставили врачам и близким немало хлопот: я никак не хотел вынырнуть из небытия, а Майка никак не хотела от меня уходить. Врачи отчаялись с ней бороться и решили, что безопасней все-таки не рисковать и оставить ее около меня. Сестры хлопотали вокруг и, в результате их медицинских манипуляций, мне стало легче, и мое сознание, наконец, немного прояснилось.

Придя в себя, я тут же попытался вспомнить, что же со мной произошло, но это оказалось непростой задачкой.

Я пытался снова и снова – с тем же результатом… Мысли путались, появились сильные головные боли, я заворочался и застонал…

Видимо, это насторожило врачей, они дали мне успокоительное, и вскоре я уснул.

Проспал я недолго, скорее дремал, и даже во сне продолжал вспоминать.

«Итак, я пришел домой… Майка, зараза, съела мясо… сковороду перевернула… потом – звонок в дверь… Нет! Сперва я прибрался немного, сел на диван, привычно вынул талисман… Стоп! Талисман! Цел ли талисман? Календарь! Мне срочно нужен календарь, который я привез из Мексики!».

Тут я должен сделать небольшое лирическое отступление, и на время отвлечься от событий того злополучного дня. Дело в том, что еще в Мексике, опасаясь все время таскать амулет с собой, я попытался найти для него безопасное место. Сложность заключалась в том, что этот тайник должен был отвечать одновременно двум – совершенно противоположным – требованиям: его, с одной стороны, нужно сделать недоступным для посторонних, а с другой, мне самому необходимо иметь возможность заглянуть в него в любой момент.

Задача казалась неразрешимой, но совершенно неожиданно мне на помощь пришел старина Эдгар По. Когда-то давным-давно, в детстве, меня потрясла идея, вычитанная в одном его рассказе о сыщике Дюпене. Рассказ назывался «Похищенное письмо», и главная его мысль заключалась в том, что труднее всего найти вещь, которая лежит на самом видном месте.

Надо сказать, что, живя в Мексике, я частенько и с огромным удовольствием прогуливался по центральному проспекту Мериды. Бродил я без всякой конкретной цели – просто для того, чтобы немного развеяться и почувствовать себя праздным туристом, рассматривающим местные достопримечательности.

Во время одной из таких прогулок я заглянул в маленькую сувенирную лавочку, которую раньше не замечал, несмотря на то, что она располагалась прямо напротив гостиницы. Улыбчивый хозяин, напоминавший своими огромными черными усами и такой же гигантской черной сигарой героя мексиканского сопротивления Панчо Вилью, неторопливо поднялся из поставленного у входа в лавочку плетеного кресла, неизменного атрибута всех здешних торговцев, и с достоинством испанского гранда пригласил меня в полутемную глубину своего загадочного сувенирного царства.

С полчаса покопавшись в ярких мексиканских безделушках, среди которых, по совести говоря, не оказалось ничего интересного, я неожиданно наткнулся на очаровательный перекидной календарик, каждую страницу которого украшала изящно изготовленная мексиканская глиняная игрушка. Он показался мне забавным, и я решил его купить.

Боже мой, какой спектакль устроил хозяин лавочки из этой, в общем-то, очень простой операции. Он не меньше часа рассыпался в похвалах моему безукоризненному вкусу (насколько я мог понять из его плохого английского и моего совсем уж никакого испанского), источал тысячи благодарностей, мучительно долго выбирал какую-то особенную оберточную бумагу и еще дольше упаковывал покупку.

Наконец, весь этот поток любезностей иссяк – отвесив церемонный поклон, торговец опустился в плетеное кресло, а я вернулся в свой номер, засунул календарик в чемодан и напрочь забыл о нем…

Уже в России я неожиданно обнаружил, что этот сувенирчик каким-то мистическим образом пропутешествовал вместе со мной и благополучно добрался до моей холостяцкой квартиры, хотя куда более ценные вещи и многие очень важные документы были безвозвратно утрачены во время нашего со Стасом спешного бегства из Мексики.

Так вот, рассматривая календарик, я заметил, что одна из глиняных безделушек была по форме и размеру очень похожа на мой амулет – тут-то я и вспомнил рассказик Эдгара По. Недолго думая, я отковырял фигурку обычным кухонным ножом и вставил на ее место талисман. Поразительно! Старина Эдгар оказался прав на все сто пятьдесят процентов – амулет не просто слился с календариком, он казался теперь не более приметным, чем любая из составлявших его глиняных фитюлек.

Тайник не привлекал внимания, и я мог ежедневно пользоваться им. Вот почему сейчас мне крайне необходимо было найти этот мексиканский календарь.

Я открыл глаза и увидел перед собой Стаса – он и моя мама, видимо, уже давно дежурили возле моего «одра».

– Стас, подойди, пожалуйста, – попросил я.

Он встрепенулся и подскочил ко мне.

– Мне нужен календарь, который висел в моей квартире… Тот, который я привез из Мексики… Сейчас долго объяснять, но это очень важно… Проверь, сохранился ли он, привези его… – я с трудом ворочал языком, мысли опять путались.

Вопреки моим опасениям, Стас воспринял мою просьбу очень серьезно и тут же засобирался:

– Я сейчас же еду. Не волнуйся. Я быстро – туда и обратно.

Ожидание было невыносимым. Мне показалось, что до возвращения Стаса прошло несколько часов. Пока его не было, мама сообщила мне, что моя квартира не только опечатана, но и охраняется милиционером. «Или не милиционером», – промелькнуло у меня в голове, но я отмахнулся от этой мысли.

Мама не отходила от меня ни на шаг и всевозможными рассказами пыталась, по всей видимости, вернуть меня к реальности. Впрочем, разговорами меня мучила не только она, но и невесть откуда взявшийся следователь. Мне нечего было скрывать, и я искренне рассказал ему все, что помнил, но про амулет, разумеется, не проронил ни слова – запрет на обсуждение этой темы с кем бы то ни было давно уже врезался мне в подкорку.

За разговорами время пролетело быстрее, а когда вернулся Стас, я и вовсе ожил: одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – на этот раз мы победили. Именно в этот момент я впервые про себя назвал нас «мы», как бы подтверждая тем самым мою решимость довериться Стасу.

От гордости за самого себя он, казалось, даже стал выше ростом.

– Да, старик, это было не просто! – отдышавшись и дождавшись, пока следователь покинет палату, показал он мне «из-под полы» мой календарик. – Я и предположить не мог, что пустую, разгромленную квартиру будут охранять с таким рвением. Может, ты, действительно, банк грабанул, а?! – откровенно веселился он. – Нет-нет, я шучу. Все дело в милицейской форме того, кто на тебя напал – говорят, теперь ищут оборотня в погонах. Ты не поверишь, сколько времени я выклянчивал у милиционера, охраняющего твою квартиру, этот календарь.

Веселье Стаса было похоже на веселье охотника, напавшего на след долгожданной добычи. Неожиданно посерьезнев, он подошел ко мне, достал из календарика амулет и пластырем наклеил его мне на грудь.

– Пусть он всегда будет при тебе, – просто сказал он.

«Он все знает», – подумал я, и – удивительное дело! – меня это не испугало.

И я, и он без слов поняли, что мы стали друзьями, то есть перешли к тем прославленным в легендах отношениям, о которых никто толком не знает, являются ли они вымышленными или действительно существуют. «Каждый хочет иметь друга, но никто не хочет быть им», – вспомнились мне слова какого-то записного остряка…

Когда Стас и мама разъехались по домам, а врачи оставили меня в покое, я снова, уже в который раз за этот день, стал перебирать свои разрозненные воспоминания и неожиданно припомнил одно странное обстоятельство – там, в квартире, когда я падал в темноту, я смутно видел перед собой свое же собственное лицо! Можно, конечно, предположить, что перед тем, как потерять сознание, я увидел всего лишь собственное отражение – в прихожей как раз стояло огромное старинное трюмо, доставшееся мне после смерти троюродной тетушки. Но в этом случае мое лицо могло быть каким угодно – растерянным, испуганным, исказившимся от боли, но не таким, каким я его вспоминаю. Лицо, которое я видел, было таким злым, с глазами, полными такой всепоглощающей ненависти, что даже сейчас, при воспоминании о нем, у меня мороз пробежал по коже! Подумалось, что, если бы у меня, как в сказке, был злой брат-близнец, то он, наверное, выглядел бы именно так. Но у меня не было брата! Вот почему тогда, да и теперь, все это показалось мне простым видением, частью моего бреда.

И все-таки, находясь в больничной палате, да еще в одиночестве, я не чувствовал себя в безопасности. Я понимал, что тот, кто так всерьез взялся за меня – с покушением на убийство, с настойчивыми поисками амулета (а я уже не сомневался, что целью нападения был именно амулет) так просто не успокоится. И то, что сейчас, несмотря на все свои усилия, этот охотник за амулетом остался ни с чем, не только не остановит его, а побудит еще с большим упорством и изобретательностью стремиться к своей цели.

Вдруг Майка, до того мирно дремавшая у меня на груди, подскочила, выгнула спину дугой и зашипела. Я посмотрел в ту же сторону, куда глядела она, и обомлел.

Кошмар вернулся – через оконное стекло на меня снова смотрело мое же собственное лицо. Не отражение, поскольку на этот раз никаких зеркал и в помине не было, а именно еще один я, только не слабый и испуганный, а, напротив, полный энергии и лютой ненависти.

«Бред какой-то! Я ведь лежу на кровати, – думал я, из последних сил пытаясь дать увиденному рациональное объяснение, – и не могу в то же самое время стоять за окном, да еще на высоте, как минимум, третьего этажа (я вспомнил, как, приходя время от времени в сознание, видел там покачивающиеся на ветру верхушки деревьев). Может быть, я схожу с ума? Но со мной только что разговаривали врачи, следователь, Стас, и они вроде бы не заметили во мне никаких признаков помешательства. Или заметили, но не хотели говорить? Как бы там ни было, у меня всего лишь сотрясение мозга, а это, насколько я знаю, не влечет за собой никаких галлюцинаций, и уж тем более – психического расстройства».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.