Анастасия Головкина
Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль

ОБ АВТОРЕ

Анастасия Ивановна Головкина – писатель, документалист, поэт-песенник, внучка Марии Петровых и исследователь ее архива.

Победитель конкурса «Классики и современники» в номинации «Проза», финалист национальной литературной премии «Поэт года» в номинации «Песни», отмечена медалями «Фёдор Достоевский 200 лет», «Николай Некрасов 200 лет» и другими литературными наградами.

ЗАТЕРЯННЫЙ В АРХИВНОЙ ПЫЛИ

Предлагаемое читателю собрание очерков продолжает серию публикаций по материалам из личного архива М.С. Петровых. В центре нашего внимания история отношений Марии Сергеевны с ее вторым мужем, Виталием Дмитриевичем Головачевым, осужденным в годы «Большого террора» по надуманному обвинению и погибшим в заключении. До недавнего времени по целому ряду причин эта часть биографии М.С. Петровых оставалась наименее изученной.

За свою недолгую жизнь В.Д. Головачев пережил три ареста, которые сопровождались обысками и изъятиями его фотографий, статей, стихов, писем, записных книжек, личных документов, то есть всего того, что необходимо для сохранения памяти о человеке. Неизгладимая боль утраты не давала Марии Сергеевне упорядочить свои воспоминания о супруге и в более поздние годы. Друзья и близкие, не желая ранить ее, не задавали ей лишних вопросов. Даже у ее дочери А.В. Головачевой сведения об отце были весьма скудные и фрагментарные. Никакие его даты в семье никогда не отмечались, фигура его была окружена почтительным молчанием. Всё это привело к печальным последствиям в виде того, что в семье Петровых просто не сложилась традиция сохранения памяти о Виталии Дмитриевиче. И это нехорошо вдвойне. Получилось, что родственники невольно поддержали карательные методы тех лет, которые были направлены на полное выжигание человека из жизни и памяти его близких. Лишь осознав недопустимость такого положения вещей, мы взялись за этот весьма нелегкий труд. Объем утраченных данных поначалу казался достигшим критического предела, после которого реконструкция прошлого становится невозможной. Но дорогу осилит идущий…

В настоящем художественно-документальном исследовании мы предприняли попытку наиболее всесторонне рассмотреть историю отношений М.С. Петровых с ее вторым мужем, дополнив мемуарно-биографический материал анализом архивно-следственных дел, по которым проходил В.Д. Головачев. Мы полагаем, что наша работа может заинтересовать читателя не только как материал, восполняющий пробелы в биографии М.С. Петровых, но и с общеисторической точки зрения. Тема репрессий в СССР по-прежнему волнует многих и при этом остается не до конца изученной. Анализ материалов архивно-следственных дел в их взаимосвязи с биографическими данными конкретных репрессированных несомненно обогащает знания, которые мы черпаем из рассекреченных документов КПСС, историко-статистических исследований, мемуаров и биографий вождей.

Отдельно отметим, что в нашей работе стихи М. Петровых приводятся в их первоначальном варианте, запечатлевшем больше автобиографических черт. Все документы цитируются строго по оригиналу с сохранением всех особенностей письменной речи их авторов.

Ранние годы

Виталий Дмитриевич Головачев (01.12.1908 – 27.02.1942) был самым младшим ребенком в дворянской семье с глубокими московскими корнями. Отец его, Дмитрий Михайлович Головачев, окончил Историко-филологический факультет Императорского Московского университета, имел чин действительного статского советника и преподавал в частной гимназии, которую содержала его супруга, Елизавета Николаевна (урожд. Мисюра). Из близких родственников Е.Н. Головачевой в гимназии преподавала также ее младшая сестра Александра Николаевна и ее муж Дмитрий Николаевич Ушаков [13].

Собственной недвижимости у Головачевых не было, но достаток семьи позволял снимать в Москве двухэтажный дом.

У Виталия была сестра Марианна или по-домашнему Марьяна (1905 г.р.) и трое братьев: Вадим (1903 г.р.), Сергей (1904 г.р.). Имени третьего брата, умершего ребенком, нам пока установить не удалось.

Отдельного внимания заслуживают обстоятельства рождения Виталия. В 1906 – 1907 году у Елизаветы Николаевны случился бурный роман с преподавателем химии Петром Петровичем Лебедевым, сыном драматической актрисы Е.П. Шебуевой. В лучших традициях того времени влюбленные бежали в Париж, и память об этом безумстве сохранилась на фотокарточке, где Петр Петрович с победным выражением лица держит в зубах цветок. Но быть вместе влюбленные не могли, Петр Петрович тоже был несвободен, и Елизавета Николаевна вернулась к мужу, который благородно принял ее с Виталием во чреве. Срок был совсем небольшой, ребенка выдали за сына Дмитрия Михайловича, правда была похоронена в узком семейном кругу. Но Дмитрий Михайлович ребенка не просто принял, а искренне полюбил. Широко образованный, начитанный, с тонким вкусом и высокими духовными запросами, он оказал на Виталия сильное влияние. Встречам сына с родным отцом Дмитрий Михайлович не препятствовал, но поставил Лебедеву условие, что тот никогда не раскроет Виталию тайну его рождения.

Только похоронив отца, Виталий узнал, что тот ему не родной. Мальчику было тогда 16 лет. Об этом сказал ему кто-то из старших, видимо, пытаясь так неумело его утешить. Но облегчения это известие, конечно, Виталию не принесло. Оно стало для него еще одним потрясением, которое лишь обострило боль утраты. Пройдут многие годы, прежде чем он назовет Петра Петровича отцом.

В начале 1930-х годов, похоронив законную супругу, Петр Петрович женился на Елизавете Николаевне, и они прожили вместе всю оставшуюся жизнь.

Студенчество и знакомство с Марусей

В 1924 году Виталий окончил в Москве школу-девятилетку № 36, а спустя год поступил на Высшие государственные литературные курсы (ВГЛК). Но этим его образование не ограничивалось, что, впрочем, неудивительно для ребенка из семьи педагогов. Виталий глубоко интересовался историей, философией, психологией, экономикой, лингвистикой, исполнял на фортепиано классический репертуар и знал четыре иностранных языка. Предположительно, уроки музыки, французского и немецкого входили в программу домашнего воспитания, а английский и итальянский он освоил уже самостоятельно.

«Старшекурсник Виталий Головачев был прекрасным музыкантом, – вспоминает бывшая студентка ВГЛК Наталья Баранская (Радченко), описывая вечеринки юных литераторов в доме Сытиных на Тверской, – исполнял фортепьянные пьесы Шопена, Бетховена, услаждал нас звуками вальсов Чайковского и мазурок Венявского. Я уже не помню, как попал Виталий в наш кружок, что или кто привлек его сюда. Его присутствие, несомненно, овевало наше сборище ветерком приобщения к высокому искусству» [28:409 – 410].

На одной из таких студенческих вечеринок Виталий разглядел Марусю и потерял голову. Кто знает, как могли бы сложиться их отношения, если бы и она чувствовала себя свободной. Но ещё в Ярославле у Маруси закрутился роман с поэтом Петром Грандицким, который тоже вскоре приехал в Москву и поступил в аспирантуру по сельскохозяйственному профилю.

Виталию Маруся категорически заявила, что отношения между ними могут быть только дружеские, и они подружились семьями: Виталий быстро нашел общий язык с Катей, любимой Марусиной сестрой, а Маруся сблизилась с Марьяной и Сергеем.

Одной из общих для молодых людей оказалась невеселая тема: в обеих семьях были репрессированные родственники. В 1922 году из страны был выслан Вадим Головачев, старший брат Виталия. Примерно к этому же времени относится первый арест Дмитрия Александровича Смирнова (священномученика отца Дмитрия), Марусиного родного дяди по материнской линии.

В новоиспеченной компании о политике говорили много и тогда еще вполне открыто. Виталий поражал Марусю зрелостью суждений и необычайной внутренней свободой, быстро развеяв ее первое впечатление о нем, как о наивном несмышленыше (он был моложе ее на 8 месяцев). Потенциал героя-любовника, вероятно, тоже пробудился в нем довольно рано, что не ускользало от внимания прекрасной половины с ее всепроникающей интуицией. Недаром однажды на каникулах в маленьком Трубчевске людская молва приписала семнадцатилетнему Виталию роман с женщиной сильно старше его.

«Мое появление, – пишет Виталий Кате в конце июня 1926 года, – было квалифицировано здешними кумушками, как приезд второго, нелюбимого или нелюбящего (уж не знаю!) мужа той особы, к которой я собственно приехал на каникулы, с одной стороны, очень скромной, c другой, сорокалетней, а с третьей, бывшей когда-то воспитательницей моих старших Geschwister. Это (как, впрочем, и все окружающее меня здесь) вот уже несколько дней подряд приводит меня в сильно юмористическое расположение духа» [15].

Смех смехом, но даже в самом развращенном уме не родились бы такие предположения, если бы Виталий подобно многим своим сверстникам выглядел большим ребенком. А он в свои семнадцать выглядел кавалером под стать зрелой особе. Другое дело, что Виталий совершенно не стремился производить такое впечатление и впадал в сильное смущение при встрече с местным бомондом, уже сложившим о нем свое авторитетное мнение. Завернувшись в плащ, он старался поскорее скрыться от пытливых взоров и потеряться за городскими стенами в непроглядных брянских чащах.

«Очень Вам благодарен за строчки о Марусе, – пишет Виталий в следующем письме к Кате. – Я от нее до сих пор не получил еще ответа на свое письмо. Может быть, в этом виновата почта» [Прил. № 2].

Маруся не балует Виталия письмами и в целом держится в рамках «договора о дружбе», но проницательная Катя всё же подметила, что Маруся на самом деле к Виталию тоже неровно дышит. На это замечание сестра с жаром ей возразила:

«Это – опять? Б-р-р-р-р-р-р-р-р-р! Катя! Да возьми ты его себе… Ведь ходила же ты с ним на «Пиковую даму». Я уже радоваться стала. Он ведь хороший мальчик. Неглупый. Очень начитанный и умеет хорошо говорить. Младенческий же возраст его, сама знаешь, – незаметен. Ну будет о Виташке. Довольно как-то напачкали чернил…» [18]

А ведь и вправду трудно сжиться с мыслью, что твоим избранником может стать человек, во многом тебе противоположный. Маруся не любила бывать в обществе, предпочитая общение тет-а-тет; Виталий был человеком светским, компанейским, ориентированным на социум; Маруся была чутка к людям, немногословна и осторожна в словах, письма писать не любила; Виталий обладал стремительным, напористым темпераментом и способностью переживать несколько впечатлений одновременно; он был разговорчив, к словам относился достаточно небрежно, письма писал с легкостью, часто, и притом письма длинные и обстоятельные. Маруся ощущала себя верующей; Виталий был атеистом, увлеченным революционными теориями. Очевидно, что при таких различиях в мироощущении неизбежны тягостные минуты взаимонепонимания.

К тому же Виталий и сам не стал бороться за место в жизни Маруси и как будто охотно согласился на роль друга. Вероятно, здесь сказалась его неопытность в делах сердечных и ориентация на глобальные цели. Главным в жизни он считал служение отечеству и участие в каком-то важном общем деле, а всё личное отходило у него на второй план. Письмо Маруси, где она яростно отрицает свой интерес к Виталию, относится к 1926 году, когда он уже примкнул к группе оппозиционно настроенной молодежи, считая, что монополистическим устремлениям большевиков необходимо противопоставить новую общественную силу.

«Я почти физически чувствую, – пишет Виталий Марусе в начале августа 1926 года, – как все теснее и теснее сжимаются звенья или для того, чтобы вознести нас на небывалую высоту, или чтобы задушить безжалостно и спокойно, как душат на войне газами. Я не вижу в своей чистоте никакого смысла, если она ни на что не направлена» [14].

Виталий был убежден в том, что все таланты человека, все его способности, всё, что ему дано, и даже самое стремление к нравственным идеалам обретают ценность лишь тогда, когда воплощаются в реальном действии. Общественная жизнь захлестнула Виталия с головой, а Мария через год вышла замуж за Петра.

Не заставил себя долго ждать и первый арест Виталия, разлучивший его с Марусей на целых три с половиной года. Путь к сближению с новым избранником обернётся для нее мучительнейшей личной драмой. Переживания, которые будил в ней Виталий, сильно отличались от ее чувства к Петру и от тогда еще владевших ее воображением юношеских представлений о любви. Марии понадобятся годы на то, чтобы принять в себе это новое чувство и разорвать отношения с душевно близким и преданным ей человеком.

Супругами Мария с Виталием начали представляться вскоре после его возвращения из ссылки в конце зимы 1934 года, хотя поначалу это была скорее дань приличиям. Родители Марии были людьми строгого воспитания. Ей сложно было бы объяснить им перемены в своей личной жизни иначе, нежели вторым браком. Но еще около года после возвращения Виталия Мария продолжала терзаться сомнениями…

Сложности с трудоустройством и прочие бытовые неурядицы, с которыми неизбежно сталкиваются бывшие лагерники, Марию не пугали. Жизнь в первые годы после революции уже научила ее стойко переносить лишения. Тревожило ее только одно: любит ли он ее так же сильно, как она его? Насколько долговечен их союз? Получится ли у них с Виталием семья? Склонный к теоретизированию, устремлённый к внешним целям, да еще и жутко рассеянный, он был всегда повернут к Марии как бы вполоборота, ускользая от нее и заставляя сомневаться в прочности их отношений.

Но какое-то время спустя Мария обнаружила, что некоторая отстраненность Виталия, которую она порой расценивала, как холодность, в иные минуты была на руку ей самой. Виталий был невосприимчив к мелочам, в частности, к не самым изящным душевным проявлениям своей пассии. А ведь в молодости ей были свойственны и сварливость, и плаксивость, и вспыльчивость. Далеко не каждому такое понравится. А Виталий всегда видел в ней только нечто самое для него главное и не боялся никаких проявлений женского естества.

Положительные перемены происходят у Виталия и на трудовом фронте. Летом 1935-го он переехал в Егорьевск, где устроился на станкостроительный завод в бюро технической информации и начал преподавать русский язык на курсах мастеров соцтруда. От завода он получил комнату в коммуналке. Там и затеплился впервые хрупкий семейный очаг. Мария всё чаще приезжает к Виталию в Егорьевск и живет с ним по целым неделям под одной крышей. В последние полтора года совместной жизни они настолько сблизились, что вместе посещали куратора беременности. В этом смысле они как пара опередили свое время на многие десятилетия: совместное вынашивание было тогда большой редкостью.

Но и обиды неотвязно сопровождают отношения Маруси с Виталием. То и дело она сердится на него бурно, со слезами, по каким-то ничтожным поводам. Особенно странно это наблюдать, когда знаешь, что позади у них действительно тяжелые испытания: пятилетний срок, новый арест и сложный послелагерный быт.

Как-то летом 1936-го Виталий дал Марусе телеграмму, что приедет на следующий день. Но он не приехал и ничего не сообщил о причинах отмены своего визита. Маруся решила, что он тяжело заболел и примчалась в Егорьевск сама. И уже на другой день она строчит своей верной наперснице негодующее письмо:

«Дорогая Катенька! Всё оказалось благополучно: этот негодяй совершенно здоров. Просто у него получилось 12-го 2 урока вместо одного, и он не мог уехать. Ужасно он негодный, потому что, конечно, мог бы заранее договориться с учебной частью и перенести этот урок на другой день. Доехала я благополучно, правда, очень тесно было, но я сидела от Москвы.

И чего я всегда так мучаюсь! Ужасное какое-то свойство. Вчера весь вечер проплакала – уже от обиды на Виташку» [19].

Настроенность на обиду не покинет Марию и тогда, когда Виталий угодит на зону в третий раз.

«Я страшно сердита на Виталия за то, что он не написал мне» [21].

«Я страшно обижена на Виташку за то, что он с тобою не послал мне письма! Это с его стороны безобразно!» [22]

Так пишет она Кате, а самому «обидчику»:

«Пиши мне на Сокольники. Очень жду твоего письма. Если бы знал ты, как я переполнена тобою! Все московские дела и заботы где-то на поверхности, а всё существо мое – это ты» [23].

Неслучайным представляется, что в стихах М. Петровых 1930-х – 1940-х годов отношения лирических героев временами обагряются кровью: «Слишком рубцами горят сердца…», «Все обиды кровные замела пурга…», «И в кровь о камень сердца несравненного…». И в то же время они обретают ощущение нерасторжимости их союза, «кровного родства».

Ты думаешь – пустой, ничтожный случай

Соединяет наши имена.

Не думай так, не мучай так, не мучай, –

Я – кровь твоя, и я тебе нужна.

«Ты думаешь, что силою созвучий…», 1941

Говоришь ты: – Небывало,

Что сбывается со мной!

Обвилась, околдовала,

Стала до крови родной.

«Прощанье», 1943

После гибели Виталия Мария перестала называть его по имени. Это была не утрата близкого человека, а омертвение части ее собственной души. Источник слез иссох. Она больше никогда не сможет заплакать, даже в минуты самых тяжких потрясений. В окружении Марии Сергеевны мало кто знал, когда с ней это случилось. Ее способность страдать бесслёзно многие воспринимали как признак особого мужества. Но увы, это было болезненное состояние, вызванное тяжелейшей душевной травмой и неподвластное даже такому лекарю, как время. Оставшийся для других загадкой, мотив утраты слёз нашел отражение в поэзии М. Петровых.

«В конце июля наехало на меня стихописание, – пишет Маруся Кате в августе 1943 года, – и я по вечерам в кухне писала, как одержимая… Если бы ты знала, как все эти стихи раскачали мою глубочайшую боль, как будто подвели к раскрытой могиле! Но, м.б., так легче» [24].

Знаю, что ко мне ты не придешь,

Но, поверь, не о тебе горюю.

Нестерпимо без тебя, и всё ж

Не о том с тобою говорю я.

Милый, ты передо мной в долгу.

Вспомни, что осталось за тобою:

Ты мне должен – должен, я не лгу! –

Воздух, солнце, небо голубое,

Шум лесной, речную тишину, –

Всё, что до тебя со мною было.

Возврати друзей, веселье, силу,

И тогда уже оставь одну.

Всё, что от рождения дано мне

И до дня, где были мы одни,

Всё по совести, по чести – вспомни,

Всю, какой узнал меня, верни.

Как роса в тугое сердце розы,

В это слово проникает ложь:

Если ты вернешь хотя бы слезы,

Это значит, ты ко мне придешь.

5 – 6 августа 1943 г.

[25]

ВАДИМ ГОЛОВАЧЕВ И ДЕЛО ГРУППЫ «БОРЬБА» 1928 г.

Мясорубка массовых репрессий слепа и всеядна. В ее челюстях нередко оказывались люди случайные, вполне лояльные режиму и далекие от политики. Но Виталий Головачев случайной жертвой не был. Унаследованный от бабушки артистизм, талант оратора и публициста предопределили его тягу к общественной деятельности.

«… где-то в 27-м, – вспоминает Наталья Баранская (Радченко), – молодые люди с двух старших курсов, человек пять-шесть, объединились в кружок интересующихся политикой. <…> В кружок «политиков» входили Виталий Головачев, Владимир Браилко, очень умный, серьезный, самостоятельно мыслящий парень. И еще двое или трое, которых я не знала и видела только однажды. <…> Мне были скучны разговоры и споры на непонятную тему, только это мне и запомнилось. <…> О кружке в нашей компании знали, но делами его не интересовались. У нас, девушек, был «поэтический салон» [28:440 – 441].

К более близкому знакомству с сообществом «политиков» Наталью подтолкнула ее однокурсница Нина Лурье, которая была накоротке с Головачевым. Среди сочувствующих оказался также студент ВГЛК Николай Быстряков (в мемуарах фигурирует как Фёдор Б.), позднее ставший мужем Натальи.

Виталия чекисты причислят к организаторам этого сообщества, хотя он был одним из самых юных его участников. Но нас это ничуть не удивляет. Помимо яркого общественного темперамента, которым одарила Виталия природа, его раннему политическому созреванию весьма способствовал опыт его старшего брата Вадима. Еще в годы Гражданской войны он создал объединенную студенческую организацию и за свою общественную активность летом 1922 года был выслан властями на «философском поезде» в Берлин, – большая честь для юноши, не разменявшего еще и третьего десятка своей жизни.

В своих тезисах по вопросу об объединенной студенческой организации Вадим пишет:

«Будучи прекрасно организованным аппаратом коммунистической диктатуры, Советская власть считается только с силой и совершенно игнорирует организации, реальной силы за собой не имеющие, позволяя себе по отношению к ним и представляемым ими группам населения все, что ей заблагорассудится» [8:6].

Апогей гражданской активности Вадима приходится на весну-лето 1921 года. И к этому же периоду относится знакомство Виталия с Александром Сафоновым и Игорем Алексеевым – будущими участниками группы «Борьба». Познакомились они в детской колонии (так назывались учреждения-предшественники пионерлагерей) и до ареста были неразлучны. В середине 1920-х годов все трое поступили в московские вузы: Виталий – на Литературные курсы, Алексеев – в Менделеевский, а Сафонов – в Московский химико-технологический институт.

Об общественной деятельности Вадима и его преследованиях Виталий знал во всех подробностях от своей сестры Марьяны и ее мужа Игоря Беккера, который тоже входил в созданную Вадимом студенческую организацию и затем много лет провел в ссылке в Восточной Сибири и Красноярском крае [Прил. № 5 и 6]. Через Вадима в руки к молодым людям попал политический самиздат – рукописные копии писем во ВЦИК от политзаключенных, основную массу которых составляли тогда члены оппонирующих большевикам социалистических партий и анархисты. В этих письмах авторы подробно описывают злоупотребления, проявленные конвоем по отношению к арестантам во время их подготовки к этапированию из Бутырки в Ярославскую и Орловскую политические тюрьмы.

«Во время сна заключенных эта буйная ватага ворвалась в коридоры и камеры с криками и площадной бранью, угрожая револьверами, насильно стаскивая с коек в одном белье и нещадно избивая. Били, не разбирая и чем попало, били всех – не исключая женщин и больных. Били прикладами винтовок, рукоятками револьверов, кулаками и сапогами, скручивали позади руки, таскали женщин за волосы, спускали с железных лестниц пинками и ударами. Все протесты оставались без внимания. Малейшее сопротивление или возражение вызывало ожесточение чекистов.

<…>

От имени политических заключенных, группируя приведенные факты, лишний раз с полной очевидностью устанавливаем, что коммунистическая власть в борьбе с идейными политическими противниками, социалистами и анархистами, прибегает к жестоким и циничным избиениям, не щадя ни больных, ни женщин.

Перед лицом русского и международного общественного мнения трудящихся масс мы заявляем решительный протест против насилия и клеймим позором действия власти, воскрешающей в коммунистических тюрьмах кровавые призраки Средневековья» [8:9 – 10об].

Как можно понять, к моменту создания группы «Борьба» в 1926 году Виталий был достаточно хорошо осведомлен о том, что ожидает активного оппозиционера в текущих условиях и с чем можно столкнуться в местах заключения. И свое решение принять участие в оппозиционной организации он принимает абсолютно осознанно.

Отметим, что Виталий рос в семье людей интеллигентных, просвещенных, не религиозных, социалистически настроенных и сочувственно встретивших революцию. Но горький опыт брата заставил Виталия задуматься… К независимой общественной деятельности власть нетерпима, любая политическая оппозиция подавляется самым жестоким образом, – это ли путь к строительству более справедливого общества?

Ответы на этот вопрос Виталий и его единомышленники ищут в трудах Гегеля, Маркса, Каутского, которых благодаря знанию иностранных языков они могут читать в подлиннике. К идее создания оппозиционной группы молодые люди приходят естественным путем – через интеллектуальный и духовный опыт, через осмысление происходящих в стране политических событий.

Следствие припишет группе «троцкизм», и ярлык «троцкиста» прирастет к Виталию намертво. Но на самом деле идейными последователями Льва Троцкого участники группы не являлись. Они придерживались позиций классического марксизма и по этой причине были, конечно, левее Центра, но из советских политических лидеров они не поддерживали никого, считая, что все они, погрязнув в борьбе друг с другом, утратили ощущение реальности и связь с теоретическими истоками. Своей задачей группа «Борьба» ставила пропаганду идей подлинного марксизма и интерпретацию политических событий с позиций марксистской теории.

Уместно вспомнить, что политическая обстановка того времени оставляла еще какую-то надежду на более демократический путь развития советского общества. Ну или по крайней мере на возможность цивилизованного сосуществования разных социально-экономических концепций хотя бы в рамках марксизма. Вторую половину 1920-х годов по праву называют «золотым веком» советской экономической мысли. «Марксизм-ленинизм» как правящая идеология тогда еще не сформировался, и в печати продолжались оживленные экономические дискуссии. Многие видные экономисты, которые в 1930-е годы за отступничество будут выброшены из науки и репрессированы, тогда еще активно публиковались. Самому широкому кругу читателей доступны были работы И. Рубина, Е. Преображенского, Л. Юровского, Н. Бухарина, Г. Сокольникова, Н. Кондратьева, А. Чаянова и др.

Уже тогда наметилось главное методологическое противоречие, из которого советская экономическая мысль не сможет выпутаться до конца существования советской империи. С одной стороны, необходимо было обосновывать утвержденную центром экономическую политику, а с другой, беспристрастно изучать реально существующие экономические отношения и хозяйственную практику. Ведь невозможно совершенствовать систему управления народным хозяйством, имея в голове лишь образ идеального общества. Задача науки в том и заключается, чтобы изучать объективную реальность. Но любая попытка объективного изучения реальной народнохозяйственной практики неизбежно вела к осознанию ее несоответствия идеологическим императивам.

Главная претензия теоретиков «Борьбы» к большевикам состояла не в том, что их программа отклонялась от хрестоматийной модели социалистического строительства, а в том, что они в ущерб осмыслению реальной экономической жизни выдают желаемое за действительное и при помощи пропаганды вводят народ в заблуждение.

Из показаний Головачева:

«Отношение к партии вытекает отсюда – борьба с ее идеологическими воззрениями, противоречащими действительному положению вещей и действительной политике, основанной на базе государственного капитализма и утопической постановке вопроса о социалистическом строительстве, защита подлинной марксистской точки зрения и освещение при ее помощи конкретных моментов развития» [1:66об].

Группа «Борьба» имела разветвленную структуру с ядром в Москве и «филиалами» в других городах, выпускала журнал с одноименным названием, располагала собственной кассой, которая складывалась из пожертвований участников, организовывала встречи и тематические дискуссии в среде студенческой и рабочей молодежи.

Аресты участников начались осенью 1928 года, чуть меньше чем через год после XV Съезда ВКП(б), на котором из партии был исключен Троцкий и несколько десятков его сторонников.

Головачев был арестован сотрудниками ГПУ 27 декабря 1928 г. в квартире Игоря Алексеева на Новинском бульваре, куда он пришел с Александром Сафоновым и Владимиром Браилко для участия в дискуссии на тему «Внешняя торговля СССР». В этот же день были задержаны Александр Лесевицкий и Владимир Лялин.

Во время следствия арестанты разделились на два лагеря: Головачев, Алексеев и Браилко признали свою причастность к группе «Борьба»; Сафонов, Лесевицкий и Лялин – не признали.

Первым «заговорил» Володя Браилко, но показания поначалу давал только на себя:

«Год тому назад примерно в декабре 1927 года я узнал о существовании «Социалистической группы Борьба». От кого узнал, сказать отказываюсь. С этого же времени принимал участие в ее деятельности, причем стоял всегда особняком. Деятельность группы выражалась в проработке исторических, философских, политических и экономических вопросов. В начале 1928 года, очевидно, был издан 1-й номер журнала «Борьба», который предназначался для домашнего употребления. Как он попал за границу, я не знаю, если бы я знал это, то самым решительным образом протестовал бы. Месяца через четыре-пять вышел второй номер, в нем была помещена моя статья «Против меньшевиков». В 1-м номере моей статьи не было. Кто писал в 1 и 2 номера, я не знаю. Кто персонально входил в группу, я тоже не знаю, сам я никого в группу не вербовал» [1:46].

Но на этом же допросе в показаниях Браилко наступает перелом, и он заявляет, что журнал «Борьба» печатал Головачев. Судя по всему, следствие шантажировало Владимира благополучием его жены Варвары, которая тоже была арестована.

«Вопрос о том, кто печатал №№ «Борьбы», мне был поставлен таким образом: было заявлено, что арестована моя жена В.И. Голубкова, которая подозревается в том, что она печатала на машинке эти №№. Тут же было заявлено, что другим участником печатания мог быть Головачев. И ввиду того, что моя жена никакого участия в печатании №№ не принимала и вообще не имела никакого касательства к группе, я принужден был реабилитировать невиновного человека, указав, что, по моим сведениям, журнал печатал Головачев» [1:46].

Но не только беспокойство о жене побудило Браилко отвечать на вопросы следствия. Узнав о повальных арестах участников и всесторонней осведомленности ГПУ об их деятельности, он посчитал глухое отрицание просто бессмысленным, так как группа всё равно уже раскрыта и дальнейшая ее деятельность невозможна. Но показания он дает только о товарищах, уже арестованных, не называя никаких новых имен. При попытке следователя навязать ему еще каких-то соучастников Владимир заявил:

«Давать какие-либо показания о лицах считаю для себя неудобным. Считаю, что ГПУ ликвидировало всю группу… Я имел в группе кличку «Новиков». Под этой кличкой я ездил в Ленинград. У кого я останавливался в Ленинграде и с кем встречался, отвечать отказываюсь. На вопрос, сколько раз я виделся с Шишовым, отвечать отказываюсь и вообще о лицах говорить не буду» [1:108].

Головачеву на первом допросе, помимо показаний Браилко, была предъявлена его записка, изъятая на обыске у Николая Быстрякова, арестованного двумя месяцами раньше. О группе «Борьба» в записке нет ни единого намека, но кое-какая организационная деятельность всё же проглядывает: Виталий предлагает создать кружок по вопросам современной литературы и организации быта литераторов, куда приглашает Быстрякова и Нину Лурье.

Свою причастность к группе «Борьба» Виталий поначалу тоже отрицает, а по поводу машинки говорит, что на ней он печатал научные работы своего «дяди» Петра Петровича Лебедева. На следующий день чекисты задерживают его мать, Елизавету Николаевну, и вместе с машинкой доставляют на Лубянку для дачи показаний.

Из протокола допроса Е.Н. Головачевой:

«Мой сын Виталий Дмитриевич Головачев иногда вместе со мной работал на пиш. машинке, выполнял чаще всего работы моего хорошего знакомого Петра Петровича Лебедева – профессора ин-та инженеров транспорта. Предъявленный мне журнал, судя по шрифту, по-видимому, отпечатан на моей машинке, но я никогда не видела, чтобы В.Д. Головачев занимался на машинке какой-либо нелегальной работой. Точно так же я не знала, что мой сын принимает участие в какой-либо нелегальной организации. Из знакомых В.Д. Головачева знаю Игоря Алексеева и Нину, фамилию ее не знаю» [1:59].

Арест матери производит на Виталия определенное впечатление. На допросе 1 января 1929 года он признает свою причастность к группе и достаточно подробно излагает ее теоретическую позицию, а в заключение называет цену своих показаний:

«Оба номера журнала «Борьба» печатал я. Моя мать об этом не знала. Лебедев Петр Петрович тоже об этом не знал» [1:66об].

С этого момента Виталий занимает ту же позицию, что и Браилко: показания дает только об уже арестованных участниках, не допуская расширения их круга.

«Кружок, упоминаемый в записке, который мы предполагали образовать, должен был заниматься исключительно изучением современной литературы. Никакого отношения к группе «Борьба» этот кружок не имел, хотя двое из предполагавшихся участников кружка (я и Н.А. Быстряков) состояли в группе «Борьба». Нина Юрьевна Лурье никакого отношения к группе «Борьба» не имела и едва ли знала о существовании этой группы, по крайней мере, я об этом ей ничего не говорил» [1:104].

«Я знаю всех членов группы «Борьба»: я, Браилко, Сафонов, Алексеев, Быстряков, Лялин, Казбан (к тому моменту арестован по другому делу – А.Г.), Лесевицкий. Больше никого в группе не было» [1:107].

«Долгих Борис, Стручков Георгий к группе никакого отношения не имели. В отношении Нины Лурье я предполагал бы ее вовлечь в группу, но едва ли что из этого вышло бы. Статья «Против меньшевиков» была написана Браилко. Остальные статьи были написаны членами группы, кем, я сказать не могу, т.к. не знаю» [1:110].

«Утверждаю, что члены группы «Борьба» состояли только из москвичей. В других городах членов группы не было. Как квалифицировать ленинградских товарищей, имеющих с нами связь и получавших журнал «Борьба», я не знаю».

«Это отношение известно следствию», – добавляет от себя оперуполномоченный [1:128].

«В начале 1928 года ОГПУ стало известно, – гласит обвинительное заключение, – что в Москве и в Ленинграде существует нелегальная студенческая организация, именуемая «Социалистической группой «Борьба»». Указанная организация возникла, по-видимому, перед 15 съездом ВКП(б) и имела четкое организационное построение.

По предварительным сведениям, установка «Социалистической группы «Борьба»» была такова:

«Революция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Ее результаты оказались совершенно непредвиденными былыми вождями пролетариата, полагавшими, что Октябрь откроет новую эру всемирной истории».

«Все прочнее, все крепче, все увереннее водворяются вновь на территории СССР основные определяющие начала обычного буржуазного строя».

<…>

Материалами, имеющимися в деле, и показаниями обвиняемых установлено:

что «Социалистическая группа «Борьба»» возникла в 1926 году. Построение группы было по принципу троек-пятерок, группа имела свой устав (выдержки из которого уже приводились) и программу, группа имела филиал в Ленинграде (члены Ленинградской группы «Борьба» также арестованы и привлекаются к ответственности), группа, начиная с 1926 года, почти еженедельно устраивала строго конспиративные собрания членов, на которых (собраниях) обсуждались вопросы борьбы с ВКП(б) и существующим Правительством, заслушивались доклады членов группы на различные политические и экономические темы, обсуждались вопросы вербовки в группу новых членов, обсуждались вопросы о выпуске нелегального журнала и т.п., вплоть до образования второй партии и захвата власти» [1:119 – 124].

Изучив материалы дела и сопоставив показания фигурантов, мы можем заключить, что вышеизложенное в основном соответствует действительности, кроме намерения участников свергнуть большевистское правительство и захватить власть. В уставе группы одной из задач действительно значится создание новой рабочей партии, но нигде не сказано, что она должна истребить всех своих конкурентов и стать единственной политической силой в стране. На данном же этапе главной своей задачей участники группы видят осмысление текущих политических событий с опорой на марксистскую теорию и разработку альтернативной программы строительства социализма в СССР.

«Понять то, что делается, – вот что нам нужно в первую очередь, – говорится в уставе группы, – ибо наша задача заключается в том, чтобы перерожденческой провокационной политической идеологии одних, растерянности и утопизму других противопоставить холодное острое оружие передовой революционной теории» [1:119 – 124].

В этом же ключе задачи группы формулирует в своих показаниях Головачев:

«Идеологическая работа внутри группы, направленная на уяснение конкретности переживаемого периода, реального положения пролетариата и перспектив развития его классовой борьбы, распространение своих взглядов среди пролетариата и студенческой молодежи, устно и печатно, концентрирование революционных элементов» [1:66об].

Как видим, позиция группы в принципе исключала насильственные действия и резкие политические шаги. Предполагалось, что рождение новой рабочей партии произойдет естественным путем, через осознание пролетариатом своего исторического значения и перспектив развития.

Тем не менее при всем своем миролюбии группа «Борьба» была реальной организацией с определенными политическими установками, которая, как и всякая организация, стремилась к укрупнению и расширению своего влияния. Такая деятельность властями жестко пресекалась на протяжении всего периода существования СССР. По этому делу Головачев будет реабилитирован лишь в 1991 году, через тридцать с лишним лет после реабилитации по делу 1937 года.

Заметим между прочим, что идея «возвращения к истокам» оказалась на редкость живучей и особенно широкое распространение получила после XX Съезда КПСС, когда «восстановление ленинских принципов советского социалистического демократизма» было провозглашено в качестве официального курса правящей партии. Независимо друг от друга кружки сторонников «подлинного марксизма», «истинного ленинизма» и т.д. и т.п. появляются в 1950-е, 1960-е и даже в конце 1970-х! Заканчивалось это для инициаторов одинаково плачевно, но на смену одним приходили другие.

По постановлению Коллегии ОГПУ от 11 марта 1929 г. участники группы «Борьба» получили по 5 лет концлагеря [1:139]. Несмотря на все усилия Головачева, Нину Лурье отвести от группы не удалось. Она была арестована 3 января 1929 г. и осуждена тем же постановлением, но тут же отдана на поруки матери. Дело в отношении Варвары Голубковой было прекращено за недоказанностью ее вины.

Маруся не знала всех подробностей этого дела и лишь в самых общих чертах понимала рассуждения Виталия о строительстве нового общества, в основе которых лежали рациональные конструкции немецкой философии. (К философии она никогда не испытывала особой склонности.) Но она видела главное – что Виталий любит свою страну, что боль его – о России, что оба они никогда не покинут Родину.

Бурная и напряженная переписка между Марусей и Виталием завязалась сразу после его прибытия в лагерь. К сожалению, значительная часть писем 1929 – 1932 гг. была изъята на обысках при следующих арестах Виталия и бесследно утеряна, а остатки сгорели в апреле 1941 года при пожаре в доме Петровых на 5-м Лучевом просеке. Уцелело только одно письмо Виталия из Вишерского лагеря, написанное им во второй половине декабря 1929 г. Но и этого письма достаточно, чтобы ощутить всю глубину и многомерность отношения Виталия к Марусе.

Он обращается к ней то как к другу:

«Сейчас – я знаю – Ты у меня одна, которая встретит меня по-человечески просто, и только в Твоей руке я не почую холода недоверия, ни дрожи превосходственной жалостности».

То как к единомышленнику:

«… я знаю теперь, что я прав, знаю настоящую цену этому и себе … Родная, рост дается нам всем жестоко трудно, ибо с раскрытыми, но не видевшими глазами вступили мы в жизнь… Жизнь принимает только те вызовы, которые брошены со всей полнотой сознания их…»

То как к возлюбленной:

«Сейчас жадность к Тебе неизмеримо глубже, чем когда бы то ни было, и тревогой, и болью за Тебя полнится во мне все. Береги же себя.

В осязании Твоих писем неизбывная радость и неутолимая тоска о будущем.

Неотрывная моя, дальняя моя, пиши.

Жду – не расскажешь» [Прил. № 7].

В те годы в окружении семьи Петровых репрессии и связанные с ними хлопоты становятся нормой жизни.

В 1929 году в Казахстан был сослан Иван Семенович Петровых (митрополит Иосиф), который приходился дальним родственником отцу Маруси, Сергею Алексеевичу Петровых.

В 1930 году за решеткой вновь оказывается Дмитрий Смирнов. Марусина мать, Фаина Александровна, принимает активное участие в судьбе брата, обращается в ОГПУ с ходатайством о его досрочном освобождении [Прил. № 8].

В крайне сложное положение попадает после суда Нина Лурье. Освобождая ее из-под стражи, чекисты взяли с ее матери расписку в том, что она ручается за надлежащее поведение дочери [Прил. 4]. Это означает, что если Нина снова будет замечена в компании нехороших мальчиков, отвечать за это придется Ольге Исааковне. Кроме того, сотрудники ГПУ взяли с самой Нины подписку о невыезде за пределы Москвы, от которой она потом долго не сможет избавиться [Прил. № 10 и 12].

О свидании с Николаем Быстряковым, осужденным по делу «Борьбы» чуть раньше Виталия и отправленным в Ярославский политизолятор, хлопочет его жена Наташа Радченко [Прил. № 11].

«Маруся Петровых дала мне письмо к своим родственникам или знакомым в Ярославле, чтобы было где остановиться на три дня. Добрые люди приняли меня приветливо и тепло.<…> На другой день после моего приезда к гостеприимным хозяевам пришли из УВД с вопросами: кто к вам приехал, кем она вам приходится, зачем пустили, если не родственница? От меня одни неприятности добрым людям, а они так участливы, так заботливы. Жаль, но имени и фамилии не помню» [28:453 – 455].

Однако из дальнейшего повествования становится ясно, что речь идет о семье Маргариты (Мары) Германовны Саловой, одной из самых близких подруг Марии Петровых со школьных лет:

«Запомнилось одно только имя шестнадцатилетней их дочери – Таня. Такая милая, с длинными косами, улыбается с фотографии в рамке. Девочка отравилась сулемой, спасти не смогли. Покончила с собой из-за «несчастной любви». Бедная дурочка: какая в шестнадцать лет может быть нечастная любовь? Да в эти годы любовь только счастье, только полет – даже в страданиях» [28:455].

Прежде Марусю с Наташей объединяла лишь учеба и нечастые встречи на студенческих вечеринках. Но общая беда сблизила их настолько, что Маруся без колебаний пристроила Наташу на ночлег в доме самых дорогих ей людей, оставшихся в родном городе.

Но и сама Маруся не остается без поддержки. В течение всего срока заключения Виталия всегда рядом с ней Сергей и Марьяна, которая в связи с репрессированием Игоря обладала богатым опытом общения с советской правоохранительной системой. Почти не вызывает сомнений, что именно благодаря общим усилиям родных и близких удалось добиться для Виталия некоторого смягчения участи.

Решением Президиума ЦИК от 20/V – 1932 г. последние полтора года лагерного срока были заменены Головачеву ссылкой под Архангельском [9:76об]. Из рассказов А.В. Головачевой мы знаем, что в ссыльный поселок Мария Сергеевна приезжала к нему не один раз. Но на этом, пожалуй, хорошие новости заканчиваются, ибо условия существования ссыльных в Архангельской области были далеки от санаторных [Прил. № 9]. Паспорт, позволяющий покинуть место ссылки, Виталий получил 8 февраля 1934 года [2:21] и вскоре объявился в Москве, где ждала его она…

Не забыть мне февральского дня.

Сердце мчалось гонимою ланью.

Мой охотник! Ты видел меня

Золотыми глазами желанья.

Жизни наши сомкнулись тогда,

Как под утро встречаются зори.

Этот день сторожила беда,

Этот день караулило горе.

Помнишь ночь? Мы стоим на крыльце.

Гробовое молчанье мороза.

И в круглунном неясном кольце

Затаенная стынет угроза.

Мы ютились в студеной избе.

Постояв, помолчав на крылечке,

Обнимаясь, ушли мы к себе,

К нашей люто натопленной печке.

Там другая, там добрая ночь,

Вся в сиянье, как счастья начало,

Отгоняла предчувствия прочь

И за будущее – отвечала.

Что ж! Ее предсказанье сбылось:

Всё исполнила, что посулила.

Жизни наши свершаются врозь,

Но живет в них единая сила.

Пусть пытают опять и опять, –

У нее вековое здоровье.

Не замучить ее, не отнять,

Называемую любовью.

М. Петровых

1935 – 1939

[26]

ДЕЛО РАБОТНИКОВ РАДИОВЕЩАНИЯ 1935 г.

Эйфория от обретения друг друга на вольных ветрах быстро улетучилась под натиском суровой действительности. Тяготы неволи не затронули личности Виталия. Он вернулся абсолютно равным себе прежнему. Но за ним тянулся шлейф судимости по политическим мотивам, утяжеленный тем, что он остался верен той позиции, которую занял на предварительном следствии. Он признал лишь фактическую сторону обвинения: участие в оппозиционной группировке. Но он не признал себя виновным в контрреволюционных преступлениях и не осудил свои политические взгляды. А это сильно затрудняло его интеграцию в советское общество. Нужно получить прописку, найти работу. И везде ему будут задавать вопросы… Он готов промолчать или ответить уклончиво. Но если его спросят прямо, изменились ли его убеждения, он так же прямо ответит, что ничего не изменилось. Убеждения неприкосновенны!

О совместном будущем Маруся с Виталием даже не говорили, слишком зыбким было настоящее. В ожидании ответа на свое ходатайство о предоставлении столичной прописки, направленное в Московское управление милиции, Виталий жил нелегально у родителей на станции Клязьма (улица Гоголевская, д. 31). Если в прописке откажут, о работе в Москве можно будет забыть. И тогда снова полнейшая неясность. Надежда была только на то, что в самой системе работают разные люди. И на понимающих людей Виталию везло. Как мы увидим чуть ниже, наиболее участливые из них заплатят за свою участливость немалую цену.

О работе Виталий предварительно договорился уже в конце марта. Помогла ему Белла Левина, старинная его приятельница. Работала она тогда в Центральном доме художественного воспитания детей (ЦДХВД), где как раз была открыта вакансия методиста радиокабинета, которая требовала знания иностранных языков. Однако в связи с реорганизацией радиокабинета встреча Виталия с будущим работодателем состоялась только в мае.

Заведовал радиокабинетом Владимир Теннов, ровесник Виталия, окончивший Университет Искусств Наркомпроса и Педагогические курсы МОНО. В профессиональном отношении они с Виталием быстро нашли общий язык. Настал момент рассказать о судимости. К облегчению Виталия Теннов удовлетворился его схематичным и безоценочным рассказом, не вдаваясь в подробности. А болезненная тема убеждений и их возможной эволюции и вовсе не затрагивалась. Иных препятствий для трудоустройства не было, и уже 25 мая Виталий был принят в штат ЦДХВД с окладом в триста рублей. Располагалось новое место работы по адресу: Москва, Мамоновский переулок, дом 10 (где ныне помещается Московский театр юного зрителя).

Однако вопрос прописки повис в воздухе, и в глубине души Виталий не надеялся на успех. День за днем всё ярче проявлялась неискоренимая черта его характера, которая доставит Марии еще немало страданий: когда в его жизни наступали трудные времена, он замыкался в себе и отдалялся ото всех. Чем сложнее проблема, тем глубже его самоизоляция.

«Мне поистине трудно заставить себя говорить о себе сейчас даже с самыми близкими людьми, – пишет Виталий Кате в начале июня 1934 года. – И не то чтобы во мне рождалось отчаяние, нет, но слишком много я сейчас несу в себе, не будучи вместе с тем уверен в завтрашнем дне. <…> Я не жалуюсь, Катенька, – я бесконечно счастлив. Я хочу только объяснить Тебе причину моего молчания…» [Прил. № 13]

С Марусиного горизонта Виталий тоже исчезал надолго. Побуждали его к этому самые благие намерения. Он хотел прийти к ней достойным выпавшего на его долю бесконечного счастья, а не обременять ее своим подавленным душевным состоянием. Он хотел добиться хотя бы ясности, где он будет жить и кем работать. Но Мария усматривала в его исчезновениях лишь небрежное отношение к себе. Неужели же всей своей жизнью в последние годы она не доказала ему, что ее не страшат никакие трудности?! Она будет счастлива с ним в самой заброшенной дыре, в самом грязном чужом углу! Почему же он сейчас воздвигает между ними эту непробиваемую стену?! Или… может быть… он просто охладел к ней?

Как Виталий и предполагал, в прописке ему отказали. Не в ту инстанцию он обратился и не с теми словами. А за этим неизбежно последовало увольнение с работы. Не желая доставлять родителям лишнее беспокойство, Виталий решил покинуть их дом. Он не мог простить себе историю с пишущей машинкой, из-за которой мать оказалась на Лубянке. И теперь ему хотелось поскорее испариться, чтоб даже мысли о неприятностях, которые может навлечь на родителей его присутствие, не тревожили их душу.

Уехав с Клязьмы в ноябре 1934 года, Виталий стал пропадать уже совсем неизвестно где. Теперь он поставил себе целью зацепиться где-нибудь в окрестностях родной Москвы и был несказанно упрям в своем намерении. Единственным его заработком были нерегулярные заказы на составление обзоров по материалам зарубежной прессы, которые Теннов от лица радиокабинета продолжал давать ему на договорных началах. Наступил новый 1935 год, шли месяцы, а ситуация не менялась.

Маруся впала в отчаяние. Но тут в дело вмешалась предприимчивая Катя. В июле 1935 года, когда Виталий в очередной раз объявился, она рассказала ему о Константине Горелове, с которым она познакомилась в 1928 году в Клубе работников народного хозяйства им. Дзержинского. Горелов входил в состав президиума клуба, а Катя работала в библиотеке иностранных каталогов. Совсем недавно Горелов был назначен директором станкостроительного завода в городе Егорьевске и сейчас ищет человека на должность заведующего технической библиотекой. Кандидатура Виталия уже предложена и предварительно одобрена Гореловым. Правда, Катя пока не говорила ему о судимости. Но она уверена, когда Горелов познакомится с Виталием лично и поговорит с ним, он не откажет. Там и прописаться несложно. Ведь Егорьевск – это 101-й километр от Москвы.

Так Головачев становится референтом, а затем заведующим технической библиотекой завода «Комсомолец».

Работа увлекательная. Неожиданно востребованными здесь оказываются литературно-просветительские таланты Виталия. Он задействован как переводчик технических текстов, пишет статьи о заводе для местной печати, преподает русский язык на курсах мастеров соцтруда. На заводе 18 иностранцев – живая языковая среда.

Станкостроение в СССР тогда только зарождалось. Это давало Виталию столь необходимое ему ощущение сопричастности к важному общему делу. Он расцвел и повернулся к Марусе новой гранью. Прежде она ценила Виталия за гражданскую зрелость, черту довольно редкую в среде молодых литераторов. Но по мере того, как он адаптировался к вольной жизни, постепенно открылись перед ней и другие его сильные стороны: трудолюбие, высокая работоспособность, самодисциплина и нацеленность на созидание. Именно таким она и представляла себе главу семьи, образ которого был навеян личностью отца, всю свою жизнь посвятившего любимому делу. Но самое главное – Виталий наконец перестал от нее бегать и позволил ей быть рядом с ним!

От завода ему предоставили комнату в коммуналке (г. Егорьевск, улица 9-го Января, д. 21). Шумно, грязновато, но всё же свой угол. А если они с Марусей распишутся, то смогут рассчитывать и на квартиру.

Но планы пришлось отложить…

Во второй раз В. Головачев был арестован в середине декабря 1935 года по обвинению в пропаганде идей фашизма (ст. 58.10 УК РСФСР). Обвинение звучит весьма настораживающе даже по нашим временам, поэтому нам особенно важно досконально разобраться, как такое могло случиться.

В конце лета 1935 года Виталий получил от Теннова заказ на составление обзоров по достаточно специфической теме – техника детского радиовещания за рубежом. Такого рода работу радиокабинет ЦДХВД выполнял для Всесоюзного радиокомитета (ВРК) по особому договору. Специалистов ВРК интересовал любой зарубежный опыт, без каких-либо политических ограничений. Зная, что по Великобритании и США подобные обзоры уже составлены, Виталий на свою беду решил взять Италию и Германию – страны с фашистским политическим режимом. Теннов был в курсе и никаких возражений не высказал.

Материалы для будущих обзоров Виталий совершенно официально запросил в библиотеке Всесоюзного радиокомитета, где ему предложили немецкий журнал «Дер Шульфунк» и итальянский «Радио рурале». Последний содержал текст радиопередачи «Поход на Рим», пропагандирующей приход к власти итальянских фашистов.

Свою задачу как переводчика Виталий видел в том, чтобы максимально точно перевести все материалы, которые могут быть интересны с точки зрения техники вещания, а их отбор и рецензирование считал обязанностью Теннова. При передаче готовых обзоров оба проявили небрежность: Головачев не обратил внимание Теннова на то, что в итальянском обзоре приведен полный текст фашистской передачи, а Теннов вчитываться не стал. Зная Виталия как хорошего специалиста, он был уверен в качестве его работы. И вот так вслепую он передал обзоры Георгию Солдатову, заместителю заведующего сектором детского радиовещания ВРК. Видимо, Теннов немного страдал от избытка простодушия и верхоглядства: он даже не подозревал, что Солдатов уже давно имеет на него зуб и ждет удобного случая, чтобы его зацепить. Несколько дней спустя Солдатов в разговоре с Тенновым выразил глубокое возмущение фашистской направленностью итальянского обзора и вскользь обмолвился, что в случившемся должны разбираться соответствующие службы…

«Поражает тон и содержание обзоров, – строчит Солдатов на Лубянку, – автор которых не только формально излагает принципы фашистского вещания, но даже популяризирует их с некоторым сочувствием. Прилагаются большие отрывки из ярко фашистских передач» [2:63].

Расследование было поручено оперуполномоченному Шнейдеру, который оказался человеком неглупым и обладал достаточно высоким культурным уровнем для рядового сотрудника госбезопасности тех лет. Прочитав послание Солдатова, он сильно засомневался, что «дело» получится, и попросил инициатора разбирательства объяснить более подробно, что же его так взволновало.

«В конце ноября, – спешит Солдатов с новым донесением, – тов. Теннов, зав. радиокабинетом, принес и передал лично мне два обзора о вещании в Италии и Германии. Передавая обзоры, он просил дать их прочитать редакторам сектора детского вещания.

Я считаю, что эти обзоры не только нельзя давать для ознакомления редакторам, но необходимо проверить людей, которые составляют такого рода обзоры и систему распространения таких обзоров» [2:64].

<…>

«Прилагать целые передачи фашистского характера («Поход на Рим») – нельзя, ибо с этими обзорами, по замыслу тов. Теннова, должны были ознакомиться редакторы сектора детского вещания – довольно значительный круг людей.

Таким образом, надо проверить систему составления и рассылки обзоров и устранить бесконтрольное отношение к этому очень важному участку» [2:65].

Но на этом Солдатов не останавливается и сообщает следствию дополнительные сведения, компрометирующие Теннова, дав волю личной к нему неприязни:

«Что касается т. Теннова, в связи с этим фактом следует привести один случай, который происходил в конце лета 1935 г. Беседуя на различные темы, тов. Теннов между прочим заявил, что он должен идти в военкомат на призыв, но что ему не хочется идти в армию, вот почему он собирается уехать в командировку, а в конце призыва, когда набор в основном будет закончен, он явится на призыв и тогда он будет наверняка оставлен дома.

Так как тон этого разговора был шутливый, я ему ответил на это предложением пойти сразу после получения повестки на призыв, а не шутить такими вещами. Подробностей этого дела я не знаю и привожу этот факт лишь в связи с тем, что обзоры заставили еще раз проявить бдительность» [2:65].

Но и после этого сообщения дело заведено не было. Для полноты картины Шнейдер решил побеседовать с другими свидетелями и вызвал на допрос директора ЦДХВД, тридцатичетырехлетнего Владимира Зельдовича. Ознакомившись с его показаниями, мы для себя отмечаем некоторую несогласованность между отделами ЦДХВД и недостаток контроля сверху.

«Вопрос: Какая иностранная литература используется для составления обзоров?

Ответ: Этого я не знаю, т.к. всей методической работой руководит мой заместитель тов. Перес Б.С., он же утверждает все методические материалы секторов, контролирует их научно-методическую работу. Перес Б.С. был председателем комиссии, созданной для обследования сектора радиовещания, окончившей на днях свою работу. Комиссия дала положительный отзыв о работе сектора.

Вопрос: Вы лично как руководитель всего учреждения контролировали сами когда-нибудь методическую научную работу сектора радиовещания?

Ответ: В течение отпуска Переса Б.С. летом 1935 г. я руководил и методическо-научной работой, но за это время никаких материалов от сектора радиовещания не поступало. Сектор отчитывался о своей работе передо мной, но материалов, выпускаемых сектором, я не читал, и специального контроля-проверки не проводил.

Вопрос: Были какие-либо контрреволюционные проявления со стороны кого-либо из работников сектора радиовещания?

Ответ: Не было» [2:11 – 12].

Несложно догадаться, что следующим на допрос был вызван заместитель Зельдовича Борис Перес.

«Вопрос: Кто контролирует все научно-методические работы радиосектора?

Ответ: Все методические научные материалы, выпускаемые ЦДХВД, в том числе и выпускаемые радиосектором, контролирую я – Перес Б.С. Контроль заключается в том, что без моей визы ни один документ не размножается и не идет в печать.

Вопрос: Вы санкционировали составление и передачу в ВРК двух обзоров радиовещания, составленных в ноябре с.г. радиосектором ЦДХВД по материалам фашистских журналов: итальянского «Сельское радио» и немецкого «Дер Шульфунк»?

Ответ: Указанные вами предъявленные обзоры я здесь вижу первый раз, мне их никто никогда не показывал. Также я не знаю, чтобы они составлялись, и не знаю, кто из работников радиосектора работал над этими документами, несмотря на то, что на обзорах стоит штамп ЦДХВД. Возможно, эти обзоры составлены кем-либо из работников радиосектора по специальному заказу сектора детского вещания ВРК, т.к. отдельные работники радиосектора ЦДХВД за аккордную плату выполняли некоторые работы для ВРК. С моей же стороны никаких заданий на составление предъявленных мне обзоров никому не давалось.

Вопрос: Практикуется ли в работе ЦДХВД составление научно-методических пособий по радиовещанию на основе фашистской литературы?

Ответ: ЦДХВД использует методы зарубежного радиовещания с надлежащим критическим к ним отношением, но мы в работе безусловно не используем самого содержания зарубежных, а тем более фашистских радиопередач, что имело место в предъявленных мне двух обзорах.

Вопрос: В конце немецкого обзора поставлено: «Вит. Головачев». Является указанный Головачев работником ЦДХВД?

Ответ: В ЦДХВД Головачев не работает. Мне известно, что Головачев составляет для ВРК отдельные работы по радиовещанию» [2:14 – 15].

Итак, что видит следователь? Перес говорит, что без его визы материалы не размножаются, а на предъявленных обзорах его визы нет; методы зарубежного вещания используются с критическим к ним отношением, а в данном случае без всяких комментариев цитируется фашистская радиопередача. Вышло так, будто Теннов с Головачевым по собственной инициативе продвинули в ВРК откровенно фашистский материал. Однако с юридической точки зрения этого еще недостаточно для признания их виновными в антисоветской пропаганде. Нужно еще доказать наличие у них «контрреволюционного умысла», то есть что они это сделали в целях подрыва или ослабления Советской власти и Рабоче-крестьянской партии. Только в этом случае они подлежат уголовной ответственности. Распространение антисоветских сведений по каким-либо иным причинам, – в научных целях (как это было в данном случае), по недомыслию, по неосторожности, спьяну, – не является уголовно наказуемым.

Поскольку факт использования фашистской литературы налицо, главная задача Шнейдера – установить, был ли контрреволюционный умысел у инициаторов ее распространения.

На следующий день после Переса на Лубянку был приглашен Теннов.

«Вопрос: Для каких целей Вам нужны были эти обзоры?

Ответ: Я эти обзоры заказал для того, чтобы иметь возможность лично ознакомиться с состоянием детского радиовещания в Италии и Германии. Помимо того, эти обзоры предназначались мною для передачи в сектор детского радиовещания ВРК в качестве научно-методического материала для ознакомления сотрудников сектора радиовещания ВРК с содержанием обзоров.

<…>

Вопрос: Вы знаете содержание этих обзоров?

Ответ: Германский обзор я читал сразу же, как только мне его передал Головачев. Итальянский обзор был мною только просмотрен не до конца перед передачей Солдатову. В итальянском обзоре приведена фашистская передача «Поход на Рим», что является ошибочным. Сами же по себе оба обзора составлены правильно и являются нужным пособием для работников радиовещания, изучающих технику вещания за границей.

Вопрос: Если вы считаете оба обзора необходимыми как методический материал, то почему же вы, направляясь по вызову в НКВД, взяли с собой один из обзоров? Ведь Вас никто не предупредил, что Вас будут допрашивать по поводу обзоров?

Ответ: Да, меня никто не предупреждал. Но, просмотрев после заявления Солдатова «Поход на Рим» в итальянском обзоре, я сделал вывод, что именно по этому вопросу будут спрашивать.