Валерий Гуров
Последний министр. Том 3

Глава 1

«Ну конечно я опасен. Я полицейский. Я могу делать ужасные вещи с людьми безнаказанно».

Настоящий детектив.

Год 1917, январь 17, после полудня,

Заячий остров, тюрьма в Петропавловской крепости, Петроград.

Ну что же, настало время для жёсткого разговора с задержанными. Первичная спесь с них была сбита, уверенность в собственных силах заметно убавилась, причём убавилось кратно. Попробуй-ка сохранить прежний настрой в тех условиях, в которых оказались господа депутаты.

То-то.

Ничего не получится.

Наш герой был почти уверен, что на начало допросов с пристрастием в душных и темных тюремных камерах, ни следа не останется от привычного для думцев пафоса и бравады.

И тем лучше, именно эта, скажем так «покорность», и требовалось Александру Дмитриевичу, чтобы поговорить с «красавцами» по душам с глазу на глаз. Конечно, насколько подобные ожидания министра совпадали с реальностью – все это лишь только предстояло узнать. Но Протопопов ехал к Петропавловской крепости в приподнятом настроении и с полной уверенностью в своих силах.

Петропавловская крепость располагалась на небезызвестном Заячьем острове в так называемом ядре исторического центра города, откуда собственно и пошла столица Российской Империи. Протопопов знал, что хоть это место и называется крепостью, оно ни разу за более чем двести лет с момента своей постройки, не участвовало в реальных боях. Зато «знаменита» эта крепость среди определенных кругов была тем, что там, на месте Трубецкого бастиона располагалась одна из самых суровых политических тюрьм России, если говорить о политических заключённых.

Вот туда и держал путь броневик Александра Дмитриевича.

Примерно через полчаса, как броневик Протопопова отъехал от Таврического дворца, Федя выехал к Иоанновскому мосту, который, собственно, вёл на заветный Заячий остров. Отсюда уже можно было разглядеть двухэтажное здание, имевшее форму правильного пятиугольника, которое и было пресловутой тюрьмой для политических заключённых.

Протопопов знал, что здесь работает специфическая и крайне жёсткая система заключения, основанная на том, что в каждой камере содержится ровно один человек. Заключённые целиком и полностью изолировались от внешней среды в любых проявлениях (книги, кофе, сигареты – все это было строго настрого запрещено), а заодно друг от дружки (потому как ввиду отсутствия вышеназванного, обычное человеческое общение было сродни спасению). В купе с рядом строжайших запретов, политические арестанты в таких условиях либо чокались и у них срывало кукушки напрочь, либо раскалывались следователям. Правила балом здесь так называемая «наблюдательная» команда от жандармерии.

Другими словами, Курлов был здесь как царь и бог.

Однако автомобиль, пусть и образца начала 20 века, передвигается гораздо быстрее, чем человек. Даже если этот человек замёрз, хочет побыстрее согреться и тому подобное.

Понятно, что речь идёт об арестованных думках, топтавших улицы предреволюционного Петрограда.

К тому моменту, как броневик министра подъехал к Иоанновскому мосту, господа думцы все ещё шли к месту своего конечного назначения. Как и договаривался с Курловым Александр Дмитриевич, весь путь от Таврического дворца к Заячьему острову, арестанты проделали пешком и налегке, выбирая для ходу самые оживлённые улицы. Отчего, во-первых, замёрзли как цуцики, а, во-вторых, собрали внушительную толпу зевак и небезразличных. Шли революционеры отнюдь не по революционному – от жуткого холода зуб не попадал на зуб, они дрожали и тщетно пытались согреться, растираясь руками. Все до одного они смотрели под ноги, боясь поднять взгляд, потому как уцепившаяся за шествием толпа в несколько сот человек, шумела и свистела, находились и умельцы, которые закидывали господ депутатов яйцами, как то разом забывая от том, что в столице царит кризис продовольствия.

Яйца чаще всего попадали господам в головы. Лопались тотчас и растекались по волосам. Ну а через минуту другую желтки и белки замерзали…

Понятно, что депутаты, мягко говоря, чувствовали себя не в своей тарелке. И, ещё до того, как сесть в камеры одной из самых жёстких тюрьм начала двадцатого века, большинство этих господ оказалось морально и в некотором роде физически сломлены (не были бы сломленные, так наверняка продолжили бы сопротивляться в Думском зале).

Замёрзшие.

Продрогшие.

В добавок униженные.

Со всех сторон на их головы сыпется брань.

Где революционный настрой? Нет его больше. Им бы вместо того чтобы речи в Думе с трибуны отжигать, чего-нибудь горячительного выпить… но не выйдет, господа хорошие.

В общем то, каждый из них прямо сейчас получал то, чего так долго выпрашивал.

Хорошего такого подсрачника.

Как говорится – напросился.

Понятно, что Протопопов приказал Феде чутка притормозить, дабы дождаться, когда красавцев заведут в здание тюрьмы. Но потом увидел Курлова.

– Федя, нагони ка Павла Григорьевича, – распорядился министр.

Федя кивнул, подъехал к Курлову.

Тот завидев знакомый броневик ту же приветственно вскинул руку.

– Александр Дмитриевич, я думал вы хоть на Набережную реки Мойка заедете, переодеться, – сказал генерал улыбаясь, когда Протопопов пригласил его сесть в машину.

– Дерьмово выгляжу, хочешь сказать?

– Ну-у-у, как как есть вроде бы говорю.

– Ты тоже не лучше выглянешь. Но ничего Павел Григорьевич, ради такого дела и в дранных тряпках походить не западло.

– Вот тоже так думаю, – согласился охотно Курлов, усаживаясь на твёрдом сиденье броневика.

– Вы мне лучше скажите, как народ этот парад на улицах встретил? – осведомился Протопопов.

– Ну как? Так. Сначала присматривались долго, шептались, удивлялись и даже изумлялись, а потом когда узнали в чем дело – пошло поехало… в общем то теперь вы сами видите, что происходит, Александр Дмитриевич. Сие господа народные избранники совершенно не оправдали возлагаемых на них надежд.

– Лихо подмечено, Павел Григорьевич, тебя хоть на цитаты разбирай.

– На самом деле, Александр Дмитриевич, я уже жду не дождусь, когда мы наших думцев в тюрьму спрячем, а то среди народа настроения больно неспокойные.

Народ, как уже видел Протопопов был действительно настроен к арестантам крайне недружелюбно и дело тут не только в бросаемых яйцах (это то само по себе не представляет реальных угроз). Нет, были среди толпы такие, кто оказался не прочь устроить свой самосуд над арестантами. Понятно, что от угроз к делу им перейти никто не даст, но господам арестованным об этом знать вовсе не обязательно.

– Такой вопрос, Александр Дмитриевич, – вернул внимание министра внутренних дел Курлов. – Как мы всю эту кодлу размещать в тюрьме будем?

– А какие проблемы с размещением? – Протопопов приподнял бровь. – Камер что ли мало? Не хватает на всех?

– В том то и дело, что мало и не хватает. Камер то в тюрьме всего шестьдесят девять и все одиночные, к тому же большинство камер заняты арестантами, которые уже сидят и ждут своего приговора, – заверил генерал. – А наших бедняг в три раза больше. Каюсь, Александр Дмитриевич, что я сразу на эту тему не подумал, а надо было, потому что сейчас больно неудобно получается.

– А сколько свободных камер? – уточнил министр.

– Камер то? Ну может пяток наберется.

– Мало…

– Ну так то времена нынче не шибко спокойные, как мы оба понимаем, поэтому это нам ещё повезло, что свободные места в принципе есть, – пожал плечами Курлов.

– Давай так делать – текущих арестантов – отпускай, остальных – сели в камеру по пять человек, – предложил Протопопов.

– Уверен, Саш? – Курлов аж закашлялся от неожиданного предложения министра. – Я про то, чтобы вот так отпускать без суда? Надо ли?

– Выпускаем, Паша, что непонятного?

Говорить про то, что реальных виновных за решеткой тюрьмы днём с огнём не сыщешь (по крайней мере Протопопов был готов биться о заклад, что это так), министр не стал. Сам догадается Курлов – хорошо, а не догадается, то позже поймёт.

– Понятно, – согласился Павел Григорьевич на необычное распоряжение, пожимая плечами. – Амнистия министерская, так сказать, у нас получается.

– Гучкова, Керенского и Милюкова только отдельно посади, я их опрашивать стану. И мне одну камеру оставь. Под допросы.

– Кого первым на допрос готовить?

– Гучкова. Проследи, чтобы ему руку залечили, медики там в тюрьме имеются?

– Имеются.

– А то чего не хватает, окочурится. Нам это, как понимаешь, не нужно, – вздохнул Протопопов.

– Будет сделано, – снова пожал плечами Курлов.

На том сговорились и время больше терять не стали. Господа арестованные уже стояли возле тюрьмы длинной такой змейкой у самого входа. Что любопытно, они все дружно прыгали на месте, как зайчики, выпуская густой пар изо рта.

Федя остановил машину, Курлов вышел и двинулся выполнять министерские распоряжения. Вот за что Александру Дмитриевичу нравился генерал и за что министр его так ценил, так это за полное отсутствие вопросов, когда доходило до сути дела.

Велел Протопопов – Курлов выполняет.

Жаль только не со всеми так.

Арестованных начали заводить в тюрьму и надо сказать, что по такому морозу, когда хороший минус бьет и щипает, они были только рады попасть поскорее в свои камеры. Ну что же, порадуются они недолго и наверняка эти господа не знают, что ждёт их внутри.

Протопопов отметил, что Курлов принял правильное решение, не пустив на Заячий остров толпу горожан и все это скопище теперь осталось стоять у Иоанновского моста, на подходе.

Дальше они не шли, по крайней мере пока, но люди выглядели крайне возбужденными. И, если рассудить и предположить чисто гипотетически, нескольким сотням горожан ничего не стоило продавить тонюсенькое оцепление из десятка полицейский, которые охраняли мост.

Обычно на таком морозе как сегодня терпения у народа хватало в лучшем случае на час, край на два – время за которое народ успевал отморозить себя пятые точки и носы. Но что особо не нравилось Александру Дмитриевичу так это то, что народ продолжал стягиваться к мосту. И получалось, что прибывало людей больше, чем убывало. Вот толпа и нарастала тихим сапом. Надо понимать, что причина прироста заключалась во многом в том, что среди народа по рукам ходил алкоголь – «дабы согреться». И подтягивались к мосту все больше те, кто не прочь намочить горло.

Но перед броневиком министра народ расступался более чем охотно. Люди хоть и были выпивши, но не настолько, чтобы лезть под многотонный грузовик (ровно по той же причине никто пока не пытался прорваться на Заячий остров).

Наконец, припарковались возле двухэтажного здания тюрьмы. Федя заглушил мотор.

Из здания уже начали выходить досрочно освобождённые господа, один за другим, всего несколько десятков человек. Все они совершенно не верили свалившемуся счастью.

Протопопова большинство этих людей знало в лицо, поэтому при виде министра, своей амнистией буквально снявшего их с каторжного крючка, они улыбались и кланялись.

Протопопов зашёл внутрь, где уже заканчивалось расселение арестантов по камерам. Никто не церемонился – камера открывалась, туда загоняли по пять человек, а тех, кто заходить не хотел или отказывался, таких впихивали силой, несмотря на недовольство и угрозы.

Последними на заселение остались стоять Гучков, Милюков и Керенский, каждый у своей камеры. Из обыскали предварительно и тоже завели внутрь. Как и просил Александр Дмитриевич, к Гучкову пришёл врач и из-за двери послышалось шипение Александра Ивановича.

Перелом у него был жуткий.

Судя по всему, некоторое время Гучков не сможет разговаривать. Ну пусть приходит в себя, начать любезный диалог можно и с Милюкова. Пусть расскажет, что такое Прогрессивный блок и с чем его едят.

Протопопов двинулся к камере отведённой для допросив, закатывая рукава.

– Ведите ко мне Павла Николаевича Милюкова, – распорядился он.

Господина Керенского министр собирался оставить на сладкое.

Чтобы потом его сожрать.

Глава 2

«Первое правило Бойцовского клуба: никому не рассказывать о Бойцовском клубе»

Бойцовский клуб.

Там же, допрос лидера Прогрессивного блока Милюкова в одной из тюремных камер.

В главе использованы реальные материалы показаний милостивого государя Милюкова П. Н., которые он давал следствию в оригинальной истории.

Милюкова завели в камеру.

Вернее как завели – кинули как провинившегося котёнка, который нагадил в хозяйские тапки. И вот теперь за шкодливость настала пора расплачиваться.

Павел Николаевич грузно упал на колени и несколько секунд стоял вот так на четвереньках, чувствуя унижение. Его, самого Милюкова и вот так вот, как какого-то задержанного алкоголика, нарушавшего общественный порядок на улицах Петрограда…

Понятное дело, что выглядел кадет подавленным, но надо отдать должное – Павел Николаевич держался молодцом.

Взял себя в руки.

Поднялся медленно – выпрямился.

Отряхнул ладони.

Гордо вскинул подбородок.

– Вы значит, Александр Дмитриевич, ну-ну, – прошептал он.

Правда, когда Милюков увидел в камере перед собой Протопопова и понял куда и зачем его привели, то побледнел пуще прежнего. Но, как и предполагал министр – виду, что как либо переживает о том, что предстоит, кадет не подал.

А меж тем ситуация действительно могла сложиться по разному. Скажем так, варианта, что кадет отмолчится – его не было.

Впрочем, на данную минуту Павлу Николаевичу ничего не угрожало и вроде как Протопопов готовил для кадета милое и вполне себе безобидное чаепитие, а значит и времяпрепровождение.

Для этого велел принести в камеру стол, даа стула и накрыть небольшую поляну – горячий крепкий чай, сушки. В общем, по хозяйски так, как надо встречать гостей. Тем более гостей с улицы и замёрзших.

Протопопов даже не счёл затруднительным подняться со своего стула, подошёл к стулу Павла Николаевича.

Отодвинул.

Жестом пригласил присаживаться.

Сопровождающий Милюкова жандарм (который вёл себя по хамски с милостивым государем) вышел и Павел Николаевич подошёл и сел на стул, положив руки на стол.

– Как я понимаю, господин Протопопов, вы затеяли проводить допрос? – холодно спросил лидер думской фракции. – К чему все эти любезности? Сначала ваш человек бросает меня в эту камеру, как какого-то бродягу, а вы теперь предлагаете чаю выпить? Лицемерие, Александр Дмитриевич.

– Хотите по другому? – изумился Протопопов, как могло показаться неподдельно. – Я устрою, достаточно вашего желания. Если ваша душа просит отношение как к бродяге, так почему бы не дать ей того, чего она ждёт?

Милюков промолчал.

Было видно, что «по другому» ему отнюдь не хочется и его душа совершенно ничего не просит (ну, по крайней мере, ничего из озвученного министром уж точно). Но одновременно кадету совсем не хотелось, чтобы потом «где-нибудь» вдруг всплыл факт, что после кровавой бойни, случившейся в Думе, лидер большинства как ни в чем не бывало пил чай и ел сушки в компании министра внутренних дел. Это же какой скандал поднимется, какой урон по репутации будет нанесён! Вон сколько людей полегло, скольких покалечили, тому же Гучкову руку сломали, а Милюков, как ни в чем не бывало, пьёт с вражиной чай…

– Пейте чай, пока пьётся, а то потом ведь меня в тюрьме не будет, а вы останетесь, опять же, если повезёт остаться, – улыбнулся Протопопов кончиками губ.

Милюков ещё несколько секунд поколебался, а затем, видимо решил, что выпитой кружкой чая приверженность делу не измеряется, а вот сам Павел Николаевич замёрз и трясся, как осиновый лист на ветру и без горячительного вполне возможно поляжет с температурой или чего хуже – подхватит воспаление легких. Поэтому трясущимися руками, кадет потянулся к своей чашке.

Одет он был в легкий пиджак, причём пуговицы оказались порваны после драки, и именно в таком виде ходил по улицам Петрограда.

– Ну, рассказывай Паша, как докатился до жизни такой? – спросил Александр Дмитриевич.

– Что хотите услышать, милостивый государь? – Милюков отставил от себя чашку, от которой едва не откусил кусок – зубы у Павла Николаевича ходуном ходили. – Давайте разговаривать откровенно и начистоту. Мы с вами давно знаем друг друга. Вы же понимаете, что играете с открытым огнём и максимум через час все это театрализованное представление закончится. Закончится в лучшем случае вашей отставкой, если вы сумеете доказать, что непричастны к деятельности правых террористов. Ну а если причастны… милостивый государь, полагаю, что в таком случае дело не ограничится даже каторгой.

Если Милюков отставил от себя чашку, то Протопопов, напротив, взял. Но только лишь для того чтобы отхлебнув чай, поставить его обратно.

Александр Дмитриевич взглянул на Милюкова, вытащил из-за пояса наган и навёл его на Милюкова, быстро смекнувшего, что происходит и вскинувшего руки.

– Так-так…

Не договорил.

Грохнуло ровно шесть раз.

Пули пролетели над головой Павла Николаевича и врезались в стену за его спиной.

Лидер кадетов, после того, как выстрелы стихли, так и остался сидеть с поднятыми руками.

Глаза закрыты.

Зубы стиснуты.

Губы превратились в две тонкие ленточки.

Лоб разрезает жирная капля холодного и липкого пота.

А голова втянута в плечи.

Через несколько секунд Милюков медленно открыл глаза, убедившись, что ему ничего не угрожает.

– Вы чего такое удумали…

– Просто хотел напомнить, Павел Николаевич, что ваши так называемые «друзья» придут через час, а до тех пор вы находитесь в моем полном распоряжение, – сказал Протопопов. – На всякий случай.

Милюков вздрогнул всем телом.

– Ублюдок, – прошипел лидер кадетов и съездил кулаком по столу. – Недолго тебе осталось! Ох недолго…

– Как скажете, – пожал плечами Протопопов. – Вижу, что вы не оценили мое гостеприимство… выбор ваш.

Протопопов энергично крутанул барабан револьвера, в котором остался один единственный патрон.

Положил револьвер на стол, при этом никак не комментируя свои действия. Причём, положил оружие ровно посередине стола, дулом к кадету.

Павел Николаевич наблюдал внимательно и глазами прилип к чёрному дулу револьвера, манящему такому.

– Вы предлагаете мне сыграть в русскую рулетку, я правильно понимаю? Лучше пристрелите меня сразу! – процедил он.

– Не совсем правильно понимаете, я предлагаю сыграть в «правда или действие», – сказал Протопопов.

– Хм, что будет, если я не отвечу на ваш вопрос? – спросил кадет.

– Полагаю, что действие? – министр кивнул на пистолет. – В нагане, как вам известно, семь патронов. Если вы считали, мой хороший, то патрон в барабане у нас остался один, потому что я выстрелил ровно шесть раз. Значит, Павел Николаевич, у вас в лучшем случае есть шесть попыток ответить на поставленные вопросы правильно. Все понятно, милый мой человечек?

Милюков облизал пересохшие губы.

– Но вы ведь даже не знаете совсем, где находится пуля? И выстрелить револьвер может уже сейчас…

– Я же сказал, что шесть попыток «в лучшем случае», – улыбнулся Протопопов. – А так вы правы и на вашем месте я бы не стал тянуть или врать.

– Ясно.

Милюков тяжёло вдохнул воздух и гулко выдохнул, собираясь в кучу.

– Насколько я понимаю, основная задача моего вам доклада, заключается в выяснении, прежде всего, того существенного момента, который сделал политическое положение в нашей стране шатким и постоянно меняющимся? Вы это хотите от меня услышать?

Протопопов молчал.

– Ладно, давайте попробуем разобраться, что к чему… это даже в определённой степени забавно и занимательно, что вам не безразлично, Александр Дмитриевич. А знаете почему? Все потому, что узнав все так, как есть на самом деле, не со слухов и не с домыслов, вам уже не удастся затем говорить в своё оправдание, что министерству внутренних дел не было известно реальное положение дел в стране. И оправдать своё положение, вам тоже не удастся. Хотя… кому как не вам то, о чем я стану говорить, должно быть известно достоверно.

Протопопов промолчал и на этот раз.

– Я считал всегда и теперь считаю, что основной причиной шаткости положения в нашей стране является неполнота и совершенная неискренность тех уступок, которые мы получаем от власти, – начал Милюков. – Причём я утверждаю со всей ответственностью, что все это тянется с первого же момента, когда народное движение привело к манифесту 17-го октября. Собственно, уже быстрый переход от первой уступки ко второй, от Думы законосовещательной к Думе законодательной, – сам по себе характеризует нерешимость уступающих и вынужденность уступки…

Протопопов кашлянул в кулак, выпил чай.

– Срать я хотел что вы считаете по этому поводу, Павел Николаевич, извините за нескромность. Так понятно?

Милюков снова уставился на Протопопова совершенно изумлённо.

– Что вас смутило больше – то, что я хочу срать или то, что извиняюсь за нескромность? – министр приподнял бровь, как будто удивлённо.

– Вы, пожалуйста, все же послушайте, – заявил Милюков.

– Слушаю, только учтите, что мне начинает надоедать, – министр снова потянулся к чашке чая. – Вы кстати чай пейте, остынет ведь.

– Если вы хотите конкретики, Александр Дмитриевич, то я могу с уверенностью сказать так – эти уступки были сделаны в состоянии лихорадки. А их неполнота и неопределенность, о которой я уже упомянул, заключаются в том, что никакой реальной связи с настоящим конституционным устройством они не имели. И иметь не собирались. Изначально.

Милюков коснулся одного края стола левой рукой и второго края стола правой.

– Вот здесь конституционное устройство, а вот здесь, совершенно с противоположенной стороны – уступки. Так я конкретно изъясняюсь, Александр Дмитриевич? Срать вам перехотелось?

– У нас с вами разное представление о конкретики, Павел Николаевич.

– Ладно, хотите слышать имена, значит. Ну будут вам имена, – пожал плечами Милюков, как будто бы с безразличием. – И Витте, и Столыпин указывали мне на то, что слово «конституция» не может быть употреблено, потому что оно не соответствует намерению дающего эту уступку… так конкретно? – сузил глаза лидер кадетов, легонько улыбаясь уголками губ.

– Более чем, продолжайте, пожалуйста.

– Так что совершенно ясно, что у руководящих людей была мысль, что можно ограничиться минимальной уступкой и, дав Думе законодательную власть, не делать из этого вывода, что власть монарха ограничена…

Было видно, что Милюков говоря все это, по всей видимости решил, что сумел взять Протопопова за яйца и перехватил инициативу. Однако Александр Дмитриевич очень быстро понял, к чему ведёт лидер кадетов.

– Первый прямой вопрос, господин Милюков – какое все вами сказанное имеет отношение к Государственной Думе и сформированному вами Прогрессивному блоку?

– Ну так разве можно узнать историю, если начать читать ее с конца? – философски рассудил Павел Николаевич. – Я к тому все это говорю, что началось все по моему разумению с того, что Витте в своё время убедил всех кое в чем. Что поддержку власти надо искать среди крестьянства, а не среди дворянского сословия. В тексте Петергофского совещания, если Вы не в курсе, относительно крестьян высказывалась надежда, что они будут новой опорой власти. Очевидно, это и содействовало изданию избирательного закона 12-го декабря, на основании которого состоялись первые выборы в Государственную Думу… Витте составил план борьбы с Думой в момент ее созыва и уже в это время было то совещание, под председательством государя, в котором Горемыкин брался распустить Думу на аграрном вопросе… Так что предвиделось, что аграрный вопрос встанет, что он примет нежелательное для власти направление и что Государственная Дума будет распущена на этом вопросе.

– Я верно понял, Павел Николаевич, что по вашим словам, план борьбы с Думой составили раньше, чем она начала функционировать? – уточнил министр внутренних дел.

Любопытная подробность, которую к своему стыду не знал ни нынешний Протопопов, ни прошлый. А ведь если это так, то крайне занятно получалось. Можно было понять и так, что созывом Думы власть хотела отнюдь не снять зреющие возражения и решить накапливающиеся проблемы. Нет, она выходит определённо хотела (и созывала Думу лишь для этого) убедить людей в бредовости самой идеи на практике. Мол, Вы можете мечтать сколько и о чем угодно, но все ваши мечтания не стоят и выеденного яйца, если пытаться все воплощать в жизнь. Теория без практики мертва, как говорится.

– Борьба шла не с самой Думой или народным представительством, она шла с самой идеей конституции, за монархическую власть, а народное представительство в славянофильском смысле этому нисколечко не мешало… – продолжил Милюков. – Так что это было идейное приспособление народного представительства к сохранению монархической власти в форме самодержавия. Исключение законодательного признака и замена его законосовещательным для Думы.

Задняя мысль нашей конституции при этом заключалась в том, что старая власть сохраняет за собой верховные права даже над законодательной властью.

Однако как вы знаете, Александр Дмитриевич, и знаете хорошо, хребет дворянству переломить не вышло и оно выиграло борьбу за доминирующее сословие. От того наша власть, как это часто бывает начала переобуваться на лету и отсюда последовало создание небезызвестных вам, милостивый государь, правых организаций, на которые выделялись огромные средства и которые готовы были плясать под дудку самодержавия. Это ваши Дубровины и Пуришкевичи должны сейчас сидеть на этом месте! – Милюков как будто бы распыляться начал. – Знаете из-за чего они не нашли общего знаменателя? Деньги не смогли переварить, те гигантские суммы, которые самодержавие выделяло…

Щелк.

Курок взвёлся при нажатии на спусковой крючок, провернулся барабан.

Удар.

Выстрела не последовала.

Тишина.

Патрона не оказалось.

Дуло смотрело на Павла Николаевича Милюкова, так и оставшегося сидеть с открытым ртом на другой стороне стола.

Лидер кадетов, казалось бы, поседел разом.

Протопопов аккуратно положил пистолет на стол.

– Мы разговариваем о вас Павел Николаевич, прошу простить за дерзость вам об этом напоминать.

Лидер кадетов покивал, потянулся к чашке с чаем, глотнул – протолкнул ком, вставший поперёк горла.

– Нет ли чего покрепче, может быть? – прошептал он. – Страх, как выпить хочется.

– Рассказывайте, – отрезал Александр Дмитриевич.

Глава 3

«Говори, да не заговаривайся! Ври, да не завирайся!»

Пословицы русского народа.

Там же. Допрос Милюкова продолжается.

Алкоголь таки принесли.

На столе оказалась бутылка водки. Тёплая правда, пить такую – без удовольствия, поперёк горло встанет. А тут ещё стопки не принесли – Протопопов не просил, а охранник с рожей кирпичом как-то не догадался, что водку откуда-то надо пить. Не официант таки, поэтому простительно.

Милюков взглянул на бутылку водки, затем пристально посмотрел на Протопопова и заговорил, цедя слова.

– Господин хороший, вы можете спустить курок во второй раз, но ваши запугивания, смею заверить, здесь не работают и совершенно не уместны. Я вам не мальчишка какой-то, чтобы вот так шугаться.

Лоб Павла Николаевича был покрыт глубокими, с палец толщиной, морщинами, в складках которых терялись мелкие бисеринки пота. Он держал руки под столом, не желая выдавать дрожь и хоть сколько-нибудь показывать, что методы Протопопова его беспокоят.

– Поэтому, Александр Дмитриевич, вы мне не закроете рот. Если вы хотите чтобы я продолжил говорить – слушайте. Я не могу ответить на ваш вопрос, потому что, повторяю, история не рассказывается с конца, – заключил он.

– Вы выпейте, Павел Николаевич, – сухо отреагировал Протопопов. – Расслабьтесь. Мне торопиться особо некуда, мой хороший.

Понятно, что Протопопов торопился и времени у министра внутренних дел было в обрез, но знать об этом Милюкову отнюдь не стоило. Пусть считает, что Протопопов не разделяет его точку зрения о том, что в ближайшие часы Петроград будет поднят на уши.

Пусть.

Милюков снова взглянул на водку, но притронуться – притрагиваться не стал. Хотя хотелось наверняка. Наверное, лидер кадетов возомнил, что выпей он водку сейчас и тем самым спляшет под дудку министра внутренних дел. Этого ему не хотелось делать ни в коем случае, пусть даже в таких незначительных на первый взгляд мелочах. Павел Николаевич хотел, во чтобы то ни стало, оставаться в зоне собственного комфорта. Справедливое желание, учитывая то, чем занимались сейчас лидер кадетов и министр внутренних дел.

– Так вот, Александр Дмитриевич, нравятся вам мои слова или нет, но я констатирую, что к моменту роспуска Второй Думы союз промонархических элементов с дворянскими организациями и, прежде всего, с советом объединенного дворянства, стоящим во главе их, совершенно окреп и занимался тем, что по моему сугубо личному мнению не имело отношения к реальным интересам нашего государства.

Говоря эти слова, кадет не отводил от Протопопова глаз. Да, по лбу Павла Николаевича струился холодный пот (и не только по лбу – подмышками чернело два тёмных пятнал воняло кислятиной), да его руки тряслись, а по щекам растёкся румянец. Однако все это были лишь проявления слабости физического тела, никак не духа. Духом Милюков оказался чрезвычайно крепок, на зависть многим. Особенно тогда, когда речь зашла на тему, которой он болел и за которую ратовал всю свою политическую жизнь. От того лидер кадетов был непоколебим и похоже, что он искренне верил, что на его стороне правда. Протопопов не отводил глаз и, так или иначе, чувствовал внутренний стержень своего собеседника.

Впрочем, если говорить откровенно, то таких упёртых (или упоротых?) ребят Александр Дмитриевич не раз и не два встречал в своей прошлой жизни. И чем они заканчивали – известно.

Потому что, как бы не был силён человеческий дух, он заключён в самое обыкновенное грешное тело из мяса и костей.

И у каждого тела имеется свой запас прочности.

Свой предел.

Все просто – любое тело, даже самое тренированное (чего не скажешь о Милюкове) подчиняется базовым природным инстинктам. Поэтому, глядя на пыжащегося кадета, Александр Дмитриевич понимал, что выбранная им тактика сработает. И наш герой не собирался от неё отступать.

Взвёл курок.

Положил револьвер перед собой.

Сухо улыбнулся в ответ на сказанные Милюковым слова.

– Продолжайте, – Протопопов всем своим видом давал понять, что ещё успеет выстрелить, когда настанет время «действия» и Павел Николаевич не ответит на очередной вопрос. – Крайне любопытно куда ведёт ваша история. Потому как, а мы оба это понимаем, любая история славится своим окончанием. И я полагаю к тому же, что у тех пакостей, о которых вы говорите, есть вполне конкретное имя? Ну или имена? Это мой следующий вопрос, Паша.

Милюков хмыкнул, понимая к чему клонит его собеседник.

Взял бутылку водки.

Вздохнул, когда понял, что водка тёплая.

– Столыпин, – крякнул он и, откручивая пробку с бутылки, медленно так откручивая, продолжил. – Понятия не имею какого вы о нем мнения, ведь у нас о мёртвых либо хорошо, либо никак, но этот человек стал продуктом этого союза. Помните, Александр Дмитриевич, с чем этот человек пришёл?

– Напомните. Запамятовал, Павел Николаевич.

– Ну-с, назовём это идеями этакого прогрессивного конституционализма, – лидер прогрессивного блока наконец открутил крышку с бутылки водки и положил ее на стол. – Он «рьяно» выступал за движение в сторону оного. На первых порах.

Протопопов обратил внимание, что Милюков, который охотно сыпал в общении оборотами типа «милостивый государь» или «государь» не называл Столыпина никак иначе, кроме «он», «этот человек», да по фамилии в лучшем случае.

– На первых порах этот «удивительный» человек сумел убедить в искренности своих намерений октябристов и, прежде всего, Александра Ивановича. А вам как никому известно, что Сашу не так просто убедить в чем либо в принципе.

– Гучкова? – уточнил министр. – Называйте фамилии, будьте так любезны.

– Его самого. Александр Иванович сперва выступил с горячей поддержкой инициатив этого человека, – Милюков вроде бы и улыбнулся, но на его лице застыло презрение. – Однако весь этот конституциолизм стал лишь ширмой истинных намерений. Я называю это нарицательно – столыпинская суть. Не хочу слишком уж преувеличивать свои заслуги, я просто констатирую факт. А факт в том, что именно я первым понял, что все действия этого человека так или иначе направлены на соблюдение интересов дворян, которые тесны связаны с чаяниями монархической власти.

– Конкретнее, – потребовал Протопопов. – Если вы предлагаете мне додумывать или догадываться, так дело не пойдёт.

– А что конкретнее? Как вы помните, господин министр, я на одном из первых думских заседаний третьего созыва прямо усказал Столыпину на очевидную связь политики правительства и деятельности дворянских организаций, – кадет пожал плечами, косясь на револьвер на столе. – После этого уже не нашлось идиотов, которые бы считали этого человека сторонником конституционализма. Помните чрезвычайный законодательный акт в порядке 87 статьи? Вот-вот. Столыпин мог сохранить себя у власти до той поры, пока в его услугах нуждались с обеих сторон. Вот этот человек и морочил всем голову. Причём делал это довольно успешно. Кстати, – Милюков поднял указательный палец. – Раз уж мы с вами сегодня так много говорим о дерьме, Александр Дмитриевич, то могу сказать, что Гучков, глядя на это, чувствовал себя полным куском дерьма, потому как оказался обманут, как мальчишка! Про борьбу Гучкова и Столыпина я полагаю вы знаете и я не буду останавливаться подробнее на этом. Как и про жалкую попытку найти новое думское большинство для националистов.

Милюков с довольной рожей, явно удовлетворённый сказанным, откинулся на спинку стула.

Взял чашку чая и не долго думая выплеснул остатки чая пол стол. В чашку плеснул водку, граммов сто пятьдесят.

Хлопнул разом.

Занюхал рукавом.

– Хорошо то как пошло…

Кадет был прав, желания слушать о стародавнем конфликте Столыпина и Гучкова, как и о попытке поиска новой опоры для думского большинства, у Протопопова отнюдь не было.

– Вернёмся к нашему разговору, – повелел министр.

– Пожалуйста, вернёмся, – кадет кивнул на заметно опустевшую бутылку. – Выпьете? А то как-то не очень нравится пить одному.

Протопопов промолчал. Пить он не собирался.

– Понятно. Я как то забываю, Саша, что мы с тобой отныне по разные стороны баррикад. Ты наверное хорошо понимаешь, что именно я называю столыпинской сутью?

После выпитого Милюков явно посмелел и также явно выводил Протопопова на эмоции. Однако и теперь наш герой ничего не ответил.

Между тем, Павел Николаевич налил себе ещё водку. Пить сразу не стал.

– С националистами вышел облом. – он закрутил пробку на бытулке. – Эта политика не дала большинства. Однако у Гучкова нашлись последователи в их желании обманываться властью. Я помню, что вы ждёте от меня фамилии и конкретики. Так вот, пожалуйста – таким последователем оказался мой тезка Крупенский, который образовал «группу центра» из националистов. Я не люблю давать оценку людям, но это тот ещё идиот, прости господи, что скажешь.

Милюков даже перекрестился.

Протопопов промолчал. Он понимал, что Милюков назвал фамилию депутата Крупенского только потому, что чуть больше года назад этого националиста с треском выперли из Прогрессивного блока за «сливы». Было время, когда Крупенский активно работал на Департамент полиции, как агент и кто-кто, а лидер прогрессивного блока Милюков это прекрасно знал. Не исключено, что озвучивая эту фамилию, Павел Николаевич попросту издевался над Протопоповым.

– Вот только оппозиция, господин министр, как вы помните оказалась в несколько большей численности, чем это предполагалось изначально… – продолжил кадет. – И план правительства стремительно рухнул в тартарары.

– В чем он состоял? – министр поднял пистолет. – Это второй вопрос, Павел Николаевич.

– Ясно, – Милюков сглотнул. – В горле пересохло. Давайте я сначала горло промочу…

Он выдохнул, поднял чашку и выпил залпом водку. Одним глотком.

Вздрогнул всем телом.

Продолжил.

– В чем он состоял, этот план, я не отвечу, пожалуй. Потому как прямых сведений на этот счёт я не имею, – сообщил Павел Николаевич и уставился на министра внутренних дел. – Стреляйте стало быть, милостивый государь. Если суждено мне помереть вот так – что же…

Просить себя дважды Протопопов не стал.

Выстрелил.

Однако и на этот раз самого выстрела не последовало – щелчок удара курка лишь нарушил повисшую тишину.

Повезло лидеру кадетов. Снова.

Было видно как Милюков, в который раз по ходу их содержательной беседы, изменился в лице. Теперь его румянец стал пятнистым, как шкура у леопарда.

– Следующий вопрос, стало быть, – заплетающимся языком сказал кадет.

– В чем состоял этот план? – повторил Протопопов, снова взводя курок револьвера.

– Так нечестно, милостивый…

Павел Николаевич недоговорил – снова послышался щелчок. И вот уже в третий раз подряд лидеру Прогрессивного блока чертовски повезло – удача в этот день осталась на его стороне. Однако в барабане осталось всего три «неосвоенные» секции. И в любой момент из дула револьвера могла вылететь пуля.

Все это Милюков понимал более, чем отчетливо и немалых трудов ему стоило держать себя в руках. Он заёрзал на стуле, схватился руками за столешницу.

– Отвечайте на вопрос, Павел Николаевич. Я могу его повторить, если вы вдруг не расслышали?

Револьвер Протопопов не опускал до сих пор.

– Ладно… – кадет помассировал виски. – Я скажу, что есть и то, что сам знаю, а устроит это вас или нет – решайте. В то время говорили, что этот так называемый план состоял в создании большинства, которое само бы выступало о превращении Думы из законодательной в законосовещательную. Вы ведь помните, Александр Дмитриевич, как тогда поднялась политическая температура на заседаниях…

– Фамилии называйте, господин Милюков, – перебил Протопопов.

– Родзянко. Вот вам фамилия? Он потребовал тогда конституции. Потребовал весьма определенно. Я говорил это или нет, не помню уже. Он заявил… уф-ф, – Милюков снова принялся растирать виски. – Коковцов тогда еще включил интересные пункты, ну вы наверняка помните про формулировки о необходимости противостояния беззаконию в стране.

Клац.

Снова раздался щелчок удара курка.

Милюков на этот раз аж подпрыгнул от неожиданности.

– Почему вы выстрелили?!

– А вот вы мне сами скажите – почему? Видать у меня аллергия возникает, когда меня водят за нос, – пояснил Протопопов, проскрежетав эти слова.

– Я рассказываю, подождите… господи, Павел Николаевич… одна попытка…

Наблюдая за блеянием Милюкова со стороны, Александр Дмитриевич отчетливо понимал, что кадет находится на точке слома. К нему наконец-то пришло отчетливое понимание, что следующий выстрел может стать последним. Это очень развязывает язык. Дух духом, а для любого духа должно быть тело. Сейчас же все указывало на то, что тела кадет лишится при следующем выстреле. А ещё духом единым ты больше не станешь проводить думские заседания и ту же водку ты тоже не сможешь жрать.

– Сейчас ещё чуть-чуть водочки, с вашего позволения горло промочить, Александр Дмитриевич. Тяжёлый у нас разговор.

Милюков плеснул себе новую порцию водяры и тут же выпил.

Глаза его помутнели.

– Коковцев тогда сказал мне в лицо примерно следующее: Слава Богу, у нас нет парламента. Так и сказал, представляете? Этот, как и Столыпин начал с декораций конституционализма. А по факту он вместе с демагогом Барком работал на придворные кружки и общественное настроение. Вот вам еще одна фамилия, Александр Дмитриевич. Это тот человек, который лишил бюджет поступлений с водки и вызвал увеличение акцизов на все товары.

Протопопов кивнул – с Барком, кстати, кадет попал в самую точку. Масон. И мудак, который держался на своём посту лишь благодаря политике раздвигания булок своей старой жопы. Человек, который погряз с ног до головы в финансовом капитале западных стран. Если бы у Протопопова имелся некий список «на истребление» то Барк оказался бы в нем отнюдь не на последних местах.

Милюков продолжил.

– Бог любит троицу, но когда произошла следующая перемена власти никто уже не попытался преследовать интересы дворян также скрытно, как прежде. И никто уже не заигрывал с думским большинством. Было решено давить Думу, чем и занялся Горемыкин. Он отказался отвечать на наш запрос с той удивительной формулировкой, что совет министров якобы есть совещание, учрежденное при государе. И следом он безапелляционно вторгся в нашу законодательную инициативу в проекте о женских учебных заведениях. Ну и… вы наверняка помните привлечение Чхеидзе по 129 статье, за которым последовала бюджетная борьба и наше стремление приступить к бюджету лишь после того, как Дума проведет закон о неприкосновенности депутатской свободы слова. Вы просите фамилии, Александр Дмитриевич и я называю вам фамилии истинных патриотов. Записывайте.

– Патриотов? – Протопопов приподнял бровь.

– Как ещё называть тех людей, которые несмотря на разницу во взглядах на внешнюю политику и на способы борьбы во внутренней политике, стали на точку зрения поддержки правительства? – прошипел Милюков, подавшись вперёд и обдав перегаром министра. – И я отмечу, что мы были обескуражены, узнав, что правительство хочет распустить Думу…

Протопопов снова закивал. Если то, что говорил Милюков было правдой, то выходит правительство наступило себе на хвост. И сделало оно это в тот момент, когда настала долгожданная идиллия.

– Кто выступал с инициативой роспуска Думы? – прорычал Протопопов.

– Маклаков, – ответил кадет после небольшой заминки.

– Понятно.

Александр Дмитриевич теперь уже знал, что бывший министр внутренних дел Маклаков был масоном, причём достаточно активным. Потому ничего удивительного в его инициативе по роспуску Думы не было. Стабильность масонам не нужна. Совсем. И если она наступает – ситуацию в обязательном порядке необходимо изменить со стабильной на нестабильную.

– Расскажите подробнее, – велел Протопопов.

– Вы полагаю итак знаете, как все произошло?

Возможно прежний Протопопов и знал подробности, но увы наш герой не мог припомнить деталей тех событий, хотя честно пытался сделать это. Однако не всегда память бывшего министра безотказно передавалась владельцу этого тела. Бывали и промахи. Сейчас вот настал один из них.

Поскольку Александр Дмитриевич промолчал, Милюков счёл лучшим для себя продолжить, чтобы от греха подальше министру не вздумалось выстрелить.

– Маклаков составил записку государю, в которой он выступал за примирение с Германией и указывал опасность сближения с нашими союзниками после войны…

– Но вы ведь знали об этой инициативе Маклакова заранее, до заседания, на котором выразили поддержку правительству? – Протопопов сузил глаза, не стоило забывать, что кое-чего Александр Дмитриевич помнил по своей настоящей памяти. – И несмотря на это выразили полное доверие правительству и поддержали кабинет министров? Отчего тогда вы передумали поддерживать правительство в последствии?

Надо отдать должное – Павел Николаевич не растерялся нисколечко, хотя своим вопросом наш герой намеревался загнать Милюкова в тупик.

– Мне ли напоминать тебе, Саша, какие вести начали поступать от информаторов с фронта…

– Кто докладывал?! Фамилии! – Протопопов поднял пистолет тотчас. – Это уже вопрос.

Милюков взглянул на чёрное дуло пистолета, смотревшее ему в лицо.

– Демидов, Пуришкевич – эти зимой. А в мае, как ты помнишь, туда поехал сам Родзянко. Он хотел убедиться, что распускаемые служи преувеличены. Но Галицийский фронт, отступление…

Протопопов медленно опустил пистолет.

– Отсюда и последовало заявление о необходимости правительства общественного доверия. Такая формулировка наиболее обобщала и объединяла всех… за исключением «прогрессистов» и более левых, которые остались стоять за «ответственное министерство». Ты спрашивал как появился прогрессивный блок. Вокруг этой формулировки. Потому как ни левые, ни правые нас тогда не поддержали. Теперь понятно для чего я рассказывал тебе историю?

– Как блок нашёл поддержку в Госсовете? – вопрос Милюкова Протопопов пропустил мимо ушей. – Кто этому способствовал?

– Нам сочувствовал граф Олсуфьев. Небезызвестный вам, Александр Дмитриевич, – Милюков взял себя в руки и не преминул запустить шпильку Протопопову.

Графа прежний министр знал более чем хорошо, что правда, то правда. Достаточно сказать, что они вместе были членами делегации (Александр Дмитриевич Протопопов ее возглавил) от Государственной Думы, которая в 1916 году посетила Великобританию, Францию и Италию. А потом в Стокгольме, по инициативе этого самого Олсуфьева, Протопопов встретился с Варбургом… но это другая история, из которой, кстати, росли корни ненависти к министру внутренних дел.

– В Госсовете у большинства имелось требование создания сильной власти и прямое указание на нежелательные стороны внутренней политики: борьба с национальностями, преследование печати, сословное разъединение вместо объединения… Таким образом образовался прогрессивный блок Государственной Думы.

– Были ли в правительстве те, кто способствовал его созданию?

– Ну…

– Это вопрос, Павел Николаевич, лучше бы вам ответить.

– Кривошеин через посредничество Крупенского. Кривошеин ждал своего премьерства и он ведь был уверен, что разно или поздно возглавит правительство, я полагаю ты можешь припомнить об этих его чаяниях, много слухов ходило, – затараторил Милюков. – Самая первая попытка переговоров связана с этим… Его видели желательным премьером.

Протопопов впитывал. Именно Кривошеин в своё время по сути создал Особые совещания по транспорту и продовольствию. Сейчас он возглавлял Красный Крест…

– Ещё называли Гучкова Александра Ивановича, того же Хвостова на пост премьера… Но как ты знаешь, Саша прогрессивный блок это отнюдь не орудие для достижения политических целей в чьих либо руках. Нет, мы стали новой независимой силой. Во многом ввиду того, что наш блок был связан с Кривошеиным, Горемыкин принял крутые меры и распустил Думу. Ну ты помнишь тот конфликт между Горемыкиным и Кривошеиным? А ведь «министерство доверия» мыслилось без Горемыкина. Отсюда его категоричность ко всему.

– Если все было так хорошо и блок преследовал исключительно благие цели, отчего Государь подписал роспуск, уважаемый? – усмехнулся Протопопов. – Как то не бьется?

– Стало быть, ты… вы помните, что на первом же заседание, когда мы вели переговоры о блоке, стало известно, что Государь желает командовать армией? – Милюков от волнения переходил с «вы» на «ты» и обратно. – И вы стало быть помните, что занятие поста главнокомандующего подвергало опасности нашу страну?

– Это ещё почему?

– Хотя бы потому, что Государь не может быть ответственным лицом. И на это мы указали в своём письме Государю. Увы и ах, впоследствии царь воспринял это как личную обиду.

– Теперь то ты понимаешь, что вы ошиблись в своих оценках? – Протопопов приподнял бровь.

Милюков не ответил. Тогда Александр Дмитриевич задал свой следующий вопрос.

– Именно поэтому, поняв, что просчитались, вы решили устранить Государя? Кто был организатором, Павел Николаевич? Кому не нужен успех России?

Милюков молчал.

А потом, отчетливо понимая что молчание Протопопова не удовлетворит министра и за не ответом последует «действие», кадет бросился к револьверу на столе.

Сдали нервы.

У Павла Николаевича они тоже оказались не из железа.

Понятно, что у изрядно накачавшегося водкой Милюкова ничего не вышло. И в принципе затея его была обречена на полный провал с самого начала. Но осознал это лидер Прогрессивного блока только тогда, когда после хлесткого удара Протопопова ребром ладони в кадык, упал на пятую точку и схватившись за горло начал задыхаться. Павел Николаевич спешно отполз к стене, пытаясь спастись от настигающего его министра внутренних дел с револьвером в руках.

Однако от Протопопова было не уйти. Александр Дмитриевич настиг кадета, приставил дуло револьвера в лоб Милюкову и спустил курок, в котором по всей логике оставалась та самая последняя пуля. Однако и на этот раз от револьвера лишь раздался щелчок. Выстрела не последовало. Барабан был пуст, а все потому, что Протопопов предусмотрительно вытащил пулю прежде чем начать свою игру.

– Гучков… это Гучков… – зашептал кадет.

Протопопов наклонился над Милюковым, который с перепугу превратился в жалкое подобие самого себя и расплакался. Под Павлом Николаевичем растеклось пятно – штаны в районе промежности стали мокрыми.

– Пристрели меня… – зашипел Милюков. – Слышишь? Пристрели?! Я не вынесу такого позора!

Он схватил руку Протопопова, держащую пистолет и принялся судорожно нажимать на пальцы министра, дабы выстрелить. Но барабан револьвера лишь вращался, раздаивались глухие щелчки.

– Живи, по крайней мере пока, – Протопопов примирительно похлопал кадета по щеке.

Выпрямился, вырывая пистолет из скрюченных рук Павла Николаевича. Подошёл к двери, выходу из камеры и, открыв ее, бросил охраннику.

– Отведите этого господина в общую камеру.

Распорядившись, Протопопов уже собрался возвращаться к столу, дабы ожидать следующего думца на допрос. Но в этот момент случилось так, что к министру подбежал Курлов.

– Саша, Голицын приехал, – шепнул он.

– Чего ему надо?

– Хочет видеть тебя и трясёт бумагами.

– Что в них?

– Говорит, что покажет только тебе.

– Веди его сюда, потолкуем.

Протопопов задумался, пытаясь понять чего нужно здесь премьеру. А потом велел вести на допрос новых умельцев из камер. Понятно, что от премьера не стоило ожидать ничего хорошего. Но раз он хочет говорить – так тому и быть.

Глава 4

Как мы помним Николай Дмитриевич Голицын к моменту описываемых событий был человеком хорошо так потоптавшим Землю почти семь десятков лет. Однако обычно держался он бодрячком, не выдавая свой возраст и все видели в нем человека хорошо знающего себе цену, элегантно одевающегося и держащего осанку заправски и по военному. Но и на старуху бывает проруха – после событий в Думском зале Таврического дворца, Голицын сильно сдал и не был похож сам на себя образца сегодняшнего утра.

Глаза навыкат. Краснючие – полопались капилляры.

Усы (а усы к Николая Дмитриевича – это предмет отдельной гордости) растрепаны, не имеют былой формы. А рубаха не заправлена в штаны, что и вовсе непозволительно.

В таком непотребном для премьера российского правительства виде, Голицын влетел в коридор по которому тянулись двери в камеры и, завидев перед собой Протопопова, буквально запрыгал к нему.

– Александр Дмитриевич, батюшка! Я вас то как раз искал!

Сделав последний «прыжок», он застыл перед министром внутренних дел и взглянул Протопопову в глаза своим совершенно жалким взглядом.

– Извольте выслушать…

– Вы говорите, говорите, – Александр Дмитриевич почувствовал от Николая Дмитриевича лёгенький шлейф перегара.

Судя по всему, Голицын не терял время зря и успел угостится для успокоения души и судя по всему сделал это в одиночестве. Ну это на самом деле не мудрено, в другой ситуации Протопопов сам бы не отказался пропустить стопочку для профилактики.

Поняв, что министр учуял перегар, Голицын принялся расшаркиваться и оправдываться.

– Это я чтобы голова работала выпил, не обращайте внимания, Александр Дмитриевич, я трезвенький…

– Давайте к делу, мой хороший, опустим подробности, – перебил Протопопов. – Господин Курлов сообщил, что у вас ко мне есть некий серьёзный разговор. Я вас слушаю. О чем говорить будем?

Голицын подобрался, огляделся. Завидев, что в коридоре они с Протопоповым не одни, взял Александра Дмитриевича под локоть и потянул к аппендиксу, где располагалась дверь в уборную для сотрудников. Пахло там, мягко говоря, не очень (понятно, полагаю, что никто особо не задумывался о чистоте в тюрьме), но противиться Протопопов не стал – если так комфортнее премьеру, то ради Бога.

Спрятавшись в аппендиксе, Голицын ещё раз огляделся и убедившись, что их никто не подслушивает, коснулся обеими руками локтей Протопопова, который скрестил руки на груди.

– Ох и напугали вы меня, милостивый государь, ох и учудили вы… – начал Голицын. – Думал сердце не выдержит за всеми этими вашими разборками и перестрелками. Как же я признаться растерялся, когда все это завертелось в Думском зале! Кто? Где? За кого? Как? Как я заметался!

Протопопов внимательно слушал, смотря премьеру в глаза.

– Ну вы сами разобрались то за кого, кто и где, Николай Дмитриевич? – прямо спросил министр. – Пора бы определяться.

Никакого секрета не было в том, что Голицын, следуя своей природной сути, всегда занимал сторону сильного и от этого плясал, не имея четкой собственной позиции по вопросам, но выражая интересы большинства, как внутри кабинета министров, так и в любых других ситуациях, когда решение требовалось принимать. И вот эти слова о том, что Николай Дмитриевич «заметался» лишь подтверждали его привычную жизненную позицию – максимально обезопасить себя и сделать минимальной свою ответственность.

Проблема только в том, что теперь положиться Голицыну было не на кого, а какие-то решения принимать требовалось по-прежнему. Все эти «риттихи» (читай треповцы), «кригер-войновские», «феодосьевы» и «шаховские» с одной стороны и щегловитовцы «рейны», «раевы», «кульчицкие» и прочая, прочая, прочая – растерялись и прикинулись австралийскими страусами, не желая занимать ту или иную позицию по случившемуся, а соответсвенно формировать большинство, к которому бы Голицын мог благополучно примкнуть. То есть, вроде как события в Таврическом дворце четко обозначили расклад и показали на чей стороне мяч в игре в текущую минуту, а с другой никто не хотел рисковать и мириться с происходящим. Возможно предполагая, что мяч этот очень скоро у текущих лидеров насильно отберут… Как бы то ни было, но сейчас Голицын совершенно не понимал, что делать. Но понять он все-таки был обязан, потому как премьер.

Ну а щегловитовцы и треповцы растеклись по Петрограду. Курлов доложил, что сразу в нескольких местах по столице начались секретные совещания, на которых как раз и предстояло выработать позицию большинства. Понятно, что Протопопов не знал теперешних истинных намерений ни одной из правительственных групп, но зато министр знал, что Голицын, не примкнувший ни к треповцам, ни к щегловитовцам, чувствует себя ничуть не лучше, чем говно в проруби, ожидающее своего часа и берега, к которому можно прибиться.

Одно было очевидно – старичок совершенно обескуражен и боится, что любое его решение выйдет боком. Не имея собственной политической воли и четкой программы действия, он хотел, чтобы вся эта ситуация замялась и в идеале не зацепила премьера.

Ну-ну.

Видя, что Голицын не спешит с ответом на поставленный вопрос, Протопопов задал его снова.

– Так что, разобрались за кого, кто и где, Николай Дмитриевич? – а потом добавил перцу. – Знаете ли, милостивый государь, очень странное желание быть политической амебой тогда, когда ты возглавляешь правительство огромной страны в столь непростые времена?

– Александр Дмитриевич…

– Я то Александр Дмитриевич. Ты сам то кто?

Голицын проглотил слова Протопопова, наконец, отпустил его руки, в которые вцепился, словно тисками. Закрыл глаза, запрокинул голову и гулко выдохнул, обдавая Протопопова перегаром.

– Что же вы натворили, Александр Дмитриевич, – прошептал он. – Я теперь могу сказать вам, причём с большой степени определённостью, что будет дальше.

Он вернул голову в исходное положение. Глаза правда не открыл, помассировал подушечками пальцев виски.

– Ну вы договаривайте, – предложил Протопопов.

– А что договаривать, – Голицын всплеснул руками. – Вам самому непонятно, что будет теперь из-за вашего безрассудства… ой-ой, что же делать…

Понимая, что упражнения Голицына в поиске решений вопросов на дне стакана, не прошли без следа и Николай Дмитриевич не до конца трезво соображает, Протопопов решил немножко выправить разговор.

Как?

Попросту схватил щуплого старикашку за шкирку и хорошенечко приложил его спиной о стену.

– Послушай меня, пора бы тебе понять – ты сам кто, я ведь неспроста спрашиваю? Николай Дмитриевич или какой-то безвольный пацан Коля?

– Я-йа… – Голицын закашлялся, Протопопов придавил его локтем.

Больно? Да. Зато премьер быстро трезвел, пуча на министра глаза.

– Отпустите…

– Не отпущу. Пора бы тебе иметь политическую ответственность. Все эти твои треповцы и щегловитовцы ни хрена не одупляют, что происходит в стране на самом деле. И без отмашки сами ничего не могут сделать.

Наверное, Протопопов продолжал бы также придушивать по свойски несчастного премьера и через минуту другую наверняка бы выбил из того признания по чью сторону баррикад Голицын находиться, однако Николай Дмитриевич вдруг потянулся за пазуху и достал оттуда лист бумаги.

Вытянул лист на дрожащих и ходящих ходуном руках, пытаясь его всучить Протопопову. Завидев лист и припомнив, что Курлов говорил будто Голицын требуя Протопопова тряс некими бумагами, Александр Дмитриевич отпустил старика. Взял лист из его рук, приподнял бровь, пробежавшись глазами по строкам, составлявшим его содержимое.

– Прокомментируйте, мой хороший, это что? – спросил он.

Голицын закашлялся, упираясь ладонями в колени и сплевывая мокроту.

– Телеграмма…

– Понятно, что вы мне не нотную грамоту принесли, – Александр Дмитриевич вновь пробежался глазами по листу, зачитывая содержание телеграммы вслух.

Мы же для удобства восприятия приведём полный текст телеграммы прямо тут:

«Телеграмма генерала М. В. Алексеева Государю императору

16 января 1917 г.

Телеграмма номер 237

Принял Кулаков.

Всеподданнейше доношу телеграмму генерал-адъютанта М. В. Алексеева из Ставки шестнадцатого сего января:

Сообщаю Государю Императору, что мне стало известно о бесчинствах и неправомочных действиях, которые были предприняты в столице в Петрограде группой заговорщиков во время возобновления сессии Думы.

Считаю необходимым немедленно отбыть к Вам на личную аудиенцию с предложениями лучших решений, которые возможны в столь непростой ситуации во избежании последующих эксцессов и во избежание повторения ситуации, которая без всякого сомнения грозит перекинуться в другие большие центры России и сим дестабилизирует ситуацию вокруг готовящегося весеннего наступления.

Вижу опасность окончательно расстроить и без того неудовлетворительное функционирование железных дорог. А так как армия почти ничего не имеет в своих базисных магазинах и живет только подвозом то нарушение правильного функционирования тыла будет для армии гибельно в ней начнется голод и возможны беспорядки.

Если от Вашего императорского величества не последует акта способствующего общему успокоению власть завтра же перейдет в руки крайних элементов и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше величество ради спасения России и династии поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия и поручить ему образовать кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему величеству противное бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего императорского величества.

Буду завтра к 12 часам дня 17 января, генерал-адъютант Алексеев.»

Зачитав содержание телеграммы, Протопопов несколько секунд молчал.

Переваривал эти строки от генерала Алексеева.

Понятно.

Борзенько так-то…

Голицын наконец пришёл в себя, выпрямился:

– Скажите спасибо, Александр Дмитриевич, что у меня свои возможности имеются и мне удалось эту телеграмму получить, – не без гордости сказал премьер. – Надеюсь теперь то вы понимаете отчего у меня такое дрянное настроение?

– Государь получил эту телеграмму? – спросил Протопопов, стараясь сохранять спокойствие.

– Увы… – Голицын только развёл руками. – Сделать так, чтоб Государь император ее не получил – мне не под силу, да вы и сами понимаете, что это ничего не изменит.

– Понимаю…

– Теперь то вам ясно, чего я к вам прибежал на всех порах? Вы своими действиями…

– Заткнитесь, а? – оборвал премьера Протопопов.

Он перечитал телеграмму Алексеева вот уже в третий раз подряд. Что и следовало ожидать, собственно. В ставку немедленно сообщили о случившемся Думском зале Таврического дворца, а Алексеев не преминул возможностью воспользоваться и ситуацией и вмешаться с пользой для себя. Особо исчерпывающей информации по тому каким образом Алексеев собрался исправлять ситуацию, ее не было. Но из телеграммы отчетливо следовало, что Алексеев не прочь перекроить нынешнее правительство, а судя по некоторым намёкам в телеграмме, то генерал вовсе не прочь пойти дальше в своих политических запросах. Тем более, что внешне случай для этого видится более чем подходящий и Александр Дмитриевич даже рискнул предположить – как будет строится завтрашний разговор генерала Алексеева с Государем. Министр внутренних дел сошёл с ума и своими действиями паразитирует работу общественных организаций. Ну а дальше по тексту – ставит под угрозу весеннее наступление армии и грядущую союзническую конференцию. И вообще сумасшедший Протопопов попросту выставляет Россию перед союзниками полными идиотами, у которой правая тука не ведает, что делает левая пятка.

– Я то может и помолчу, Александр Дмитриевич, но я надеюсь, что вам более чем понятно, что Алексеев настроен решительно и может так случится, что в скором времени и мне, и вам, милостивый государь, придётся замолчать навсегда? – оживился Голицын. – Ну или вешать в тех местах, где нас с вами никто уже и слушать не станет – я про каторгу, господин министр!

– Боитесь, Николай Дмитриевич? – Протопопов улыбнулся в ответ.

Сложил телеграмму, отдавать листок Голицыну не стал. Оставил себе – спрятал во внутреннем кармане пиджака.

– Боюсь, – честно признался премьер. – Когда Алексеев узнаёт, что сталось с некоторыми его дружками, как Гучков… страшно подумать, что будет тогда.

Голицын аж поёжился.

– Бойтесь. Но только учтите, что если вы хотите что-то исправить, то уже сейчас от слов на необходимо переходить к действиям, – заметил Протопопов.

– Что вы предлагаете делать? – тотчас откликнулся премьер. – Извольте обьяснить, я крайне туго соображаю сейчас, прошу простить.

В этот момент в допросную заводили господ Гучкова, Чхеидзе и Керенского. Протопопов кивнул в из сторону.

– Видите голубчиков? У меня на руках признание Милюкова, что эти твари надумали совершить цареубийство. И моя задача выбить из них это признание. Вы в деле?

– Но ведь Алексеев докладывает, что… ваша… деятельность является подрывной и парализует общественные организации, – шептал Голицын. – Господа руководители общественных организаций арестованы и находятся в тюрьме в столь непростой момент, а Александр Иванович ещё и покалечен… прости господи. Вы ведь понимаете, Александр Дмитриевич, что в их отсутствие в общественных организациях начнётся передел власти, что опять-таки все разрушит!

– Повторяю, Николай Дмитриевич – единственной целью Гучкова и ему подобных нелюдей является свержение самодержавия и если говорить о войне и союзниках, то они спят и видят, чтобы показать неумелость нашего Государя управлять Россией в столь непростое время. Итак – вы в деле?

Голицын ничего не ответил, но вздрогнул – из-за того же Гучкова, который был достаточно близок с Алексеевым, могли начаться самые серьёзные неприятности. Николай Дмитриевич слишком хорошо это понимал. Поэтому при виде Гучкова даже побледнел.

– Проблемы не будут решены, пока премьер тряпка, а вы, уж извините, Николай Дмитриевич, производите именно такое впечатление, – процедил Протопопов. И выдержав паузу, добавил. – Вот вам ещё вопрос на засыпку, мой хороший, как вы думаете – если показания Милюкова подтвердятся и выясниться, что эти господа готовили теракт… как в таком случае отреагирует Государь на подобные известия?

– Как… – выдавил из себя Голицын.

– Полагаю, что он задастся вопросом, почему его премьер, будучи в курсе готовящегося покушения, сидел на жопе ровно, сложив на коленках свои лапки?

– Так я знать о нем не знал…

– Теперь знаете, Николай Дмитриевич. И если все это правда, то ваше бездействие можно классифицировать, как государственную измену. Говорю вам это как министр внутренних дел.

Эти слова Протопопов произносил с улыбкой, но его улыбка буквально обжигала Голицына, который ровным счётом не знал куда себя деть и похоже, что уже сто пятьсот раз пожалел, что вообще сюда пришёл.

– Вы знаете, что отчизна в опасности, но ничего не делаете для того, чтобы исправить ситуацию…

Голицын колебался.

Да, премьер отчетливо понимал, что сейчас (и особенно после вступления в игру Алексеева) «большинство» отнюдь не на стороне министра внутренних дел. Однако будучи продуктом царского режима, назначенным по воли престола, Николай Дмитриевич не мог признать, что царь несостоятелен и не мог вот так вот переметнутся в другой лагерь. Это было бы равносильно тому, что признать собственную несостоятельность. А значит расписаться под всеми теми обвинениями, которые выдвигались правительству тем же генералом.

Что и говорить, выбор перед ним стоял более чем сложный. И если он хотел что-то изменить, Голицыну придётся идти против своего нутра и против своей природы.

Ну бывает и так.

Глава 5

«Революция не постель из роз. Революция – это битва между будущим и прошлым».

сказал Фидель Кастро

День. Там же.

Ну что сказать.

Понеслась коза по ипподрому.

По другому тут, наверное, не выразишься, чтобы точнее отразить те события, которые будут происходить в столице Российской Империи ближайшее время, а возможно даже – ближайшие часы. Ипподром здесь выступит сам Петроград, на права российской столицы, а козой… ну козой может стать тот же генерал-адъютант Алексеев, ибо по тону и духу его приведённой выше телеграммы Государю, становится понятным и очевидным, что настроен Михаил Васильевич крайне и крайне решительно.

На свершения настроен.

Ну и наверняка уверен в своих силах, раз телеграмма такая беспрецедентно безапелляционная. Смекнул генерал, что в Петрограде запахло жаренным и решил не оставаться в стороне, когда начнётся раздел пирога и закрутится основная часть событий. Понятное желание старого и опытного вояки, а в том, что Михаил Алексеевич – хваткий тип, так в этом сомнений ни у кого не может быть…

Более чем понятное желание, можно лишь снова повторить эти слова.

Как мы помним, курить Александр Дмитриевич не курил, но прямо сейчас стрельнул парочку папиросок у одного из тюремных сотрудников. Почувствовал прямо-таки тягу к никотину, которую забило его прежнее тело. Ну и будет чем заняться, пока он дожидается, когда будут исполнены некоторые распоряжения, которые Протопопов отпустил сразу после разговора с Голицыным. Сам Николай Дмитриевич, кстати остался здесь, и всем своим видом давал понять, что не понимает направления дальнейших действий, а от того ничего не предпринимает.

Так вот, выйдя на свежий воздух, дабы во-первых табачком подымить, а во-вторых устаканить мысли на холоде, Протопопов вздохнул полной грудью и огляделся. Время хоть и перевалило давно уже за полдень (счёт времени Александр Дмитриевич, честно говоря потерял в суете, а часы тупо потерял где-то в Думе – вылетели во время всеобщего умопомешательства), но на улице все ещё был крепкий морозец, который хорошенько вправлял мозги на место и позволял сосредоточиться.

С места, на котором стоял Протопопов, он отчетливо видел, что народ, который собрался по ту сторону моста, не расходился до сих пор. Более того, как и думал господин министр, людей становилось все больше. Изначальное количество народа, бывшее на момент, когда арестанты только прибыли сюда, возросло примерно в два раза.

Что-то потаённое, лежащее глубоко в общественном сознании, оказалось подковырнуто резонансными событиями в Таврическом дворце. Что-то, что вылезло чирием на теле предреволюционного Петрограда. И за министерством внутренних дел было это потаённое засунуть обратно, куда подальше, но никаких распоряжений Александр Дмитриевич не отдавал – ни лично, ни через своих доверенных лиц. Во что это выльется – будем смотреть. Однако уже сейчас было понятно, что очень скоро полиция, которая не пропускает людей через мост, окажется бессильна и раступиться (ну… или получит такой приказ). Вместе с тем народ продолжал стекаться и некоторые из «заскучавших» расходились от моста большими такими группами по несколько десятков человек. Как и большинство присутствующих – подпитые, стихийно появившимися на улицах алкоголем.

Кстати алкоголь появился здесь в больших количествах отнюдь не с бухты барахты. Наливали водку и раздавали бутылки с десяток другой крепких ребят, пришедшие с сумками… между прочим, весьма знакомых ребят господину министру. А что следует отметить особо, алкоголь тот был довольно дорогим, бутилированным, такой до введения сухого закона охотно подавали в лучших питерских ресторанах. Потом же, последнее время, этот алкоголь также охотно конфисковывали, изымая у питейных заведений до проведения следствия и суда. Понятно, что не все бутылки оставались на хранении и многие из них оседали в карманах конфискантов, но большая часть спиртного хранилась на складе вещественных доказательств соответствующего ведомства.

Наблюдая за событиями у моста, Протопопов жадно выкурил в четыре полных затяжки первую папироску. Почувствовал, как приятно закружилась голова от порции никотина и смол. Закрыл глаза, находя в этом извращённое наслаждение. Потом достал вторую папироску и ее уже курил более размеренно.

Надо ли объяснять, видя все происходящее у моста, что Михаил Васильевич Алексеев вмешался не просто так? Вести о том, что случилось в столице сегодняшним утром, наверняка достигли генерала если не сразу же, то максимум через пол часа после того, как случился эпический думский погром Прогрессивного блока и левых радикалов. Однако как человек осторожный и стратегически грамотный (неожиданный удар можно нанести только один раз, а потом следует позиционная атака, требующая время), Алексеев взял некоторое паузу на то, чтобы оценить ситуацию со своей колокольни. Взвесить все риски, понять, что он получит, если сделанная ставка сыграет, а что получит, если его игра провалиться и станут искать виноватых. И видимо плюсы, которые генерал-адъютант выявил, перевесели минусы на виртуальной чаше весов. Сомневаться в том, что теперь Алексеев выступит всей своей мощью не приходится. Но и тут его не будут встречать хлебом и солью, это Протопопов мог гарантировать уже сейчас…

И что любопытно, «чудесного освобождения» господ депутатов так и не произошло, хотя с момента их задержания минуло порядка четырёх часов. Время достаточное для того, чтобы все кто не знал об арестах – узнал. Ну и поиграл политическими мышцами, чтобы тотчас высвободить арестантов. Но нет, ничего подобного не происходило. Протопопову не было известно даже о звонках, которые бы могли поступать на имя начальника тюрьмы, на имя Курлова или на его имя. Тишина была полная и по всем фронтам. Либо никто не хотел подставляться, видя какой общественный резонанс вызвало задержания членов Прогрессивного блока и радикалов. Либо Алексеев, как и любые другие политические (и экономические тяжеловесы Российской Империи) не считали это выгодным для себя. Учитывая, что дело семимильными шагами шло к переделу – второй вариант смотрелся более предпочтительным и понятным. Никто из «игроков» не хотел сам себе плодить конкурентов в час раздела.

Все они решали – пользоваться как им казалось выгодно подворачивающейся ситуацией, или продолжать сидеть сложа руки.

Когда Протопопов докуривал уже вторую сигарету, к нему на улицу вышел Курлов. В отличие от Александра Дмитриевича, который вышел на мороз на легке (как мы помним он хотел остудиться), Курлов оделся.

Встал рядом.

Тоже закурил.

С минутку помолчали, покурили, наблюдая за движением народа у моста. Там первые поддатые смельчаки пытались спрыгнуть на лёд реки (как бы они оттуда выбирались – другой вопрос, но по пьяни мало кто задумывается о подобном), а другие пытались перелезть через ограду из полицейских по самому мосту.

Не получалось.

Пока.

Потому как полицейские все менее проявляли рвение.

– Неожиданно, конечно, – наконец, Курлов нарушил тишину.

– Ты про что? – откликнулся Протопопов.

– Про Алексеева так то. Я не думал, что он так рано начнёт наглеть.

Протопопов почувствовал, что говоря эти слова, Курлов косится на него. Поворачиваться к Павлу Григорьевичу Александр Дмитриевич не стал.

– Я полагаю, что это твоя ошибка Саша, что ты наехал на послов, – продолжил Курлов. – Без них мы бы ещё выиграли время и смогли бы поработать с развязанными руками.

– Ну посмотрим, ошибка или нет, – Протопопов не стал спорить. Не к чему. Но ошибкой он свой поступок точно не считал.

– Посмотрим, – Павел Григорьевич докурил, выбросил папироску. Посмотрел несколько секунд на толпу по ту сторону моста. – Минут двадцать и мои ребята начнут их пропускать. Ты точно уверен, не переусердствуем?

– Уверен, Паш.

– Ладно, – Курлов поёжился на морозе. – Ты ещё долго здесь будешь стоять? Все трое уже в камере. Фотограф пришёл. Протоколы допроса подготовлены. Все как ты просил.

– Докурю и иду.

Павел Григорьевич кивнул и кутаясь в пальто, забежал обратно в помещение.

Протопопов не шелохнулся.

Может Курлов был и прав, до Алексеева наверняка дошло, как вконец обезумевший министр внутренних дел поступил с господами высокопоставленными послами из Англии и Франции. Тут легко предположить, что как только Палеолог и Бьюкенен окажутся в безопасном месте (подальше от Федьки Каланчи, державшего их на мушке в Петрограде) они тотчас закатят жуткий политический скандал со всеми вытекающими.

Это опять же скажется на союзнической конференции, которая начнётся через пару дней тоже здесь в Петрограде. И возможно на пересмотре ряда ключевых моментов во взаимоотношении России и союзников, особенно в сфере финансовой. Кто и какой союзник нашей стране, Протопопов хорошо знал уже по прожитой жизни в своём настоящем теле. И подобная реакция Англии и Франции не будет удивительной от слова совсем.

Неизвестно, как происходило сейчас, но в оригинальной истории прямо в эти часы иностранные участники конференции пребывали в Петроград из замечательного города Мурманска, в эти годы называемого Романов-на-Мурмане. Не исключено, что на подъезде в город Палеолог и Бьюкенен уже нажаловались главе британской делегации лорду Милнеру и главе французской делегации – министру колоний Думергу.

Ну-ну.

Погоняв ещё с минутку мысли в своей голове, Протопопов пришёл лишь к тому выводу, что с подобными непростыми ситуациями он в своей прошлой жизни сталкивался не раз. И хорошо усвоил, что залог любого развития – предшествующий кризис. Одного кризис сажает на жопу, а другого, напротив, заставляет подниматься на ноги.

Поэтому ничего, выберемся.

Тут главное – отчетливо осознавать, что времени для манёвра остаётся все меньше, а значит действовать придётся быстрее и точечно. Учитывая нюансы, потому как, например, вполне может оказаться, что удержаться на должности министра получится в лучшем случае до завтрашнего вечера. Если его не снимут уже сегодня по требованию иностранных делегаций, то завтра это сделает Алексеев с пометкой о государственной измене.

Ну ничего, время Протопопов привык использовать рационально и ковыряться пальцем в носу он не станет ни за что.

Ну а начинать следует с самого простого – требовалось получить понятные обоснования своим действиям при Думском погроме, которые бы этот самый погром объясняли. Насколько это поможет далее – это уже другой вопрос, но постелить себе перину надо.

Как говорил один человек: "Для того, чтобы высечь искру разума из барана, его надо высечь".

Вот этим Протопопов и планировал заняться прямо сейчас, заходя обратно в помещение тюрьмы.

Чуть ли не в дверях Протопопова встретил Голицын, весь мокрый, бледный.

– Прошу за мной, Николай Дмитриевич, наш выход, – бросил Протопопов, направляясь прямиком к камере.

– З-зачем? Вам плевать на то, что Алексеев послал Государю императору телеграмму? – изумился Голицын.

– Идёмте, мне нужен такой свидетель как вы, я задам уважаемым арестантам всего один вопрос, а вы засвидетельствуете ответ, чтобы потом им не удалось отказаться от своих слов, – продолжил Протопопов на ходу. – Все это нужно именно потому, что мне далеко не плевать.

Голицын не ответил, он был все ещё бледен и даже напуган, но за Протопоповым пошёл.

Зашли в камеру, куда накануне завели сразу троих горе-революционеров.

Гучков.

Чхеидзе.

Керенский.

Все трое сидели за столом с недовольными рожами. А Гучков к тому же держался за проломанную руку. Этому холод шёл только на пользу, потому что оказавшись в тепле, поломанная кость жутко разболелась и причиняла Александру Ивановичу дискомфорт.

Напротив стола за которым сидели арестанты, стоял фотограф с фотоаппаратом, который был вызван в камеру по распоряжению Протопопова. Надпись на шильдике фотика гласила: «Iосифъ Покорный. Петровка 5. Москва». У стены стояли полицейские, следившие за тем, чтобы высокопоставленным арестантам не вздумалось чудить.

А чудить Гучков, Керенский и Чхеидзе, похоже, были не прочь. По крайней мере при виде министра внутренних дел тотчас стали возмущаться:

– Заканчивайте этот театр!

– Вы что с Милюковым сделали?!

– И вы Голицын с этим мерзавцем заодно?!

Протопопов не счёл нужным отвечать (хотя Голицын при упоминании своей фамилии меньшевиком Чхеидзе изрядно напрягся) и остановился в центре камеры.

Покосился на полицейских, и кивком, не говоря лишних слов показал им на выход. Протоколы правда забрал.

Полицейские поспешно удалились. Фотограф остался, для него пришлось проговаривать вслух:

– Выйдите, когда в вас будет надобность, я дам знать.

Фотограф, который без того чувствовал себя не в своей тарелке, с радостью удалился.

Дверь в камеру плотно закрылась, оставляя Протопопова и Голицына один на один с революционерами.

– Уверены, что это лучшая идея вот так оставаться один на один с этими людьми? – зашепталась князь Голицын на ухо министру. – Может охрану все-таки позвать?

– А мы надолго здесь задерживаться не будем. Сами говорите – Алексеев, неприятности, – отмахнулся Протопопов, улыбаясь и одновременно поворачиваясь к троим революционерам и добавляя так, чтобы было слышно всем в камере. – Мы допрос по ускоренной программе проведём. Никто не против, господа?

Все трое выглядели жалко.

– Мы не будем отвечать на ваши вопросы, – ответил Керенский со своей неизменной холодной гримасой на лице.

– Да и ответы вам уже не пригодятся, на том свете то, – прошипел Гучков, морщась от боли.

– Ясно, – Протопопов пожал плечами. – Знаете, вы вот про Милюкова спрашивали, а я, между прочим, Павлу Николаевичу честную сделку предложил – сыграть в игру правда или действие. Павел Николаевич вам многое об этой игре рассказал бы. Он, конечно, игрок так себе, но справился. Но теперь я вижу по вашему настрою, что вы заведомо выбираете действие и мне даже не придётся утруждать себя выдумкой?

Все трое сверлили Протопопова взглядом.

– Пошёл вон, сумасшедший ублюдок, – прошипел Гучков.

– Пойду… Собственно вопрос у меня только один, господа, – с лица Протопопова исчезла улыбка. – И вы сейчас мне на него ответите. Николай Дмитриевич, вас призываю стать свидетелем сего.

– Свидетельствую, – откликнулся премьер.

– Кто из вас троих педерастов считает, что имеет право за русский народ решить, что тому угодна парламентария и демократия?

Говоря эти слова, Протопопов подходил ближе к столу с арестантами революционерами.

– И кому из вас сук царская семья встала поперёк горло настолько, что вы собрались убить батюшку Государя и растоптать честь русского народа?

Протопопов положил на стол перед революционерами листы протокола допроса. Рядом положил карандаши.

– За чей лядский счёт вы собрались русский народ унижать? И кому плохо от того, чтобы наш русский народ жил в достатке?

– Ах ты…

Гучков, который из этой троицы отличался наибольшей импульсивностью, наверняка собирался ответить яркой тирадой. И по такому случаю даже попытался вскочить из-за стола. Однако Протопопов, не долго думая, заставил его заикнуться, крепко хватанув его пятерней за сломанную руку.

– Ай-й-й, отпусти, ублюдок…

Завопил Александр Иванович, однако и на этот раз Александр Дмитриевич не дал ему договорить. Схватил Гучкова за затылок и со всего маху врезал его лицом о стол. Будто печать поставил на листке протокола допроса. На белой бумаге остался кровавы отпечаток, на столешницу выпало пара выбитых передних зубов Гучкова. Протопопов с силой оттолкнул революционера, опустившегося обратно на стул и тот, размахивая руками, рухнул на пол.

Теперь Гучков сидел на полу прямо на заднице, прикрывая лицо единственной рабочей рукой. Кровь струилась из поломанного носа, в крови оказались перепачканы седая борода, пиджак и рубашка. Он смотрел на Протопопова ненавистным взглядом, было понятно, что в лице Александра Ивановича министр нажил себе смертельного врага. Впрочем, Протопопову было плевать на все эти косые взгляды.

– Пишите фамилии, иначе я перестреляю вас прямо тут, как собак, – процедил Александр Дмитриевич.

Глава 6

«Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою: ибо, делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его».

Притчи Соломоновы. 25:21

Там же, развязка описываемых событий.

– Пишем, пишем, не отвлекаемся, мои хорошие, – призвал Протопопов, обращаясь к революционерам и продолжил диктовать. – Итак, я, господин такой то, указываем свою имя и фамилию, настоящим сугубо добровольным и чистосердечным признанием, заверяю… Заверяю, что преследовал своей ключевой политической целью свержение самодержавия и последующее падение Российской Империи в том виде, в котором она существует сейчас. Делать я это собирался в нарушении действующих законодательных норм, причём осознанно.

Тут надо особо отметить, что все наши господа революционеры и провокаторы разом превратились в зайчиков. И как эти самые милые зайчики прилежно записывали со слов Протопопова, один в один, словно самые прилежные ученики начальных классов на годовом диктанте. При этом они ёрзали на стульях, кашляли, шмыгали носами, всячески показывая, что испытывают дискомфорт и противятся, но писали все-таки. Не то, чтобы Чхеидзе, Керенский, а тем более Гучков, окончательно смирились с происходящим (а по их разумению Протопопов устраивал форменный беспредел, за который ему ещё предстоит ответить перед законом), но лишний раз получать министерского животворящего пенделя не хотел никто из всей незабвенной троицы. Поэтому все они единогласно решили далее поберечь своё здоровье и не нарываться.

Протопопов сделал небольшую паузу, чтобы революционеры успели записать вышесказанное.

Шуршали карандаши в тишине, повисшей внутри камеры.

– Совершить сиё преступление планировалось посредством подлого цареубийства, – продолжил министр.

– Так, уважаемый, а вот лишнее не надо приписывать то, чего не было и нет, – искренне так возмутился Керенский. – Не знаю как у других господ присутствующих здесь, но у меня и в мыслях нет и не было убивать Государя императора. Не путайте мух и котлеты. Недовольство политическим режимом и покушение на Государя – это две разные вещи так то.

– Так и у меня тоже не было и близко подобных мыслей… – всплеснул руками Чхеидзе, негодуя в колорите Кавказа. – Додумывать не надо.

Гучков только промолчал. Непонятно, связано ли это было с тем, что Александр Иваныч не отрицал вынашивание мыслей о вменяемом революционерам цареубийстве или с тем, что он все ещё не пришёл в себя. Но возражений от него не последовало никаких.

– В чем проблема, мои хорошие? Не было говорите? Так и записывайте значит, что мыслей о цареубийстве у вас не имелось, – заверил Протопопов. – Пишите, что я клевещу на законопослушных господ. А следствие разберётся, кто прав.

Подождал, пока каждый из этой троицы запишет, продолжил:

– Теперь записывайте так: в сим неблагородном мероприятии, помимо меня участвовали. Двоеточие. И пишем фамилии господа, активненько пишем своих подельников и соучастников, вспоминаем. Минимум пятерых пишет каждый. Начали.

– Для того чтобы называть соучастников, надо что-то нарушать, преступление совершить, это я вам как юрист говорю, – забубнил Керенский, который на самом деле долгое время работал юристом. – А если ты ничего не нарушил, то и соучастников нет, откуда им взяться. Вы стало быть это понимаете с высоты своей министерской должности? Поэтому попрошу использовать более точные формулировки.

– Я непонятно сказал, уважаемый? – насупился Протопопов. – Пять фамилий. Живых людей. Хотите друг дружку пишите, хоть кого, но не повторяйтесь, не переписывайте фамилии друг у дружки и мой совет вам от всей души – не пытайтесь морочить мне голову.

– А если повторюсь? – Керенский приподнял бровь, хоть его лицо и оставалось невозмутимым, было видно, что Александр Фёдорович раздражён и едва держит себя в руках.

– Колено прострелю, – спокойно ответил Протопопов, пожимая плечам, причём говорил он эти слова настолько безэмоционально, как будто речь шла о будничном пустяке. – По колену за каждый повтор или попытку меня обмануть. Так что можете попробовать, ради любопытства, колен то у вас два, мой хороший. Вдруг вам понравится?

– А если не стану писать… – Керенский сузил глаза до состояния двух едва различимых щёлок.

– А ты не стань – тогда и узнаешь про все «если», – Александр Дмитриевич подмигнул. – Или уже не узнаёшь.

Похоже, что каждый из присутствующих понял предупреждение верно.

Начали писать.

Долго.

Муторно.

Каждую фамилию рожали в муках.

Потому как даже если «притянуть за уши» кого-то в этот списочек, то кого именно, да так, чтобы министр внутренних дел ничего не заподозрил? Хотелось верить, что никто не станет рисковать и вписывать «пустые» фамилии людей незнакомых. По итогу каждый из присутствующих написал ровно пять пунктов, причём по два из них содержали фамилии и имена Гучкова, Керенского и Чхеидзе, что изначально было предсказуемо…

Что до остальных фамилий и имён – эти имена расходились и у каждого революционера были свои.

Тут и Крымов.

И Львов есть…

И некоторые другие крайне любопытные фамилии, причём далеко не все – русские. Часть из которых Протопопов отнюдь не ожидал увидеть на листках революционеров.

– Закончили, господа, стало быть? А теперь пишем: сие написано собственноручно, ваши инициалы полностью, каким-либо бы вы векселя подписывали и сегодняшнее число ставим, – закончил Александр Дмитриевич свой диктант.

– Под-д-давись!

Гучков закончил писать и положил свой листок, перемазанный в крови на стол, подвинув тот ближе к Протопопову.

– Только дальше этих стен все эти твои протоколы и высеры не пойдут, а потом мы поменяемся местами, Саша. Недолог час, ой как недолог…

Протопопов хмыкнул. Понятно, что все трое, революционеры все ещё верили, что скоро этот «спектакль» закончится, (что этого не произойдёт окончательной уверенности у нашего героя тоже не существовало, если говорить откровенно) события перевернутся на сто восемьдесят градусов, а значит все эти писульки не уйдут дальше стен крепости на острове. Поэтому все трое куда больше рискуют, если воспротивятся хотелкам Протопопова, чем нежели выполнят его приказ.

Александр Дмитриевич заметил, что на листке Гучкова не стоит подписи, указал ему на это.

– Расписался, с расшифровкой.

Гучков что-то прошипел сквозь зубы, что-то неразборчивое, но расписался.

Расписались все остальные.

Протопопов подошёл к дверям камеры, за которыми дожидались фотограф и полицейские.

– Заходим, господа, прошу. Не надо стесняться, наша беседа в интимной обстановке завершена.

Пожалуй, отдельно стоило отметить, что у дверей уже не было Курлова, который быстренько учесал выполнять полученные от министра внутренних дел распоряжения. Александр Дмитриевич в который раз мог убедиться, что обзавёлся надежным сторонником и проводником своих идей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.