# Дарю тебе небо – Дорога в Вечность

Екатерина Митрофанова

«Жизнь коротка. Важно успеть озарить её светом!» - такое жизненное кредо завещал ему погибший брат. Ради их общей мечты - построить для родителей дом на берегу озера - Владислав, чудом оставшийся в живых после автокатастрофы, но почти ослепший, упорно работает над архитектурным проектом. И вопреки всем запретам и препятствиям продолжает надеяться на то, что когда-нибудь окажется за штурвалом самолёта! Ведь он не одинок в своих устремлениях - Лада всегда рядом и не теряет надежды вернуть ему зрение. И она точно знает, что в её силах осуществить мечту любимого подняться в небо. Сумеют ли эти двое преодолеть все барьеры, воплотить в жизнь свои желания и найти путь друг к другу?

Вторая книга серии «Дарю тебе небо».

#молодость #любовь #романтика #небо #самолёты

## Глава 1

«Жизнь коротка. Важно успеть озарить её светом» [1]. Влад помнил об этом. Всегда помнил. Эти бесхитростные, простые слова словно были выгравированы прямо в его сердце невидимой родной рукой. Рукой погибшего брата.

Влад сидел в обставленной с безупречным вкусом комнате просторного двухкомнатного номера пансионата и уже в который раз прокручивал в голове прощальное братское назидание, стараясь вдуматься в его смысл.

На Владе был строгий тренировочный костюм с водолазкой на молнии, надетой поверх чистой бамбуковой футболки яркого рыжего оттенка, отменно сочетавшегося с коротко стриженными каштановыми волосами. В руке он держал тщательно отточенный кохинуровский графитный карандаш, вычерчивая по рейсшине чертёжной доски ровные линии, которые постепенно наполняли жизнью пугающий своей непостижимой пустотой лист ватмана, покрытый сверху голубоватой калькой.

Впрочем, «наполняли жизнью» – было не вполне верным определением. Точнее было бы сказать – «пытались наполнить». Влад прикладывал для этого все усилия, но всякий раз, как он садился за чертёж, оставался недоволен результатом. Иногда Владу начинало казаться, что он нащупал верный путь, что его рука становится более уверенной, а начерченные на листе ватмана строгие однообразные линии обретают жизнь. Но позже, осмотрев эскиз свежим взглядом, он понимал, что это далеко не так и все его труды, призванные одухотворить безжизненный плотный лист, оказывались напрасными. И всё же Влад снова и снова упорно брался за графитный карандаш и почти вплотную склонялся над чертежом, выводя упрямые линии. Владу казалось, что стоит ему отвлечься и хотя бы на время оставить своё неблагодарное занятие, как он потеряет нечто такое, что имело для него особое значение, – ту невидимую ниточку, что накрепко связывала его с погибшим братом.

Несмотря на то что с момента злополучной трагедии прошло уже более полугода, боль потери не притуплялась. Напротив, Влад теперь чувствовал её остро, как никогда – словно тонкое лезвие бритвы, методично проходящееся по оголённому нерву.

Лекарство от этой устрашающей беспросветности было только одно. Не лекарство даже, а просто средство отвлечься – та единственная соломинка, за которую Влад отчаянно цеплялся. Работа, работа и ещё раз работа. Под упрямым карандашом Влада пустые контуры листа ватмана обретали жизнь. Если бы только можно было так же наполнить, оживить и раскрасить ту щемящую монотонную пустоту, что с некоторых пор поселилась и прочно обосновалась в сознании Влада!

Внешне создавалась видимость, что Влад живёт, и живёт хорошо. Милая добрая Ладушка! Благословенная всеми святыми «небесная Ласточка»! Она выбрала просто идеальное место, где Влад действительно мог поправить здоровье, привести в порядок нервную систему и наладить появившиеся после злополучной аварии нарушения сна.

Пансионат, где Влад теперь проживал вместе со своей матерью, располагался в центре города Пицунда на самом берегу Чёрного моря в окружении сосновой рощи с тенистыми кипарисовыми и сосновыми аллеями и самой прозрачной, чистой морской водой, обыкновенно тронутой лёгким бризом.

И в отношении погоды Ладушка не прогадала. Она сделала Владу прекрасный подарок ко дню рождения и к Новому году. Вернула ему посреди зимы безжалостно вычеркнутое из жизни лето, подарив совершенно необходимую теперь возможность уединения и позволив убежать от морозов в субтропический рай.

Теперь Влад мог совершать незабываемые прогулки по побережью, относящемуся к территории пансионата и расположенному в парковой зоне вдоль тихой живописной бухты. Здесь даже в самые холодные периоды зимы столбик термометра не опускается ниже пяти градусов тепла, а снег можно увидеть крайне редко. Даже если он выпадает, то быстро тает.

Влад и его мать оказались теперь в самом сердце ласковой солнечной Абхазии с её уникальной природой. Влад словно бы перекочевал из опостылевшей, пустой и страшной реальности в чудесную сказку, где, казалось, было место всему: и необыкновенно выглядевшим январским мандаринам, и раскидистым пальмам, и цветущей зимой мушмуле, и розам, укрытым снегом.

Это действительно был другой мир – мир какого-то непостижимого тепла и комфорта, с немноголюдным побережьем, тихой живописной бухтой, мимозами, эвкалиптами, кипарисами, магнолиями, самшитами, лавровишнями, пицундскими соснами, олеандрами и многими другими вечнозелёными растениями.

Как отчаянно Владу хотелось поделиться всем этим новым, неизведанным и по-своему сокровенным со Стасом! Он готов был отдать всё на свете, чтобы они вместе с братом бродили по безлюдному морскому побережью, гоняли ногами прибрежные камушки, собирали ракушки, ловили рыбу и мечтали построить шикарный, добротно отделанный дом для родителей на берегу моря. Как и хотел Стас.

Вместо этого Владу предстояло проводить большую часть дня в санаторном корпусе пансионата, где им занимались вплотную. Его ждали процедуры физиотерапии, сеансы индивидуальной и групповой психологии, массаж, обёртывания, спа, бассейн и прочие отдельно оплаченные прелести санаторно-курортного лечения. На этом настояла Лада, и Влад не смел ей перечить, хотя и предпочёл бы обходиться без лишнего внимания посторонних людей и никчёмной суеты вокруг своей персоны. Он с радостью провёл бы лишние минуты на улице, вбирая в свои лёгкие чистейший хвойно-цитрусовый воздух живописной бухты и ощущая на лице ласковое, едва уловимое прикосновение йодисто-солоноватого бриза морского побережья.

А вечером Влад запирался в просторном номере и втайне от матери и всего окружающего мира продолжал наматывать сопли на кулак. Как остро недоставало Владу в эти минуты простой человеческой поддержки старшего брата, крепких объятий его сильных, слегка обветренных загорелых рук, его надёжного плеча, на которое можно было вот как-то запросто, не задумываясь, опереться и проплакаться всласть!

Всё это подчёркнуто усиленное санаторно-курортное лечение, направленное на укрепление нервной системы, с воздушными ваннами на берегу моря, с использованием горячих сероводородных источников было для Влада всего лишь досадной суетой, своего рода бутафорией. Влад буквально задыхался от недостатка чего-то настоящего, что могло бы наполнить его обездоленные лёгкие живительным кислородом. Таким живым и неподдельным могло бы стать общение со Стасом. Но теперь об этом можно лишь тайно мечтать.

Теперь оставалась лишь Лада. Сладкая боль Влада, его наваждение. Ладушка никогда не узнает о том, что она для него значит. Потому что Владу с его проблемами непозволительно даже думать об этом. Он же медленно, но верно слепнет. Один глаз уже перестал различать свет и темноту. На другом прогрессирует близорукость, а специфическое заболевание роговицы – кератоконус – не позволяет скорректировать зрение ни очками, ни контактными линзами, ни лазерной операцией.

Влад так никому и не сказал, что фактически он уже ослеп на один глаз. Ни его родители, ни Лада не знают об этом и не будут знать до последнего. Так решил Влад. После возвращения из пансионата назначен контрольный осмотр у врача-офтальмолога, который, конечно, откроет для всех эту печальную правду. Но сам Влад лично и пальцем не пошевельнёт для того, чтобы этому поспособствовать. Родители и Лада узнают эту убийственную новость лишь от врача. Губы Влада будут упрямо сомкнуты – до последнего. Он не признается в своей позорной немощи. Ни за какие коврижки!

И всё же воспоминания о Ладе непостижимым образом волновали Влада, отогревая его сердце. Он набрал для неё целую коллекцию разнообразнейших морских ракушек, и каждая из них была совершенно уникальным экземпляром, не похожим на своих подружек по несчастью ни цветом, ни формой. Они, скорее, походили на разноцветные брикетики полимерной глины с богатейшим разнообразием цветовых оттенков – от нежных пастельных до ярких флуоресцентных.

Не раз Влад замечал на рынках, располагавшихся неподалёку от главного отеля Абхазии, очень милые сувениры, которые он втайне мечтал когда-нибудь преподнести Ладе. В основном это были изделия из керамики: тарелки, чашки, чайнички либо украшения из ракушек – браслеты, бусы. Влад довольно долго задерживался у рыночных прилавков, где продавалась вся эта красота, и внимательнейшим образом присматривался к изделиям, чтобы, придя в номер пансионата, попробовать вылепить их миниатюры из полимерной глины.

Лепку Влад не оставлял ни на день, о чём красноречиво свидетельствовал царивший на столе номера пансионата творческий беспорядок. На одной половине стола валялись разноцветные глиняные брикетики, мирно соседствующие с разбросанными как попало стеками, каттерами различных форм, силиконовыми молдами и вайнерами. На другой стояла чертёжная доска Влада – такая ностальгически родная – с рейсшиной, латунными роликами, тонкими нейлоновыми верёвочками и с зафиксированным двойным зажимом листом ватмана, по которому шли безупречно ровные карандашные линии.

Зрение Влада становилось всё хуже и хуже, что, безусловно, сказывалось на его чертёжном эскизе проекта дома на берегу озера, о котором мечтал его погибший брат, но почти не мешало ему лепить. Даже напротив – чем сильнее прогрессировала близорукость Влада, тем более чуткими становились его пальцы, проникавшие, казалось бы, в самую сущность глины, волшебным образом постигая и разглаживая каждый её бугорок, убирая каждую шероховатость и оттачивая безупречную технику.

Он должен продолжать лепить во что бы то ни стало! Так было нужно – для Ладушки. Влад просто обязан помочь ей, спасти её интернет-магазин от грозящего ему разорения. Так было нужно – для самого Влада. Лепка волшебнейшим образом успокаивала его, даря вожделенное отдохновение и подлинную, ни с чем не сравнимую радость от творческого процесса. Кроме того, лепка помогала Владу сохранять объёмно-пространственное мышление, необходимое в профессии архитектора, благодаря чему и проектирование дома на берегу озера шло значительно проще.

«Фирменной фишкой» Влада среди его многочисленных глиняных изделий по-прежнему оставались сувенирные домики-шкатулки и церкви, выполняемые в различных техниках. Но Влад и не думал останавливаться на этом. Ещё до своего отъезда в Абхазию он приноровился почти не глядя скатывать из глины совершенно потрясающие «колбасы», которые обнажали по своим срезам восхитительные изображения фруктов и ягод, а потом и более сложные конструкции – калейдоскопы. И теперь он с увлечением оттачивал мастерство в этом направлении и совершенствовал всё новые и новые техники.

К сувенирным домикам-шкатулкам, церквям, «колбасам» и калейдоскопам прибавились миниатюрные чайнички, чашки с блюдцами, изящные тарелочки, на которых красовались выполненные в полимерной глине пирожные всевозможных сортов, кусочки тортов, покрытых восхитительной глазурью или слегка подтаявшим кремом, созданным при помощи геля «Жидкая пластика».

Влад жил этими изделиями. Он ими дышал и просто не представлял себе, что может быть иначе. С некоторых пор он не мыслил себя без лепки – так же, как его погибший брат-пилот не мыслил себя без воздуха. Что же касается самого Влада, то теперь этот путь был для него закрыт. Он запретил себе даже думать о том, что когда-то мечтал оказаться за штурвалом самолёта. Какой смысл предаваться несбыточному соблазну? Небо, которым он некогда грезил, теперь стало для него чем-то запредельно далёким, недостижимым.

А полимерная глина – вот она, совсем рядом, только протяни руку и прикоснись пальцами, под которыми она станет живой, одухотворённой, заиграет богатством красок во всех возможных букетах сочетаний. Отныне это и есть жизнь Влада. Залог его самодостаточности. Его хлеб, который он может заработать своим собственным трудом, ни от кого не завися и не прибегая к помощи. А это, в конце концов, не так уж и мало!

А ещё на данный момент это наилучший задел на то, о чём пока он запретил себе и помыслить. Ведь благодаря лепке он, пожалуй, смог бы обеспечить в будущем ту единственную, которую он нежно любил и которую отчаянно мечтал когда-нибудь назвать своей.

Пока что он этого сделать не мог. Для того чтобы хотя бы на йоту приблизиться к осуществлению этой цели, необходимо прочно стоять на ногах, стать тем, кому безо всяких колебаний можно доверить свою судьбу, на кого можно опереться в трудные моменты. Любимую женщину необходимо завоевать, а в том положении, в котором теперь находился Влад, эта задача казалась особенно трудной. Да что уж там – практически невыполнимой. Только лепка из полимерной глины давала надежду на то, что когда-нибудь ситуация может переломиться и измениться в лучшую сторону. И Влад упорно продолжал лепить – вопреки всему. Лепка буквально окрыляла его, ведь благодаря этому своему делу он получал уникальный шанс – завоевать любовь Ладушки.

Эта девушка сделала для него невозможное – только благодаря ей он снова обрёл самого себя. И теперь он хотел положить к её ногам целый мир – пусть даже вылепленный из полимерной глины, но самый что ни на есть живой и настоящий. А небо… А что, собственно, небо? Сотни тысяч людей живут и умирают, так никогда и не оказавшись в заветной кабине самолёта не то что в качестве пилота, но даже и в качестве пассажира. Чем же он, Владислав Озеров, лучше любого из этих сотен тысяч, в конце концов?

## Глава 2

Влад ощутил, как на его затёкшие от долгого вынужденного сидения плечи мягко легли заботливые, не знавшие устали руки. Так мог прикасаться только один человек на свете.

– Сынок, пора заканчивать. Побереги себя.

Голос Марины Сергеевны звучал очень тихо, как перекатывающееся журчание ручейка. Она инстинктивно стремилась уберечь своего сына – теперь уже единственного, оградить его от всего, от чего только было возможно, в том числе и от раздражающих резких звуков. Совсем как в те далёкие времена, когда она очень осторожно, словно боясь потревожить маленького Влада, склонялась над его детской кроваткой и приглушённо напевала ему колыбельную.

– Я почти закончил на сегодня, мам, – Влад положил ладони на покоившиеся на его плечах кисти материнских рук и легонько их погладил. – Осталось только освоить один рисунок лепки и немного отточить технику.

– Не перенапрягайся, – Марина Сергеевна мягко улыбнулась. – У тебя ведь на сегодня ещё занятие в плавательном бассейне, верно?

– Да. Но это после обеда. Время пока есть.

– Побереги силы. Ты лепишь уже третий час. А до этого целый час чертил. Уж я-то знаю, как это для тебя тяжело.

В последнюю, на первый взгляд бесхитростную фразу был вложен особый смысл. Марина Сергеевна уже давно догадалась о том, что Влад так отчаянно стремился от неё скрыть. Впрочем, не только от неё, но и от всех своих близких. Она словно нутром почуяла, когда именно, в какой момент это произошло. В ней словно бы что-то надломилось и погасло, как будто это она сама ослепла на один глаз. Материнское сердце не обманешь.

Тем не менее Марина Сергеевна с неимоверным трудом взяла себя в руки и постаралась сделать над собой невероятное усилие, чтобы не выдать своей печальной догадки сыну. Он сам должен ей рассказать. И непременно сделает это, когда сочтёт нужным.

– Что ты ещё задумал? – в интонации Марины Сергеевны вкралась тревога. – Изделий для интернет-магазина хватит на полгода вперёд. Пора бы уже остановиться и вспомнить о своём здоровье.

Это было правдой. Изделий, вылепленных Владом в пансионате Абхазии, накопилось уже столько, что они едва помещались в просторном двухкомнатном номере люкс. И это не считая тех многочисленных сувенирных домиков и церквей, которые Влад сотворил из полимерной глины ещё до отъезда. Так что продукции для Ладиного магазина было хоть отбавляй.

Но в настоящий момент Влада интересовало не это. Он был целиком и полностью поглощён своей новой идеей, которая, как он сам понимал, граничила с безумством.

Влад лепил из полимерной глины огромную ширококрылую ласточку. И не простую, а как бы парящую в небесах. Влад мечтал закончить эту грандиозную работу ко дню рождения Лады, чтобы преподнести девушке, вернувшей ему самого себя, подарок, который был бы её достоин.

Сначала Влад рассматривал своё новое занятие как своеобразный эксперимент, так как первые его попытки вылепить роскошную летящую птицу не привели ни к чему хорошему – только глины извёл почти целую коробку. Тогда Влад очень сильно сомневался, что он вообще когда-нибудь закончит это изделие. Но постепенно работа над парящей в небесах ласточкой настолько захватила и увлекла Влада, что он уже не мог думать ни о чём другом. Он представлял себе искреннюю и неподдельную радость Лады, которая непременно отразится на её милом веснушчатом лице, когда она получит его подарок, и его руки сами собой тянулись к брикетикам полимерной глины, чтобы спустя мгновение его длинные тонкие пальцы утонули в податливой мякоти.

Конечно, Влад втайне мечтал подарить Ладе нечто несравненно большее, чем вылепленная из полимерной глины громадная ласточка. Он хотел подарить этой замечательной девушке НЕБО. Чтобы они вместе когда-нибудь смогли обнять луну и прикоснуться к звёздам. Но Влад, будучи реалистом, понимал, что для него это невозможно. Что ж. Пускай Лада получит свой подарок хотя бы в виде символа – великолепной ласточки, парящей в небесах. Может быть, когда он преподнесёт милой Ладушке эту частичку своей души, Владу нечаянно повезёт, и девушка его мечты ответит ему: «Да».


Лада прилетала к Владу, чтобы вместе встретить новогодние праздники и Рождество. Она оплатила дополнительное спальное место и устроилась в комнате Марины Сергеевны. По многим причинам. Во-первых, Владу нужны были полный покой и тишина из-за его проблем со сном. Во-вторых, хотя в отношениях Лады и Влада уже наметились нотки романтики, тем не менее они пока ещё не перешли те рамки, которые разделяют дружбу и нечто большее. Или, вернее, перешли, и уже давно, но только для каждого из них в отдельности. Внешне всё казалось вполне невинным и пристойным. Лишь изредка Лада и Влад позволяли себе чуть больше, нежели это полагается друзьям, – «говорящие» нежные взгляды, понимающие улыбки, деликатные прикосновения, бережные рукопожатия, когда кисти их рук задерживались одна в другой на несколько чудных мгновений дольше, чем того требовали правила приличий.

На данный момент как для Лады, так и для Влада этого было достаточно. По крайней мере, каждый из них свято верил, что это так. Они боялись каким-либо неосторожным действием, словом или даже полунамёком нечаянно спугнуть ту пронзительную нежность, что зародилась между ними и теперь расцветала пышным цветом.

И в то же время каждый из них не хотел причинять другому случайной боли. Поэтому пока Влад и Лада предпочитали оставить всё как есть. В таких отношениях, которые сохраняли внешнюю видимость дружеских и не более того, было некое особое, неповторимое очарование. Ни Влад, ни Лада не хотели нарушать это хрупкое спокойствие и умиротворение, перейдя незримую границу.

Так что ни один из них не решался открыть свое чувство другому. Влад знал, что Лада некогда была неравнодушна к его погибшему брату, и искренне полагал, что эта тайная привязанность до сих пор жила в ней. Он с большим уважением и трепетом относился к этому чувству, считая, что сам он никогда не сможет занять в Ладином сердце место Стаса.

Лада же, в свою очередь, считала примерно так же, только с точностью до наоборот. Влад ведь просто боготворил её сестру, уж Лада-то знала это наверняка. Она с жадностью ловила те ненавязчивые, но вполне явные знаки внимания, которые Влад в своё время оказывал Лиде, и просто бесилась от ревности. И всё же она изо всех сил старалась не демонстрировать этого Владу. Зачем тешить себя напрасными иллюзиями и только ещё сильнее бередить свои раны? Пусть лучше всё остаётся как есть.

Тем не менее Влад верил, точнее – хотел верить, что, если он когда-нибудь сумеет вылепить ласточку, парящую в небесах, он заслужит Ладу и пусть и не займёт в её сердце место Стаса, но всё-таки найдёт там свою собственную, лишь ему одному отведённую нишу. И Влад, воодушевляясь этой мыслью, снова и снова брался за работу над своей, быть может, и сумасбродной, но по-своему грандиозной задумкой.

Часто они вдвоём ходили к морскому побережью и собирали ракушки. Вернее, собирала Лада и бережно перекладывала их на ладонь Влада, который мог различить их очертания лишь на близком расстоянии.

Иногда на пути Лады и Влада попадались прибитые к берегу волной морские чёртики в спирально закрученных известковых раковинах. Лада со звонким смехом подбирала их и бросала в море.

– Они ведь уже не живые. Какой в этом толк? – тихо спрашивал Влад.

– А мы с тобой представим, что живые, – отвечала Лада. – Пусть возвращаются туда, где их место. В свою стихию.

– Тогда они станут пищей морских ангелов, – живо откликался Влад, глядя на свою очаровательную спутницу серьёзными серыми глазами, которые были бы точь-в-точь такими же, как у его погибшего брата, если бы правый глаз Влада щемяще-трогательно и вместе с тем несколько пугающе не выделялся своей помутневшей радужкой. – Знаешь, а ведь в каком-то смысле ангелы коварнее чертей. Никогда не задумывался над этим, но ведь так оно и есть.

Лада снова рассмеялась своим звонким смехом, рассыпавшимся по побережью серебристым колокольчиком.

– Верно. Во всяком случае, морские ангелы – так уж точно. Коварнее этих забавных существ.

Она подняла каким-то образом затесавшегося между береговыми камнями и мелкими ракушками очередного морского чёртика, но на этот раз не бросила его в воду, а положила на изящную ладонь и стала пристально разглядывать свою добычу.

– Этого я морским ангелам не отдам. Оставлю себе. На добрую память о нашей с тобой прогулке.

Лада ловко подхватила морского чёртика и осторожно положила его в припрятанный в дамской сумочке целлофановый пакетик.

– Мы с тобой непременно должны приехать сюда снова, – серьёзно поглядев Владу в глаза, сказала Лада. – В эту волшебную тёплую страну, где вместо берёз и тополей цветут мимозы и магнолии. Тебе нужно будет закрепить результаты по восстановлению сна. Лучше всего это сделать летом. Тогда мы сможем даже купаться. Только представь себе: мы с тобой вдвоём стоим по шейку в море. А оно такое чистое, что можно разглядеть ноготки на пальцах ног, а вокруг нас завораживающая красота: чайки, вьющиеся над самыми нашими головами, высокие горы, обступающие побережье со всех сторон, хрустально-прозрачные озёра и ручейки…

– Ноготки на пальцах ног? – Влад встретился с Ладой взглядом, и мутная радужка его правого глаза стала как-то особенно заметна в свете лучей стального зимнего солнца. – Мило.

– Извини. – Щёки Лады моментально окрасил румянец стыда, когда она задним числом поняла, что Влад не разглядит не то что ноготки – он не увидит даже собственные ступни. – Я не хотела тебя задеть. У меня и в мыслях не было, что…

Она запнулась, не зная, как потактичнее выразить вслух свои мысли.

– Да ничего… – негромко отозвался Влад. – В конце концов, я должен привыкнуть к тому, что я не такой, как все…

– Не такой! – в зелёных глазах Лады неожиданно вспыхнул упрямый вызов. – Потому что ты лучше! Несравненно лучше других. Слышишь?!

Она поспешно схватила Влада за обе руки и, слегка тряхнув их, пристально посмотрела ему в глаза. Теперь уже Ладе было не страшно сказать ему об этом прямо. Ведь, как она могла убедиться за всё это время, сам он никогда в жизни не сделает первый шаг. И вовсе не потому, что он этого не хочет. А из-за своей чёртовой гордости. И ещё из-за того, как жестоко обошлась с ним судьба.


Лада вспомнила тот день, когда она впервые взглянула на Влада глазами женщины. Два с половиной года назад. И по иронии судьбы – тоже на морском курорте. Только не в зимней Пицунде, а в летнем Судаке.

К тому времени всё, что у неё было к Стасу, который не видел никого, кроме её сестры, уже отболело и перегорело. Она даже не думала… и не надеялась, что когда-нибудь снова что-то подобное испытает. Но случилось чудо. Младший братишка Стаса, которому не было тогда и шестнадцати, тронул разбитое и опустошённое сердце Лады и внёс в её жизнь новый смысл. Она засыпала с мыслями о нём и просыпалась ради него. В летописи её жизни как бы открылась новая страница. У Лады словно внезапно выросли крылья, и унылые будни заиграли палитрой ярких красок. Она почувствовала, что у неё появился нежданный, но такой необходимый ей шанс – совершенно необходимый… как глоток свежего воздуха – начать свою жизнь с чистого листа, – и поняла, что это уже навсегда.

Пляж был великолепен. Светлый, почти белый песок, слегка нагретый мягким утренним солнцем, приятно обволакивал босые ноги. Местами он перемежался с мелкой галькой и морскими ракушками, которые с удовольствием собирали Стас, Влад, Лида и Лада, решившие общими усилиями сделать из них одну большую коллекцию.

Морские волны, мерно перекатываясь, мягко обсасывали береговой песок. Отец Лиды и Лады отправился в ближайший прибрежный киоск купить на всех газированной воды, а сами сёстры угощали ребят великолепным медовым пирогом с кунжутом и дроблёным бразильским орехом собственноручного приготовления.

Потом довольные Стас и Лида побежали купаться. Несколько дней назад Стас научил Лиду плавать, и теперь они ловили каждую удобную минуту, чтобы усовершенствовать приобретённые навыки; впрочем, всем было ясно, что это являлось для них лишь предлогом, чтобы как можно дольше побыть наедине.

Лада, которая на данный момент оккупировала шезлонг и отдыхала под солнцезащитным зонтом, взглянула на Влада, сидевшего по-турецки в центре одного из пляжных покрывал и сосредоточенно раскладывавшего по его периметру совместно собранную всеми молодыми участниками их дружной компании коллекцию морских ракушек.

Лада заворожённо наблюдала, как Влад внимательно осматривает со всех сторон каждый уникальный экземпляр и кладёт ту или иную ракушку в специально отведённый для неё промежуток, предварительно оставленный им между уже выложенными ракушками, очевидно, компонуя их по цвету, форме, окрасу либо по какому-то своему, лишь одному ему ведомому принципу.

Влад смотрелся как-то естественно и органично в этом своём бесхитростном ритуале. Его каштановые волосы, слегка распушившись в красивой стрижке, мягким блеском отливали на солнце. По своему сложению Влад, скорее, напоминал подростка, но в стройных мускулистых ногах и несколько угловатых, но крепких плечах уже чувствовалась стать молодого мужчины. Тем не менее он казался каким-то подчёркнуто-потерянным и одиноким – таким же, какой была и сама Лада. Это особенно остро ощущалось именно теперь, в данный момент.

Влад на минуту отвлёкся от своих ракушек и встретился взглядом с Ладой, у которой буквально защемило в груди от внезапно нахлынувшей невыразимой нежности. Подумать только! А ведь ещё года четыре с половиной назад она, тогда ещё пятнадцатилетняя девчушка, сходила с ума по его брату и просто бесилась от ревности, видя, что, несмотря на все её старания понравиться Стасу, тот всегда смотрел только на Лиду.

Глаза у Влада оказались такими же серыми и лучистыми, как у Стаса. Он вообще был поразительно и парадоксально похож и одновременно не похож на брата.

Оба брата – Стас и Влад Озеровы – были хорошо воспитаны и вели себя с девушками неизменно галантно и предупредительно, но у каждого из них это проявлялось по-разному. Стас был простым в общении, но в то же время у него была какая-то особая, свойственная лишь ему, внутренняя чуткость, которую он старался, порой совершенно безуспешно, замаскировать за грубоватыми манерами. Влад же являлся больше джентльменом, нежным и утончённым. Тем не менее в нём сохранились какие-то берущие за душу черты – детская непосредственность, поразительная отзывчивость, участие к проблемам других людей. И в этом они с братом были просто невероятно похожи.

Лада поднялась с шезлонга и, слегка покачивая бёдрами в подражание голливудским актрисам, направилась к украшенному ракушками покрывалу, где сидел Влад.

Подойдя, Лада стряхнула с босых ног приятно обволакивающий стопы тёплый песок и осторожно ступила прямо на покрывало позади Влада. Она протянула вперёд изящную руку с безупречным перламутровым маникюром и очень мягко и бережно положила ладонь на загорелое мальчишеское плечо. Влад оторвался от своих ракушек и обернулся, подняв на внезапно вторгнувшуюся в его ритуал гостью выжидающий взгляд.

– Не хочешь немного порисовать? – тихо спросила Лада.

Влад кивнул и поднялся на ноги. Несмотря на разницу в возрасте, он уже сейчас был на голову выше Лады. Его несколько угловатая подростковая фигура была далека от атлетической, и всё же он выглядел необыкновенно привлекательным.

Девушка с некоторой робостью взяла его за руку и повела к раскинувшемуся неподалёку дереву, под сенью которого был установлен мольберт-тренога с рисовальными принадлежностями и помещался складной стул.

Когда они дошли до места назначения, Лада неохотно отпустила руку Влада и кивком указала на стул.

– Подожди, я сейчас, – тихим бархатистым голосом произнёс Влад и устремился обратно к расстеленным покрывалам, оставив Ладу в растерянности наблюдать за ним. Через пару минут он вернулся с другим складным стулом. Влад разложил его и, установив недалеко от уже стоявшего возле мольберта точно такого же стула, пригласил Ладу сесть.

– Я не могу сидеть, когда дама стоит, – серьёзным тоном пояснил он.

Лада звонко рассмеялась, но беспрекословно подчинилась.

И только после этого Влад осторожно умостился на предназначенный ему стул, стоявший перед мольбертом, и взял в руки безупречно отточенный простой карандаш.

– Можешь нарисовать свою мечту? – глядя на него серьёзными глазами изумительного миндалевидного разреза, спросила Лада. – То, о чём ты думаешь… к примеру, вот прямо сейчас? Только не самолёт, хорошо? – быстро поправилась Лада. – Я исполню любое твоё желание. Всё, что будет в моих силах – что бы ты ни отобразил на этом холсте. Сегодня тебе повезло, дружочек, – она заговорщически ему подмигнула.

– Едва ли ты сможешь это сделать, – Влад тихонько вздохнул. – Боюсь, что это не в твоей власти. Извини.

– А ты попробуй! – не унималась Лада. – Мне хочется знать, о чём ты думаешь. Вдруг я всё же смогу тебе помочь? Чем чёрт не шутит?

Она обворожительно улыбнулась, и Влад окончательно стушевался.

– Я не могу, – произнёс он серьёзно. – Это очень личное. Не могу поделиться этим ни с кем. Даже со Стасом.

– Ну хорошо, – сказала Лада после некоторых раздумий. – Давай сделаем так. Я отвернусь или отойду куда-нибудь подальше, а ты всё-таки попробуешь нарисовать то, о чём ты думаешь и чего желаешь. Потом, если захочешь, покажешь мне свой рисунок, и я постараюсь исполнить то, что ты пожелаешь, насколько сумею это сделать. Если же нет – оставишь его при себе. Договорились?

Влад мягко улыбнулся и взялся за карандаш.

– Только не подсматривай, ладно? – попросил он, очень мило и трогательно смутившись.

Лада кивнула, забрала свой складной стул и отошла в сторонку. Не удержавшись, она издали взглянула на Влада, который уже сосредоточенно водил свежеочиненным мягким карандашом по закреплённому на мольберте грунтованному холсту, и негромко крикнула ему:

– Не забудь: самолёт не рисуем! К сожалению, я не смогу тебе его подарить. – И тут же добавила: – Я очень постараюсь когда-нибудь сделать это, правда! Но это уж не сегодня.

Влад продолжал старательно орудовать карандашом, время от времени обводя контуры рисунка художественным древесным углём, кое-где добавляя штрихи сепией и сангиной и тонируя рисунок сухой пастелью.

Когда всё было готово, молодой художник окликнул Ладу. Она подошла и очень мягко и бережно обхватила его сзади за обнажённые плечи (в тот момент из одежды на Владе были только длинные шорты, надетые поверх плавок).

Влад вздрогнул от неожиданности и быстро оглянулся. Лицо его выражало недоумение.

Лада поспешно отступила на шаг назад, смущённо пробормотав:

– Извини.

Она с большим трудом оторвала взгляд от тонкого загорелого плеча и перевела его на рисунок.

На холсте была изображена молодая девушка с длинными каштановыми волосами и зелёными миндалевидными глазами очень красивого разреза. Она сидела за большим столом, и руки её при этом были заняты каким-то делом. На столе были разложены разноцветные брикеты, в которых безошибочно узнавалась полимерная глина, а также – всевозможные моделирующие инструменты и фурнитура.

– Изумительно! – выдохнула Лада, осматривая рисунок с неподдельным интересом.

– Тебе правда нравится? – спросил Влад, несколько смутившись.

– Очень! – отозвалась Лада с нескрываемым возрастающим восхищением. – Но кто эта девушка? – она кивнула на рисунок. – Похожа на… – Она не договорила, её сердце внезапно затопила жгучая боль и обида от осенившей её догадки по поводу изображённого на рисунке живого объекта.

– Забыл одну деталь, – тихо произнёс Влад, сосредоточенно рассматривая рисунок. Он взял тонкую кисть, поспешно макнул её в пузырёк с тёмно-коричневой художественной акриловой тушью на водной основе и быстрым отточенным движением поставил на лице девушки крупную точку.

Лада недоверчиво подняла взгляд, внутренним чутьём готовясь увидеть неопровержимое подтверждение своей догадки. Но когда она внимательно посмотрела на рисунок, то буквально обмерла; её большие зелёные глаза просияли невыразимым счастьем.

– Это же я! – воскликнула она. – Ты дорисовал родинку, и теперь всё встало на свои места. Родинка стоит на правой щеке. На моей!

Ладу мгновенно захлестнула волна непередаваемых эмоций. Она была готова петь, плясать, прыгать от переполнявшего её счастья. Она захотела обнять весь мир.

Взгляд Лады, лучившийся неподдельной животворящей нежностью, упал на лицо Влада. Тот судорожно закрыл ладонями глаза и щёки, не представляя себе, куда деться от накрывшей его неловкости, страшного смущения и стыда, подобного которому он не испытывал ещё никогда в жизни.

Влад второпях всё перепутал. Поставил родинку не на ту щёку. Он чувствовал, что бессовестнейшим образом предал свою мечту. Да и перед Ладой вышло ужасно неудобно. Никогда ещё Влад не видел, чтобы лицо какой-либо из его знакомых девушек озарялось таким искренним безмятежным счастьем, которым буквально лучилось лицо Лады ещё несколько секунд назад.

– Это ведь на самом деле она, не так ли? – голос Лады был полон невыразимой боли и отчаяния. – Моя сестра.

Влад молчал, но его растерянный и более того – совершенно потрясённый и убитый вид говорил красноречивее всяких слов.

– Что ж, тогда сотри родинку с правой щеки и перерисуй её туда, где ей и надлежит быть, – проговорила Лада, словно изо всех сил стараясь смириться со своей участью всегда быть на вторых ролях, в тени своей сестры. – На щёку Лиды.

– Нет, – тихо, но твёрдо ответил Влад. – Пусть стоит там, где я её поставил.

– Но какой смысл? – спросила вконец расстроенная Лада.

– Я хочу подарить этот рисунок тебе, – неожиданно заявил Влад. – В конце концов, ты меня на него вдохновила.

– Правда? – Лицо Лады озарилось робкой надеждой.

Влад снял с мольберта холст и передал его Ладе.

– Спасибо, – поблагодарила та, бережно прижимая дорогой её сердцу подарок к груди.

С моря повеял освежающий ветерок. Молодые люди собрали рисовальные принадлежности и вернулись на пляж. Там их встретили улыбающиеся до ушей Стас и Лида, которые стояли возле одного из трёх покрывал: она – в мокром закрытом купальнике, он – в мокрых плавках. С их пропитанных водой волос стекали тонкие струйки.

– А мы нашли роскошный дом на берегу, – сообщила Лида. – Настоящий дом, представляете? Большой, вместительный, красивый. Два одинаковых крыла здания соединены между собой галереей. И вроде бы там даже два этажа. Хотите на него взглянуть?

– Да нет, пожалуй, – негромко ответил Влад. – Как-нибудь в другой раз.

Он направился к своему заставленному ракушками покрывалу и попросил Ладу помочь ему дополнить получившуюся композицию оставшимися ракушками.

Лада бережно убрала рисунок Влада в свою вместительную пляжную сумку, отгородив его от остальных вещей большим полиэтиленовым пакетом, чтобы он случайно не промок и не повредился, и с огромнейшей радостью присоединилась к бесхитростному ракушечному ритуалу.

## Глава 3

…Потом произошла злополучная автокатастрофа, отнявшая жизнь у Стаса и нещадно покалечившая Влада. Несчастье, поделившее жизнь всех, кто знал и любил братьев Озеровых, на до и после.

Лада до мельчайших подробностей помнила эту кошмарную больничную палату и искалеченного беспомощного паренька с хирургическими пластырями на глазах… Всё было как в кошмарном сне. Нет, этот избитый штамп к данной ситуации не подходил. Реальность оказалась куда хуже самого страшного кошмара.

Лада пекла для Влада слоёные пирожки с сёмгой, лепила сувенирный домик-шкатулку из полимерной глины, в которую они с сестрой позднее сложили письма и фотографии Стаса, и Лада принесла домик в больницу Владу.

Влад так и не смог попробовать ни отменных Ладиных пирожков, ни даже куриного бульона, который Лада сварила специально для него. Но так она хотя бы была занята нужным и полезным делом. И только благодаря этому она смогла пережить весь тот кошмар.

Лада не только вытащила с того света Влада – она спасла от гибели саму себя.

Потом Влада выписали из больницы, и уже он сам помогал Ладе. Она научила его лепке из полимерной глины, и он вылепил для неё церковь Николая Чудотворца, под сенью которой на Никольском кладбище их родного Солнечногорска был похоронен Стас. Влад непостижимым внутренним чутьём понял, что Лада тайком ото всех лепила такую же церковь, предназначая это своё творение его погибшему брату. Влад хотел, чтобы Лада закончила эту работу. Он уже давно заметил, что эта милая девушка была неравнодушна к Стасу. Влад принял это как данность и всячески способствовал тому, чтобы она выразила свои эмоции по поводу безвременной гибели Стаса и воздала ему посмертные почести.

Влад просто не мог ревновать Ладу к Стасу, хотя и догадывался, что её чувство к его погибшему брату ещё не отмерло до конца. И всё-таки Влад знал, что Стас всю свою жизнь любил только Лиду. Что же касается самого Влада, то он, похоже, убедил себя в том, что ему как инвалиду уже не на что рассчитывать в отношении собственной личной жизни. Кроме того, Влад обожал брата и свято чтил его память.

Лада знала об этом. Она не торопила Влада. Просто была рядом и терпеливо ждала… Да, когда-то она любила Стаса. Но это прошло. Развеялось, как зыбкий мираж. Лада закончила работу над церковью Николая Чудотворца, которую она лепила для Стаса, и схоронила в её глиняных сводах остатки былого чувства. В конце концов, Стаса больше нет, и с этим ничего не поделаешь. А Влад – он здесь, рядом. Такой замечательный. Такой настоящий…


И вот однажды настал тот благословенный день, когда Влад, вероятно, сам того не подозревая, дал Ладе надежду.

Это произошло незадолго до отъезда в Абхазию. Лада в мельчайших деталях помнила произошедший между нею и Владом разговор и постоянно прокручивала его подробности в голове.

– А ещё я хочу набрать для тебя морских ракушек. Мне кажется, это то, что тебе должно понравиться. – В устремлённом на Ладу напряжённом взгляде Влада промелькнуло нечто новое, неуловимое. То, чего Лада раньше не замечала, но что заставило неистово забиться её сердце.

– Почему ты так решил? – спросила она, глядя на своего юного собеседника с невыразимой нежностью.

– Помнишь, там, в Судаке, два с половиной года назад, мы с тобой раскладывали коллекцию ракушек, группируя их по формам и цветам?

Ладу бросило в жар. Она опустила взгляд и уже в который раз за этот день густо покраснела.

– Я сразу догадался, что они тебе понравились, – продолжал Влад. Он очень плохо видел, но Лада сидела достаточно близко, так что Влад заметил её смущение. – Ты запомнила тот случай, поэтому подарила мне на день рождения такой трогательный рисунок в обрамлении разнокалиберных ракушек. Так?

Лада неуверенно кивнула.

– Но ведь это было два с половиной года назад. Кажется, прошла целая вечность. А ты запомнила.

– Но и ты… – негромко произнесла Лада. Она вскинула голову. Её мягкие каштановые волосы взлетели и красиво разметались по плечам. – Ты тоже не забыл. Верно?

– Не забыл, – Влад мягко улыбнулся. – Разве такое дивное утро возможно забыть?

– Я тогда попросила тебя нарисовать свою мечту. Помнишь?

Влад кивнул и моментально напрягся. Ему не хотелось теперь об этом вспоминать.

– Не волнуйся, – Лада переместила свою ладонь чуть выше, коснувшись тонкого запястья Влада, а затем неуверенно дотронулась до его худенького плеча. – Теперь этим занимаюсь я.

– Вот как? – Влад пристально вгляделся в ясные изумрудные глаза Лады, обрамлённые слегка подкрашенными ресницами.

– Да, – тихо отозвалась Лада. – Наверное, ты удивишься, но я действительно рисую твою мечту… вот уже несколько месяцев.

– Покажешь мне этот рисунок? – спросил Влад, понизив голос.

– Обязательно, – пообещала Лада. – Как только он будет завершён.

– Мне кажется, ты не сможешь его завершить, если я не внесу в него один очень важный штрих. – Влад смотрел на свою хорошенькую собеседницу очень серьёзно, наклонившись к самому её лицу так, что каждый из них почувствовал горячее дыхание другого. Их губы почти соприкоснулись.

– Вполне возможно… – Лада почувствовала, что её мысли улетают далеко-далеко, растворяясь в небытии и образуя Вечность.

– Я имею в виду родинку на щеке у девушки, которую ты, вероятно, изобразила на рисунке.

– Да… Я так и поняла… – Лада отвела взгляд и резко отвернулась. Если бы губы Влада находились на таком же близком расстоянии от её губ ещё хотя бы одно мгновение, она уже не смогла бы за себя поручиться.

Влад наклонился к самому её уху и мягко прошептал:

– Она должна стоять именно на том месте, где ей полагается. Ты вряд ли сможешь справиться с этой задачей без моего участия. Согласна? – Влад крепче стиснул мгновенно похолодевшие пальцы Лады.

Она снова кивнула и быстро повернулась в его сторону, умоляя взглядом не продолжать.

Но Влад, вероятно, из-за своей сильной близорукости, не заметил этой немой мольбы, потому что тихо попросил:

– Когда ты закончишь свой рисунок, принеси его мне, пожалуйста. Я поставлю родинку туда, где её местонахождение представляется мне теперь единственно возможным и правильным. Договорились?

– Договорились, – нехотя ответила Лада и поспешила сменить тему. Зачем она вообще сказала Владу об этом рисунке? Что с ней будет, если он поставит эту злосчастную родинку на щёку Лиды? Одна мысль об этом заставила Ладу содрогнуться всем телом.

– Не хочешь говорить об этом, – Влад напряжённо вгляделся в её глаза и тихо вздохнул. Конечно. Зачем такой милой и симпатичной девушке нужен… ну хорошо, не убогий калека, но где-то близко к тому. – Что ж, твоё право. Я ведь всё равно останусь при своём мнении. И теперь уже ничто его не изменит.


Лада снова и снова вспоминала тоску и печаль, которые отразились во взгляде Влада при последних словах и буквально перевернули её сердце. Первое время она силилась понять, что это было. Неужели тоска по Лиде, которая после гибели Стаса предпочла уйти в монастырь?

Для такого радикального решения у Лиды была своя причина. Причина, бесконечно радостная для них всех – в особенности для Влада. Но знала об этом только Лада. Она была единственной, кому сестра доверила свой сокровенный секрет, обязав Ладу до поры до времени держать его в тайне от всего мира. Ни родители Лиды и Лады, ни – тем более – родители Стаса и Влада до сих пор не догадывались о предстоящем событии, которое должно было стать знаковым для каждого из них в отдельности, равно как и для всей их дружной семьи.

Лида ждала ребёнка от Стаса и не хотела, чтобы – за исключением её сестры – об этом знала хотя бы одна живая душа. Лишь после долгих Ладиных уговоров Лида разрешила наконец открыть этот секрет Владу. Но только после того, как её малыш – это подлинное чудо, которое оставил ей Стас – появится на свет.

…Уже позднее, когда первые эмоции от того достопамятного разговора с Владом поутихли, Лада всё поняла. Вернее, она догадывалась о том, что означали тоска и печаль, отразившиеся тогда во взгляде Влада. Догадывалась и боялась поверить. Она отдала бы всё на свете за то, чтобы это оказалось правдой. Впрочем, глаза Влада не лгали. Они просто не умели лгать.

Лада летела в Абхазию как на крыльях. Она должна была убедиться. Поверить, что это не сладкий сон, от которого не хотелось пробуждаться. Ей непременно нужно было увидеть Влада. Хотя бы для того, чтобы просто снова посмотреть в его глаза. А потом, если всё окажется правдой, раствориться в них и умереть…


Она увидела то, что хотела. И даже больше. Ладе, так же, впрочем, как и Марине Сергеевне, удалось разглядеть то, что Влад так тщательно стремился скрыть ото всех. Она поняла, что правый глаз Влада, выделявшийся на его милом мальчишеском лице пугающе мутной радужкой, окончательно потерял зрение.

Сердце Лады на мгновение замерло, а затем неистово забилось в отчаянной тоске. То, что она увидела, многое меняло. Нет, не её отношение к нему. Но она действительно – пусть и на какую-то долю секунды – потеряла опору. Ведь если у Влада остался только один видящий глаз, то это является серьёзнейшим противопоказанием к любым оперативным вмешательствам. А это в свою очередь означает, что Владу, скорее всего, не удастся восстановить рефракцию на ведущем глазу – нет, теперь уже на единственном, сохранившем предметное зрение. Лада как будущий офтальмолог очень хорошо это понимала.

А ведь она так мечтала когда-нибудь подарить Владу НЕБО! Так же, как Стас когда-то сделал это для Лиды. Лада надеялась на это вопреки всему, перелопатила всю учебную литературу и Интернет и наконец нашла метод, который позволил бы практически полностью вернуть Владу зрение – хотя бы на одном глазу. Она верила, что всё так и будет. Верила до последнего. А когда пройдёт реабилитационный период после операции, Лада собиралась связаться с инструктором легкомоторного самолёта по контактам, которые дала ей сестра, и приобрести для Влада подарочный сертификат на полёт.

Но если Владу не провести оперативное вмешательство, то его просто не имеют права допустить к управлению самолётом. Лада не могла передать, насколько она об этом сожалеет. Ей казалось, что это у неё, а не у Влада, одномоментно отняли то единственное и заветное, что составляло смысл её жизни. Просто взяли и вырвали безжалостной стальной рукой трепещущее живое сердце.

– Да ничего… – словно колокольный набат, раздался в голове Лады безжалостный голос Влада, бивший наотмашь, не оставлявший никаких шансов. – В конце концов, я должен привыкнуть к тому, что я не такой, как все…

– Не такой! – В зелёных глазах Лады неожиданно вспыхнул упрямый вызов. – Потому что ты лучше! Несравненно лучше других. Слышишь?!

Она поспешно схватила Влада за обе руки и, слегка тряхнув их, пристально посмотрела в его глаза. Теперь уже Ладе было не страшно сказать ему об этом прямо. Ведь, как она могла убедиться за всё это время, сам он никогда в жизни не сделает первый шаг. И вовсе не потому, что он этого не хочет. А из-за своей чёртовой гордости. И ещё из-за того, как жестоко обошлась с ним судьба.

– Холодает, – Влад с величайшей бережностью накрыл ладонями дрожащие кисти Ладиных рук. – Давай-ка мы с тобой вернёмся в номер, пока совсем не задубели.

Лада согласно кивнула и, пристально глядя Владу в глаза, тихо, но твёрдо ответила:

– С тобой – хоть на край света!

## Глава 4

– Расскажи мне снова…

– Что рассказать?

– Ту притчу. Помнишь? О создании фрески Леонардо да Винчи.

Лада серьёзно посмотрела на Влада, сидящего напротив неё за длинным полированным столом в просторном номере пансионата. На столе по-прежнему царил творческий беспорядок, в котором валявшиеся то там, то сям брикетики полимерной глины сплетались в причудливом хаотичном танце с отсвечивающей латунными роликами чертёжной доской, низкими стопками листов ватмана, голубоватой калькой, моделирующими инструментами, гелями и маленькими пузырьками с матовым и глянцевым лаком.

Впрочем, в этом милом, трогательном бардаке был свой особый порядок, заметный лишь двоим людям, что сидели друг напротив друга – один за черчением эскиза дома на берегу озера, другая – за лепкой из полимерной глины, и мирно ведущим разговоры ни о чём и обо всём.

– Притчу о создании фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря»?

Лада кивнула.

– Зачем? – Влад поднял голову от своего чертежа и слегка удивлённо взглянул на Ладу. – Ты же теперь знаешь эту притчу не хуже меня.

– Расскажи. Я хочу послушать.

Лада продолжала смотреть на Влада с какой-то особой настойчивостью. Она и в самом деле теперь знала историческую притчу, которую некогда рассказал ей Влад в один из самых страшных дней своего отчаяния. Быть может, она и не смогла бы воспроизвести её столь красочно и подробно, как это получалось у Влада. Но она достаточно хорошо помнила основную суть этой притчи. И всё равно Ладе хотелось услышать этот парадоксальный в своём роде, исполненный скрытой горечи рассказ от Влада.

Впрочем, ей было всё равно, о чём говорил её юный собеседник, – она готова была часами вбирать в себя его мягкий проникновенный голос, который переворачивал душу и заставлял петь сердце.

– Ну хорошо, – сдался наконец Влад. – Слушай. «При создании фрески "Тайная вечеря" Леонардо да Винчи столкнулся с огромной трудностью: он должен был изобразить Добро, воплощённое в образе Иисуса, и Зло – в образе Иуды, решившего предать его на этой трапезе.

Однажды, когда художник присутствовал на выступлении хора, он увидел в одном из юных певчих совершенный образ Христа и, пригласив певчего в свою мастерскую, сделал с него несколько набросков и этюдов. Прошло три года. "Тайная вечеря" была почти завершена, однако Леонардо пока так и не нашёл подходящего натурщика для Иуды. Кардинал, отвечавший за роспись собора, торопил его, требуя, чтобы фреска была закончена как можно скорее.

И вот после многодневных поисков художник увидел валявшегося в сточной канаве человека – молодого, но преждевременно одряхлевшего, грязного, пьяного и оборванного. Времени на этюды уже не оставалось, и Леонардо да Винчи приказал своим помощникам доставить этого человека прямо в собор, что те и сделали.

С большим трудом его притащили туда и поставили на ноги. Он толком не понимал, что происходит, а Леонардо запечатлевал на холсте греховность, себялюбие, злочестие, которыми дышало лицо натурщика.

Когда художник окончил работу, нищий, который к этому времени уже немного протрезвел, открыл глаза, увидел перед собой полотно и вскричал в испуге и тоске:

– Я уже видел эту картину раньше!

– Когда? – недоумённо спросил Леонардо.

– Три года назад, ещё до того, как я всё потерял. В ту пору, когда я пел в хоре и жизнь моя была полна мечтаний, какой-то художник написал с меня Христа» [2].

Влад закончил рассказ и снова взглянул на Ладу. Он не видел очертаний её лица – только нечто размытое и бесформенное, и всё равно он почувствовал, что Лада улыбнулась. Так тепло. Так мягко и… так по-женски… Как могла улыбаться только она одна.

– Ты всё ещё сравниваешь себя с тем натурщиком? – тихо спросила она, продолжая внимательно смотреть на Влада из-под кромки пушистых ресниц, слегка подкрашенных водостойкой тушью. Лада знала, что Влад не видит деталей её лица, но всё равно использовала для подкрашивания глаз фирменную тушь – подарок Лиды, который сестра оставила ей на прощание перед тем, как покинуть просторную четырёхкомнатную солнечногорскую квартиру и поселиться в келье женского монастыря.

– Да нет, – Влад печально улыбнулся. – Теперь уже не сравниваю. Но только благодаря тебе. Ты вытащила того нищего забулдыжку из сточной канавы, смыла с него всю грязь святой водой и нарядила его в чистые благоуханные одежды… Вот только своего ангельского голоса он всё равно не обрёл. Так что не быть ему, как прежде, певчим в хоре.

– Зря ты так говоришь, – Лада нахмурилась. – Тут главное – поверить в себя. Но даже если и так – не вижу никакой беды. На певчих свет клином не сошёлся.

Лада встала, сняла с полки изящного вещевого шкафа дорожный рюкзак, достала оттуда небольшой аккуратный свёрточек и вернулась на прежнее место. Она осторожно положила свёрток на стол и развернула шуршащую кальку.

– Как ты думаешь, что это? – негромко спросила Лада, подцепив что-то тонкими пальцами с маленькими ноготками, покрытыми перламутровым лаком.

– Ну вот, приехали, – Влад попытался обратить возникшую в разговоре неловкость в шутку. – Теперь ты считаешь меня мудрым сфинксом, который должен знать всё на свете.

– Сфинкс загадывает загадки, насколько я знаю, – ответила Лада. – А я предлагаю тебе отгадать.

– Беру подсказку зала.

Владу нравилась эта затеянная его очаровательной собеседницей негласная игра. Нравилось шутить с ней и изредка её поддразнивать. Он уже давно не чувствовал себя в чьей-либо компании настолько свободно и непринуждённо. Точнее, немногим более полугода. С тех пор как погиб его брат.

Лада очень мягко и бережно взяла его за руку, разогнула сомкнутые пальцы, раскрыла ладонь и положила в неё что-то не слишком большое, имевшее прямоугольную форму.

Влад поднёс ладонь, которую неизъяснимым образом согревало это нечто, почти вплотную к своему видящему глазу. Это оказалась изумительная миниатюра из полимерной глины с изображением лика святого Николая Чудотворца.

– Нравится? – тихо спросила Лада.

Влад кивнул, всё ещё будучи не в силах оторвать от безупречно выполненного глиняного изделия восхищённого взгляда. Внезапно ему стало нечем дышать, и он инстинктивно поднёс ладони к глазам. Это ведь был тот самый святой, который охранял Стаса на протяжении всей его короткой, но яркой жизни.

Лада мягко накрыла ладонью слегка подрагивающее запястье Влада:

– Я знаю, о чём ты подумал. Теперь Николай Чудотворец охраняет тебя.

Влад ничего не ответил, и Лада продолжила:

– Это миниатюра изображения для нашей с тобой церкви. Помнишь?

Влад распрямился на своём стуле и отнял ладони от глаз. На его ресницах ещё блестели прозрачные капельки, но красивые, тонко очерченные губы уже тронула очаровательнейшая улыбка. Такая, от которой сердце Лады мгновенно вознеслось к небесам и возликовало.

– Ну конечно… – прошептал он поражённо. – И как это я сразу не догадался?!

Тут же, как наяву, перед внутренним взором Влада встала их совместная с Ладой грандиозная работа из полимерной глины, которую они начали незадолго до его отъезда в Абхазию. Величественная церковь Николая Чудотворца, располагавшаяся в посёлке Кудиново Малоярославецкого района Калужской области, – одноглавая, с шатровой колокольней, сооружённая из выбеленного кирпича. Лада специально для этой цели выбрала изображение понравившейся ей церкви в Интернете, показала эту электронную фотографию Владу, он одобрил её решение, и они приступили к совместной работе, которую прервала поездка в Абхазию.

– Это изображение Николая Чудотворца, которое должно размещаться над главным входом в церковь, – пояснила Лада. – Помнишь, как это выглядело на фотографии?

– Ну ещё бы! – оживился Влад. – Там по внешнему фасаду церкви шли изображения других святых.

– Точно! – Лада задорно подмигнула Владу, хотя она и сомневалась, что он увидел этот жест. – Я не забыла об этом. Вот, посмотри!

Она получше развернула кальку и достала несколько готовых глиняных миниатюр.

– Осталось только закрепить их в нужных местах по внешней отделке церкви, – добавила Лада. – Но это уж твоя работа. Я не рискну их крепить. Здесь нужен прицел архитектора.

– Да какой уж там прицел… С моей-то близорукостью. – Влад растерялся, но взял себя в руки довольно быстро. – И всё же… – тихо проговорил он, продолжая рассматривать безупречно вычерченный и отделанный лик святого на золотистой основе. – Как тебе удалось сотворить такое чудо? – Влад поднял на Ладу вопрошающий взгляд. – Это же очень тонкая работа. Далеко не каждый сумеет настолько верно всё рассчитать и воплотить.

Лада улыбнулась:

– Полимерная глина «Артефакт» с повышенной прочностью. Цвет – охра золотистая. Это для основы. А рисунок… Нанесённая стеком-зубочисткой акриловая краска по контурам и чертам лица. Плюс сухая пастель для тонировки. Ну и покрытие глянцевым лаком, само собой.

«Чёрт, что я делаю? – пронеслось в голове Лады. – Лида же предупреждала меня о том, что нельзя открывать все свои секреты молодому человеку. Особенно тому, которому хочешь понравиться».

Влад долго всматривался в такие милые, такие особенно близкие в эту минуту Ладины глаза.

– Ты… Сама догадалась? – спросил он наконец.

Лада кивнула и, смущённо опустив взгляд, призналась:

– Дружочек… Я скучала!

Влад задохнулся от нахлынувшего неистового волнения. Его сердце бешено заколотилась, кровь зашумела в ушах, но он всё же расслышал и следующие Ладины слова:

– А так… Когда я это лепила и расписывала… Как будто бы ты был рядом. И говорил мне, как правильно это сделать. Понимаешь? – она подняла на него взгляд – светлый-пресветлый, лучившийся бесконечной теплотой.

Влад подхватил её руки в свои и, очень серьёзно взглянув в её изумрудные глаза, тихо, но твёрдо проговорил:

– Мы обязательно долепим эту церковь. Я поработаю здесь над отделкой деталей, а как только вернусь домой, мы с тобой непременно закончим нашу работу. Обещаю.

Лада блаженно прикрыла глаза. До чего же приятно ей было услышать от него слово «домой»! Когда Влада выписали из больницы, Лада предложила ему и его родителям пожить у неё. Четырёхкомнатная квартира, где Лада жила вместе со своими родителями и Лидой, была вполне просторной – тем более после того, как Лида уехала в монастырь. И Лада отчаянно надеялась, что когда-нибудь эта квартира станет их с Владом общим домом. А впрочем, квартира Лады всегда была и будет домом Влада.

## Глава 5

– Давно вы узнали?

Лада и Марина Сергеевна сидели в небольшом уютном ресторанчике, располагавшемся на территории пансионата и предлагавшем своим посетителям блюда национальной кухни. Они заказали лёгкий ужин на двоих. Всего два блюда – фруктовое и рыбное ассорти. Этого было более чем достаточно.

Марина Сергеевна устремила на Ладу долгий, пронизанный непостижимой печалью взгляд и ответила:

– Около месяца назад. Незадолго до его дня рождения.

– Но почему вы молчали? – Лада в недоумении взглянула на Марину Сергеевну. – Сказали бы хотя бы мне. Я должна была знать.

– Зачем? – Марина Сергеевна чуть заметно пожала плечами, но, увидев огорчение, отразившееся на миловидном Ладином лице, поспешно добавила: – Это ведь не моя тайна. Он сам должен нам всё рассказать. Я уверена, что он так и сделает, когда сочтёт, что настал подходящий момент.

Лада наполнила их чашки ароматным апельсиновым чаем из пузатого фарфорового чайника, взяла со стола бумажную салфетку и промокнула слегка вспотевший лоб. Наблюдательная Марина Сергеевна отметила, что её юная собеседница выглядит бледной и уставшей.

– Я улетаю домой, – тихо сообщила Лада, сделав из своей чашки небольшой глоток. – Завтра. После ужина. Так надо. Понимаете?

Марина Сергеевна кивнула, продолжая внимательно изучать взглядом Ладино лицо.

– Билет на самолёт уже заказан. Я больше не могу здесь оставаться. К сожалению.

– Да. Знаю. Ты же учишься. И работаешь.

Лада покачала головой и снова спрятала лицо за поднятой чашкой. Она немного подула на чай и сделала ещё один глоток.

– Не поэтому, – ответила она, поставив чашку на блюдце. – Из-за Лиды.

– Ты беспокоишься за сестру? – Марина Сергеевна тоже отхлебнула глоток чая из своей чашки.

Лада кивнула. У Лиды вот-вот подходил срок родов. Осталось около трёх недель. Она должна быть рядом. Подбодрить сестру и оказать необходимую помощь и поддержку. Марина Сергеевна не знает об этом ребёнке. Лида обязала Ладу хранить эту тайну, но это не означает, что Лада будет сидеть сложа руки, когда она особенно нужна сестре.

– Даже не знаю, как ему сказать, – тихо призналась Лада. Не нужно было других слов, чтобы Марина Сергеевна поняла, о ком идёт речь.

– Не говори ничего. Так будет лучше. Он сам поймёт…

Лада сняла со спинки стула свою миниатюрную дамскую сумочку, порылась в ней, извлекла небольшую картонную коробочку в герметичной целлофановой упаковке и протянула её Марине Сергеевне.

– Вот. Возьмите.

Марина Сергеевна осторожно приняла коробочку из Ладиных рук и бросила на свою юную собеседницу вопросительный взгляд.

– Это гибридная линза, – пояснила Лада. – С твёрдым центром и мягкой каймой. Чтобы скорректировать зрение на видящем глазу Влада.

– Да, но ведь Влад уже пробовал носить такие линзы. – Дыхание Марины Сергеевны участилось. С одной стороны, она была глубоко тронута подарком Лады, её ненавязчивой деликатной заботой о Владе. С другой – Лада должна была знать о многочисленных попытках подобрать Владу контактные линзы – опытах, неизменно заканчивавшихся неудачей. – К сожалению, они ему не подошли.

– Это особая модель, – Лада ободряюще улыбнулась. До чего же милой и по-женски обаятельной получилась эта улыбка! – Её доставили прямо из Японии. Я отослала туда результаты последних офтальмологических обследований Влада и сделала спецзаказ.

Лада взглянула на оторопевшую от её слов Марину Сергеевну и пояснила, почти скороговоркой проговаривая слова от нахлынувшего на неё саму волнения:

– Эти линзы используются не только для коррекции, но и благотворно воздействуют на роговицу, выправляя её форму. То есть, по сути, в какой-то мере лечат саму болезнь. Я очень надеюсь, что линза поможет Владу. Она изготовлена по специальной японской технологии с индивидуальным учётом особенностей глаза Влада. Я очень старалась сделать так, чтобы на этот раз линза ему подошла. Тёть Марин… – В глазах Лады появилось смятение, почти мольба: – Пожалуйста, передайте ему, хорошо?

Марина Сергеевна поднялась из-за стола, подошла к Ладе и крепко обняла её за плечи. Им обеим не нужно было больше ничего. Никаких слов. Впрочем, у Лады кое-какие слова остались. Одна просьба. Всего лишь одна.

– Только, пожалуйста, не говорите Владу, что это от меня, хорошо? – Зелёные глаза Лады, окаймлённые слегка подкрашенными ресницами, снова встретились с проницательными серыми глазами Марины Сергеевны. – Скажите, что вы сами оформили этот заказ. Очень вас прошу.

Марина Сергеевна долго молчала, напряжённо вглядываясь в бледное Ладино лицо, и наконец ответила:

– Ну хорошо. Раз ты так хочешь, я ему не скажу. Пусть это будет нашим с тобой маленьким секретом.

– Спасибо, – очень тихо, одними губами, поблагодарила Лада. – Так будет лучше. Да, и ещё. Не нужно завтра меня провожать. Договорились? Лучше помогите Владу. У него в это время вечерние процедуры. Будьте рядом с ним. Обещаете?

Марина Сергеевна кивнула и снова легонько стиснула ладонями хрупкие, но такие тёплые, такие выносливые плечи Лады.


Влад не показал Ладе ласточку, парящую в небесах, которую он лепил из полимерной глины. Он надеялся закончить эту работу к Ладиному дню рождения и преподнести готовое изделие ей в подарок. Пока она не должна об этом знать. До той поры небесная ласточка должна оставаться его маленькой тайной. Так что, узнав о приезде Лады, Влад заблаговременно спрятал своё творение и, пока девушка гостила в пансионате, постарался сделать так, чтобы оно не попалось ей на глаза.

Он дал себе слово, что в свой день рождения Лада обязательно увидит его небесную ласточку – такой живой и прекрасной, какой она должна быть. Влад не представлял себе, как со своим стремительно ухудшающимся зрением он этого достигнет. Но он твёрдо знал, что непременно должен закончить свою работу в срок! Время ещё оставалось.

Пока же, в это последнее утро пребывания Лады в пансионате, Влад с увлечением учил её рисовать. Он уже давно заметил и оценил художественные способности Лады, искренне огорчался, что она сама считает себя обыкновенным любителем, не обладающим никакими явными либо скрытыми талантами, и решил во что бы то ни стало доказать ей обратное, а заодно – передать ей свои знания и помочь отточить технику.

И вот теперь Лада сидела в комнате Влада за установленным на небольшой тумбочке возле подоконника настольным мольбертом, сосредоточено водя по прикреплённому к нему двойным зажимом поверх плотной картонной основы листу ватмана свежеочиненным кохинуровским карандашом. Влад умостился на низеньком стуле рядом с Ладой и внимательно следил за её работой, деликатно указывая на неточности и редкие ошибки и направляя Ладины усилия в нужное русло.

– Ну что? С чего бы ты хотела начать? – спросил он, серьёзно посмотрев в сосредоточенные зелёные глаза с пушистыми, слегка подкрашенными ресницами, и поспешно предупредил: – Только помни, пожалуйста, что я не художник. Моя специализация – это графический рисунок. Так что выделяй в моих словах только основную суть, а так – ориентируйся больше на свой вкус и импровизируй. Договорились?

– Договорились. Начнём с человеческого лица, – быстро, без всяких раздумий отозвалась Лада. – Мне всегда плохо удавались лица.

– Кокетка, – улыбнулся Влад. – Я же знаю, что это не так.

– То было твоё лицо, – пояснила Лада. – Оно… особенное. Я как-то сразу ухватила твои черты. Поэтому получилось не так плохо, как могло бы быть. Но вообще – я совершенно не умею рисовать лица. Да не смейся ты, – она слегка толкнула Влада локтем в бок. – Лучше помоги даме. О’кей?

– Что ж, хорошо, – сдался Влад. – Лицо так лицо. Хотя более уместно сказать – голова. Всегда нужно мыслить объёмно и называть вещи своими именами. Итак, первое, что нужно знать, когда берёшься рисовать голову – и что очень важно, – это необходимость соблюсти пропорции. Внутренний угол глаза должен делить голову пополам по высоте. Нельзя располагать брови слишком высоко – это ошибка практически всех начинающих художников. Ну что – попробуем?

Влад взял с подоконника глянцевый дамский журнал, который недавно просматривала Лада – просто так, забавы ради, – указал на модель, изображённую на обложке, и, положив журнал Ладе на колени, предложил:

– Давай разберёмся для начала вот с этой красоткой. Ну? Что скажешь?

Лада кивнула, послушно взялась за карандаш и стала быстро наносить на листок контурные линии головы, а затем отметила положение внутреннего угла глаза.

– Так. Неплохо, – одобрил Влад, приблизив голову почти вплотную к настольному мольберту, чтобы оценить результат. – Следующая задача – это не прорисовывать сразу черты лица в деталях. Всегда нужно думать о сути того, что ты хочешь изобразить. И следовать принципу: от общего к частному. Понимаешь?

– Ну да, – тихо ответила Лада. – Я всегда так и делала, когда рисовала.

– Я это заметил, – отозвался Влад. – Это было видно по твоим предыдущим рисункам. Просто я считаю, что никогда нелишне об этом напомнить. Согласна?

Лада снова кивнула, и Влад продолжил:

– Далее. Нужно всегда помнить об объёме. Как ты считаешь, что создаёт объём в изображении?

– Правильное распределение света и тени, – ответила Лада. Это были самые азы, которые обязан знать каждый, кто хотя бы немного учился рисованию.

– Верно. Я просто хотел, чтобы ты сформулировала это в словах и помнила этот принцип, как дважды два. Это необходимо прочувствовать в своей сущности и применять на уровне выработанного инстинкта. Ясно?

Лада старалась сосредоточиться на рисунке, но у неё это получалось из рук вон плохо. Она то и дело украдкой бросала взгляды на лицо Влада. Она любовалась им. Когда он объяснял что-то по теме, его лицо одухотворялось, видящий глаз сиял, и даже в его невидящем глазу, казалось, вспыхивало что-то по-своему притягательное, живое. Глядя на Влада, увлечённого своими мыслями, Лада забывала обо всём на свете – и о том, что Влад на три с половиной года моложе неё, и о том, что ещё недавно она сама учила его лепке из полимерной глины, которую он освоил в считанные дни. Она готова была смотреть на него до бесконечности. Он завораживал её… Он окрылял, заставляя кружиться в невидимом прекрасном танце.

– Эй! Не отвлекайся! – Влад поймал взгляд Лады и улыбнулся; на щеке его обозначилась трогательная ямочка. – А то мы с тобой так никуда и не продвинемся. Ты… Вот что. Сначала намечай лёгкими линиями общие черты и постепенно от крупных форм начинай двигаться к более мелким, понемногу набирая тон. Вот так. Всё верно.

Влад снова склонил голову вплотную к настольному мольберту, разглядывая результат их совместной работы.

– Теперь намечаем основные поверхности лица и переходим к глазам.

Удивительно! Насколько же легко и приятно с ним работать! Лада как будто перенеслась на несколько недель назад, когда они с Владом вот так же бок о бок сидели в одной из комнат их просторной солнечногорской квартиры и вместе лепили монументальную – на добрую часть поверхности стола – кудиновскую церковь Николая Чудотворца. В разгар работы руки Влада и Лады иногда как бы случайно, вскользь, соприкасались. Как же это было хорошо!

– …важна надбровная кость, в которую вписываются сами глаза. Глаза не должны выделяться, не должны быть контрастными. Белые части глаза – склеры – не должны быть белыми, потому что они не могут быть такими в тени. Прежде всего надо понимать, что глаз – он круглый. Ты, как будущий офтальмолог, конечно, знаешь об этом лучше меня.

Влад снова улыбнулся и продолжил:

– Чтобы было проще, поначалу можно намечать шарик глазного яблока и на него накладывать веки. Наметить тени под веками и обозначить радужки. Затем можно сделать растушёвку радужек, наметить зрачок и блик от освещения, стерев фрагмент растушёвки по внешнему краю радужки и зрачка одного глаза и по внутреннему краю тех же структур другого глаза ластиком. Блик лучше всего рисовать не только на радужке и зрачке, но и выводить за их границы, чтобы создать ощущение общего объёма всего глаза, а не только передней части. Для большей выразительности можно подчеркнуть именно блик – так будет больше объёма, больше акцента на нём. Попробуешь?

Карандаш Лады порхал по прикреплённому к настольному мольберту листу ватмана на картонной основе, очень точно запечатлевая в своём эскизе всё то, о чём говорил Влад.

– А у тебя здорово получается, – одобрил Влад, попутно заметив, что Лада больше не отвлекается, полностью погрузившись в творческий процесс. – Ты молодец. Но, думаю, на сегодня достаточно. Если захочешь, можем продолжить как-нибудь в другой раз. Главное, побольше тренируйся, когда приедешь домой. Важно не терять технику. А так… Всё постигается в процессе работы. Ну что? Не устала? – Влад озабоченно всмотрелся в нежно очерченное Ладино лицо.

– Нисколько! – Лада посмотрела на него и обворожительно улыбнулась. – Наоборот. Я бы просидела за этим увлекательнейшим занятием хоть всю жизнь! Но только если бы ты был рядом. Как теперь.

Она мягко положила ладонь на слегка вздрогнувшую кисть руки Влада и благодарно сжала на ней свои изящные пальцы.

– А ты потом покажешь мне графический рисунок? А основы проектирования жилого дома? А? – Лада заглянула прямо в глаза своего юного наставника просящим взглядом.

– Проектирование жилого дома – нет, – категорично отрезал Влад и печально вздохнул: – Это теперь слишком сложно даже для меня. А у тебя нет никаких базовых знаний и хотя бы небольшой практики в этом деле. Так что – извини, но нет. А вот графический рисунок вполне можем попробовать.

– Правда? – лицо Лады моментально просияло. – Я обещаю потренироваться до того, как мы начнём занятия. Попрошу свою маму показать мне основы. Мне же не хочется перед тобой краснеть.

– Ну, здесь, в общем-то, нет ничего сложного, – Влад смущённо улыбнулся, но было видно, что ему приятны Ладины слова. – Основы графического рисунка я смог бы объяснить даже совсем зелёному, неопытному новичку. А ты, хоть и не так много, как мы со Стасом, но всё же занималась этим с самого детства. Думаю, мы с тобой быстро всё вспомним и наверстаем. Это ведь, в сущности, достаточно близко к тому, чем мы занимались сейчас.

– Спасибо, – Лада снова благодарно сжала его руку.

– Да не за что. – Влад посмотрел на неё и как-то особенно серьёзно сказал: – Мне было приятно с тобой работать, правда. Впрочем, как и всегда.

## Глава 6

…Потом они вдвоём пили душистый чай с привезёнными Ладой самодельными расписными пряниками и дарами Абхазии – мандаринами, грейпфрутами, фейхоа, киви, хурмой, называемой здесь «бычьим сердцем» или «корольком», финиками, поздними сортами яблок и груш, заблаговременно закупленными на одном из местных рынков предусмотрительной Мариной Сергеевной.

Как же хорошо и невыразимо уютно было просто молчать рядом! Влад и Лада угощали друг друга нарезанными на кусочки фруктами, протягивая через стол то дольку мандарина или грейпфрута, то кружочек киви, яблока или груши.

Говорить ни о чём не хотелось. Просто сидеть рядом и слушать мысли. Не свои, конечно. Мысли того, с кем каждый из них разделял это восхитительное утро. Ни Владу, ни Ладе не хотелось нарушать этого спокойного и в то же время невероятно «говорящего» молчания.

Но всё же имелись вопросы, которые необходимо было обсудить. Лада должна была скоро улетать, а оказавшись в водовороте жизни родного города, она уже лишится возможности такого личного, такого непосредственного и такого живого общения с Владом.

– Как продвигается твоё проектирование дома на берегу озера? – спросила она, устремив на Влада очень внимательный и вместе с тем ласковый взгляд.

– Движется помаленьку, – негромко ответил Влад. – Ты здорово помогла мне тогда. Если бы ты не восстановила тот старый эскиз и не подготовила бы столько важных дополнительных материалов, подозреваю, дело до сих пор не сдвинулось бы с мёртвой точки.

– Ну уж и не сдвинулось бы! – Лада улыбнулась – едва-едва, одними уголками губ, но при этом в глазах её зажёгся огонёк лукавства, сделав её потрясающе обворожительной. Она ловко подцепила с большого блюда, на котором высилась горка абхазских фруктов, кружочек очищенного спелого киви и аккуратно переложила его на маленькую десертную тарелочку Влада. Тот не замедлил ответить ей тем же, переложив на блюдечко Лады дольку апельсина. – У тебя же было достаточно опыта в наработках и наверняка много идей.

Влад покачал головой:

– Тогда это ничего бы не дало. Я был в тупике, и если бы не ты… Словом, спасибо тебе! А что касается идей, то здесь задумка только одна – спроектировать дом именно в том варианте, в каком хотел его видеть Стас. Никак иначе.

– Да. Конечно, – Лада вздохнула. – Но мне всё-таки кажется, что тебе трудновато… Хотя ты и стараешься скрывать свою усталость.

Влад вскинул голову и устремил на Ладу долгий пронизывающий взгляд. Радужка на его невидящем глазу выделилась своей одновременно трогательной и устрашающей мутностью.

– Что ж, ты права, – тихо признался он. – Мне с каждым днём всё труднее и труднее заниматься этим проектом. Боюсь, что я так никогда его и не закончу, и вся грандиозная задумка Стаса, что называется, накроется чем-то большим и медным.

Влад печально вздохнул и отвёл взгляд в сторону.

– Дружочек… – Лада взглянула на его взмокшие ладони и быстро накрыла их своими. – Я… догадываюсь, почему ты так говоришь. Но не расстраивайся раньше времени. Хорошо? Вдруг произойдёт нечто такое, что поможет тебе преодолеть этот сложный этап, изменит ситуацию в лучшую сторону?

– Разве что случится чудо, – Влад пожал плечами. – Но на это я мало надеюсь, если честно.

– А зря. – Лада очень нежно провела тонкими пальчиками по запястьям и кистям Влада. – Надежда должна быть всегда. В конце концов, если ты всё же почувствуешь, что уже совсем не справляешься с этой работой, ты всегда можешь изложить задумку своего брата моей маме. Не сомневаюсь, что она со своим архитектурным образованием всё правильно поймёт и поможет.

Влад покачал головой. В его взгляде появилась неожиданная твёрдость. Стальная. Не терпящая возражений.

– Спасибо, но… Нет. С этим я должен справиться сам.

В этом был весь Влад. И Лада понимала его, как никто другой. Конечно, Стас наверняка не возражал бы против того, чтобы его задумкой проекта дома на берегу озера занялись опытные профессионалы. Влад же, каким бы образованным в своей области и обязательным он ни был, всё-таки не дотягивал по уровню своих знаний до дипломированного специалиста. Но разве его можно в чём-либо убедить? Нет, он не примет никакой помощи. Это очевидно. Разве что её, Ладину, ненавязчивую и деликатную помощь. Но ведь в данном случае этого наверняка недостаточно. Влад очень слабо видит – даже вблизи. Такое положение дел, безусловно, существенно затрудняет процесс работы. Эх! Если бы только заказанная из Японии гибридная линза сотворила то самое чудо, которого они оба так ждали, и позволила бы Владу закончить этот проект!

Марина Сергеевна ещё не показывала сыну этот Ладин подарок – ведь Лада сама просила сохранить своё участие в тайне от Влада. Она надеялась, что новое слово в японской офтальмологии действительно подойдёт Владу и существенно облегчит его работу.

– Стас не потерпит ничьей другой руки, – пояснил Влад, несколько смягчившись и слегка улыбнувшись. – Иначе это уже перестанет быть его задумкой, ведь он хотел, чтобы дом был спроектирован именно мною.

Лада снова посмотрела на Влада, и в её взгляде читалось нескрываемое восхищение. Какой же потрясающей силой духа обладает этот измученный телесными недугами хрупкий парнишка! Стас наверняка не только оказывал Владу свою поддержку и покровительство, но и гордился таким братом.

– Я справлюсь… Постараюсь справиться. Не переживай, – пообещал Влад не то Ладе, не то погибшему брату, не то самому себе.

– Обязательно справишься! – воскликнула Лада, моментально воодушевившись.

– Только… Обещай мне, что будешь рядом. Всегда. Что бы ни случилось.

Щёки Лады обжёг густой румянец. Что это было? Очень похоже на предложение руки и сердца. Пусть не по словам, но по смыслу. И что ей ответить? Может быть, это вообще не то, о чём ей так хотелось думать? Вполне возможно, Влад обращается сейчас вовсе не к ней, а к Стасу, которого видит в данный момент только он. Но Влад смотрел прямо на неё – пристально и очень серьёзно – тёплым, необыкновенно волнующим взглядом.

Лада задрожала, и Влад осторожно обнял её за плечи:

– Ну что ты, глупенькая. Не бойся. Я всего лишь прошу тебя быть рядом в качестве друга. Это ведь не так уж и сложно. До сих пор ты исполняла мою просьбу превосходно. Теперь я набрался смелости, чтобы её озвучить. Только и всего.

– В качестве друга? – дрожащим голосом переспросила Лада, отчаянно надеясь на то, что он сформулирует свою просьбу иначе. – И только?

– В качестве друга, – негромко произнёс Влад. – Это немало. Для меня – даже слишком много.

– Что ж. Хорошо, – Лада разочарованно вздохнула.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Влад и неожиданно признался: – Ведь твоя дружба для меня дороже любви любой другой девушки.

Он спохватился и быстро замолчал, чтобы не сболтнуть лишнего. Он и так уже напугал эту милую хрупкую девушку. Довёл её до дрожи. Неужели она и в самом деле его боится? Может быть, ей неприятно его лицо с ниточками не очень заметных, но всё же явно портящих общее впечатление шрамов на лбу и щеках, оставшихся после аварии, и с невидящим глазом, выделявшимся своей мутной радужкой? Интересно, поняла ли она, что его глаз с некоторых пор перестал различать свет? Во всяком случае, если и поняла, то не подаёт вида. Умело прячет свою неприязнь, всячески маскируя её следы. Это можно назвать как угодно. Сочувствие. Жалость. Желание помочь другу – именно другу, – поддержать его в трудный период. Но это не то, чего втайне ждал от неё Влад, на что он всё это время надеялся и упорно продолжает надеяться до сих пор, хотя умом и понимает всю невозможность, всю абсурдность этих своих надежд.


– Только… Обещай мне, что будешь рядом. Всегда. Что бы ни случилось.

В голове Лады снова и снова звучали эти простые, искренние и вместе с тем необыкновенно волнующие слова. Как долго Лада ждала от Влада чего-то подобного! Как боялась, что она никогда в жизни не сможет этого добиться! И вот теперь это произошло. Он сделал этот первый шаг. Лада видела, как трудно ему было на это решиться, понимала печальную подоплёку его сомнений. Но он решился. Ещё немного – и он признался бы ей в любви. А она! Боже, какая законченная идиотка! Она почти оттолкнула его!

Лада лишь задним числом поняла, какую несусветную глупость она только что совершила. Проклятая застенчивость и девическая гордость! Зачем они вообще нужны? Чтобы ломать жизни беспечным дурочкам вроде неё? Теперь уже поздно оправдываться и распускать нюни. Он увидел её замешательство, её естественные сомнения в том, что ей наконец-то выпало такое долгожданное, такое выстраданное счастье, – и истолковал это по-своему, предложив ей дружбу.

Это всё, чего она добилась. Дура! Какая же набитая дура! Теперь даже если наплевать на всё, обнять его и никогда никуда не отпускать – он не поверит. Какой-то паршивенький червячок сомнения будет точить его постоянно. Ведь она повела себя как последняя кретинка. Лада содрогнулась от омерзения к самой себе, к тому непростительному малодушию, которое она проявила. Влад был так близко! А теперь настолько же бесконечно далеко. И в этом целиком и полностью её вина. Она никогда себе этого не простит!

А с какой потрясающей находчивостью, взрослостью зрелого мужчины и поистине завораживающей деликатностью он вышел из того щекотливого положения, в которое она – пусть и неосознанно, помимо своей воли – и всё же его поставила!

– Ну что ты, глупенькая. Не бойся. Я всего лишь прошу тебя быть рядом в качестве друга. Это ведь не так уж и сложно. До сих пор ты исполняла мою просьбу превосходно. Теперь я набрался смелости, чтобы её озвучить. Только и всего.

Конечно. А чего она ещё ждала? Лада нутром чувствовала, какую боль ему причинила. Этого ей не искупить даже ценой своей жизни. Кретинка! Господи, какая кретинка!

«Ведь твоя дружба для меня дороже любви любой другой девушки», – всплыло в сознании Лады с внезапной отчетливостью.

Почему Влад вдруг сказал об этом? Неужели после того унижения, которое он несомненно должен был испытать, он наступил на пятки собственной гордости и дал ей ещё один шанс? Несмотря на то что она так непростительно глупо себя повела, он всё-таки сказал ей и эти слова. А значит, у неё есть надежда. Она исправит положение! Сделает всё, чтобы он снова поверил и открылся ей! Такого безобразного промаха она больше не допустит! Она завоюет его снова! Непременно завоюет – чего бы это ни стоило!

Лада снова посмотрела на Влада. В её взгляде светилась нежность. Неизбывная. Пронзительная. Перехлёстывающая через край.

Влад осторожно встал, не отрывая мгновенно похолодевших от внезапно нахлынувшего необыкновенного волнения ладоней от Ладиных хрупких плеч. Он уже достаточно твёрдо стоял на ногах и старался по возможности не использовать свою трость. Влад зашёл за спинку стула, на котором сидела Лада, и обхватил слегка дрожавшие худенькие плечи чуть крепче.

– Этого мне достаточно, милая Ладушка, – он немного наклонился вперёд, перегнулся через её плечо и поймал её лучистый нежный взгляд, от которого перехватывало дыхание и замирало сердце. – Вполне достаточно.

Сердце Лады перевернулось. Как много ей хотелось ему сказать сейчас! Всё то, что скопилось в ней за эти долгие два с половиной года, всё то, о чём она до сих пор молчала. Но язык её не слушался, он просто отказывался ей служить – в самый неподходящий момент. Поэтому всё, что оставалось Ладе, – это довольствоваться говорящим взглядом, в котором она постаралась передать Владу всё то тепло, нежность, и… нечто несравненно бóльшее, что она к нему испытывала. Огромное-преогромное, светлое-пресветлое и такое тёплое, такое живое, такое настоящее, что невозможно передать ни в каких словах!

– Ты ведь улетаешь сегодня. Так? – негромко спросил Влад, продолжая заглядывать в Ладины глаза, слегка перегибаясь через её плечо.

Лада вздрогнула, словно от неожиданного удара, и обернулась, как бы удерживая его взгляд:

– Откуда ты знаешь? – Она была настолько поражена, что не проговаривала слова, а почти шептала их. Она не говорила Владу о предстоящем отъезде. Держалась до последнего. Боялась, что он не так поймёт, не хотела невольно его обидеть.

– Неважно, – всё тем же будоражаще-мягким и одновременно глубоким голосом отозвался Влад.

– Тебе рассказала твоя мама? – продолжала допытываться Лада. Она хотела знать, почему он в курсе. Это для неё было столь же важно, как и то, что этому предшествовало.

– Нет. Она тут ни при чём.

Влад выдержал настойчивый взгляд Лады и слегка разжал пальцы, по-прежнему удерживавшие её за хрупкие плечи.

– Но тогда как же… – Лада не договорила. В её горле будто бы встал огромный плотный ком, который мешал дышать, не позволяя произнести ни слова.

– Я чувствую, что тебе это нужно. Вот и всё.

Воцарилось молчание – не напряжения, а наоборот, какого-то небывалого облегчения. Лада чувствовала, что Влад её понимает. Чувствовала его потрясающее тепло, его молчаливое участие каждой клеточкой своего тела. Это было сродни эйфории. Яркая, бесконечно богатая палитра всевозможных ощущений. Живая, одухотворённая. Если бы не одно но, терзавшее Ладино сердце упрямой глубокой занозой. Та самая причина, по которой она должна уехать и пусть и на время, но всё же оставить того, кто стал ей теперь дороже всех на свете.

– И ей тоже нужно, – продолжил Влад, задумчиво перебирая пальцами Ладины волосы, выбившиеся из аккуратной причёски и рассыпавшиеся по плечам изящными каштановыми локонами. – Ей нужно, чтобы ты была рядом.

Лада снова вздрогнула, как только он произнёс сокровенное «ей». Ни Ладе, ни Владу не нужно было других слов. Они, не сговариваясь между собой, как будто бы условились не произносить имя Лиды вслух. Но каждый из них сейчас безотчётно чувствовал её незримое присутствие. Лида была далеко, но как будто находилась здесь, совсем рядом и словно бы звала к себе, просила о помощи.

– Тебе необходимо улететь сегодня, – тихо, но твёрдо произнёс Влад. – Необходимо повидать её. Ты ей нужна.

Почему Влад так говорит? Он ведь не знает, что Лида ждёт ребёнка. Об этом не должна догадываться ни единая живая душа. Лада дала сестре слово, что не выдаст её секрета. Неужели Влад… – Ладу бросило в жар, стоило ей только себе представить, что Влад о чём-то догадывается. Он не должен узнать. По крайней мере, не теперь. Время ещё не настало.

– Передай ей… – тихо попросил Влад. – А впрочем, не стоит… наверное…

Лада встала, повернулась к Владу, перехватив его лежавшие на её плечах руки, но отнюдь не торопясь их отпускать, и напряжённо вгляделась в его глаза, словно прося продолжить. Лиде действительно сейчас было тяжело. Лада знала об этом, как никто другой. Но откуда это известно Владу? Каким образом он всё это чувствует?

– Просто скажи ей, что мы все рядом, – решился всё-таки Влад. – Что мы думаем о ней и окажем ей любую помощь, какая только потребуется. Передашь?

Лада кивнула и сильнее сжала его тонкие пальцы.

– Спасибо, – тихо поблагодарила она. – Конечно передам.

Лада была готова стоять так до скончания веков. Рука об руку. Глаза в глаза. Но она знала, что Владу тяжело подолгу быть на ногах после травмы, поэтому она осторожно подвела его к стулу и, очень бережно придерживая за плечи, помогла сесть на место.

## Глава 7

– Мам? А ты когда-нибудь пробовала рисовать небо? Как Стас? – неожиданно спросил Влад, когда они с матерью неспешно шли вдоль побережья и наблюдали за вьющимися над самыми волнами чайками, попутно бросая им кусочки мамалыги, которые эти обыкновенно ленивые, но именно сегодня исключительно проворные птицы ловили на лету.

Марина Сергеевна на минуту задумалась и ответила, не сдержав печального вздоха, вызванного не самой сутью вопроса, а болезненным напоминанием о погибшем сыне:

– Нет. По крайней мере, я никогда не выводила небо на первый план. Только делала его фоном к своим пейзажам. К тому же я всё равно не смогла бы рисовать небо так живо и талантливо, как это делал твой брат. Я уверена.

– Вот и у меня никак не получаются подобные зарисовки, – задумчиво запрокинув голову кверху, словно бы пристально разглядывая небо в малейших деталях, признался Влад. – Как будто на эскизах Стаса стоит какой-то особый магический знак. Мне никогда в жизни не добиться столь точного сочетания красок и форм.

– А ты что – тоже пробовал рисовать небо? Как и твой брат? – Марина Сергеевна взглянула на сына с удивлением и в то же время – с нескрываемым беспокойством.

Влад кивнул, не отрывая пристального взгляда от безмятежной лазури небес.

– Пробовал. И не один раз. Причём по большей части я пытался экспериментировать в этой области ещё до того, как мне довелось узнать о рисунках Стаса и увидеть их.

– Вот как? – Беспокойство, отражавшееся в больших серых глазах Марины Сергеевны, которые унаследовали оба её сына, возросло. – Но я никогда не видела твоих рисунков. Покажешь мне?

– Там не на что смотреть, – Влад тихонько вздохнул. – Они не идут ни в какое сравнение с рисунками Стаса. У него небеса – они живые, одухотворённые… А у меня это лишь жалкие намётки, не стоящие внимания.

– И всё равно мне бы очень хотелось на них взглянуть, – произнесла Марина Сергеевна, мягко взяв сына под руку. – Наверняка у тебя получались хорошие рисунки. Ты всегда всё делал с толком… как и твой брат. Уверена, ты просто себя недооцениваешь.

Влад пожал плечами:

– Как хочешь. Там нет никаких секретов и ничего выдающегося, что стоило бы прятать от глаз людей. Правда, – он опустил запрокинутую кверху голову и очень серьёзно посмотрел на мать. – Понимаешь… В рисунках Стаса было нечто такое… Неподдельное. Настоящее. Как будто бы он пропускал все свои эскизы через себя. Как будто чувствовал живые небеса изнутри. Ну, не знаю, как тебе объяснить.

Марина Сергеевна ласково улыбнулась:

– Я понимаю.

– А вот мне этого не дано, – тихо продолжил Влад. – Все мои попытки отобразить небо, перенести его на бумагу или холст жалки и ничтожны в своей сущности. Нет, я не завидую брату. Я просто стараюсь быть честным перед самим собой.

– Это хорошо, – Марина Сергеевна слегка потрепала сына по макушке. – Это значит, что ты у меня уже стал взрослым и ответственным. И всё-таки… Покажи мне как-нибудь свои рисунки. Хоть ты и мой сын, но, думаю, я смогу оценить их объективно. Во всяком случае, мне есть с чем сравнивать, – она печально вздохнула, вспомнив поистине невероятные в своей сущности, совершенные в оттенках и настроениях зарисовки небес Стаса. – Вполне возможно, ты слишком строг к себе.

– Ничуть, – возразил Влад. – Я знаю, о чём говорю.

К ним подошла уличная торговка с плетёной корзиной в руках и стала предлагать товар, нахваливая его качество и вкус на причудливом абхазском наречии. Марина Сергеевна придирчиво оглядела небольшие колбаски, называемые здесь «аджинджухуа», в России же именуемые чурчхелой, с изящными изгибами по своим внешним контурам. Колбаски, сделанные по национальной традиции из орешков – грецких и фундука, были нанизаны на толстые нити и аккуратно покрыты слоем загущённого мукой виноградного сока. Марина Сергеевна выбрала по две довольно плотненькие на ощупь колбаски обоих видов, оплатила покупку и протянула сыну пару отменных сладких заморских диковинок – одну с грецкими орехами, одну с фундуком.

– Спасибо, мам, – поблагодарил Влад, осторожно ухватившись за нитку одной из колбасок обеими руками и слегка надкусив свой нежданный десерт. – Очень вкусно. Так вот… – он поспешил вернуться к волновавшей его теме. – Знаешь, о чём я подумал? Я, кажется, не так давно понял секрет изумительных рисунков Стаса. Открыть его тебе?

Марина Сергеевна снова с внимательной покровительственностью посмотрела на сына и кивнула. Ей было и в самом деле интересно, что думает Влад о художественном мастерстве своего брата, как он интерпретирует его рисунки. Может быть, в объяснениях Влада она найдёт зацепку, которая позволит ему самому поверить в себя, настроиться на творческий лад и снова попробовать свои силы в том, к чему у него и в самом деле лежит душа? Марину Сергеевну порадовала эта мысль, она приготовилась выслушать сына и, если это потребуется, дать ему дельный совет.

– Всё очень просто, мамуль, – ответил Влад, серьёзно взглянув в большие серые глаза матери, которые в данный момент внимательно изучали, казалось бы, каждую чёрточку его лица. – Просто Стас – прирождённый пилот. Он чувствовал небо каждой своей клеточкой, у него это было в крови. Поэтому он просто не мог рисовать иначе. Понимаешь?

– Ну, кровь-то у вас одна, – Марина Сергеевна улыбнулась. – Так что ты у нас тоже, получается, прирождённый пилот, разве не так?

– Да, – Влад слегка опустил голову; было видно, что он глубоко задумался. – Я тоже так считал… до поры до времени. Но, очевидно, я ошибался.

Марина Сергеевна продолжала пристально смотреть на сына, ожидая объяснений.

– Мне кажется, всё то, что со мной случилось, – это своего рода знак судьбы. Предостережение против моего желания стать пилотом.

Влад почувствовал, как рука матери мягко обхватила его за плечи, даруя такую необходимую ему сейчас защиту и поддержку.

– Ясно же, что я не такой, как Стас. У меня изначально иные склонности, иные увлечения. И управление самолётом – это не для меня. Я не в состоянии почувствовать небо настолько же глубоко и досконально, насколько его чувствовал мой брат. И то, что у меня не получается рисовать небеса столь же живо и качественно, как это делал Стас, только доказывает, что это так.

Влад и его мать подошли ближе к морю, где их моментально окружили гомонящие чайки, выпрашивая добычу. Влад покрошил им остатки мамалыги и оторвал с нити знатный кусок аджинджухуа, на который накинулись сразу четыре белоснежные птицы с чёрными кончиками слегка оттопыренных крыльев, чтобы растащить заветное лакомство в мгновение ока.

Влад с умилением улыбнулся:

– О как! А я думал, что чайки любят рыбу. Я ж только ради прикола кинул им эту штуку, – он выразительно кивнул на свисавшие с толстой нити остатки аджинджухуа в своей руке. – Не думал, что они так резво набросятся на неё и сметут всё подчистую. – Он проводил взглядом одну из белоснежных красавиц, которая, подхватив солидный кусок сладкой добычи, величественно взмахнула крыльями и устремилась в морскую даль.

Влад радовался, что он может теперь различать контуры предметов. Гибридная линза, выполненная по японской технологии и заказанная Ладой прямо у страны-производителя – то самое чудо, которое Лада деликатно передала Владу через его мать, очевидно, подошла для его глаза и пусть и не до конца, но всё же скорректировала его зрение.

– Вот видишь, сынок, – Марина Сергеевна очень серьёзно заглянула сыну в глаза, а затем обезоруживающе ласково ему улыбнулась. – Это доказывает, что в мире существует множество необъяснимых вещей и явлений, и что не всё так просто и однозначно, как может показаться на первый взгляд. Вот, к примеру, твои рассуждения действительно вполне разумны и логичны. С ними трудно не согласиться. А на деле всё может оказаться совсем по-другому, чем мы предполагали изначально. Жизнь, сыночек, она полна сюрпризов и логических несоответствий. На вопросы и задачи, которые она подкидывает, не существует универсальных, заранее готовых ответов. Каждый из нас постигает только свою личную правду на своём личном опыте. Так что – не вешай носа, но и не теряй головы. Со временем жизнь сама расставит всё по своим местам.

– Ты хочешь сказать, что я ещё не всё про себя знаю? – спросил Влад, оторвав взгляд от растворившейся в небесной дали чайки и очень пристально посмотрев на мать. – Что я, к примеру, смог бы управлять самолётом – управлять грамотно и толково, даже если очевидно, что я не в состоянии проникнуться небом столь же полно, как это мог сделать Стас? Брось. Я, может, и хотел бы в это поверить, но не могу. Да, я мечтал ощутить небесную стихию – мечтал столь горячо и отчаянно, что в какой-то момент даже понадеялся, что способен сесть за штурвал самолёта и подняться в воздух. Но эта надежда погибла в тот день, когда с нами произошёл этот кошмар. Ты верно сказала – жизнь действительно расставила всё по своим местам и по-своему скорректировала мои мечты… Точнее, убила их, изничтожила на корню.

– Человек изначально не знает своего призвания, – сказала Марина Сергеевна, подведя сына к возвышавшемуся на побережье большому гладкому валуну. Она помогла Владу присесть на почти идеально ровную каменную поверхность и неспешно продолжила: – Зачастую оно приходит к нему неожиданно, можно сказать, сваливается как снег на голову. Вот ты, например. Разве ещё каких-то пять-шесть месяцев назад мог подумать, что будешь так хорошо лепить?

– Лучше бы я и не лепил вовсе, – с внезапно прорвавшейся невыразимой горечью ответил Влад. – Слишком высока цена.

Марина Сергеевна встала позади сына, осторожно положила кисти рук на его плечи и с величайшей нежностью прижала к себе. Тут он был абсолютно прав. Цена действительно слишком высока.

Влад довольно долго молчал, перекатывая ногами мелкую округлую гальку, сгрудившуюся вокруг валуна, на котором он сидел. Затем снова поднял лицо к небу и прищурился от пронзившего его видящий глаз резкого солнечного света.

– А знаешь, мамуль, что я ещё понял? – негромко спросил Влад, внезапно развернувшись к матери и очень серьёзно посмотрев ей в глаза. – Стас изначально заслуживал неба больше, чем я. Он был подлинным пилотом – пилотом от Бога, пилотом по призванию – как угодно. Мало того что он чувствовал небо как свою родную стихию – он уже с самого начала ставил перед собой более правильные задачи, чем те, что чудились мне. Я хотел покорять небо и чтобы небо покорилось мне. Это жестокая ошибка. Моя личная ошибка, потому что у Стаса были иные цели. Он стоял на страже неба, оберегал его. Вот это действительно верно в своей сущности. Именно к этому следует стремиться. А я ошибался – и поплатился за свою ошибку. Теперь небо стало для меня столь же далёким и недосягаемым, как и то, в чём я нуждаюсь больше всего на свете – живое общение со Стасом, его такая ощутимая поддержка, надёжное братское плечо. Эх!

Влад поднял с берега округлый, словно бы аккуратненько обточенный по краям камушек и со всего размаху бросил его в море.

Он довольно долго сидел не шелохнувшись, наблюдая, как пенистые морские волны лениво обсасывают береговой песок. Затем решительно встал, расправил плечи и негромко обратился к матери:

– Ладно, мам, пойдём в наш номер. Что-то мы с тобой загулялись.


– Вот. – Когда они с матерью остались в своём номере, Влад открыл вместительную картонную папку, обклеенную поверху пёстрой бумагой, и отобрал несколько рисунков. – Это те эскизы небес, которые я набросал здесь, в Абхазии. У нас, в Солнечногорске, есть и другие мои зарисовки.

Влад передал папку матери, и та с интересом стала рассматривать её содержимое. Когда Марина Сергеевна осторожно извлекла из папки первый плотный листок ватмана, на котором были изображены охваченные стальным блеском грозовые небеса, тёмные недра которых разрывала серебристая змейка молнии, у неё мгновенно участилось дыхание, а большие серые глаза подёрнулись такой знакомой ей, особенно за последнее время, природной влагой.

В плане техники этот эскиз, бесспорно, уступал многоплановым зарисовкам небес Стаса. Однако и в этом рисунке чувствовалось некое неповторимое своеобразие. В нём был свой стиль, своя индивидуальность. Уже то, что рисунок выполнялся не в характерной для подобных эскизов акварели, а в технике гризайль – в сепии с лёгкими вкраплениями сангины, неопровержимо свидетельствовало об уникальном ви́дении Влада, о его особом восприятии. Марина Сергеевна быстро просмотрела остальные эскизы и с немалым удивлением убедилась в том, что и они выполнялись в той же технике.

– Ну, что скажешь, мам? – Влад устремил на мать пронзительный взгляд, с трепетом в сердце ожидая её приговора.

– Они… Неплохие, сынок. Совсем неплохие.

Влад заметно воодушевился – это был лучший комплимент, на который он мог рассчитывать от матери. Марина Сергеевна никогда не пела дифирамбы сыновьям, не расточала пустых похвал. Она говорила исключительно то, что думала на самом деле – не приукрашивая, но и не принижая своих впечатлений. Кроме того, Влад доверял мнению матери – ведь она сама была отменным мастером в области живописи и могла что-то подсказать, дать дельный совет.

– Скажи, а почему ты выбрал для этих эскизов сепию и сангину в качестве основных материалов для работы? Это было сделано спонтанно или же ты осознанно хотел придать своим зарисовкам особый эффект?

Влад пожал плечами.

– Да я особо не раздумывал над этим, мам. Просто я так вижу. Вот и всё. Ну и хотелось освоить технику гризайль – так, ради интереса.

– Любопытно. – Марина Сергеевна повертела в руках один из рисунков, рассматривая его со всех сторон. – Разве ты не знаешь, что сангина и сепия придают рисункам цвет, присущий старым чёрно-белым фотографиям? И в результате работы, выполненные в подобных тонах, приобретают эффект имитации таких фотографий.

– Да, – согласился Влад, осторожно вытащив из папки другой эскиз и придирчиво его рассматривая. – Действительно, похоже на старую фотографию.

Марина Сергеевна пристально взглянула на сына, мягко взяла его под руку и помогла ему сесть на соседний стул.

– Надо полагать, ты рисовал не с натуры? – негромко уточнила она, и Влад моментально уловил в её голосе сочувствующие интонации.

– Нет, – коротко ответил он. – С натуры я просто не смог бы… И ты прекрасно понимаешь почему.

– Значит, идеи этих рисунков родились в твоей голове? – Она снова пересмотрела эскизы Влада и заметила ещё одну довольно любопытную деталь – каждая из этих работ отображала именно грозовые небеса. Гроза, мятежность, вспышки молний были как бы лейтмотивом этих эскизов, их непременным условием. Марина Сергеевна спросила, случайно ли это.

– Просто я почему-то чувствую именно так, – тихо ответил Влад. – Я ощущаю мятежное небо как свою стихию. Мне не близки и, если хочешь, не интересны пасторали с голубым небом и чистыми белыми облаками.

– У Стаса в тематическом плане трактовки были куда шире, – задумчиво произнесла Марина Сергеевна. – В его рисунках находилось место как грозовым небесам, так и светлым и безмятежным «пасторалям», как ты их называешь. Только не говори мне, что в исполнении твоего брата они были неинтересны. Уж кто-кто, а Стас умел вдохнуть в свои рисунки подлинную полнокровную жизнь.

– Да, – ответил Влад, понурив голову. – Совершенно с тобой согласен, мамуль. Теперь ты видишь, почему я говорил тебе, что мои эскизы в сравнении с рисунками Стаса – лишь жалкие намётки, не стоящие внимания?

– Ну, я бы так не сказала, – Марина Сергеевна подняла голову от рисунков и ободряюще подмигнула сыну.

– Правда? – Бледное, осунувшееся за время болезни, но сохранившее при этом какую-то удивительную притягательность лицо Влада озарилось пленительной светлой улыбкой. – Нет, ты серьёзно? Значит, не всё так уныло и печально, как я думал?

– Я бы даже сказала, совсем не уныло и не печально, – Марина Сергеевна ласково улыбнулась и пояснила: – Тебе не везде хватает техники, что в принципе неудивительно: ведь ты серьёзно и целенаправленно занимался графическим рисунком. Стасу в этом смысле было легче – он же не специализировался на графике и проектировании столь же основательно и углублённо, как ты. Отсюда бóльшая разноплановость его рисунков, более богатая трактовка образов, более смелый выбор красок и других материалов для рисования. Но это вовсе не повод, чтобы ты унывал и опускал руки. В твоих рисунках есть свой стиль, своя индивидуальность, свой особый почерк, который не спутаешь ни с чем. А это уже несомненный знак качества.

Улыбка расцветала на лице Влада всё сильнее. Каждое слово матери было для него на вес золота. Марина Сергеевна не льстила сыну и не хвалила его слишком откровенно, и вместе с тем любая её оценка, любая сдержанная похвала, любое деликатное замечание буквально окрыляли Влада, даря ему надежду. Ему захотелось прямо сейчас, в присутствии матери, сесть за настольный мольберт и, вдохновившись её словами, воплотить на плотном листе ватмана, установленном поверх картонной основы, самый смелый из всех своих замыслов.

– Ну а то, что ты рисуешь не с натуры, как это делал твой брат в большинстве своих работ, – продолжила Марина Сергеевна, – это говорит о том, насколько у тебя богатое воображение и насколько потрясающе живо развито образное мышление.

– Да ладно, мам. – Владу стало неловко. – Это говорит о том, что я ни черта не вижу. А потому просто не могу рисовать с натуры.

– Плохо видеть – ещё не значит не мочь. Запомни это.

Марина Сергеевна встала, прошлась вдоль просторной светлой комнаты, служившей временным пристанищем Влада, подошла к стоящему на тумбочке возле подоконника настольному мольберту, и её взгляд выцепил из общего обзора карандашный эскиз. Это была голова довольно привлекательной женщины, отображённая на широком листе ватмана крупным планом. Особенно выделялись на лице большие, тщательно прорисованные глаза, правильно вписанные в контуры надбровной кости. Эти глаза, благодаря эффекту объёмности, смотрелись как живые.

Влад подошёл к матери сзади и тоже пристально вгляделся в безупречно выполненное объёмное изображение.

– Это работа Лады, – понизив голос, пояснил Влад. – Я немного объяснил ей, как правильно сделать карандашный эскиз головы. Мне кажется, у неё это получилось замечательно. Но, видимо, она слишком торопилась сегодня на свой самолёт и забыла снять этот эскиз с мольберта. Ничего. Я его сохраню, а когда мы вернёмся, передам Ладе. Наверняка у неё дома имеются важные дела, о которых она думала во время сборов, иначе она непременно захватила бы эскиз с собой, я уверен.

Марина Сергеевна повернула голову к сыну и мягко улыбнулась:

– Считай, что я ничего не видела.

Влад заметил, что мать весьма красноречиво подмигнула ему, и смутился:

– Мам. Да чего ты? Мы с Ладой только рисовали… Ну и лепили вместе. Правда.

– Только рисовали и лепили? – Марина Сергеевна вопросительно подняла брови. – Жаль.

Влад покраснел до самых корней волос, а его мать невозмутимо продолжила:

– Нет, правда – жаль.

– Мам… – Влад даже охрип от потрясения. – Ты что… Серьёзно? – он покраснел ещё гуще.

– А почему нет? – Марина Сергеевна ласково взглянула на сына. – Ты у меня уже взрослый. Совершеннолетний. Пора бы уже и… Об этом сáмом подумать.

– Ну, ты, мамка, и шутница… – поражённо выдохнул Влад.

– Почему шутница? – Лицо Марины Сергеевны выглядело несколько озадаченным. – Нет, я вполне серьёзно.

– Мам… Ну ты даёшь! – Влад находился во власти приятного возбуждения. – Ты что же, всё за нас решила? Да?

– А ты что – против? – Марина Сергеевна делано нахмурилась. – Только не говори мне, что тебе не нравится Лада! Ни на грош не поверю!

– Не скажу. – Лицо Влада обрело своё обычное серьёзное выражение. – Но тут всё не так просто… И потом, не обижайся, конечно, мамуль, но… Может у меня быть своя личная жизнь? Или нет?

– Ну так разве я говорю не о том же самом? Я как твоя мать полагаю, что ты уже вполне созрел для того, чтобы устраивать свою личную жизнь. Лада – замечательная девочка.

Влад смотрел на неё с недоумением, но на его раскрасневшемся лице отразилась благодарность.

– О Светлане ты так не говорила, – Влад улыбнулся, приняв игру матери.

– Об этой разукрашенной кукле, которая вильнула хвостом при первых же трудностях? Да боже упаси! И не вспоминай о ней, хорошо? Терпеть её не могу!

Марина Сергеевна неспроста затеяла весь этот разговор. Уж она-то знала, через какие чудовищные испытания Владу и Ладе пришлось пройти, какие невероятные трудности преодолеть, чтобы отыскать путь друг к другу.

– Я ведь тебе счастья хочу, сынок, – произнесла она уже вполне серьёзно. – К каждому оно приходит в своё время. Ты у меня уже давно стал взрослым, поэтому к тебе и пришло чуть раньше, чем, возможно, мы ожидали. Ну раз уж так случилось, что ты встретил свою судьбу именно сейчас, то не вижу никаких причин от этого отказываться. Наоборот – радоваться надо. Или скажешь, что Лада просто так сюда прилетала? И все новогодние и рождественские праздники провела рядом с тобой, вдали от своих родных? Несправедливо перебрасывать наши с тобой проблемы на эту девушку и заставлять её страдать, разве не так?

Влад очнулся от своих мыслей и согласно кивнул.

– Ну так и когда же ждать вашей свадьбы, сынок? – расцвела в улыбке Марина Сергеевна.

– Боюсь, с этим придётся повременить, – Влад вздохнул. – Я же сказал, что тут всё не так просто.

– Ну, сложности для того и существуют, чтобы их разрешать. Верно, сынок?

– Ладе теперь не до свадебных торжеств и прочих сопутствующих плюшек, – Влад посмотрел на мать; его взгляд был пронизан необычайной серьёзностью. – Она беспокоится за сестру. Да и мне самому, если честно, кажется, что с Лидой что-то не так.

– Ну так давай мы все вместе съездим к Лиде, – не задумываясь, предложила Марина Сергеевна. – Посмотрим, как она там, узнаем, как у неё дела. По правде говоря, это давно следовало бы сделать. Вот вернёмся с тобой из пансионата, договоримся с Ладой и её родителями и нагрянем к Лидочке всей дружной семьей. Поздравим её и с Новым годом, и с Рождеством, отвезём подарки.

– Нет, – коротко ответил Влад.

– Но почему? – Марина Сергеевна опустила руки, продолжавшие деликатно ласкать голову и плечи сына; в голосе её звучало недоумение.

– Ни Лада, ни сама Лида не хотят, чтобы мы туда ездили. А раз это так, об этом не может быть и речи.

– Вот как? – Марина Сергеевна была в смятении. – Ну что же, тогда будем надеяться, что всё разрешится. Я знаю, что ты переживаешь за Лиду, сынок. Но ведь если она так решила, значит, понимала, на что идёт, верно?

– Дай-то бог, чтобы и в самом деле понимала, – произнёс Влад, тихонько вздохнув.

– Это единственная трудность, которая создаёт препятствие для вашей свадьбы с Ладой? – мягко обхватив плечи сына, спросила Марина Сергеевна.

– Нет, – ответил Влад, понизив голос. – Не единственная. Скорее, одна из многих.

Зачем мать спрашивает, если и сама всё понимает? Разве Влад в его теперешнем положении может быть той опорой и поддержкой, которая необходима Ладе? Что он может предложить привлекательной во всех смыслах, здоровой девушке, если сам он с неотвратимой неизбежностью слепнет день ото дня? Да, пока он может лепить, а также – понемногу чертить и рисовать, а значит, приносить хоть какую-то пользу. Но никто не знает, как долго это может продлиться. А что потом? Он снова будет жить на деньги своих родителей и Лады? Как последний альфонс? Для Влада страшно и унизительно было даже подумать об этом.

Учитывая эти соображения, Влад старался сдерживать себя, чтобы не дать Ладе повод думать, что их отношения могут выйти за рамки дружеских. Он считал, что так будет лучше. Во всяком случае – честнее по отношению к Ладе. Она не должна заметить, что он втайне сходит с ума от одного лишь взгляда в её сторону, что ежедневно, ежесекундно борется с искушением обнять эту милую девушку и поведать ей о своей любви.

Нет, Лада не должна об этом узнать. Но, Господи, как же это трудно – почти постоянно быть рядом с Ладой, видеть в её глазах пронзительную, перехлёстывающую через край неизбывную нежность и делать вид, что его это не касается! Нет, Влад не был настолько тщеславным, чтобы мечтать стать таким, как прежде. Он не искал простых путей, чтобы добиться расположения Лады. Но одно он знал твёрдо: если он поймёт, что эта милая девушка и в самом деле испытывает к нему хотя бы симпатию, хотя бы нежность – именно симпатию и нежность – подлинные, первозданные, а не с горькой и унизительной для него примесью жалости, – он будет добиваться её взаимности честно и открыто, не прячась за тенью погибшего брата, к которому Лада наверняка по-прежнему оставалась неравнодушной.

Но для того чтобы позволить себе хотя бы изредка мечтать о такой возможности, Влад должен всеми правдами и неправдами выкарабкаться из того положения, в котором он находился теперь. Он просто обязан твёрдо встать на ноги, чтобы обеспечить любимой девушке ту жизнь, которую она заслуживает. Лишь при условии, что он станет самодостаточным человеком, способным создать для Лады надёжный тыл, он наберётся смелости просить её руки. Только так и никак иначе!

Пока же ни о чём подобном не может быть и речи. Близорукость на единственном видящем глазу Влада по-прежнему прогрессирует. А это лишь увеличивает его шансы стать для Лады и для своих родителей жалкой обузой и никоим образом не сочетается в его представлении с той надёжной гаванью, которую он так хотел бы предоставить для такой милой, такой желанной и самой лучшей девушки на свете!

Поэтому Влад запретил себе хотя бы на мгновение помыслить о том, что для него возможно счастье – столь трудное, столь выстраданное. А впрочем, нет. Не совсем запретил. И вот тому доказательство: огромная ласточка, как бы парящая в небесах. Живой символ его надежды, его немой укор. Пора бы уже быть честным до конца – хотя бы перед самим собой. Ведь вот она – небесная ласточка, которую Влад с каким-то остервенелым упорством продолжал лепить изо дня в день. Для той единственной во всём мире девушки, которой он – вопреки всему – всё же надеялся посвятить свою жизнь и которую, пусть и втайне от всех и прежде всего, очевидно, от самого себя, горячо мечтал однажды назвать своей.

– Сынок, ты пойми, – продрался сквозь вихрь мыслей Влада мягкий голос Марины Сергеевны. – Есть реальные трудности, а есть трудности, которые человек создаёт себе сам. Они существуют только в его собственной голове. Так вот. Все трудности, которые ты напридумывал себе с Ладой – они как бы и не трудности вовсе. Эти преграды ты поставил в своей голове. И просто боишься, наверное, их убрать и увидеть своё счастье. А оно, твоё счастье – вот оно, рядом с тобой. Только протяни ладонь – и прикоснёшься к нему. Разве не понимаешь?

И почему Влад такой упёртый? Прямо как Стас! Почему он в упор не замечает очевидного? Ведь Лада любит его! Любит! Так же, впрочем, как и он – её, какими бы нелепыми доводами сам он не опровергал эту истину. Такая любовь, какая есть у Влада и Лады, быть может, одна на миллион. Таким чувством нельзя разбрасываться направо и налево, по какой бы то ни было причине закрывая на него глаза. Его нужно всячески поощрять и сберегать в своём сердце. А это возможно только при условии, если стараться изо дня в день удерживать этот огонь в своём заветном алтаре, не отказывая себе в общении с предметом своих симпатий, чтобы снова и снова пробуждать нежность, способную сберечь любовь.

Марина Сергеевна обошла сына сбоку, встала прямо перед ним и заглянула ему в глаза. В её собственных глазах, больших, серых, лучистых, точно таких же, как у Влада и у Стаса, отразилась неизбывная материнская нежность, и вместе с тем в них светилось участие – такое подлинное в своей сущности, такое неподдельное и искреннее, что у Влада защемило сердце.

– Мам, ну что ты? – он улыбнулся немного застенчиво. – Обещаю обо всём подумать и исправиться. Идёт?

– Идёт, – мать озарила сына ответной улыбкой, от которой от внешних уголков её глаз обозначились и разлетелись по сторонам мягкие лучики. – Только подумай хорошенько! А пока вот что… Ты же учил Ладу рисовать человеческие головы и лица. Так?

– Так, – негромко отозвался Влад.

– Можешь поучить и меня тоже? Почему-то так сложилось, что я по жизни пишу пейзажи. А вот портреты, изображения людей мне никогда не давались. Ну что? – она вопросительно взглянула на Влада. – Возьмёшь меня в ученицы?

– Конечно возьму, какой разговор? – Влад снова улыбнулся едва заметно, одними уголками губ. – Когда ты хотела бы начать занятия?

– Да хоть бы и прямо сейчас, – отозвалась его мать. – Чего тянуть?

– Что ж, хорошо, – согласился Влад. – Сейчас так сейчас.

Он осторожно открепил и снял с настольного мольберта Ладин эскиз, а на его место установил и укрепил зажимами новый лист ватмана на картонной основе. Затем протянул матери свежеочиненный графитный карандаш, и они вместе с воодушевлением взялись за работу.

## Глава 8

Лада припарковала старый отцовский «жигулёнок» почти возле самой территории монастыря, где последние недели жила Лида. Лада уже знала, что в связи со скоропостижной смертью отца Иеремея, взявшего её сестру под покровительство, суздальский женский монастырь переживал глубокий траур. Обитатели монастыря занялись траурными хлопотами, так что беременную Лиду больше некому было опекать. К тому же никто не мог заботиться о ней столь же безропотно и самоотверженно, как в своё время делал это почивший с миром отец Иеремей. Так что, к величайшему огорчению настоятельницы и сестёр, было принято решение перевести Лиду в другой монастырь, находившийся в отдалённом районе.


Отключив зажигание, Лада распахнула дверцу машины, полной грудью вдохнув чудесный морозный воздух после многочасовой езды в душном, пропахшем бензином салоне.

Ещё с утра в этих местах обильно валил снег, о чём свидетельствовали высокие сугробы в игривых алмазинках, отражавших солнечные блики. Теперь же тучи отступили, выпустив на небо солнце.

Лада плотнее запахнула отделанное пушистым мехом кожаное пальто и накинула на голову капюшон. Январский мороз, усиливавшийся в солнечные дни, пробирал до костей.

Сегодня не было того промозглого ветра, который пронизывает со всех сторон, сбивая путника с ног. Но Лада чувствовала на своём лице ледяные иголочки, остро прокатывавшиеся по нежной коже, и не слишком приятные пощипывания на поверхности носа и на щеках. Лада зашмыгала носом и ускорила шаг.

Природа словно замерла, впустив непрошеную гостью в свои владения. Календарные дни двигались к двадцатым числам января. В это время деревья, травы и кустарники набираются сил, отдыхают и готовятся к предстоящему пробуждению. Если взять веточку и поставить её в воду в тёплом доме, то через какое-то время она оживёт. На ней появятся почки, а за ними молодая листва.

На монастырской территории по телу Лады разливалась какая-то особая благодать. Она чувствовала, как постепенно уходят терзавшие её тревоги. Или это было обманчивое состояние? Лада понимала, что за стенами монастыря суровая реальность, и она обрушится на неё с неумолимой силой, как только она окажется вне этой заповедной, какой-то по-особому притягательной святой обители.

Марево развеялось раньше, чем можно было ожидать. Как только Лада увидела хрупкую фигуру молодой женщины. Женщина, которая больше походила бы на девочку-подростка, если бы не округлый, сильно выпячивающийся вперёд живот – очевидное свидетельство «интересного положения» на последних сроках, едва удерживала в руках тяжёлую лопату с длинным древком и широким металлическим полотном, со скрежетом разгребая туповатым лезвием скрипучий снег вокруг одноглавой церкви.

Сердцем узнала Лада свою сестру Лиду – ещё прежде, чем та повернула к ней голову и взору Лады предстало с виду приветливое и безмятежное, даже нарочито бодрое лицо, но его бледно-серый оттенок с залёгшими под глазами тенями выдавал усталость и измождённость. Однако, увидев сестру, Лида улыбнулась своей обычной в последние месяцы сдержанной полуулыбкой.

Лада мгновенно к ней подскочила, моментально оценив ситуацию.

– Так. Вот что, – сказала она без всяких приветствий и предисловий, очень серьёзно поглядев сестре в глаза. – Ты едешь со мной. Сейчас же.

Лида покачала головой всё с той же сдержанной полуулыбкой, плохо сочетавшейся с появившейся в уставших, с лопнувшими капиллярами глазах печалью. Она снова поудобнее обхватила лопату и, не оглядываясь на сестру, зашагала дальше, оставляя позади себя на снегу узенькую бороздку.

Лада двинулась следом, прибавив шаг. Догнав Лиду, Лада встала впереди неё, преградив дорогу.

– Это как же называется, скажи на милость? – Лада приняла позу ожидания, не сводя с сестры полыхавшего негодованием взгляда.

– Ты о чём? – негромко спросила Лида.

– Вот об этом, – Лада кивнула на лопату, а затем весьма красноречиво покосилась на округлившийся живот сестры. – Они все тут что, с ума, что ли, посходили?

– Давай поговорим потом, – произнесла Лида, сопроводив свои слова кротким умоляющим взглядом. – Мне нужно закончить расчищать снег возле церкви до вечерней службы.

– Что ты несёшь? – Лада была вне себя. – Какой снег? Какая служба? Ты же не сегодня-завтра родишь!

Лида наконец оторвалась от лопаты, протянула руку вперёд и мягко коснулась ладонью тыльной стороны кисти сестры.

– Нам надо поговорить, сестрёнка, – тихо сказала она. – Сможешь подождать окончания вечерней службы и ужина в трапезной? Это займёт достаточно много времени, но тогда у нас с тобой будет свободных полчаса до вечерней молитвы и отхода ко сну. Дождёшься?

Лада смотрела на сестру в недоумении и не узнавала её. Где та решительная, уверенная в себе, несколько дерзкая, но такая родная, такая близкая Лида, которую она знала? Что сделала с сестрёнкой суровая и аскетичная жизнь при монастыре?

Лада протянула руки, схватила сестру за хрупкие, сильно похудевшие за последние месяцы плечи и затрясла их, едва не свалив Лиду с ног.

– Ты вообще слышишь меня или нет?! – Голос Лады уже переходил на крик. – Ты не останешься здесь больше ни минуты! Пора заканчивать это безобразие. Идём в машину! Живо!

Лада потянула Лиду к себе, но та снова ухватилась обеими руками за древко лопаты, отгородившись от сестры, словно щитом.

– Прости, – произнесла она извиняющимся тоном. – Я не могу. Правда не могу. Я всё тебе объясню. У нас будет время. А теперь – извини, но мне пора работать.

– Ну уж нет! Разговаривать мы будем прямо сейчас. И лучше в машине, в тепле, а не на лютом морозе.

– Постарайся понять, – попыталась объяснить ей Лида, словно втолковывая малому ребёнку избитую истину. – Нам нельзя в это время разговаривать ни с кем, кроме сестёр, которые выполняют ту же работу.

– Ну что ж, отлично, – Лада перехватила у Лиды лопату и резво пошла вперёд, расчищая дорожку. – Давай поговорим.

Глаза Лиды расширились, и в них отразился неописуемый испуг, граничивший с ужасом.

– Что ты делаешь?! – она почти кричала от отчаяния. – Это моя работа! Я живу здесь из милости и должна помогать сёстрам монастыря.

Лада устремила на сестру взгляд, исполненный тревоги и невыразимого сочувствия.

– Ты поедешь со мной домой, – заявила она не терпящим возражения тоном. – Сегодня же.

Лида печально покачала головой:

– Прости, сестрёнка, но я не могу. Правда не могу. Здесь меня приютили. Дали мне кров и еду. Я не должна быть неблагодарной. И считаю себя обязанной помогать матушке-настоятельнице и сёстрам всем, чем сумею.

– Лид! Очнись! – Лада уже кричала. – Кому ты чем обязана? Подумай хотя бы о своих проблемах с позвоночником. Ты же больше полугода провела в состоянии неподвижности, и любая физическая нагрузка может спровоцировать рецидив и повлечь за собой полный паралич. И это не говоря уже о твоей беременности, которая сама по себе даёт колоссальную нагрузку на позвоночник.

Лида сделала шаг, чтобы поднять со снега выпавшую из рук в короткой борьбе с Ладой лопату и продолжить свою работу, но сестра преградила ей путь. Взгляд Лады задержался на Лидиной одежде, состоящей из плотных колготок, длинной юбки, лёгкого пальтишка, скорее похожего на плащ, и простых полусапожек. Все предметы одежды были строгого чёрного цвета, но Ладу возмутило не это, а то, что подобное облачение явно не подходило для работы на лютом морозе.

– И кстати, почему ты так одета? – спросила она. – У тебя же есть хорошие тёплые брюки, которые ты всегда носила зимой. А учитывая твою беременность, можно было подобрать, к примеру, достаточно прочный и удобный комбинезон. Что это ещё за юбка? Тебя же моментально прохватит, и ты простынешь. И никакие, даже супертёплые колготки не помогут. Куда смотрит ваша настоятельница? И что она о себе думает, если разрешает молодой женщине на сносях так легко одеваться зимой?

– Так подобает, – смиренно ответила Лида. – Женщинам не приличествует носить штаны. Об этом мне говорил ещё отец Иеремей, упокой Господь его душу.

– Даже в лютый мороз, на тяжёлой работе? – Лада была возмущена до предела.

– То, что я делаю сейчас, не считается тяжёлой работой, – негромко пояснила Лида. – Даже наоборот.

– Что? Ты хочешь сказать, что тебя здесь грузили и похлеще? Что ещё тебя заставляли делать на сносях? Мешки таскать? Говори! – Лада, сама того не заметив, схватила сестру за полы простенького пальтишка, напряжённо заглядывая ей в глаза.

– Нет, ну что ты, – Лида вымученно улыбнулась. – Успокойся, сестрёнка. Я живу хорошо. Имею кров над головой, пищу, питьё. И за всё это безмерно благодарна Господу. Так что обо мне не беспокойся.

Она нежно накрыла огрубевшими ладонями запястья сестры. Та почувствовала прикосновение ледяных рук, схватила сестру за запястья и внимательно посмотрела на её кисти. Кожа на Лидиных ладонях и тыльной стороне кистей потрескалась, на ней были видны откровенные воспаления. Руки выглядели распухшими и были покрыты цыпками.

– Боже правый! – выдохнула Лада. – Что это? Нет, я тебя спрашиваю: что это?

Лида молчала, смиренно потупив взгляд.

– Нет! Это уже ни в какие ворота не лезет! Ответь мне, пожалуйста, какую работу тебе давали – ну хотя бы за последние два-три дня? – Лада глядела на сестру в неистовом напряжении, и та ответила:

– Ну… Позавчера мне поручили работать в швейной мастерской. Пошить подрясники, женские сорочки и занавески для паломнических келий. Вчера пришлось поработать в коровнике. Но настоятельница и сёстры здесь ни при чём, – торопливо добавила Лида. – Я сама вызываюсь им помогать. Иначе чувствую себя неблагодарной приживалкой…

– Ясно, – перебила её Лада, в чьих глазах отразились одновременно глубокое сочувствие и неистовое возмущение. – Можешь не продолжать.

Она с величайшей осторожностью бережно обхватила Лиду за хрупкие плечи и сделала несколько шагов вперёд, увлекая сестру за собой.

– Погоди… – Лида попыталась остановиться. – Куда ты меня ведёшь?

– Разве не понятно? – Лада упорно шла вперёд, уводя за собой совершенно сбитую с толку, растерявшуюся Лиду. – К машине. Мы едем домой.

Лида остановилась. Лада продолжала тянуть её за руку, но Лиду, казалось, не могла сдвинуть с места никакая сила.

– Ты чего? – Лада вопросительно глядела на сестру. – Мне что, волоком тебя тащить?

– Я никуда не пойду, – тихо, но твёрдо ответила Лида.

– Прости, что? – Лада сделала вид, что не расслышала.

– Я никуда не пойду, – повторила Лида чуть громче. – Теперь мой дом здесь. В этой благословенной обители. Мой и моего малютки, – она ласково погладила округлившийся живот, и Лада впервые увидела, что застывшая полуулыбка на Лидином лице превратилась в самую тёплую и нежную улыбку.

– Вот-вот, – Лада тоже невольно улыбнулась, хотя ей было отнюдь не до веселья. – Ты хотя бы о нём подумай, сестрёнка. О своём ребёночке. Что с ним будет здесь? Ты наверняка даже не знаешь, где и как будешь рожать. И сможешь ли потом хотя бы время от времени видеть своего ребёнка.

– Об этом позаботятся, – ответила Лида. – Мне обещали обеспечить для родов хорошие условия. Одна из здешних сестёр – отличная акушерка, получившая образование в этой сфере и работавшая с роженицами, пока жила в миру. Она вызвалась помочь. Так что, считай, мне крупно повезло. А ребёночка потом определят на время в детский приют. Если родится девочка, то она будет находиться в приюте при здешнем монастыре, и я в любое свободное от служб и работы время смогу её увидеть. Кроме того, мне ведь нужно будет её кормить, и я с благословения матушки буду это делать. Если же это будет мальчик… Что ж, тут сложнее. Но мне обещал помочь один батюшка. Ученик отца Иеремея. Он сказал, что в случае, если у меня родится сын, он возьмёт его и оформит в приют при мужском монастыре, где служит он сам. Я смогу навещать сына, когда пожелаю.

– Приют? – Лада глядела на сестру в недоумении. – При живой матери, тёте, дяде и бабушках-дедушках? Ты что, совсем спятила?

– Да нет, – Лида мягко улыбнулась. – Ты всё не так поняла. Ребёночек будет рядом со мной. Я всегда смогу отпроситься, чтобы побыть с ним. Видела бы ты, милая сестрёнка, как хорошо живётся деткам в нашем приюте! Уверена, что при мужском монастыре – в случае, если я произведу на свет мальчика – детский приют ничуть не хуже. Наши детки получают школьное образование, учатся петь, рисовать, играть на фортепиано, активно участвуют в городских и епархиальных мероприятиях. Так что, прошу тебя, не переживай. Мой ребёночек будет в самых надёжных руках, в каких это только возможно, – в руках Господних.

– Так. Вот что, – произнесла Лада, вложив в свой голос столько твёрдости и непоколебимости, сколько только смогла. – Сейчас мы едем домой, и без возражений. Я уже нашла для тебя хорошую частную многопрофильную клинику, где ты со всеми удобствами и комфортом сможешь родить ребёночка. На платной основе, разумеется. Да не делай ты такие глаза! Что это ещё за два испуганных блюдца? Да, гляжу, тут всё запущено!

– Рожать в комфортабельной клинике, да ещё и на платной основе – слишком роскошно для меня. Чтобы очистить душу и помыслы, надлежит стремиться к скромности и смирению. Так что большое тебе спасибо, сестрёнка, за твою неоценимую заботу. Но мой ответ – нет. Я приняла решение и буду рожать здесь.

– Ты сдурела совсем? Здесь же нет условий для этого! Кто тебе здесь поможет? Акушерка? – Лада продолжала смотреть на сестру с явным непониманием. – Между прочим, на минуточку, ты моя сестра, а это, – она указала на округлившийся живот Лиды, – это мой родной племянник и будущий крестник, если ты не забыла. Так что я тоже имею право голоса и считаю, что в данной ситуации ты просто обязана прислушаться к моему мнению. Это касается не только тебя и меня. Подумай о наших родителях, о тёте Марине и дяде Славе. О Владе наконец. Все они люди – и люди, отнюдь не чужие ни тебе, ни мне, ни – тем более – твоему ребёночку.

Лида довольно долго стояла молча, по-видимому, о чём-то размышляя. Затем мягко положила застуженные и воспалённые, огрубевшие от работы ладони сестре на плечи и тихо промолвила:

– Да. Здесь ты, конечно, права, сестрёнка. Я больше не должна закапываться во лжи. Это неправильно, и это большой грех. К тому же несправедливо лишать всех вас общения с моим крохой. Я это поняла и глубоко раскаиваюсь. Я посмотрю, что можно сделать. Попрошу матушку Пелагею дать соизволение, чтобы вы все смогли навещать моего малютку в любое время. Если это будет мальчик, придётся договариваться ещё и с настоятелем мужского монастыря. Но, даст Бог, это я как-нибудь улажу.

Лида снова улыбнулась своей мягкой, вымученной улыбкой.

Лада исподлобья смотрела на сестру. Недоумение в её взгляде возрастало.

– О чём ты говоришь? – наконец спросила она, понизив голос. – Бедняжка моя, да ты совсем перестала адекватно мыслить и соображать. Мы все ждём тебя дома. Тебя и нашего милого карапуза, который вот-вот появится на свет. Дома, слышишь. ДОМА. Ждём с распростёртыми объятиями. А моему племяшке и будущему крестнику мы отдадим всю нашу любовь и не пожалеем средств ни на его образование, ни на воспитание. Он ни в чём не будет нуждаться. Хочешь – отдадим его в музыкальную школу, хочешь – в хореографическую студию, хочешь – в студию изобразительных искусств. Всё для него сделаем! А уж нашей любви он получит столько, что хватит на добрую тысячу таких же малышей. Решайся, сестрёнка. Прошу тебя. Возвращайся в мир. Возвращайся ДОМОЙ.

Во взгляде Лады читалась мольба.

Лида нежно обняла сестру, вздохнула и покачала головой:

– Я не могу уйти отсюда, – тихо, но твёрдо произнесла она. – Здесь мне дали кров и пищу. Здесь я получила помощь и утешение, когда больше всего в них нуждалась. Я не могу быть настолько неблагодарной. Это было бы неправильно. Я обрела здесь настоящий дом. Здесь моё место. Но тебя я искренне благодарю за заботу и участие, – она снова осторожно обняла Ладу. – А пока, извини, сестрёнка, но я должна вернуться к работе.

Лада крепко, насколько это позволяло состояние Лиды, прижала сестру к себе.

– Тебе ведь всё ещё разрешают пользоваться мобильным телефоном? – шепнула она в прикрытое косынкой Лидино ухо.

– Если не злоупотреблять, – тихо ответила Лида. – Как и было прежде. В монастыре, где служил отец Иеремей.

– Во сколько у вас отход ко сну? – спросила Лада, всё ещё не выпуская сестру из объятий.

– В двадцать два тридцать.

– Я буду ждать тебя в машине за монастырской оградой, – сказала Лада. – Буду ждать до одиннадцати вечера. Ты права, нельзя быть неблагодарной. Отпросись у своей настоятельницы, скажи, что хочешь вернуться в мир. Во сколько можно тебе позвонить на мобильный?

– Давай я сама наберу твой номер, хорошо? – Лида оглядела Ладу с некоторой тревогой. – У нас после вечерней службы ужин, затем вечерние молитвы и отход ко сну. Между ужином и вечерними молитвами можно выбрать время.

– Договорились. – Взгляд Лады, устремлённый на сестру, был очень серьёзным. – Жду твоего звонка. И жду тебя, сестрёнка. Если тебе… не удастся сегодня получить благословение у своей настоятельницы, чтобы покинуть монастырь, сообщи мне, пожалуйста, по телефону, когда это станет возможным.

Лада понимала, что Лида и не подумает отпрашиваться у настоятельницы, она видела, что сестра намерена заживо схоронить себя в монастырской келье. И это намерение твёрдо, как могучая скала. Но Лада упорно цеплялась за призрачную надежду. Несмотря ни на что, она продолжала ждать, что Лида вернётся домой. И так будет до тех пор, пока Лада жива. Она ни на минуту, ни на микросекунду не перестанет ждать Лиду. Что бы ни случилась. Как бы ни распорядилась судьба.

– Мой мобильник работает круглосуточно, – продолжила Лада, по-прежнему глядя на сестру. – Звони в любое время не задумываясь. В любое время, слышишь?

Лида кивнула; её взгляд, обращённый к сестре, стал мягким и успокаивающим.

– И пожалуйста… Когда у тебя начнётся… Когда почувствуешь, что моему милому племяннику и крестнику пора появиться на свет… Звони. Я моментально соберусь и приеду, где бы я ни находилась. Оплачу частную клинику, которую я для тебя присмотрела. Ты должна родить, как королева, – в лучших условиях, ни в чём не нуждаясь. Ну так договорились, сестрёнка? – Лада снова притянула Лиду к себе и нежно поцеловала в холодную, впавшую щёку.

Лида ответила ей столь же нежным сестринским поцелуем, в последний раз взглянула на Ладу – с любовью и благодарностью.

– Благослови тебя Господь, сестрёнка, – прошептала она, подняла блестевшую на снегу лопату, резко отвернулась и с нарочитой бодростью продолжила свою работу. Лада долго и печально смотрела ей вслед, но сестра так ни разу и не оглянулась. Лишь по тому месту, где Лида только что оставила свой почти призрачный след, потянулась унылая бороздка из-под полотна лопаты.

## Глава 9

Лида сдержала слово. Она позвонила Ладе на мобильный телефон перед вечерней молитвой, заверив, что с ней всё в порядке. Передавала благословение родителям, матери и отцу своего почившего с миром небесного супруга, а также – особо нежное благословение Владу. Лада, в свою очередь, повторила слова Влада, которые он просил её передать Лиде перед отлётом Лады из Абхазии.

Лада и без слов поняла, что Лида не решилась отпроситься у настоятельницы и покинуть монастырь. Но всё равно, даже после того как в трубке мобильного телефона зазвучали короткие гудки и Лада сбросила вызов, она ещё долго не могла решиться завести машину и ехать домой. Лишь когда электронные часы в машине показали пятнадцать минут двенадцатого, тяжело вздохнув, Лада повернула ключ в замке зажигания и под рокот заработавшего мотора вырулила на узкую трассу.


…Лада с завидным упорством подъезжала к воротам монастыря каждый день, как только заканчивала свои повседневные дела. Она ожидала сестру до тех пор, пока чернильная тьма не заволакивала окрестности, а на улицах не вспыхивали фонари. Телефон Лады всё время был включён, зарядное устройство находилось под рукой. Она ждала звонка от Лиды – в любую секунду, в любое время дня и ночи. Она договорилась в платном частном многопрофильном медицинском центре, внесла необходимую денежную сумму, и Лиду были готовы принять в любой момент.

Но всё оказалось напрасно. Лида не отвечала на звонки и перестала звонить сама. Больше Лада сестру так ни разу и не видела.


…Как-то ранним утром Ладу разбудил настойчивый звонок на мобильный телефон. Аппарат Лада держала на прикроватной тумбочке, так что, едва она разлепила глаза, едва к ней вернулось сознание, как она сразу схватила трубку и, даже не взглянув на дисплей телефона, поспешила принять вызов. Но тут же услышала ненавистные короткие гудки.

Лада вскочила с кровати, на автомате нацепила на себя первую же уличную зимнюю одежду, которая попалась ей под руку, схватила сумку, быстро сгребла лежавшую в тумбочке пачку денег и ключи от машины.

Отцовский «жигулёнок», как обычно, ожидал её в гараже. Хорошо, что было раннее утро и машина оказалась на месте. Ведь отец, у которого был свой экземпляр ключей, мог воспользоваться их семейным транспортом в любое время.

Лада сама не помнила, как завела машину, как вывела её из гаража, как потом ехала по утренней отсыревшей трассе, на автомате включив «дворники», которые стирали с лобового стекла обильные струйки от огромных хлопьев мокрого снега, который буквально облеплял несущийся по трассе на предельно возможной скорости «жигулёнок» со всех сторон.

Дальше всё происходило как в фильме ужасов, демонтированном в зыбком сознании Лады на отдельные сцены, то и дело мелькавшие в голове навязчивыми фрагментами, затягивающими в зыбучую трясину отчаяния и безысходности.

Лада не помнила, как она очутилась на монастырской территории, как продиралась сквозь сбивавшую с ног и слепящую глаза метель, как отыскала домик-келью, которую Лида делила с двумя новоприбывшими паломницами. Она забыла о том, что мирскому человеку в монастырскую келью входить строжайше запрещено, что на это требуется испросить особого благословения у настоятельницы монастыря, что всякий, входящий в чужую келью, обязан делать это с молитвой Иисусовой на устах…

Лада забыла обо всём на свете, ибо всё, что её интересовало в те пронизанные страхом и ужасом мгновения – это самочувствие её сестры.

Келья оказалась запертой – по-видимому, её обитательницы были заняты на послушаниях. Лада бросилась разыскивать настоятельницу монастыря в надежде разузнать хоть что-то о Лиде и о ребёнке, для которого подходил срок появиться на свет.

Дальше следовали множественные провалы в памяти, сквозь которые, как судьбоносный набат, продирался противный хрипловатый голос настоятельницы монастыря – матушки Пелагеи:

– Сестра Лидия преставилась… нынче под утро. Мне очень жаль.

Насколько Лада могла понять, Лиду после тяжёлых преждевременных родов в экстренном порядке отправили в больницу, а её ребёночка отдали кормилице. Впрочем, Лада теперь мало что понимала.

Сестра Лидия преставилась… Вот и всё. Лада, какой она была до сих пор, умерла. Той светлой, исполненной надежд девочки, какой она была ещё вчерашним вечером, уже не будет никогда. Лада чувствовала, словно её трепещущее живое сердце вырвала беспощадная неумолимая рука.

Сестра Лидия преставилась… Надо звонить родителям… Сообщить им… Но как? Лада не представляла себе, как им сказать.

Лада завыла прямо в салоне отцовского «жигулёнка», заметаемого метелью.

Лада слышит голос отца. Ей это кажется, или она и в самом деле его набрала? Но когда? Как? Она ничего не помнит. Отец плачет? Нет, показалось. Да нет же – плачет. Лада отчётливо слышит в трубке тихие всхлипы. Впервые в жизни. Никогда на памяти Лады не было, чтобы отец плакал.

Или это она сама продолжает реветь белугой и время от времени всхлипывать? Лада ощутила, как её щёки обжигают горячие слёзы. Отец спрашивает, откуда она звонит. И правда – откуда? «Из бездны», – неотступно крутилось в Ладиной голове. Лада огляделась вокруг. Ничего не видно. Всё замело снегом. Мокрые снежинки прилипали к окнам машины, не успевая растаять. В таком состоянии Лада не может ехать домой. Она просто не справится с управлением. А что, если выехать на проезжую часть и просто ехать и ехать без остановок, не разбирая дороги? А ещё лучше – на предельной скорости выехать на встречную полосу. Тогда кошмар закончится мгновенно.

Искушение было слишком велико. Лада опустила руку с телефоном, вслепую нащупала и повернула ключ в замке зажигания. Мотор чихнул и зарокотал. Лада крутанула колёсико радио на полную громкость. Чёрт, как же ещё заглушить гнездившиеся в сознании навязчивые звуки, стереть из памяти встающие перед глазами образы, уничтожить бесконечно тянущуюся пёструю череду сменяющих друг друга воспоминаний?

– Давай с тобой поймаем ветер!

Им по пять лет. Лида вопросительно смотрит на Ладу. В её взгляде светится хитринка. Манящая за собой. Зовущая. Приглашающая Ладу прикоснуться к неизведанному.

– Но как? – тихо спрашивает Лада. – Я не умею. Научи меня!

– Гляди! – Лида бежит вперёд, загребая руками воздух. Затем приостанавливается, оглядывается на Ладу и приглашающим кивком манит за собой.

Лада бежит за сестрой, раскинув руки в стороны по её примеру. И действительно ощущает на ладонях дыхание живительного ласкового весеннего ветра…

Лада снова слышит голос отца. Надтреснутый. Убитый. Отец говорит, что они с матерью немедленно выезжают. Куда? Разве Лада давала адрес? И вообще, она же вроде бы нажала на «отбой». Или нет? Лада с удивлением обнаруживает, что снова прижимает трубку к уху.

Мотор рокочет, слегка потряхивая машину. Надо выруливать на трассу. Но руки не слушаются. Трубка по-прежнему прижата к уху. Ей необходимо сейчас слышать родной голос. Иначе она задохнётся. Лада на автомате выключает радио и буквально вжимается ухом в трубку. На том конце мобильной связи плачет сильный пожилой мужчина. Их с Лидой отец. Нет. Теперь только её отец.

Конец последней четверти седьмого класса. Лада и Лида сидят за партой и чинно строчат в тетрадях ответы на вопросы проверочной контрольной работы по химии. Учительница – крашеная блондинка в фирменных роговых очках – отвернулась к доске и в спешке дописывает мелом условие задачи.

Вдруг на парту – ровнёхонько между Ладой и Лидой – приземляется крохотный бумажный самолётик. Девочки вдвоём жадно хватают маленькое чудо, вырывая его друг у друга и притягивая к себе. Самолётик разворачивается, и взорам сестёр открывается вырванный из тетради листок, на котором уверенным размашистом почерком выведено: «Ты мне нравишься. Очень. Пойдёшь со мной гулять?»

Лада и Лида синхронно оборачиваются назад, откуда, как им показалось, прилетел самолётик. С задней парты улыбается во весь рот, озорно подмигивает и приветливо машет рукой высокий темноволосый парень крепкого сложения. Сёстры неловко ему улыбаются, снова поворачиваются к доске, украдкой глядят на учительницу, которая по-прежнему строчит мелом по гладкой вертикальной поверхности, затем, не сговариваясь, протягивают руки к листку, из которого был сложен самолётик, и переворачивают его на другую сторону.

«Если ты согласишься, когда-нибудь я подарю тебе НЕБО!» – Слова на листочке написаны всё тем же размашистым почерком.

– Ты представляешь, я ему нравлюсь! – говорит Лида на перемене. В её красивых зелёных глазах, точь-в-точь таких же, как у Лады, светится необузданный подростковый восторг. – Он говорил как-то, что хочет стать лётчиком. Представляешь, сестрёнка?! И теперь пишет, что, если я соглашусь с ним погулять, он подарит мне НЕБО! Целое НЕБО! Мне одной! Нет, я не могу себе этого вообразить!

На губах Лиды расцветает мечтательная улыбка.

– А почему ты считаешь, что самолётик со всем его содержимым предназначался тебе? – спрашивает Лада. В её голосе звучат отчётливые нотки ревности. – Между прочим, он приземлился ровнёхонько на середине парты. То есть между нами обеими. И это ещё большой вопрос, к кому из нас двоих обращался наш будущий бравый пилот.

Улыбка на губах Лиды моментально блекнет; в больших зелёных глазах появляется растерянность, которая быстро сменяется нехарактерной для возраста Лиды и Лады глубокой печалью.

Теперь ревновать уже некого. И не к кому.

Лада не курила. Но она невольно потянулась к лежавшей в бардачке пачке сигарет, которую оставлял в машине отец. Взяла одну сигарету, повертела её между пальцами и положила обратно в пачку. Прикуриватель в машине не работал, а у неё всё равно не было ни спичек, ни зажигалки. Впрочем, зажигалка в бардачке имелась, но давным-давно изжила свой срок. Отец почему-то так и не выбросил её и не заменил на новую. Наверное, потому, что зажигалка была едва ли не первым предметом, который непременно имелся в одном из карманов каждого из его пиджаков, каждой куртки, ветровки и рабочего халата.

– Лад… Я летала. – Взгляд Лиды, исполненный непостижимой мечтательной обречённости, был устремлён в одну точку на небе за раскрытой створкой окна. – Летала пусть и на небольшом, но на самом что ни на есть настоящем самолёте. Представляешь?

Лада непонимающе посмотрела на сестру, и та пояснила:

– Извини, я выразилась неверно. Правильнее было бы сказать: «МЫ летали». Стас и я. Только мы вдвоём среди бескрайних небес. Именно там мы стали единым целым. И то, что было после, на земле, явилось органичным продолжением этого непередаваемого небесного волшебства. Я влюбилась в небо, в его необъятные просторы и непостижимую бездонность. Я бы хотела продлить эти неповторимые ощущения навеки, но непременно – чтобы это снова было рядом с моим небесным супругом. Только так и никак иначе. В противном случае исчезло бы всё первозданное очарование и волшебство полёта. Да и в самом полёте попросту не было бы смысла.

Лада округлила глаза и едва не задохнулась от нахлынувшей лавины эмоций, вызванных этим сообщением.

– То есть ты хочешь сказать… – произнесла она в изумлении, понизив голос почти до шёпота.

– Это был главный подарок Стаса ко дню нашего венчания, – пояснила Лида с почти отрешённой торжественностью. – Полёт на самолёте. Только для нас двоих.

Мотор рокочет и рокочет, словно противненько насмехаясь над Ладой, которая по-прежнему продолжает неподвижно сидеть за рулём и тупо глядеть невидящими глазами в беспредельную необозримую даль. Почему она не может сдвинуться с места и покончить со всем этим раз и навсегда? Может, из-за этого хрупкого мальчика с искалеченными глазами и огромной-преогромной чуткой душой, который так поразительно похож и одновременно не похож на своего погибшего брата?

– Я понимаю… Ты очень хотела бы слепить для моего брата эту церковь сама, своими руками. Но ведь ты можешь продолжить работу над ней в любой момент, так?

Лада машинально кивнула, не догадываясь, куда клонит Влад.

– Я никоим образом не хочу вмешиваться в твой творческий процесс, это нечто глубоко личное и сокровенное. Но разреши мне… как бы это сказать… в некотором роде стать катализатором твоих творческих мыслей и идей, если можно так выразиться, – неожиданно предложил Влад, очень серьёзно заглядывая в её глаза. – Словом, мне очень хочется, если ты мне это позволишь, вылепить такую же церковь… для тебя. Тогда ты сможешь детально рассмотреть, как она сделана, и тебе будет проще закончить свою.

– То есть ты предлагаешь… – Глаза Лады расширились от удивления, и одновременно в них отразилось нахлынувшее на неё едва не перевернувшее её сознание какое-то особенное трепетное волнение. – Ты хочешь вылепить такую же церковь для меня? Сделать мне такой подарок?

Влад кивнул и несколько смущённо пояснил:

– Я не могу, к сожалению, отдать тебе ту церковь, которую я уже вылепил. Она предназначена для Стаса. Пока я над ней работал, я абстрагировался от всех иных мыслей и думал только о нём. В этом изделии заключён мой духовный посыл к брату, моё тепло, которым я хотел бы с ним поделиться. Но я чувствую, что вполне способен создать нечто подобное уже с мыслями о тебе. Мне очень хочется, чтобы ты завершила свою работу над Никольской церковью. Я догадываюсь… насколько это для тебя важно.

Как этот милый, обаятельный паренёк выдержал такое чудовищное испытание, которое выпало на его долю? Каким чудом он всё-таки выстоял в этом аду наяву и не сошёл с ума? Теперь ей, Ладе, предстоит пройти через тот же самый кромешный мрак и ужас, который уже более полугода испытывает Влад. Как он живёт с этой чудовищной болью? И как с такой же саднящей, переворачивающей душу болью теперь жить ей?

– Может, тебе что-нибудь принести? Чего-то эдакого… Вкусненького. А?

Лида взглянула на неё затуманенным слезами взором. Как ни странно, предложение сестры оказало благотворное действие. Лида немного успокоилась и, подумав, кивнула:

– У нас есть свежие сливки, сахар и ванилин? – неожиданно спросила она.

Лада пожала плечами:

– Сливки вроде были. Понятия не имею, правда, насколько свежие. Сахар есть. Насчёт ванилина не знаю. Мне кажется, оставалось немного после того, как я в последний раз готовила сладкую выпечку.

– Можно и без него, в конце концов. Но с ним было бы лучше. Можешь сбить всё это до загустения, потом взять мороженое – я видела в морозилке пару пломбиров, когда отлучалась на кухню за бокалами, – подождать, пока оно растает, или нарезать на мелкие кубики, соединить его со сливочной массой, смешать всё это в блендере, постепенно прибавляя к получающейся смеси сок свежевыжатого апельсина, и довести до однородной консистенции?

Лада изумлённо округлила глаза:

– Ну ты даёшь! – живо отозвалась она. – Нет, я, конечно, читала о беременных привередах, которые посылали по ночам своих героических мужей за персиками, а когда те их приносили, дамы сообщали, что на самом деле хотели бы апельсины. Но чтобы настолько!

– Я попросила единственный раз, – сквозь зубы отчеканила Лида. – Первый и последний. Больше не попрошу.

Верно. Больше не попросит. Никогда. Лида больше никогда ни о чём не попросит. Ей уже всё равно, что Лада спустилась бы для неё хоть в адово пекло. А впрочем, она уже там. И гореть ей в этом персональном аду до конца своей никчёмной чёртовой жизни.

Но, если хорошенько подумать, одна просьба Лиды, которую Лада обещала исполнить, всё же оставалась.

– Если со мной что-то случится… когда-нибудь… Можешь пообещать, что позаботишься о моём… о нашем со Стасом ребёнке? Что не оставишь его одного на произвол судьбы?

Почему Лида попросила об этом? Неужели что-то чувствовала уже в то время, предвидела заранее? «Нет, – Лада отмела эту мысль, как только она пришла ей в голову. – Не может быть. Всего лишь случайное совпадение».

Тем не менее Лада дала обещание. Это факт. Ребёночек Лиды жив, и его необходимо найти. Лада во что бы то ни стало обязана исполнить последнее обещание, которое она дала сестре. Позаботиться об их со Стасом ребёночке.

Лада ещё долго сидела неподвижно, перебирая в памяти события минувших месяцев. Может быть, всё это – лишь умело разыгранный фарс или какая-то чудовищная ошибка? Ведь ещё сегодня ранним утром Лида была жива! Она дала о себе знать, позвонив Ладе с мобильного телефона. Лада была убеждена, что звонила именно Лида, а не кто-либо другой. Просто не успела Лада подойти, как сестра нажала на «отбой» и, скорее всего, отключила телефон.

Лада отказывалась верить в самое худшее. Она не видела тела Лиды. Никто не видел. А верить на слово монастырской настоятельнице – это нонсенс. Лида позвонила Ладе ещё сегодня. Сама. Потому что нуждалась в сестринской помощи и поддержке. Значит, она жива – кто бы что ни говорил! И Лада обязательно ей поможет. Лида вернётся домой, и они вместе будут воспитывать родившегося нынче прелестного Лидиного карапуза.


Голова раскалывается. В груди что-то нестерпимо душит, тянет, надсаживается. И тупая, ноющая боль во всём теле. Лада слышит глухой лающий кашель. Свой собственный? Грудь словно сжимает стальными тисками. Лоб, щёки, подмышки, живот – всё горит. Её всю жжёт адовым огнём, бросает в ледяной озноб, перекручивает.

Она пытается сделать вдох – и сипло хрипит. В ноздри ударяет особенный стерильный запах больницы.

– Тридцать девять и пять, – слышится где-то поблизости незнакомый грудной голос. Женский.

Лада пытается открыть глаза – и не может. Веки словно одеревенели. Они стали тяжёлыми и неподвижными, как будто налились свинцом.

Она всё-таки открывает глаза и пытается сфокусировать взгляд. Всё расплывается и качается из стороны в сторону. Снова дикий приступ головной боли. И беспамятство.

– Вот видишь, как получилось.

Голос Лиды. Мягкий. Ласковый. И такой родной. До дрожи. До одурения. Лада жадно ловит каждый звук, каждую интонацию этого голоса.

– Жизнь сама всё расставила по своим местам. Я порой ловлю себя на мысли, что предпочла бы, чтобы Стас достался тебе, но при этом жил бы долго и счастливо. Очень возможно, что ты смогла бы дать ему то, чего не сумела обеспечить ему я, вовремя его уберечь и отвести беду.

– Не стоит себя корить, – отвечает Лада, ныряя в тёплые и уютные сестринские объятия. – Никто не виноват в произошедшем, и меньше всего ты.

– Я так не считаю, – говорит Лида. – Я изводила Стаса своими бесконечными жалобами и нытьём, трепала ему нервы, не давая толком передохнуть, хотя и видела, как он уставал. Ты наверняка вела бы себя иначе.

– Осложнённая двусторонняя пневмония. Организм крайне ослаблен, – мягкий, ласково журчащий голос сестры бесцеремонно перебивается другим голосом. Бесцветным. Безразличным. И бесконечно чужим.

…Осложнённая двусторонняя пневмония… Это у кого? У неё? Или у Лиды?

Лида! Сестрёнка! Что ты с собой сделала, родная?

– Они с братом просто поразительно похожи, да?

Снова Лидин голос. Лада чувствует, как он наполняет каждую клеточку её тела, струится по венам, дарует жизнь. Ей необходимо слышать этот голос – во что бы то ни стало! Ведь они с сестрой связаны особой нерасторжимой нитью. С самого рождения. Нельзя её терять. Лада непременно должна сохранить эту связь. И она отвечает:

– Очень! Даже склонности и увлечения у них одинаковые. И всё-таки Влад другой. Я сразу это заметила. И именно это отличие меня как-то особенно тронуло и привлекло в нём. На первый взгляд он кажется слабее брата, и… ну, не знаю – нежнее, что ли? Но на самом деле в нём есть стержень и мужество такой потрясающей силы, что в этом смысле он ничуть не уступает Стасу. Он вроде бы ещё совсем юный мальчик, но уже самый что ни на есть настоящий мужчина. Понимаешь?

– Согласна. Я тоже это увидела и оценила. Ты заслужила такого человека и, надеюсь, будешь с ним очень счастлива. И всё-таки… Хочешь знать моё мнение?

Конечно, Лада хочет. Ей важно и дорого всё, что каким бы то ни было образом исходит от Лиды.

– Мне кажется, у вас со Стасом могло бы всё сложиться, если бы я тогда не заболела, а ты проявила чуть больше настойчивости и открыла ему своё сердце. Ты заслуживала его больше, чем я. И он бы, несомненно, это оценил, не будь я на несколько месяцев прикована к больничной постели. Думаю, именно мои слабость и беспомощность в тот период и тронули его сердце настолько глубоко, что он уже позабыл обо всём на свете. Ведь он очень чуткий и ранимый человек на самом деле. И в этом он просто потрясающе похож на тебя.

Господи, как хорошо! Слышать Лидин голос! Снова и снова! Это такое счастье! Бесконечное! Невыразимое!

Неужели Лида здесь? Рядом? Лада непременно должна её увидеть!

Она снова пытается разлепить глаза. Веки тяжёлые. Свинцовые. Узенькая полоска света и нечёткий силуэт женской фигуры на стуле в изголовье её кровати.

– Лида! – Лада подаётся вперёд, но невидимые руки удерживают её и заботливо направляют на прежнее место. Руки тёплые. Родные. Материнские.

– Лежи-лежи, моя хорошая.

Голос тихий. Мягкий. И необыкновенно печальный. Всхлипывающий?

Где это они? Похоже на… больницу? Ну нет! Так не пойдёт! Лида же там! В монастыре! Она нездорова. Лада должна увидеть сестрёнку. Помочь ей. Она нашла хорошую клинику, где Лида сможет родить благополучно. Лада уже договорилась. Лиду обещали принять. Нужно только увидеть сестру. Поговорить с ней.

Мягкое прикосновение натруженной руки ко лбу. Это рука матери. Почему она такая холодная? Или это её собственный лоб пылает адовым огнём?

– Лида! Родная! Сестрёнка! Не уходи! Дождись меня! Я уже иду! Иду за тобой!

– Она бредит, – снова вклинивается незнакомый грудной голос. – Температура поднимается.

Укол. Кажется, внутримышечный. Или внутривенный? Да какая разница! Веки сжимаются, ещё сильнее наливаясь свинцом. И всё тонет в устрашающем, беспросветном небытии…


…Голова снова едет. Резкий свет слепит глаза. Тело ломит, выкручивает нестерпимой болью. Она вся в поту. Но сознание прояснилось. Чёртово жаропонижающее! Лучше бы она по-прежнему бредила и путала галлюцинации с явью!

В изголовье кровати сидит мать. Боже, как она постарела! Сколько прошло времени? Неделя? Две? А может быть, несколько месяцев?

Лада протягивает руки. Мать тут же наклоняется к ней, и они обнимаются. Молча. Не издавая ни единого звука. Так лучше. Слова здесь лишние.

## Глава 10

– Мам?

Лада почувствовала, как её ледяные кисти накрыли ладони матери. Теперь они были тёплыми. Удивительно, но прикосновение матери успокаивало, словно гипнотизируя.

– Тётя Марина и Влад. Они знают?

Лада почти шептала сквозь непрекращающийся лающий кашель. В горле стоял ком. Грудь нестерпимо стискивало. Но это были мелочи. Главное – беспросветный мрак и страшная, сосущая пустота внутри.

Лада заметила лёгкий кивок матери и хрипло прошептала:

– Это хорошо. Жаль, конечно, что Влад не побыл лишние денёчки на море. Ему это было нужно. Но для него было очень важно увидеть… Лиду. Проститься с ней.

Зачем Лада это сказала? Слёзы моментально заполнили глаза и оросили лицо. Она рыдала взахлёб, а мать гладила её по спутавшимся каштановым волосам, точно малого ребёнка.

Лада как-то услышала от родителей, которые навещали её в больнице ежедневно, что Лиду уже похоронили. Но информация была обрывочной. К тому же в последнее время Лада с трудом отделяла бред от реальности. Говорить на эту тему было невыносимо тяжело. Боль утраты накрывала с головой и лишала рассудка. И всё-таки Лада должна была знать все детали. Лида не отпускала её. Манила за собой в неведомые дали.

– Как… это было? – негромко прохрипела Лада.

Её матери не нужно было ничего разъяснять. Она понимала дочь с полуслова:

– Детка… Не надо. Не надрывай себе сердце.

– Я должна знать, – в тоне Лады прорезалось упрямство. – Мамуль, пожалуйста, расскажи мне.

– Ну как? Проводили мы нашу девочку, – голос матери дрогнул, но Ладе показалось, что в нём на мгновение зазвучала нежная улыбка; да, улыбки тоже иногда умеют звучать. – Она была красавица, как и всегда. И такая… Светлая-пресветлая. Будто бы светилась вся изнутри.

– Почему вы не взяли меня? – Лада взглянула на мать с укоризной. – Это ведь главное, что вы должны были сделать.

– Детка, опомнись, – прошептала мать. – Посмотри, в каком ты состоянии. Большую часть того времени, что ты тут провела, ты была без сознания.

– Всё равно, – в голосе Лады появилась неожиданная твёрдость. – Пусть без сознания, но я должна была быть там. Рядом с сестрой.

Мать ничего не ответила, лишь молча заключила дочь в объятия и продолжила ласково гладить растрёпанные каштановые волосы.

– А Влад? – тихо спросила Лада. – Он там был?

Мать кивнула и поцеловала Ладу в затылок, зарывшись лицом в её волосы.

– Как он? – в голосе Лады снова зазвучала тревога, но уже иная – какая-то особенно нежная и возвышенная; даже сипение на время ушло, сменившись мягкой певучестью. – С ним… всё в порядке? Я имею в виду – насколько это возможно? – торопливо поправилась Лада.

– Он держался молодцом, – ответила мать, негромко всхлипнув. – Особенно если учитывать, что Лидочку положили… На том же участке… На Никольском… Ну, ты понимаешь… – У неё язык не поворачивался произносить слова «кладбище» и «могила».

– Рядом со Стасом, – договорила Лада. – Так и должно было быть.

Мать снова кивнула и сказала:

– Мариночка всё поняла, и они с мужем дали добро.

Лада снова заплакала – громко, надрывно. Вместе со слезами уходила вся скопившаяся горечь и боль последних месяцев. Но облегчение наступало лишь на время. Всё, что уносили с собой слёзы, тут же возвращалось, продолжая терзать Ладу с утроенной силой.

Наконец рыдания стихли, Лада подняла голову, откинув назад копну длинных растрёпанных каштановых волос и, продолжая всхлипывать, спросила:

– Влад и его родители… Они знают, что Лида родила ребёнка?

Лада в упор взглянула на мать, напряжённо ожидая ответа.

Та покачала головой:

– Мы пока им не сказали. Ведь мы так и не смогли выяснить, где теперь находится наш внук. Мы не знаем, как он и что с ним. А раз это так, зачем давать людям надежду? Ведь для них этот маленький ангелочек так же дорог, как и для нас. Не стоит причинять им лишнюю боль.

– Верно, – прошептала Лада. – Вы всё правильно сделали.

Она немного помолчала и добавила:

– Мы ведь найдём нашего Кольку, да? – Она взглянула на мать, и в её лучистом взгляде отразилась потаённая надежда. – Я переверну вверх дном весь этот чёртов мир, но отыщу его! – в голосе Лады зазвучала непоколебимая твёрдость. – И тогда мы всё расскажем Владу и его родителям. Они должны узнать.

Лада протянула обессилевшие руки, мягко обхватила мать за плечи и приникла головой к её груди.

– Я очень хочу, чтобы Влад был счастлив, – тихо, но твёрдо продолжила Лада. – Теперь, когда больше нет Лиды… И Стаса… – она снова всхлипнула и прошептала: – Влад – всё, что у меня осталось. Он и Колька. Ну и вы с отцом, конечно. – Она крепче обхватила плечи матери и зарылась лицом в тонкую ткань её кофты.

Лишние фразы. Неуместные. В сущности, как и весь разговор. Вот так запросто говорить с матерью о смерти Лиды… О том сокровенном, о чём воет всё внутри и что хочется спрятать в закутки своего сознания подальше от всех и каждого, даже от самых близких. Это какая-то другая, неизвестная Лада вот так сидит и ведёт чинные разговоры с матерью, как будто смерть сестры мало её касается. А под конец и вовсе выдаёт жуткие реплики, в которых слышится дешёвенький пафос. Но ведь, в сущности, так и есть. Влад, родители и племянник, о котором никто ничего не знает, – всё, что у неё осталось. И это уже настоящая Лада с её личной глубокой бедой и терзающей, рвущей на части, невыразимой болью.


Чуткие подушечки пальцев хорошенько проминают, смешивают, разглаживают все неровности и бугорки, ладони скатывают колбаски, руки порхают над столом, раскладывая готовые смеси по формочкам.

Занятие, привычное для Влада, с единственной и тем не менее весьма существенной поправкой. Это не полимерная глина, с которой следует обращаться весьма деликатно и аккуратно и которая требует эмоционально-душевной отдачи.

В том же, чем занимается Влад теперь, отдача тоже нужна, но только иного рода. И в данный момент это занятие для Влада – ещё более серьёзное и ответственное, чем лепка из полимерной глины.

Вроде бы и принцип тот же самый – смешивать, лепить, раскладывать по формочкам. Но компоненты иные, а следовательно – и иной смысл, иное наполнение.

Полимерная глина подождёт. Домиков-шкатулок, церквей и прочей атрибутики для интернет-магазина на данный момент предостаточно. Другое дело – его грандиозная задумка, огромная ласточка, парящая в небесах. Но эта работа требовала полной отдачи, равно как и эскиз проекта дома на берегу озера по желанию погибшего брата.

Теперь и ласточку, и эскиз пришлось на время оставить, так как возникла острая необходимость взяться за более насущное на данный момент дело.

Влад лепил имбирные пряники, которые собирался затем выпекать, покрывать глазурью и расписывать.

Для Ладушки.

Может быть, имбирные пряники, приготовленные Владом собственноручно, подарят этой милой девушке то незаменимое душевное тепло, в котором она теперь нуждается больше всего на свете? Отогреют её заиндевевшее в беспросветной боли чуткое сердечко?

Лада пекла подобные пряники и привозила их в пансионат Абхазии, чтобы угостить Влада. Влад всем своим существом почувствовал то бесконечное, ни с чем не сравнимое тепло, которое Ладушка в них вложила.

Теперь его очередь. Влад знает боль, которую испытывает теперь Лада, отнюдь не понаслышке. Только отныне они с этой светлой девушкой как бы поменялись ролями, которые распределила для них суровая, безжалостная жизнь. Теперь именно ему – Владу – предстоит проявить всё своё терпение, всё своё понимание и ненавязчивую тактичность, чтобы Ладушка увидела за беспросветным мраком нависших над ней грозовых туч проблеск ласкового солнышка, к которому захочется потянуться и которое способно разбудить, казалось бы, навеки погасшую милую улыбку. Настал черёд Влада сделать для Ладушки то же самое, что она в своё время сделала и всё ещё продолжает делать для него. Подарить ей как можно больше человеческого тепла. Сберечь. Отогреть.

Влад знал, что он способен справиться с данной задачей. Для этого вовсе не требовалось идеальное зрение. Всё, что было необходимо, – это не боящиеся работы руки и чуткое сердце. А уж этого-то у Влада не отнять!

Ну и что, что недавнее плановое обследование в московском офтальмологическом центре в очередной раз показало прогрессирование близорукости на ведущем глазу. Зато чуткость в подушечках пальцев не потерялась, а как будто бы обострилась сильнее, чем когда бы то ни было ещё. А сердце словно бы раскрылось для того, чтобы делиться этой чуткостью, отдавать своё тепло той единственной, которая навеки в нём поселилась и теперь так нуждается в участии и заботе!

Великолепная ласточка, парящая в небесах, которую Влад лепил для Лады из полимерной глины, ещё дождётся своего часа. Непременно дождётся! Влад теперь как никогда в своей жизни почувствовал, что он нужен Ладе, что он – даже несмотря на свою прогрессирующую с каждым днём близорукость – вполне может стать ей опорой. Ведь за время практики в лепке из полимерной глины он многого достиг. Научился лепить вслепую, нарочно закрывая глаза. А значит, в любом случае он сможет обеспечить для Ладушки вполне достойную жизнь – пусть и без лишней роскоши.

Да и ни к чему, в общем-то, роскошь и помпезность. Ладушке сейчас вообще ни до чего. Ей очень и очень плохо. Пневмония оказалась достаточно запущенной и дала ряд осложнений на ослабленный организм. Бедняжку положили в палату интенсивной терапии, поставили капельницу. Но дело не столько в состоянии её здоровья, сколько в том, что творилось внутри этого хрупкого, истощённого тела. А там прочно воцарились кромешный мрак и леденящая, вымораживающая всё сущее пустота. Влад ощущал это омерзительное состояние как никто другой. Он знал это по себе.

Он должен помочь Ладушке, да и самому себе справиться с этим. Сделать всё возможное и невозможное, чтобы они вместе смогли преодолеть эту боль. Да, теперь они делят её на двоих.

А значит, к чёрту всё лишнее. Да, лепка из полимерной глины важна. Ладушка в своё время сумела оживить его сердце именно благодаря незамысловатому, но бесконечно дорогому Владу сувенирному домику-шкатулке, вылепленному из полимерной глины. Ладушка вложила в это изделие всю свою огромную светлую душу. Влад просто обязан сделать нечто такое, что стало бы для этой девушки по-настоящему значимым и сокровенным.

Но пока что полимерная глина подождёт. «Ласточка, парящая в небесах», непроста в исполнении. На это изделие потребуются долгие недели и месяцы. А Ладе нужно тепло Влада сейчас, в эти самые пропитанные нескончаемой болью и горечью мгновения. Поэтому, как это ни тяжело для самого Влада, он должен на время оставить работу над небесной ласточкой. Он ещё к ней вернётся. Непременно вернётся! И когда наконец закончит свою грандиозную работу над этим изделием, разрешит себе сокровенную мысль о том, чтобы осмелиться просить руки Ладушки.

Пока же ей нужно совсем другое. Человеческое тепло, участие, понимание. Ей нужна опора – человек, который будет рядом с ней, что бы ни случилось. А значит, он станет этой опорой и этим человеком. И к чёрту полимерную глину – по крайней мере, на время. Ладушкины имбирные пряники были такими нежными, мягкими и вкусными! Но Влад тогда съел напополам со своей матерью всё, что было аккуратно упаковано и проложено несколькими слоями кальки в Ладушкином контейнере. А Владу вдруг так захотелось, чтобы Ладушка попробовала это сладкое, практически воздушное чудо!

И он решил, что вполне способен сам выпечь такие пряники и украсить глазурью и росписью. Если это у него получится, он сможет отдать их Ладушке, а через свои труды передать ей всё тепло и заботу, в которых эта милая девушка нуждается на данный момент больше всего на свете.

Владу было не под силу прочесть рецепт приготовления имбирных пряников. И он придумал одну маленькую хитрость, которая позволила ему упростить эту задачу. Влад напряг всё своё зрение, чтобы вбить в поисковую строку подаренного Ладиными родителями на его день рождения нетбука простую фразу: «Имбирные пряники. Рецепт приготовления», открыл одну из выпавших вкладок, скопировал содержимое страницы и перевёл в программу распознавания и озвучивания текста. Затем проделал всё то же самое по запросу «Роспись имбирных пряников».

После того как необходимые материалы были переведены в нужный формат и с помощью коммуникационного кабеля переброшены с нетбука на планшетный персональный компьютер, Влад смог вволю прослушивать тайны приготовления и росписи имбирных пряников. К тому же много полезного можно было почерпнуть, просто зайдя в раздел «Видео» по тем же поисковым запросам. Да, Владу было трудно смотреть видеоуроки. Но он мог прекрасно слушать, анализировать и сопоставлять.

Влад продиктовал матери список продуктов и кулинарных инструментов, с помощью которых готовились и расписывались восхитительные сладкие изделия. В доме Лады и её родителей, где Влад жил со своими матерью и отцом по Ладиному приглашению ещё с тех пор, как Влада выписали из больницы, уже многое имелось. Но Влад хотел, чтобы у него был свой собственный набор формочек и каттеров для вырезания пряников из готового теста, пищевых маркеров и красителей для росписи, а также – специальных кулинарных насадок, с помощью которых на готовые пряники наносятся глазурь и айсинг. Приобрести одноразовые стеки для росписи оказалось делом нехитрым. Таким образом, единственным инструментом, который Влад всё-таки позаимствовал для своих кулинарных трудов на кухне Лады и её родителей, стал компактный, но достаточно удобный в работе миксер.

Когда всё необходимое было благополучно закуплено, Влад просмотрел на планшетном персональном компьютере несколько мастер-классов по приготовлению и росписи имбирных пряников и принялся за работу. Он не стремился поразить Ладу чем-то экстраординарным, тем более что ей, да и ему самому, сейчас было не до того. Но хотел по возможности всё сделать сам, прибегая к материнской помощи только в случае крайней необходимости. Собственно, Марина Сергеевна лишь сделала надлежащие покупки по озвученному сыном списку, а также помогла разжечь духовку и поставить запекаться приготовленное и аккуратно вырезанное с помощью каттеров и формочек имбирное тесто.


Марина Сергеевна вынула противень из духовки, проверила степень готовности выпечки с помощью одноразовой деревянной зубочистки, которая вошла в запечённое тесто, как нож в масло, и не удержалась от восклицания:

– Боже, какие же они мягкие! Словно пушинки, сотканные из невидимых воздушных нитей!

Влад по-мальчишески скромно улыбнулся:

– Так и должно быть. В инструкции об этом говорилось. Остынут – чуть затвердеют. Тогда можно будет покрывать глазурью и расписывать.

Он встретился взглядом с матерью, увидел в её глазах одобрение и негромко добавил:

– Главное, чтобы Ладушке пришлись по вкусу. А больше ничего и не требуется.

## Глава 11

Влад с детства обожал небо и самолёты. Он, как и Стас, буквально бредил ими. Всю свою жизнь. С того благословенного летнего денёчка, когда, гуляя с матерью по берегу их любимого озера, братья впервые увидели в безмятежном лазурном небе, озарённом ласковым солнышком, едва различимую движущуюся точку, позади которой прочерчивалась тонкая белая полоса.

Полоса постепенно ширилась, образуя дорожку, убегавшую прямо в лазурную даль небес, словно бы приглашавшую усталых путников пройтись по ней и достигнуть обетованного рая.

– Мамка, смотри, что это?! – выкрикнул Стас, вскинув голову к небу и заворожённо вглядываясь в открывшееся его взору маленькое чудо.

– Это самолёт летит, сынок, – пояснила мать.

– Самолёт? – живо переспросил Стас. – А что, он сам вот так прям и летит? И как, интересно, это у него получается?

– Не сам, – Марина Сергеевна оторвала заворожённый взгляд от отдаляющейся с каждым мгновением светящейся точки и серьёзно посмотрела на старшего сына, – им управляет человек, который сидит внутри, в самолёте.

– А что это за человек? – допытывался любознательный Стас.

– Лётчик.

– Я хочу стать лётчиком! – убеждённо заявил Стас.

– И я! – неожиданно в разговор прорвался задумчивый голосок Влада. Высоко задрав голову, он с нескрываемым восхищением следил за непостижимым небесным таинством. Совершенно новым для него. Манящим. Можно сказать – сакральным. – Я тозе хотю стать лёт-ти-ком!

Потом были бесконечные игры братьев в пилотов с поочерёдным запуском бумажных самолётиков, сооружаемых Стасом, накрепко западавшие в открытые ко всему новому и необычному мальчишеские души рассказы родителей о жизни и суровых, но интересных и бесконечно заманчивых буднях лётчиков, о видах гражданских и военных самолётов и их назначении.

Параллельно с этим шло серьёзнейшее обучение обоих братьев графическому рисунку и черчению. Занятия проводила мать Лады и Лиды, которая была подругой Марины Сергеевны ещё с того знаменательного дня, когда одна из них благополучно разрешилась старшим сыном, другая произвела на свет очаровательных сестёр-близняшек, чья внешность различалась лишь местом расположения характерной родинки. У Лиды эта милая природная пикантность украшала левую щёку, у Лады – правую.

Успехи Влада в области графического рисунка стали быстро заметны его первой и главной наставнице – матери сестёр-близняшек, и это сыграло определяющую роль в выборе профессии. Вернее – в выборе профессии для Влада, сделанном его родителями. Сам Влад всегда был иного мнения – особенно после того, как его старший брат успешно начал учиться на военного лётчика.

Влад мечтал пойти по стопам брата и даже сделал не увенчавшуюся успехом попытку по окончании девяти классов средней школы поступить на учебу по специальности, связанной с гражданской авиацией. Как он проклинал потом врачебно-лётную экспертную комиссию, которая безжалостно «срезала» его, прикопавшись к какой-то жалкой полдиоптрии близорукости, которая разбила в прах все его надежды и чаяния!

Владу пришлось доучиваться в школе, чтобы затем пойти по загодя намеченной для него родителями и мудрой наставницей стезе архитектора. Теперь Влад был завален бесконечным потоком чертежей и графических рисунков, на которые уходили всё его время и силы. Благословенные времена, когда они с братом с увлечением по очереди выпускали самолётик, а мать брала на руки то одного, то другого, кружила по комнате, приговаривая: «Ну что, пилот, полетели?» – остались в далёком прошлом.

Но и здесь, что называется, «не прокатило». Безапелляционная, не считающаяся ни с чем судьба в очередной раз посмеялась над Владом. Проклятая автокатастрофа, безжалостно оборвавшая жизнь старшего брата и – пусть и на время – приковавшая к больничной постели младшего, отняв у него безмятежную уверенность и душевный покой уже навсегда, поставила жирную точку в не успевшей начаться архитектурной карьере Влада. Тот несчастный случай словно сметающим всё сущее на своём пути чёрным смерчем прошёлся по Владу, оставив после себя лишь непоправимо повреждённые глаза, пошатнувшееся физическое и психическое здоровье и пронзённое пропитанной желчью и растравливающим ядом стрелой любящее братское сердце.

Теперь остался только эскиз дома на берегу озера, который Стас мечтал построить для их с Владом родителей, чтобы обеспечить им достойную старость в комфортабельных условиях, и который Влад клятвенно пообещал себе спроектировать, полимерная глина и Ладушка-Ласточка. Нет, не так. Ладушка всё-таки на первом месте.

Эта светлая девушка в своё время сделала для него невозможное. Она оживила его сердце, вытащила Влада из беспощадных, леденящих лап суровой реальности и подарила надежду. И теперь он просто обязан ответить ей тем же. А ещё у него появилось одно огромное желание. Подарить милой Ладушке счастье, которого она заслуживает. Он ведь это сумеет! Он чувствует, что это в его силах – теперь, как никогда прежде!

А что до его мечты о небе и самолётах… Что ж. Можно сказать, что отчасти это давнее, берущее свои корни из самого глубокого детства желание уже воплотилось в жизнь. Не так, как ему мечталось. Совсем не так.

Влад в первый и единственный раз оказался в самолёте – в качестве пассажира, а вовсе не в качестве пилота – в один из самых мрачных дней своей жизни. В день, когда им с матерью сообщили о смерти Лиды.

Лида. Не просто юношеское увлечение Влада. Его первая настоящая прочная привязанность, которая вполне могла бы перерасти в нечто большее, если бы не одно но, бывшее для Влада не только существенным, но и определяющим – настоящим табу. Лида и Стас любили друг друга – нежно, пылко, без всяких условий. И сошлись они не просто так, а на почве большой трагедии. Лида неудачно съехала на лыжах с горы и сломала позвоночник. Стас долгие месяцы терпеливо выхаживал её, навещая в больнице, а затем, после выписки Лиды домой, когда с неё сняли гипс, – и в квартире, где она в то время проживала с родителями и сестрёнкой.

Иногда Стас брал с собой Влада. Ему было всего двенадцать. Но, увидев трогательную беспомощность совсем ещё молоденькой девушки – ровесницы его старшего брата, Влад проникся к ней сочувствием. Нет. К чему лгать самому себе? Это было не просто сочувствие. Это было нечто большее. Глубокая нежность. Мощно нахлынувшая на Влада. Всепоглощающая. Как долгая мучительная болезнь, от которой его сумела излечить только Ладушка.

И всё же Лида не отпускала. Несмотря ни на что. Когда она, не посоветовавшись с родными, лишь поставив их в известность о своём решении, ушла в монастырь, Влад даже оставил на время проектирование дома на берегу озера и, не жалея свой единственный видящий, но стремительно теряющий зрение глаз, нарисовал для Лиды трогательную картину. Это было изображение девушки, задумчиво сидящей на берегу их любимого озера. В нижней части рисунка Влад подписал крупными буквами: «Очень скучаю и жду». Влад один-единственный раз в жизни позволил себе подобное обращение, которое могло выглядеть в глазах незнакомых с ним и его семьёй людей более личным, интимным, чем это полагалось в его ситуации. Но он был убеждён, что Лида (как, впрочем, и Лада, которой он доверил отвезти рисунок сестре) правильно расценит его посыл – это был просто его привет девушке, которая любила его брата, на чью территорию в её сердце и в её жизни он никогда бы не посягнул. Сначала он думал написать обращение от всей семьи, но в последний момент решил, что это будет не совсем честно – ведь этот дар для Лиды на самом деле шёл лично от него, от всей его истерзанной и израненной души, заблудившейся в этом большом, но как-то резко опустевшем мире.

Мир полон парадоксов. И вот один из них: Влад так мечтал о небе и о полётах, но это его давнее горячее желание воплотилось в жизнь таким образом, что лучше бы и не исполнялось вовсе. Он летел на пассажирском авиалайнере по маршруту Адлер – Москва на похороны Лиды. Первой девушки, которая тронула его сердце, поселив в нём симпатию и глубокую нежность. Навсегда.

Да, это чувство ещё не являлось тем, что можно было назвать любовью. Любовь проснулась у Влада много позднее – по отношению к Ладушке, которая стала для него единственной, желанной и долгожданной. И всё-таки Лида тоже много значила для Влада. Она была больше чем друг. С её согласия Лада сумела упросить родителей, чтобы они сняли с банковского счёта, открытого на обеих их дочерей и предназначавшегося Лиде и Ладе «на чёрный день», достаточно крупную сумму для поездки Влада в Абхазию, где он получил возможность поправить своё здоровье после автокатастрофы.

Позже, уже живя при суздальском женском монастыре, Лида прислала через Ладу молитвослов ко дню рождения Влада, снабдив свой подарок милым и трогательным сопроводительным письмом. А Влад в качестве ответной благодарности передал для Лиды – опять-таки через безропотную, готовую исполнить малейший его каприз Ладушку – вылепленную им из полимерной глины миниатюру церкви. Причём по странному совпадению или же по какой-то иной, ведомой лишь неким тайным потусторонним силам причине, эта церквушка, примыкавшая к небольшому двухэтажному сооружению, оказалась частью строений, расположенных на территории того самого монастыря, где первое время жила Лида.

Таким оказался первый полёт Влада на самолёте. Весьма и весьма далёким от того, как он себе это представлял. Этот день, по злой иронии судьбы, оказался одним из худших в его жизни. Полёт был угрюмым и молчаливым спутником огромной трагедии. Смерть Лиды – его, Влада, личное горе и страшнейший удар для Ладушки и их с сестрой пожилых родителей.

По значимости потери этот день для Влада можно было сопоставить лишь с одним днём. Днём растреклятой аварии, оборвавшей жизнь его брата и в буквальном смысле уничтожившей его самого.

Потом были похороны Лиды. Владу не довелось быть на прощании у брата. Этого он не простит себе до конца дней, хотя вина его была лишь в том, что в это время он находился в больнице их родного Солнечногорска – большей частью в бессознательном состоянии, с покалеченными глазами и переломанным телом.

Тем не менее факт остаётся фактом. Со Стасом он должным образом не простился. Лишь в день выписки из больницы он наконец побывал на могиле брата и отдал ему то, что получил от Стаса в день аварии, – заветный оберег с изображением Николая Чудотворца. Маленький овальный кулон на серебряной цепочке, который родители приобрели для старшего сына после того, как тот сообщил им и младшему братишке о своём намерении поступить в лётное училище.

Влад не должен был брать этот оберег. Ни при каких обстоятельствах, ни под каким предлогом. Однако Стас настоял на том, чтобы брат его взял. Он защитил Влада дважды. В момент, когда отдал братишке заветный оберег, и полутора часами позже. В ту решающую секунду, когда заслонил брата своим телом, чтобы спасти ему жизнь ценой своей собственной.

Влад вернул Стасу оберег – повесив заветный кулон с изображением Николая Чудотворца на могильный крест, установленный в изножье холмика сырой земли, накрывавшей, словно лоскутом добротно сшитого одеяла, останки брата. И мать сразу же купила Владу точно такой же оберег в Никольской церкви, венчавшей территорию кладбища.

Вот таким неправильным и в какой-то степени даже малодушным – во всяком случае, так считал сам Влад – получилось его прощание со Стасом, который спас ему жизнь. Этого урока Владу хватило с лихвой, и не проститься должным образом с Лидой он просто не мог.

Это был первый и единственный раз, когда нежные, мягко очерченные губы Влада соприкоснулись с кожей Лиды – пронизывающе-холодной, неживой. Влад робко поцеловал торжественно возлежащую в небольшом и узеньком, но довольно прочно сколоченном и красиво убранном живыми цветами гробу строгую, но вместе с тем какую-то особенно щемяще трогательную девушку в мертвенно-мраморный лоб.

Это всё, что Влад мог позволить себе в отношении Лиды. Больше его губы никогда до неё не дотронутся. Влад простился с Лидой, передав этой светлой девушке частичку своей души. Ладушка, несомненно, поняла бы этот жест и не возразила бы против него, но так как её – опять-таки в силу обстоятельств, до невозможности схожих с обстоятельствами Влада в день похорон Стаса – не было на прощании, то ей об этом знать не обязательно. Да она и не спросит. Так что получается, это стало маленькой тайной Влада. Его последним нежным приветом Лиде. Девушке, предназначавшейся его брату и навеки упокоившейся рядом с его останками.

## Глава 12

Какое же это всё-таки интересное и увлекательное занятие – не занятие даже, а целое действо – роспись имбирных пряников! Будто бы из глазури, айсинга и пищевых красителей создаётся целый мир – удивительный, насыщенный всеми возможными оттенками и изображениями, неизведанный и необычайно манящий и притягательный!

Вроде бы и схоже с лепкой из полимерной глины, но всё-таки иначе. Наверное, в имбирные пряники вкладывается больше души, они способны донести и передать больше тепла, исходящего от того, кто над ними работал. Да и сам принцип росписи весьма своеобразен. Линии, выведенные поверх слоя глазури пищевым красителем, как бы размываются с помощью стека-зубочистки, образуя новые дивные узоры, как будто бы рождённые из небытия. Эти старательно вычерчиваемые линии затем живут своей жизнью, неизменно радуя взор.

Интересно, почему с зарисовками небес, которые Влад выполнял в технике гризайль, используя сангину, а также светлую и тёмную сепию, нанося поверх тонированной бумаги, служащей основанием для подобных эскизов, такого «оживляющего» эффекта не достигается? Может быть, Влад что-то делает не так? Не чувствует небеса в их вечной и бесконечной сущности, как чувствовал их его погибший брат? А может быть, чтобы оживить нарисованные Владом небеса, недоставало лишь пустяка? Может быть, стоит лишь поменять, к примеру, основу – вместо тонированной бумаги взять, скажем, самый обычный ватман, либо чуть-чуть изменить принцип нанесения штрихов, либо дополнить традиционно используемые Владом сангину в сочетании со светлой и тёмной сепией каким-нибудь иным художественным материалом, – и небеса на эскизах Влада оживут и станут по-настоящему насыщенными, одухотворёнными?

А может, нужен принципиально иной подход? Использовать всё богатство красок, всю палитру от лазурно-светлых до свинцово-наливающихся тонов, совершенно различные основы для рисования – от простых альбомных листов и плотных листов ватмана до тонированной бумаги и грунтованных холстов? Отказаться от техники гризайль и испробовать принципиально иные техники? Подключить акварель, сухую пастель, темперу, гуашь? Можно даже попробовать в качестве эксперимента сделать какую-нибудь зарисовку древесным углём. Впрочем, нет, это уж слишком. Во всём должна быть мера. И оригинальность. Если Влад откажется от техники гризайль, его рисунки станут лишь жалкими попытками повторения эскизов Стаса, их блёклыми копиями. А Владу нужно, чтобы его эскизы сохранили свою собственную, только им присущую изюминку.

Так что он продолжит оттачивать своё мастерство именно в выбранной им самим технике. Просто будет экспериментировать в этой области, не теряя чувства меры. Добавит в свои рисунки нечто такое, что сумеет их оживить. Он ещё подумает, как это сделать. Ведь нельзя забывать и об эскизе дома на берегу озера, который он проектировал по желанию погибшего брата.

С эскизом проекта дома, кстати, дела пошли получше с тех пор, как мать таинственным образом приобрела для единственного видящего теперь глаза Влада уникальную гибридную линзу. Мать не сказала, где она достала такое чудо, которое она передала Владу ещё в пансионате Абхазии, но линза волшебным образом ему подошла. Владу даже стало казаться, что с тех пор как он начал её использовать, его зрение чуточку улучшилось. Хотя близорукость, как показал последний осмотр у офтальмолога, по-прежнему продолжала прогрессировать, Влад заметил, что линза выправляет его основной дефект: предметы перестают двоиться перед глазами, как это было при ношении очков, и обретают ту форму, которая на самом деле им присуща. Кроме того, с гибридной линзой изменяется угол обзора и как будто бы расширяется поле зрения.

Влад не имел понятия, где мать приобрела это оптическое чудо, но результаты и в самом деле были налицо. А уж в работе Влада над эскизом проекта дома на берегу озера, над зарисовками небес, а также при лепке из полимерной глины, да и просто в повседневной жизни эта линза стала поистине незаменимой.

Влад слегка посыпал расписанную глазурь кокосовой стружкой. Получилось красиво, как будто подёрнутое ледяной коркой озеро, припорошенное первым снегом. Ладушке должно понравиться. Если она вообще это заметит, конечно. Если сумеет хоть немного пробиться сквозь удушающий смрад своего глубочайшего горя. Влад, конечно, сделает всё, что только будет в его силах, чтобы помочь ей в этом. Как несколько месяцев назад помогла ему она. Ладушка ведь необычайно чуткая и отзывчивая. Она просто не сможет не заметить участия Влада и не откликнуться на него. Вместе они справятся. Должны справиться. Влад непременно поможет Ладушке пройти через этот кромешный ад. Ведь он понимает её беду, как никто другой. Он испытал это на себе.

И всё-таки – как же удобна эта новая линза! И как только мать додумалась заказать такое чудо! Судя по штемпелю и сопроводительным бумагам, линза доставлена прямо из Японии, где и была изготовлена. И несомненно, производитель учёл параметры глаза Влада, его характерные особенности. Ведь линза словно сроднилась с глазом, идеально повторив его форму и скорректировав близорукость и астигматизм. Надо будет достойно отблагодарить мать за такой бесценный подарок.

Но это подождёт. Весь мир подождёт. Сейчас главное – Ладушка.

Влад бережно переложил мягчайшие пряники с бумажного листа, на котором он колдовал над глазурью и айсингом, в достаточно широкую и прочную картонную коробку, утрамбовал их в несколько рядов, переложив в промежутках слоями кальки, и накрыл сверху крышкой. Затем взял из своих запасов художника яркий оранжевый маркер (под цвет ласкового весеннего солнышка, каким оно бывает во время утренней зари) и крупным размашистым почерком подписал на картонной крышке: «Милой Ладушке от Влада». Этого было достаточно. Больше ничего не требовалось.

А впрочем, нет. Требовалось! Ещё как требовалось! Передать Ладушке как можно больше тепла. Человеческого. Живого. Отогреть каждую клеточку её хрупкого, пронизанного непостижимой ледяной горечью тела.

Влад выпросил у матери одну из двух шалей, изготовленных из тончайшего козьего пуха – тех самых, которые Марина Сергеевна брала с собой в Абхазию. Когда воздушное изделие оказалось у Влада в руках, он не удержался от вздоха восхищения. Как же ему захотелось подарить нечто подобное Ладушке! Но не просто передать ей пушистую, хранящую живое тепло вещицу, а изготовить уникальный презент для Ладушки собственными руками.

Насколько же схожие мысли порой приходят людям в голову! Как оказалось, мать тоже собственноручно связала эти шали. Достала где-то пряжу из мягчайшего пуха коз, взращенных в уникальных климатических условиях Оренбуржья – единственном месте, где козья шерсть и подшёрсток сохраняют свою необычайную тонкость и воздушность и представляют собой лёгкий, словно парашютики июньского одуванчика, шелковистый пух.

Влад с удивлением выяснил, что одна из этих шалей, связанных матерью где-то около года назад, предназначалась для Стаса, другая – для него. Мать, конечно, понимала, что сыновья ни за что не станут носить вещи, отнюдь не мужские в своей сущности (вспомнить хотя бы негодование Влада, с которым он собирался вернуть матери шаль, когда она попыталась накинуть её ему на плечи во время прогулки в морозный день по морскому побережью Абхазии – чего уж говорить о Стасе). Но она всё равно с огромнейшей любовью вязала эти две шали, словно бы на интуитивном уровне хотела защитить сыновей. Сберечь их, передать им своё тепло.

– Мам. А научи меня вязать такие же, – тихо попросил Влад.

Марина Сергеевна округлила глаза:

– Сынок… Ты чего? Тебе это будет не под силу. Изготовление шалей из пуха оренбургских коз – достаточно трудоёмкая работа. А ты почти ничего не видишь. И так постоянно сидишь за своими чертежами и полимерной глиной. Я уж молчу про имбирные пряники. Нет, я не стану тебя учить. И не проси. Я же не хочу, чтобы ты совсем ослеп.

– Мамуль… Пожалуйста! – во взгляде Влада, устремлённом на мать, отразилась мольба. – Очень нужно!

Марина Сергеевна пристально поглядела на сына и, понизив голос, произнесла:

– Это всё для неё. Для Лады. Не так ли?

Влад ничего не возразил, только продолжил глядеть на мать с напряжённой мольбой. Казалось, даже воздух в комнате наэлектризовался до предела.

– Вот как, значит? – Марина Сергеевна глядела на сына, стараясь говорить как можно суровее, но уголки её губ дрогнули и сами собой расползлись в предательской улыбке. – И швец, и жнец, и на дуде игрец. И всё ради того, чтобы завоевать девушку? – она хитровато подмигнула сыну.

– Не завоевать, – ответил Влад вполне серьёзно. – Отогреть. Дать как можно больше человеческого тепла. Разве это воспрещено? – Он выдержал небольшую паузу, продолжая напряжённо глядеть на мать, а затем тихо добавил: – Ладе сейчас меньше всего нужно, чтобы её завоёвывали.

На последнем слове Влад нарочно сделал акцент.

– Верно, – согласилась Марина Сергеевна и, вздохнув, похлопала сына по плечу: – Ну что ж, давай попробуем. Только мы постараемся сделать так, чтобы ты как можно меньше напрягал глаза. Хорошо? – она с тревогой заглянула сыну в лицо.

Влад улыбнулся:

– Мам. Да не переживай. Я вижу нормально. Правда. Та линза, которую ты отдала мне в Абхазии, помнишь? Это нечто невероятное! Она подошла мне просто идеально! И знаешь, мне кажется, что она каким-то странным образом исправляет самый основной дефект моего глаза. Изображение перестало плыть и двоиться. Спасибо, мамуль, – Влад повернулся и порывисто обнял мать.

Та только всплеснула руками и небрежно смахнула подступившие слёзы. Эта благодарность должна была предназначаться вовсе не ей, а Ладе. Но та запретила раскрывать этот трогательный секрет Владу. Жаль. Хотя, как бы то ни было, когда-нибудь сын непременно об этом узнает.

Что ж. Эта девушка заслуживает той любви и заботы, которыми так стремится окружить её Влад. Она ведь старалась для него ничуть не меньше. Можно сказать, Лада вытащила Влада из устрашающей зыбучей трясины отчаяния и печали. Теперь он может ответить ей тем же. Пусть! Пусть лепит. Пусть печёт и расписывает имбирные пряники. Пусть научится вязать шали из восхитительного шелковистого пуха оренбургских коз. Это означает, что сын уже не замыкается в себе, закрывшись от мира в своём большом человеческом горе. Он снова живёт! И в этом немалая заслуга Лады.

## Глава 13

Влад долго и пристально рассматривал огромную пушистую шаль с удивительно сложным эффектным узором, а мать терпеливо объясняла детали сакрального таинства, которое предстояло чуть позже совершить её сыну. Марина Сергеевна подробно рассказывала, какие нужны спицы, как их держать, как должны располагаться пальцы при вывязывании сложных петельных каскадов.

Влад слушал мать затаив дыхание. Ему показалось, что во время её рассказа весь мир одномоментно сгинул в небытие. Остался лишь мягкий размеренный голос, погружающий в новый, неизведанный мир. Мир, исполненный новых образов, новых красок и раскрывающий перед Владом новые манящие секреты.

Влад держал на ладонях пушистое, практически невесомое чудо, и чуткие подушечки его пальцев как будто бы проникали в самую его сущность, постигая принцип изготовления. Влад почти не дышал, понимая, что, если ненароком дёрнуть шаль, шёлковые нити, с которыми соединён пух, порвутся и чудо исчезнет, превратившись в бессмысленный морок.

– Чувствуешь, какое тонкое вязание, сынок? – ласково обратилась к нему мать, на некоторое время прервав свой рассказ о технике изготовления шалей.

Влад лишь заворожённо кивнул и бережно передал матери нежнейшее изделие.

Потом Марина Сергеевна взяла моток тончайшей нити, которая у неё осталась в запасе ещё с тех пор, как она связала шали, которые гипотетически предназначались для её сыновей, разноразмерные спицы, крючочки и всё прочее, что было необходимо в предстоящей кропотливой работе, и стала показывать Владу всё, что до этого ему объясняла, уже на конкретном примере.

Владу было чему удивиться. К примеру, он узнал, что мать специально заказывала уникальную шерсть в Оренбурге и сама пряла и сучила нить из воздушного пуха. То-то у матери в то время были натруженные, покрытые мозолями пальцы!

Влад пожалел, что у матери не осталось шерсти – ведь ему так хотелось выполнить всю работу по изготовлению шали добросовестно, пройти все необходимые этапы этого благородного труда и создать ажурную паутинку целиком и полностью своими руками!

Но для полноценной работы – выполненной, что называется, от и до, и этого было бы недостаточно. Владу вдруг отчаянно захотелось съездить в Оренбург, чтобы собственноручно вычесать пух у тамошних козочек, а затем изготовить пряжу. Эх, жаль, что это достаточно сложно осуществить! Ведь Ладушке нужно тепло – и чем скорее, тем лучше. Так что Владу скрепя сердце пришлось оставить свою грандиозную, но практически невыполнимую задумку и довольствоваться тем, что имелось, – уже готовой тончайшей нитью и спицами.

Ничего! Влад полностью выполнит своими руками другую работу, призванную порадовать Ладушку. Он всё-таки вылепит для этой светлой девушки небесную ласточку из полимерной глины – этот масштабный творческий проект, к которому Влад приступил ещё в Абхазии. Он вложит в это изделие всю свою душу и преподнесёт этот подарок Ладушке ко дню её рождения. Он ведь так хочет, чтобы этот день стал особенным и знаковым для них обоих! И он сделает для этого всё, что только будет в его силах – и даже сверх того! Он добьётся, чтобы девушка его мечты ответила ему заветным «да»! Непременно добьётся!

А пока нужно дать ей как можно больше мягкости, деликатности и тепла. Поэтому – да здравствуют самостоятельно изготовленные, покрытые глазурью и расписанные нежнейшие имбирные пряники, а также удивительно тёплая, но в то же время – почти невесомая шаль, сотворённая из тончайшего пуха уникальных оренбургских коз! Для Ладушки! Такой невероятно милой, нежной… Столь горячо и преданно любимой!


Влад и его мать навещали Ладу в Суздальской центральной районной больнице всякий раз, как Ладин отец брал свой «жигулёнок», и они с женой ездили проведывать дочь. Состояние Лады было тяжёлым, и её поместили в палату интенсивной терапии. Врачи констатировали развившуюся двустороннюю пневмонию, осложнённую физическим и нервным истощением. Да, случай этой девушки практически в точности – с определёнными поправками, конечно, отзеркалил печальную ситуацию Влада, произошедшую около полугода назад.

В палату интенсивной терапии пускали только самых близких родственников, то есть Ладиных родителей, да и то не вместе, а поодиночке. А Владу и его матери приходилось сидеть в коридоре на облезлой кушетке или на металлических дырчатых стульях, припаянных к одному основанию, в ожидании новостей о состоянии Лады.

Новости не радовали. Случай был тяжёлым, и Ладе надлежало провести в палате интенсивной терапии как минимум несколько дней. Влад знал, что к Ладе его не пропустят, но всё равно с каким-то остервенелым упорством дожидался, когда Ладины родители брали «жигулёнок», чтобы навестить дочь, и всякий раз, когда это случалось, договаривался со своей матерью, и они все вместе отправлялись в дорогу.

Путь из Солнечногорска в Суздаль был неблизким, но пока перевезти Ладу в больницу родного города не представлялось никакой возможности.

Влад не жаловался. Его не волновали трудности дороги и расстояние. Что же до его матери, то она знала, что Владу даже не разрешат увидеть Ладу, но чувствовала, что её сыну просто необходимо быть как можно ближе к этой милой обездоленной девушке. Ему это было нужно как воздух. Так что Марина Сергеевна относилась к сложившейся ситуации с пониманием и сопровождала сына без всяких вопросов.

Когда Ладу наконец перевели в обычную палату, Влада пустили к ней. Ненадолго. Но он был невыразимо благодарен персоналу больницы уже за эту заветную возможность.

Влад поразился, насколько Лада осунулась и побледнела за то короткое время, пока они не виделись. Её дыхание стало тяжёлым, сквозь каждый вдох прорывались хрипы, а выдохи зачастую сопровождались приступами мучительного лающего кашля.

Было очевидно, что Лада едва осознаёт реальность, что в ней едва теплится сознание. И всё же, с неимоверным трудом разлепив словно бы налитые свинцом веки и увидев своего неожиданного и вместе с тем столь долгожданного посетителя, Лада подалась вперёд, подняв тонкие, как веточки, руки, выглядывавшие из растянутых рукавов шерстяной кофты, надетой поверх больничной сорочки с выцветшим аляповатым рисунком по всей поверхности хлопковой ткани.

– Влад…

Очень тихо. Почти шёпотом. С невероятным трудом – сквозь хрипы и удушающий приступ кашля. И всё-таки она это произнесла. В первый раз в жизни обратилась к нему именно так, как он этого хотел.

Голова пошла кругом, сердце застучало как сумасшедшее, дыхание сбилось и едва не остановилось. Боже правый! Как Влад мечтал услышать это от неё! Не обычное ласковое, но вовсе не радовавшее Влада «дружочек», в котором чувствовался унизительный для него намёк на то, что он гораздо моложе Лады, хотя разница между ними была всего каких-нибудь три с половиной года. Не суховатое и несколько официально прозвучавшее обращение «Владислав», которое Лада однажды употребила, когда говорила с ним в шутливой форме. А именно вот так – просто и коротко. И вместе с тем – необычайно нежно. Искренне. Пронзительно. Будоража каждую клеточку его тела. «Влад».

Наконец-то! Влад блаженно прикрыл глаза и мысленно отблагодарил высшие силы за такой нечаянный, но столь желанный подарок. И тут же почувствовал едва уловимое прикосновение истаявших рук к своим запястьям.

Влад открыл глаза и обнаружил, что Лада смотрит на него. Пристально. Мягко. Необычайно тепло. Её взгляд из-под не накрашенных теперь ресниц был таким беззащитным. Трогательным до умопомрачения. И таким завораживающим. Глубоким. Бездонным.

Глаза зелёные, грустные, с мягкой поволокой. Влад лишь теперь, в этой чудесной линзе, сумел разглядеть, насколько они красивы. Без всякого обманчивого макияжа. Без всякой ненужной вычурности туши и теней. Без всяких безжалостно перечёркивавших очарование природного естества подводок и ненатуральных стрелочек, дорисованных на внешних уголках.

Влад наклонился к уху Лады, спрятанному за рассыпавшимися по контурам головы и по подушке прядями слегка вьющихся каштановых волос. Здесь, в больнице, они были пропотевшими и засаленными, но это не имело значения. Лада всё равно виделась Владу самой милой и красивой девушкой из всех, кого он знал. Влад хотел как-то ободрить Ладу, сказать ей нечто такое, что заставило бы её побледневшие нежные губы улыбнуться. Но получилось то, чего Влад и сам от себя не ожидал:

– Ладушка… Прошу, выброси свою тушь, – выдохнул он в самое ухо Лады, отчего прикрывавшие его волоски зашевелились, мягко щекоча губы Влада. – Она тебе не нужна.

Лада действительно улыбнулась. Но, к невыразимому огорчению Влада, улыбка получилась печальной, словно бы вымученной. Лада грустно покачала головой и хрипло пояснила:

– Это… подарок…

Она снова закашлялась и смущённо отвернула голову к стенке, прикрывая рот ладонями.

Влад понял всё без слов. Конечно, это был подарок от Лиды. От кого же ещё?

– Ну, тогда… – очень тихо сказал он после того, как Лада прокашлялась и осторожно вернулась в своё исходное положение. – Сохрани её как память, но не пользуйся больше. Хорошо?

Лада торопливо кивнула, попыталась снова улыбнуться, но вдруг порывисто поднялась на кровати, уткнулась Владу в плечо и почти беззвучно, но надрывно заплакала.

Влад на мгновение растерялся, но почти тут же взял себя в руки, мягко обхватил Ладу за хрупкие истаявшие плечи и стал очень нежно гладить её по рассыпавшимся по плечам и спине мягким длинным волосам. Он словно бы впитывал кончиками чутких пальцев, слегка загрубевших от работы над изделиями из полимерной глины, всю мучительно терзавшую её боль, подхватывал ладонями отчаяние, даруя взамен вожделенное облегчение. То, в чём Лада нуждалась сейчас больше всего. За что все последние страшнейшие дни была готова продать душу дьяволу.

Лада плакала долго. Позабыв обо всём на свете и полностью отдавшись своему горю. С Владом можно было не стесняться. Уж он-то знал эту невыносимую, рвавшую изнутри на части боль как никто другой.

Временами плач чередовался с сухим кашлем. Лада тут же отворачивалась и отстранялась от Влада, боясь его заразить, но как только приступы стихали, она снова и снова доверчиво клала голову на такое необходимое ей, такое надёжное плечо.

Слёзы не приносили ожидаемого облегчения. В Ладином случае это облегчение целиком и полностью дали несколько робкие, но нежные, как бы успокаивающие, поглаживающие движения ладони Влада по её хрупким, совершенно истаявшим плечам и спине. Лада и не думала, что настанет день – и не столь отдалённый, – когда они с Владом, что называется, «поменяются местами». А вот поди ж ты! Ещё совсем недавно она старалась принять на себя боль Влада, а теперь он делает то же самое для неё.

Лада устала долго сидеть. Но, чёрт возьми, – как же не хотелось убирать голову с его плеча! Ей казалось, что как только она это сделает, на неё одномоментно нахлынет вся та боль, которую он у неё забрал. И тогда Лада просто взорвётся. Ведь здесь бессильна любая анестезия, эту боль не убрать никакими анальгетиками и наркотическими препаратами. Только рукам Влада, его мягкому дыханию, которое Лада ощущала на своей шее, когда он осторожно прикасался ладонью к её волосам, это было подвластно.

Лишь когда на койке, стоявшей напротив, зашевелилась и закряхтела соседка по палате – очевидно, только что проснувшаяся пожилая женщина, Лада опомнилась и в изнеможении опустила голову на подушку. Но всё равно она продолжала нежно и пристально смотреть в серые, необычайно глубокие глаза Влада (один из которых, к её величайшему сожалению, был погасшим, отсвечивавшим в бликах пробивавшегося в окно тусклого зимнего солнца своей помутневшей радужкой), с неизъяснимой жадностью черпая в них силу и совершенно покинувшую её волю к дальнейшей борьбе, именуемой жизнью.

## Глава 14

После того как Влад вернулся из больницы, он ощутил необыкновенный подъём. Да, Ладушка пока совсем слабенькая и беззащитная. Но она нуждается в нём. В его поддержке, помощи и защите. Это несомненно. Сейчас он ощущал это как никогда прежде. А значит, вместе они непременно справятся.

Работа над ласточкой, парящей в небесах, – этим грандиозным шедевром, который Влад лепил для Лады из полимерной глины, – наконец-то сдвинулась с мёртвой точки и пошла как по маслу. Теперь масштабная фигура ласточки постепенно переставала быть статичной и обретала жизнь.

Как ни странно, опыт лепки и росписи имбирных пряников во многом помог Владу в дальнейшей работе над глиняным изделием. Он буквально чувствовал подушечками пальцев самую сущность глины, как в своё время ощущал сущность имбирного теста, и проникался этим ощущением целиком и полностью, погружаясь в него с головой.

Кроме того, роспись имбирных пряников научила Влада грамотно смешивать цвета и безупречно выводить линии, а затем творить из них невероятные узоры, «размывая» контуры рисунков с помощью стека-зубочистки. В лепке из полимерной глины для создания подобного эффекта Влад стал активно пользоваться гелем «Жидкая пластика», который он щедро наносил на корпус и огромные крылья глиняной ласточки, смешивая его с полимерной глиной различных оттенков, создавая неповторимый живой колер.

С вязанием шали из пуха оренбургских коз, правда, выходило не всё так гладко, особенно на первых порах. Потом-то Влад как-то приноровился и стал затрачивать на это трудоёмкое дело гораздо меньше усилий. Но поначалу приходилось до рези напрягать единственный видящий глаз и до болей в суставах натруждать пальцы, непривычные к вывязыванию тонкого ажура в бесконечных петельных каскадах.

Усталость и без того ослабленного долгим и изнурительным восстановительным периодом после аварии организма сказалась и на проектировании дома на берегу озера, которым Влад занимался по желанию погибшего брата. Нет, нельзя было сказать, чтобы это дело совсем никак не двигалось. Но Влад чувствовал, что с каждым новым подходом черчение становится для него всё сложнее, линии получаются менее уверенными, а конечный результат превращается в зыбкий мираж, который маячил где-то в отдалённой перспективе.

Возможно, когда-нибудь он и сумеет закончить этот проект. Но ведь, помимо внешнего фасада дома, надлежало спланировать ещё и интерьер помещений, а уж на это Влада точно не хватит. Как это ни печально было осознавать, но даже при самом удачном исходе проектирования всё равно потребуется помощь со стороны. Но Владу очень не хотелось обращаться к Ладиной матери. Отвлекать человека от важных дел – ещё чего! Нет уж! Он обязательно что-нибудь придумает. Пока же он будет дорабатывать внешний фасад дома и искать пути решения для дальнейших действий.

А ведь ещё у него есть небеса. Нарисованные, правда, но хоть что-то. Влад должен во что бы то ни стало улучшить технику в работе над их изображением. Внезапно ему вспомнились великолепные шали из пуха оренбургских коз. Эта тончайшая, почти невесомая паутинка. Она была какой-то особенной – словно живой. Отчего так? Это мягчайшее пушистое изделие словно бы дышало изнутри. Прямо какое-то непостижимое волшебство!

Вот такого потрясающе живого эффекта и не хватало изображённым Владом небесам. Каждому из его рисунков, неизменно выполняемых в технике гризайль. Что может одушевить эти эскизы, словно бы хранившие на себе след давно забытой седой старины? Как накинуть на них эту тончайшую, едва осязаемую, но, несомненно, живую паутинку шали?

А что, если… Ну конечно! Мел! Просто взять тонированную бумагу, нарисовать небеса, как и прежде, в технике гризайль, используя сангину и сепию, но добавить несколько штрихов простого белого мела!

Владу это решение казалось идеальным. И как только он раньше не подумал ни о чём подобном! Несомненно, это открытие. Его, Влада, открытие! Подлинное озарение свыше!

Влад уже видел внутренним взором это причудливое своеобразное сочетание. Он буквально ощущал всем своим существом, как в создающие эффект старинной фотографии тона сангины с вкраплениями светлой и тёмной сепии плавно вливаются линии белого мела. Тонкие, словно воздушная паутинка шали из пуха оренбургских коз, но, безусловно, одухотворённые, живые.

Владу сию же минуту захотелось испробовать свою новую задумку на деле. Он чувствовал, что результат окажется потрясающим, и ему не терпелось в этом убедиться. Значит, он всё-таки чувствует небо! Столь же тонко и безраздельно, как и его погибший брат! И вероятно, он, Владислав Озеров, тоже смог бы управлять самолётом – не хуже Стаса, ничуть не хуже, – не случись той миллиарды раз проклятой аварии!


Расписанная весёлыми цветами пищевых красителей и бережно упакованная в картонную коробку с незатейливой дарственной надписью порция имбирных пряников отлежалась достаточное время, пропиталась ароматизаторами и глазурью как раз к следующему визиту Влада в больницу.

Влад знал, что Ладе теперь можно было употреблять лишь специальную диетическую еду – жидкие каши, овощные пюре, бульоны. Всё это входило в рацион больничной столовой, так что в этом отношении Влад был спокоен. Но ведь от самой чуточки мягкой сладкой выпечки к чаю наверняка вреда не будет. Тем более что Влад вложил в это угощение лучшую часть своей души. Он решил посоветоваться на эту тему с Ладиным лечащим врачом и, если тот не станет возражать, отдать дожидавшиеся своего часа пряники той единственной, кому они предназначались.

С шалью из пуха оренбургских коз, с помощью которой Влад так мечтал «отогреть» Ладушку, во всём богатстве смыслов этого слова, дело обстояло куда хуже. Влад досадовал, что ему не удалось закончить вязание к прошлому визиту в больницу, когда его пустили к Ладе в первый раз. Но на этот раз он непременно должен справиться. Он просидел за работой всю ночь, нещадно напрягая единственный видящий глаз, – благо чудесная гибридная линза в разы облегчала зрительные задачи, – и к утру тончайшая, как лёгкая паутинка, но, несомненно, тёплая пуховая шаль была готова.

Влад вывязал последнюю закрепляющую петлю, внимательно оглядел воздушное изделие, придерживая его на вытянутых руках. Затем очень аккуратно и бережно сложил шаль – сначала вдвое, затем ещё вдвое – и убрал в широкий полиэтиленовый пакет, отдельно от покрытых глазурью ароматных пряников в картонной коробке, для которых заблаговременно был заготовлен другой пакет.

В больницу поехали, как обычно, вчетвером – Ладины родители и Влад с матерью, на долготерпеливом «жигулёнке». Ладины родители и мать Влада не стали сразу заходить в палату. Уж они-то знали, насколько остро этим двоим, которые теперь обретали друг друга ценой жестоких потерь и невзгод, необходимо побыть наедине.

Даже пожилая соседка Лады, едва только Влад с двумя полиэтиленовыми пакетами наперевес вошёл в палату, проявила чудеса тактичности и, накинув поверх плотной льняной сорочки махровый халат, торопливо прошаркала к двери, исчезнув за ней.

Напряжённый и озабоченный взгляд Влада сначала метнулся к кровати Лады. Лишь убедившись, что с девушкой всё в порядке, разумеется, относительно, по меркам больницы, Влад огляделся по сторонам. Теперь он заметил некоторые детали, которые напрочь проигнорировал в прошлый раз, когда ему впервые позволили посетить Ладу.

Палата оказалась не слишком просторной, но достаточно уютной и светлой, в ней царила стерильная медицинская чистота. Полупрозрачные тюлевые занавески были раздвинуты, впуская в небольшое окошко с узкими ставнями полоску дневного света, позолоченную тусклым бликом зимнего солнца. Две стандартные больничные кровати с деревянными тумбочками в изголовье стояли друг напротив друга, а чуть в стороне помещался широкий полированный стол.

Влад не знал, как ему быть. Он хотел крепко обнять осунувшуюся, измождённую болезнью Ладу, чтобы больше её не отпускать. Но пока их отношения ещё не перешли той незримой черты, когда такое откровенное выражение чувств стало бы ему позволительно. Что примечательно – Лада уже могла разрешить себе без стеснения и ненужного жеманства обнять Влада и плакать, уткнувшись в его плечо. Наверное, это потому, что Лада была на три с половиной года старше Влада, либо потому, что она только-только потеряла сестру, а возможно, и по иной причине. Но в её случае это выглядело вполне естественным.

В случае Влада всё было иначе. Нет, он не стыдился своего нежного чувства к этой трогательной девушке, лежавшей на больничной кровати. Он знал, вернее, ощущал подсознательно, что сейчас Лада находится в таком состоянии, что она покорно и безропотно примет любую его ласку, даже самую смелую и безрассудную. Не отвернётся. Не оттолкнёт. Но будет ли это честно и правильно по отношению к ней? Не обидит ли её подобная поспешность с его стороны? Не оскорбит ли?

Нет. Он ещё не заслужил этой девушки. Не добился её взаимности. Она просто по-дружески делится с ним своим горем и деликатно принимает его поддержку и помощь. Хотя какая уж там помощь? Принесённые Владом забавные фигурки, вылепленные из имбирного теста, покрытые глазурью, расписанные и чуть присыпанные кокосовой стружкой? Пуховая шаль, аккуратнейшим образом вывязанная диковинными узорами и дожидавшаяся своего часа в полиэтиленовом пакете? Смешно. Этим Влад и на тысячную долю не оплатил того участия и заботы, которые Лада в своё время проявила к нему.

И всё-таки эти бесхитростные, но старательно сделанные собственными руками Влада подарки для Ладушки шли от чистого сердца. Такая чуткая девушка, как она, непременно это почувствует и оценит!

Влад осторожно присел на низенький, прочно сколоченный стул, стоявший в изголовье кровати. Лада лежала с плотно прикрытыми глазами, но, судя по обрывистому хриплому дыханию, не спала. Влад мягко коснулся ладонью её запястья.

Ладины глаза распахнулись, дрогнув ресницами, и её осунувшееся бледное лицо тут же озарилось нежной улыбкой. Тонкие, красиво очерченные губы дрогнули, по-видимому, порываясь что-то произнести. Но Влад заметил усилие Лады и решительно пресёк его, приложив палец к её губам:

– Не говори ничего, – прошептал он, склонившись к Ладиному уху. – Тебе сейчас трудно разговаривать.

Лада согласно кивнула, поспешно отвернула голову к стенке и хорошенько прокашлялась. Затем снова повернулась к Владу, который не спускал с неё озабоченного пристального взгляда, доверчиво потянулась к нему и очень осторожно и бережно обхватила его за плечи. Точно так же, как в прошлый раз. Но на этот раз она не собиралась плакать. Лада собрала всю свою волю в кулак, тихонько шмыгнула носом, и, слегка отстранившись, посмотрела Владу в глаза.

Лада с тревогой отметила про себя, что Влад выглядит более уставшим, чем обычно. Его правый глаз по-прежнему выделялся на красиво очерченном лице, обрамлённом аккуратно подстриженными и слегка распушившимися каштановыми волосами, своей помутневшей радужкой, а левый – единственный, сохранивший зрение – заметно покраснел и воспалился, немного сузившись под опухшими веками.

Тактичная Лада не стала спрашивать о причине. Влад сам всё расскажет, если посчитает нужным. Она лишь тихонько вздохнула, снова положила свои почти невесомые, истаявшие от болезни кисти рук Владу на плечи и осторожно притянула его к себе, запустив тонкие пальцы в такие мягкие, такие пушистые и такие необходимые ей сейчас каштановые волосы.

# Примечания

1

Цитата авторства Екатерины Борисовны Митрофановой.

2

Здесь приведена цитата из исторической притчи о добре и зле «Легенда фрески да Винчи» о создании фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».