Роман Феликсович Путилов
Постовой

© Роман Путилов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая. По тундре, по железной дороге

– Паша, Паша, очнись!

– А? Что? – Я ошалело подскочил и ударился коротко стриженным затылком о хромированный упор верхней полки. В глазах сначала вспыхнули звезды, затем задвоились какие-то колышущиеся пятна. Мутное мурло с «порнографическими» жидкими усиками склонилось надо мной, тыкая мне в рот металлическую стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью со стойким запахом резины.

– Что, уже приехали? – С верхней полки перегнулась еще одна мутная рожа, и оттуда, блеснув в свете фонаря за окном, мне в руки кувыркнулся какой-то предмет.

Я осторожно отвел в сторону руку с сосудом, с кромки которого мне на руку все-таки выплеснулась ледяная жидкость, и поднес к лицу таинственную вещь с верхней полки. Это была обычная серая солдатская ушанка, по-дембельски ушитая, закрашенная и оглаженная на деревянной болванке, вызывающе блестящая советской красной звездой в обрамлении латунных листочков.

– Громов, ты пить будешь? – В мою сторону снова сунули, на этот раз стакан, наполненный на четверть.

Я в полном охренении принял его и уставился на виночерпия. Передо мной, покачиваясь, стоял мой сослуживец по танковому учебному батальону – Серега Старыгин, с которым мы не виделись, дай бог памяти, больше тридцати лет.

– Я буду! – Сверху соскользнул темный силуэт и сел за столик напротив меня.

Второму фигуранту моего кошмара я удивился чуть меньше. Это был еще один мой земляк, но из ремонтной роты – Михайлов Алексей. Он взял бутылку с забытой в вихре прошедших десятилетий черной этикеткой «Водка посольская» и набулькал себе треть граненого стакана.

Я поразился теме сна, автоматически опрокинул свой сосуд в глотку и поперхнулся. Водку явно «бодяжили» из технического спирта, а такую дрянь надо глотать разом, пока тебя не вывернуло от тяжелого запаха. На столе закуска отсутствовала напрочь. Я привычно ткнулся носом в суконный рукав шинели, втянул носом запах и расслабился. Нормально пошла.

– А че у нас так холодно?

– Ты че, уже пьяный? – засмеялся Серега. – Вагон же не отапливается, поэтому в нем для нас места нашлись. В минус сорок никто не хочет в таком ехать, а нам только до шести утра дотерпеть, и мы дома.

Вагон застучал колесами на стыках, закачался, а я, опять умудрившись удариться головой о стойку верхней полки, понял, что это совсем не сон. Во сне так больно не бывает. Я вспомнил этот вагон и пять бутылок паленой водки, которую мы, с переплатой, нашли только у мордатого таксиста, потому что во всей столице Колчака последний месяц водки в магазинах не было. Как сказал нам извозчик экипажа с «шашечками», отгруженная потребителям на Дальнем Востоке продукция городского ликеро-водочного завода замерзла в товарном вагоне где-то в районе Благовещенска при умеренной температуре минус пятнадцать градусов. При проверке завода компетентными органами в составе водки нашли весь набор ядов семейства Борджиа. По одной версии, ходившей в городе, «присел» директор завода и главный технолог, по второй версии, в колонии номер три в поселке Кормиловка сформировали новый отряд номер сорок, контингент которого состоит сплошь из работников ликеро-водочного комбината. В любом случае завод закрыт на клюшку и опечатан. Забытая под слоем прожитых лет информация хлынула в мою голову. Скрывая растерянность, я поднял стопку, чей бок украшал старинный герб города, на дальней окраине которого я не по своей воле, а по приказу Родины провел два далеких года. Эту стопку я, в «крайнем» увольнении, купил в торговом центре, в память о городе, где ветры зимой дуют так сильно, что уши щелкают на морозе. И вот теперь мы мчимся через ледяную степь из ледяного города в промерзшем напрочь плацкартном вагоне. Диалектика, однако.

Преодолев внутреннюю дрожь, быстро опрокинул в рот «спиртосодержащую» жидкость, опять занюхал отраву рукавом ставшей родной шинели и выпустил вверх резиновую вонь технического спирта, смешанного с густым клубом пара, после чего откинулся на полку, натянув ушитую шапку на лицо. Я ничего не понимал. В этом поезде я ехал к новой жизни, к родному дому. Я четко помнил почти каждый день своей короткой двадцатилетней жизни и в то же время я осознавал, что еще двадцать минут назад я был вполне состоявшимся пятидесятипятилетним мужчиной, без материальных и других проблем, счастливым мужем и отцом. Последний осознанный миг в моей «длинной» жизни, который я прожил – я ехал на машине, было жарко, я потянулся за бутылкой воды к кармашку двери – и через мгновение мой армейский друг сует мне в лицо стопку водки. На Вальхаллу этот вагон не похож, хотя много общего, пью с друзьями «паленую» водку, потом пойдем искать проводницу, дебелую девку с обесцвеченными кудрями, ну а там и битва с пассажирами отапливаемого вагона недалека. Сон, клиническая смерть, сумасшествие? Не знаю, для всех этих вариантов я слишком больно бьюсь головой о металлический поручень.

Я откинул в сторону два одеяла, которые забрал у проводницы, прежде чем она успела ускользнуть в соседний, отапливаемый вагон, и резко вскочил. Вагон опять повело в сторону, и я, нелепо взмахнув руками, под смех друзей опять шлепнулся на полку. Но это было по фигу. Я не слышал скрипа суставов, которым последние несколько лет развлекал меня мой организм, не чувствовал лишних килограммов, добросовестно накопленных мной на случай голодных лет. Судя по тому, что мой живот не касался столика купе, ко мне вернулся мой сорок восьмой размер, записанный когда-то в военном билете разборчивым почерком старшины роты по кличке Чапаев.

Как-то странно провернулись колеса Сансары, я сделал переход хода и вернулся в себя на тридцать пять лет назад. Это же такой подарок судьбы. А любимую я еще встречу, ей сейчас всего тринадцать лет, пусть подрастает, я ее все равно найду и постараюсь оградить от всех напастей, которые ей пришлось пережить в прошлой жизни.

– Ну что, выпьем, пацаны, за дембель! – придя в отличное настроение, взревел я и потянулся за стопкой.

Над всей Западно-Сибирской равниной, от Урала до Западных Саян, стояла жуткая стынь. Воздух, казалось, загустел от мороза, дым из труб вертикальными столбиками полз к ярким звездам, замершим в антрацитно-прозрачном небе. Поезд, невыносимо медленно тащившийся последние полчаса, тем не менее прибыл по расписанию, оглашая занесенный перрон лязгом промерзших сцепок. Мы выскочили из вагона, скалясь застывшими улыбками на тех несчастных, которым не повезло купить билеты в наш, не ставший ни на градус теплее плацкартный вагон. Неловко потоптавшись с минуту на перроне, обнялись на прощание и я, крикнув, что по переходному мосту, со стороны комендатуры, двигается патруль, скорым шагом, но не теряя дембельской солидности, двинулся по второму переходу к троллейбусной остановке.

Глава вторая. Жить хорошо

Декабрь одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года

Вихрь первых дней жизни дома захлестнул меня с головой. Я уплетал мамины разносолы, спал на чистых простынях до обеда, потом шел гулять с одноклассниками, вернувшимися из рядов непобедимой и легендарной на полгода раньше или вообще не озаботивших себя военной службой. Казалось, этот праздник молодости будет длиться вечно. В одно не прекрасное утро он закончился. Себя я осознал плавающим в ванне, полной остывшей воды. Мой, отравленный спиритус вини организм не хотел дальше жить в этом злом мире. В горле булькал чистый цианид, а голова болела так, как будто с нее сняли скальп. Я с трудом вылез из ванны, натянул сатиновые трусы и по стеночке поплелся на кухню.

– Ты пришел в три часа ночи, а перед этим сорок минут поднимался по лестнице. Ночью шаги в подъезде хорошо слышны, – сказала мама, ставя передо мной большую чашку с кофе.

Я подумал (оказалось, что после глотка кофе я вновь смог думать), что на преодоление одного лестничного пролета у меня уходило около четырех минут. В момент обдумывания этой глубокой мысли мне протянули красную телефонную трубку на длинном витом шнуре.

– Ты как, пропащий, добрался до дома? – радостно, до боли в моих отравленных алкоголем перепонках запищала в трубке Леночка Смирнова, моя очень симпатичная одноклассница, которую я вчера, до момента, пока был в сознании, пытался отволочь в уголок, чтобы предаться различным непристойностям.

– Лен, не кричи, пожалуйста, и почему пропащий?

– Так ты вчера убежал!

– От кого убежал, от тебя? – поразился я.

– Нет. Мы возле метро такси ловили, чтобы по домам ехать, а потом видим, что тебя менты пытаются в вытрезвитель увезти.

– Менты?

– Ну да, будку свою подогнали и тебя тянут.

– А я?

– Ты в столб вцепился и какую-то песню орешь, что-то типа «сверкая блеском стали», они тебя оторвать не могут. А потом мы подошли, стали их уговаривать, что мы тебя заберем и домой доставим. Пока мы с ментами договаривались, ты взял и убежал куда-то. Они на своей будке за тобой поехали, но, я так понимаю, тебя не нашли.

– Выходит, что не нашли. Ладно, спасибо вам, что меня спасли, еще увидимся. Сейчас говорить не могу, наверное, заболел.

Я отнес трубку в коридор, свернув двухметровый шнур, а вернувшись на кухню, заглянул в грустные глаза мамы:

– Мам, я все – выпивать завязываю. Завтра пойду в военкомат на учет становиться, ну а потом на работу устраиваться.

– Ты лучше в институт иди восстановиться.

Я осторожно, чтобы голова не взорвалась болью, отрицательно мотнул головой. В прошлой жизни, по настоянию родителей, я поперся восстанавливаться в институт в середине января, за три дня до начала зимней сессии, посреди года, наплевав на настоятельный совет декана факультета восстановиться осенью. Декана я переборол, но сессию не сдал – декан мне смог доказать, что стоило его послушаться.

– Нет, мама, я узнавал, меня посреди года не восстановят. Не надо злить администрацию института. Пойду работать.

Мама поджала губы:

– Я бы еще подумала на твоем месте.

– Конечно, мамочка, я подумаю.

– Привет. – Кто-то схватил меня сзади за рукав старой куртки. – Ты давно вернулся?

Я обернулся. Серые глаза, нос кнопкой, мелкие, непослушные кудряшки темными прядями в художественном беспорядке рассыпались по плечам – очарование юности. Губы, сложившись сердечком, потянулись ко мне. Моя первая жена, юный, только что распустившийся цветочек. Моя первая взрослая любовь, обхватив меня тонкими руками, тянулась ко мне. Я положил руки на ее плечи и, приподняв ее, отодвинул в сторону. На юном личике радостная улыбка сменилась недоумением и обидой, а я вспоминал нашу, давно забытую, как детский кошмар, жизнь. Скоропалительную свадьбу, первые годы безумной страсти, а потом все эти тягучие годы одновременно совместного и раздельного существования, грязный и скандальный развод.

– Извини, Таня, но нет, ничего не будет. Прощай.

Я шел по узкой тропинке, чувствуя спиной ее полный обиды взгляд, взгляд человека, который, пока во всяком случае, ничего плохого мне не сделал. Но это был только вопрос времени. Чтобы продолжать радоваться этой жизни, мне не надо было иметь ничего общего с этой юной, по-своему очаровательной, но не моей девушкой.

Глава третья. Второй раз в ту же реку

Февраль одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

– Товарищи кандидаты. Объясняю вам еще раз – ответить на две тысячи вопросов за отведенные три часа вполне реально. Трудности возникают у тех кандидатов, что начинают излишне умствовать. Если вопрос звучит – болит ли у вас иногда голова, вы должны поставить галочку в ответе «да», потому что у любого нормального человека хоть раз в жизни голова должна была болеть. А иначе, если у вас никогда голова не болела, вам место в скорбном доме, у вас какие-то проблемы со здоровьем. Понятно? Еще вопросы есть? Вопросов нет. Значит, приступаем. Время пошло. – Доктор в халате, наброшенном поверх военной формы внутренних войск, уселся за стол, и бросив выразительный взгляд на стоящие перед ним часы, уткнулся в какую-то книжку, а мы, два десятка кандидатов на поступление на службу в органы внутренних дел, уткнулись в толстые вопросники – времени для их заполнения было достаточно, но только если его не терять попусту.

Это был последний этап медкомиссии, легендарные две тысячи вопросов, на которые надо было отвечать не задумываясь, почти в автоматическом режиме, понимая смысл каждого вопроса буквально. Остальных врачей я прошел легко, тряся военным билетом с отметкой, что еще месяц назад другая, не менее уважаемая государственная структура – Министерство обороны, считала меня абсолютно здоровым. Вербовщика МВД я встретил в военкомате, становясь на воинский учет по причине увольнения со срочной службы. Я сидел напротив молодой женщины в обтягивающем ее упругие формы сером кителе и внимал, какая сказочная жизнь наступит у меня, как только я соглашусь вновь надеть форму. Достойная зарплата, от тридцати дней отпуска уже в первый год, не считая дороги к месту отдыха, бесплатный проезд на любом транспорте, кроме такси. И это если не брать во внимание ведомственные санатории-профилактории, которые ждут меня для поправки моего здоровья. А пенсия в сорок пять лет? Разве это не мечта для любого нормального человека? Ты еще относительно молод, а уже можешь ни о чем не беспокоиться, ежемесячное содержание государство будет выплачивать до конца жизни. Вдобавок форма, обувь, шапка с кокардой, спецучет в военкомате и никаких военных сборов… Все удовольствия и радости жизни ждали меня, оставалось только сказать «да».

Дама-майор очень старалась, расписывая мне предстоящие радости жизни. В последние годы, с началом «гласности», популярность службы в милиции упала значительно. Журналисты «делали имя» на скандалах, и милиция стала лакомой мишенью. К грехам тридцать седьмого года прибавили «разоблачения» нынешних недостатков в работе, и образы «рыцарей без страха и упрека», типа телевизионных «Знатоков», очень быстро померкли. Соответственно, количество желающих служить в «органах» также быстро сократилось.

– Скажите, а какие у вас вакансии открыты?

Да, рота ППС – это не рота мушкетеров короля. ГАИ свободных вакансий почему-то не имела, ОБХСС тоже был полностью укомплектован. Уголовный розыск и следствие были готовы принять меня в свои ряды, но чуть попозже, года через три, когда мой законченный первый курс юридического института превратится хотя бы в третий-четвертый. Я смотрел в преисполненные надеждой серые глаза милицейского кадровика и размышлял. Опять ступить в ту же реку, с очень топким и невидимым дном, когда ты не знаешь, что ждет тебя даже за ближайшим углом? Крутиться как белка в колесе? Идти по узкой и извилистой дорожке, на которой каждый последующий шаг может стать фатальным, или вернуться слесарем на завод? Пойти водителем на автобазу? Влиться в зарождающийся бизнес? Перед моими глазами встали мои знакомые – мелкие оптовики, потерявшие к сорока годам здоровье, а то и жизнь в лихолетье 90-х. Я вспомнил толпу работников обанкроченного завода, через несколько лет перекрывавших Транссиб напротив дома родителей, тысячи мелких торговцев, в два часа ночи начинавших торговлю в металлических контейнерах на «барахолке», в любую погоду, в любом состоянии. Это сейчас они технологи на военных заводах и младшие научные сотрудники НИИ, а через несколько лет начнется… Во всяком случае, я знаю, что я буду делать в это страшное время. Я поднял глаза на собеседницу и кивнул. Ее, ставшие на мгновение вертикальными, как у змеи, зрачки полыхнули мефистофельским огнем, она протянула мне пергамент и хрипло каркнула:

– Подписывай заявление!

– Кровью? – пискнул я.

Мне молча кинули дешевую авторучку. Но особой разницы не было. Подписав бумагу, я уже вступил в армию тьмы.

Глава четвертая. Добрые соседи – верные друзья

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок с полученным на складах хозяйственного управления областного УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев семь этажей, я, уставившись взглядом в прижатый к груди уже ненавистный мешок, успел сделать всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

– Хулиган! – раздался над ухом лишенный приятности голос.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого матерчатого куля. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла незнакомая мне пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

– Никакого уважения к пожилым людям. Прется и никого не видит в упор, хам! Родители твои со стыда бы сгорели, если бы видели…

– Вы знаете моих родителей? – я не врубался в ситуацию и поэтому откровенно тупил.

Моя собеседница выпучила глаза, но ответить ничего не успела. Из-за ее ног выглянула мерзкая болонка со свалявшимися колтунами на когда-то белой шерсти, с розовыми пятнами вокруг глаз и захлебнулась визгливым, оглушительным лаем.

– Муся, не шуми. – Бабка ловко подхватила агрессивное животное и сунула это подобие собаки себе под мышку.

– Отойдите, пожалуйста, с дороги, дайте мне пройти, – я решил не усугублять обстановку скандалом и плотно вжался в стенку, пытаясь сплющить мешок и проскользнуть мимо объемного тела тетки, чтобы не спровоцировать старую скандалистку на новое гавканье.

Ветеран подъездных войн, как королева, проследовала мимо меня, причем болонка опасно скалила зубы, проплывая в непосредственной близости от моих сжимающих мешок открытых ладоней. Громко обсуждая со своей собакой нравы современной молодежи, соседка потопала вниз, периодически бросая на меня уничижительные взгляды. Я же поспешил наверх, стараясь быстрее закончить уже надоевший мне путь домой. Поднявшись на оставшиеся два этажа, я попытался сориентироваться, где нужная мне квартира, и неосторожно бросил взгляд вниз, в узкий проем между перил. Откуда-то снизу, с какого-то нижнего этажа за мной мрачно наблюдали две пары непримиримых глаз – одна пара – усиленная оптикой, вторая – залитая гноем.

Наконец-то я добрался до своего последнего этажа и, отдуваясь, сбросил ставший за время подъема в два раза тяжелее мешок возле двери нужной мне квартиры. Щелкнул английский замок, и я оказался в маленьком коридорчике, выкрашенном унылой краской «серый стандарт». Маленькая комната полезной площадью двенадцать квадратных метров, маленькая кухонька с невиданной мной раньше смешной двухконфорочной электроплиткой. Сидячая ванна, радующая глаз только отсутствием потертостей санитарного фаянса, – судя по размерам, вытянуть ноги в этой ванне у меня не получится. Унитаз с чугунным бачком под потолком и крупной белой грушей на толстой цепи тоже был новеньким, блестящим, с крупными пятнами известки, накапавшей с потолка при отделке дома. Все в квартире было новым, но маленьким. Только балкон обрадовал меня своими стандартными размерами.

Я сбросил мешок рядом с единственным предметом мебели в комнате – моим старым раскладным диванчиком, на котором я спал в детстве. Другой мебели в квартире пока не было. Эта жилплощадь была выделена бабушке «на расширение», как ветерану войны. В центре города, к очередному юбилею Великой Победы, было построено два девятиэтажных двухподъездных дома из серого кирпича, в каждом из которых было по сто восемьдесят убогих малогабаритных однокомнатных квартир, предназначенных для одиноких стариков. По первоначальному проекту в пристройках к домам предусматривались врачебный кабинет, клуб с небольшим кинозалом и продуктовый магазинчик. В итоге по окончании строительства открылся только магазин, остальные помещения занял местный жэк, а медицинскую помощь ветераны могли получить в городской поликлинике, в двух кварталах неторопливой ходьбы в сторону центрального рынка.

По рассказам бабушки, жесточайшая битва происходила за право вселиться на нижние этажи ветеранских домов. Начальник районного лифтового хозяйства лично приезжал успокаивать митинги пожилых людей, многие из которых были инвалидами, обещая, что лифты будут ходить как часы, и не до двенадцати часов ночи, как принято в городе, а круглосуточно. К чести этого начальника, обещание он выполнил, лифты в домах первоначально ходили круглосуточно. Но через пару лет этот достойный человек уехал в Норильск, а занявший его место человек никому ничего не обещал, ведь верно?

Короче, бабушка в этой квартире не жила ни дня, поэтому прелестей регулярного подъема на девятый этаж пешком она не познала. Вероятно, что если бы она жила в этой высотной квартире, то была бы не добрым и светлым человеком, а чем-то вроде моей новой соседки, кто знает? В прошлой жизни я не жил в этой квартире, так как сразу пошел служить в отдел милиции нашей рабочей окраины. Но получив второй шанс, став несколько опытней, я устроился на службу в суетливый, вечно куда-то опаздывающий, но почти камерный и более интеллигентный Дорожный район города. И мама с бабушкой после моего устройства на службу ловко провели родственный обмен, прописав меня в этом доме вместо бабули.

Вид с балкона был великолепен. Серые корпуса соседских домов сливались в сплошную стену, своим замкнутым пространством создавая чувство угрюмой защищенности. Глаз радовал лишь торец соседней общаги, кубической девятиэтажки, отделанной силикатным кирпичом, на общих балконах которой курили симпатичные девы в коротеньких домашних халатиках и накинутых на плечи куртках. Это было общежитие швейной фабрики, питомник одиноких девиц, ищущих настоящей любви. Полюбовавшись на красоток, я повернулся, чтобы зайти в квартиру, и чуть не заорал от ужаса. Из-за тонкого металлического листа, отделявшего меня от балкона смежной квартиры, на меня с ненавистью смотрели две пары уже знакомых мне глаз – одна, усиленная оптикой, вторая, залитая гноем.

Стыдясь такой реакции, я, делая вид, что не заметил «милую» соседку с ее сердито рычащим питомцем, поднял лежащий на бетонной плите старый алюминиевый карниз для штор и прислонил его к темно-синей перегородке, отделяющей меня от соседнего балкона, но сделал это так неловко, что карниз с мерзким скрежетом металла о металл заскользил вниз, чуть не попав в голову любопытной пенсионерке. Раздался испуганный крик, соседи исчезли из поля видимости, а за перегородкой громко, так, что в испуге задребезжали стекла, грохнула балконная дверь.

Через два часа в мою дверь постучали. В этот момент я с интересом рассматривал в висящем на стене в коридоре большом зеркале результаты своего труда. В входную дверь стучали очень настойчиво и по-хозяйски, мне пришлось открывать. За дверью стоял молодой лейтенант милиции с толстой папкой под мышкой и отвисшей нижней челюстью. Мне его удивление было очень понятно – не каждый день тебе открывают дверь бытовые хулиганы, облаченные в длинные семейные трусы в невзрачный цветочек и новенький милицейский китель.

Похлопав удивленно глазами, лейтенант все-таки собрался с мыслями:

– Здравия желаю, лейтенант милиции Гаврилов, местный участковый. Что вы делаете в данной квартире?

– День добрый, живу я здесь.

Все-таки мой прикид ломал у участкового какие-то привычные логические схемы. Задумчиво пожевав губами, он выдал:

– Паспорт ваш могу посмотреть?

– К сожалению, мой паспорт на прописке.

При этих словах участковый приободрился, ситуация «паспорт на прописке» была ему очень знакома и однозначно сигнализирует, что перед тобой криминальный элемент. Половина граждан, с кем участковому приходилось общаться по поводу их неподобающего поведения, начинали рассказывать сказку, что их паспорт «на прописке».

– Вам необходимо пройти со мной! – не терпящим возражений голосом произнес лейтенант и сделал маленький шажочек через порог квартиры, чтобы пресечь весьма вероятную попытку с моей стороны захлопнуть перед носом представителя власти дверь и потом показывать через нее участковому фигушки.

– Основания следовать куда-то? Я у себя дома!

– У вас нет паспорта, необходимо установить вашу личность.

– Так и у вас нет паспорта, товарищ лейтенант!

– У меня есть удостоверение, дающие мне право вас задержать, – участковый не на шутку вскипел.

Я понял, что троллинг служивого может завести меня не туда.

– Давайте сделаем так – вы зайдете в квартиру, и я вам покажу свои документы, а то там, в коридоре, у пенсионерки скоро ушные перепонки лопнут от напряжения, – я высунул голову в темный коридор и последние слова почти прокричал.

Где-то в сумраке длинного коридора на двадцать квартир кто-то в страшном гневе захлопнул дверь. Милиционер заколебался, очевидно, любезность от непонятного «ряженого» его насторожила и входить в мою квартиру он передумал.

– Да вы не волнуйтесь, заходите. Если вы через десять минут от меня не выйдете, ваша активистка, я уверен, наряд сюда вызовет. Проходите на кухню.

Через минуту я протянул участковому сложенную напополам картонку в половину размера листа А-4, заботливо упакованную в целлофановый пакет, запаянный утюгом.

– Это что? – Гаврилов пытался рассмотреть текст через бликующую в солнечном свете поверхность.

– Это в отделе кадров сейчас выдают, говорят, что бланков удостоверений нет и будут только через полгода.

– Так ты к нам в ППС устроился? Теперь понятно, почему ты такой борзый. Саша, – лейтенант протянул мне руку.

– Паша, – ответил я на рукопожатие. – Чай будешь?

– Давай, а то мне все равно с тебя объяснение брать.

Из рассказа участкового следовало, что моя соседка, Алла Никитична, была человеком с активной жизненной позицией и демонами в голове. Причем демоны сверлили ее голову вполне натурально. В этот дом она вселилась два года назад по причине постоянного ремонта у соседей по старому месту жительства. Так как раньше жила женщина в угловой квартире, и ее соседями за стеной были только пролетающие мимо птицы, то родственники Аллы Никитичны, устав от ее постоянных жалоб на воображаемых ремонтников, вселили ее в «ветеранский» дом, где ремонтом никто не занимался.

– Саш, а где этот нехороший дом?

– Какой?

– Тот, откуда Алла Никитична съехала.

– Тебе зачем?

– Ну подумай сам – ты сейчас уйдешь, эта ведьма не успокоится и через пять минут придет ко мне опять скандалить, а я ей встречный вопрос – а вы где прописаны, гражданочка, и почему не проживаете по месту прописки.

Александр вскинул на меня глаза:

– Ты точно только что из армии? Больно ты ушлый какой-то тип.

– Я в армию со второго курса юридического ушел, там учат жестко, а главное, учат к любой проблеме подходить творчески. У тебя в этих двух домах, я уверен, половина дедов не по прописке живет, чтобы, если что со стариком случится и оркестр под окнами печально заиграет, то родственники квартиру не потеряли.

Лейтенант закатил глаза к потолку:

– Ну да, где-то так, половина не по прописке живет.

– Скажи, заявлений от них ты сколько принимаешь каждую неделю? Судя по всему, много. Я понимаю, когда кого-то побили, ты обязан реагировать, но соседские склоки и скандалы не по месту официального проживания затевать как-то незаконно.

– Ты-то сам где прописан?

– Вот если ты спустишься в жэк, к местной паспортистке, и напомнишь ей, что она еще на прошлой неделе обещала мне паспорт с пропиской вернуть, то узнаешь, что я в этой квартире живу на самых законных основаниях, и лицевой счет на меня открыт, и квартплаты три рубля уже начислили.

Уходил от меня участковый со светлым и одухотворенным лицом и верой в светлое будущее. Наверняка мечтал, как при личном приеме погонит половину местных кляузников на место постоянного жительства, согласно штампу в паспорте.

Глава пятая. Неофит

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

– Товарищи офицеры!

Десяток мужчин в форме цвета маренго, со звездочками и звездами на погонах, оторвали седалища от стульев, ну и мы, рядовой и младший начальствующий состав, поднялись с задних рядов скамеек, заполнявших просторную ленинскую комнату в подвале Дорожного РОВД.

За стол президиума уселись небожители – командир роты ППС, с погонами, усеянными маленькими звездочками, начальник отдела охраны, тоже в звании капитана, и заместитель начальника отдела по службе, в чине майора. Майор посмотрел какие-то бумаги из лежащей перед ним кожаной папки, потом обвел собравшихся тяжелым, немигающим взглядом.

– Мамедов!

– Я товщ майор! – впереди меня вскочил с места смуглый старшина, прижимая к животу фуражку.

– Расскажи нам, кто является подозреваемым в совершении преступления?

Старшина закатил глаза и забубнил с сильным акцентом:

– Подозреваемым в совершении преступления является лицо, при котором на его одежде или…

На этом доблестный старшина завис, продолжая что-то бормотать под нос, наверное, общался с Всевышним. По забронзовевшему лицу ротного я понял, что старшина служит со мной в одном подразделении.

– Товарищ капитан! – ехидно протянул майор, повернув голову в сторону командира пэпээсников: – Немедленно проведите с личным составом вашей роты занятия и примите зачеты. Послезавтра мне доложите о проделанной работе. Это что за безобразие – люди не знают элементарных вещей.

В это время в ленинскую комнату забежал пожилой подполковник с металлической бляхой «дежурный по отделу» на груди, который по кивку зама по службе открыл расползающуюся от вклеенных телетайпных сообщений книгу и скороговоркой заговорил:

– На сегодняшний день по территории отдела зарегистрированы…

– Записывайте ориентировки, не сидите, как просватанные, – гаркнул майор, – сегодня поеду лично посты проверять, у всех книжки посмотрю, как вы записываете…

Народ зашелестел страничками разной степени потрепанности служебных книжек, я тоже открыл свой чистенький блокнот.

В тесной каморке командира роты ППС мне выдали ободранную рацию «Виола», перемотанную синей изолентой в четырех местах, весящую, по моим прикидкам, килограмма два, и напарника, одновременно старшего поста – Диму Ломова. Пока мы накоротке знакомились с моим будущим другом, командир, поморщив высокий лоб, принял управленческое решение и отправил нас на самый дальний пост, в загадочную «Нахаловку», на прощание напутствовав бдить и соблюдать социалистическую законность.

Попутный автопатруль, фыркнув на прощание нещадно «троящим» двигателем, высадил нас возле приземистых корпусов психиатрической больницы, бывших до революции казармами Городского гарнизона, и укатил на свой маршрут, а мы двинулись по сырым, с островками рыхлого снега, улицам частного сектора. За последующие два часа мы быстренько отдали долг Родине, заглянув в ближайший гастроном и, пройдя через грязные и темные подсобные помещения, зафиксировали пятерых грузчиков в компании двух бутылок водки. Когда мы ввалились в темную подсобку, граждане выпивали и закусывали, громко обсуждая политику генерального секретаря ЦК КПСС и его последнее выступление на сессии Верховного Совета. Так как писать пять протоколов о распитии спиртного на рабочем месте нам было влом, я предложил грузчикам выдвинуть двух добровольцев на правеж и покаяние. Дима удивленно выпучил на меня глаза, но ничего не сказал.

Кажется, после составления двух протоколов за распитие спиртных напитков на рабочем месте, число сторонников Горбачева М. С. и его антиалкогольных указов несколько уменьшилось.

– Ты на ужин пойдешь? – выйдя из вонючего гастронома на свежий воздух, Дима озабоченно взглянул на часы.

– Нет, мне ехать далеко. А здесь где-нибудь можно…

– Пойдем, познакомлю тебя с годным заведением. Я пару раз был, мне понравилось.

Через десять минут я стоял за высоким столиком в непрезентабельном кафе «Дорожное», где мне за рубль, с чудовищной скидкой, принесли шесть толстеньких мантов под острым соусом и стакан кофе в граненом стакане. В это время Дима, перепрыгивая многочисленные лужи, чтобы не замарать носки щегольских хромовых сапог, и незаметно для себя периодически любовно поглаживая кобуру с тяжелым «макаровым», быстро двинулся на ужин в сторону дома мамы. Дима работал уже год, пистолет получил месяц назад, после окончания курсов первоначальной подготовки, и еще нуждался в постоянных тактильных прикосновениях к предмету своей тайной любви.

Я наслаждался последним мантиком, пытаясь растянуть удовольствие и подгребая к одуряюще пахнущей мясной начинке, выглядывающей из хорошо проваренного теста, побольше острого соуса, когда висящая на плече рация неожиданно четко произнесла:

– Внимание всем постам, работающим с Каргатом! Десять минут назад на площади Основателя неустановленный преступник вырвал сумочку у женщины. Приметы: на вид двадцать пять лет, худощавый, темные короткие волосы, одет во все темное, побежал с сторону Дома культуры Революции. Повторяю…

Я поднял голову. Три сотрудницы кафе в условно белых халатах и два мужичка, считающие, что незаметно от всевидящего ока государства под столом разливают водку по стаканам, с каким-то детским ожиданием дружно уставились на меня. Наверное, граждане и гражданки ожидали, что на моей фуражке сейчас начнет крутиться синяя мигалка, и я на первой космической скорости понесусь карать злодея и восстанавливать справедливость. Мигалка, конечно, не выросла, но, чтобы окончательно не разочаровывать граждан в советской милиции, чья репутация в последние несколько лет была основательно подмочена, я, мысленно сплюнув, решительно отодвинул от себя тарелку с самым вкусным, последним недоеденным мантом и, проверив пальцем расположение кокарды точно по центру лба, быстро вышел из уютного заведения общепита второй наценочной категории.

Нахаловка широко раскинулась вдоль берега великой сибирской реки, зажатая с одной стороны кучами намытого земснарядами песка, загружаемого каждое лето на неповоротливые, пузатые баржи, что увозили этот строительный материал в сторону Обской губы, в рамках Северного завоза. С другой стороны Нахаловку душили стальные рельсы Транссиба, размножившиеся на сорок ниток путей, вечно забитых зелеными пассажирскими вагонами и запечатанные величественным зданием Главного вокзала, построенного в те героические годы первых пятилеток в виде паровоза, мчащегося на Дальний Восток. Там, за «паровозом», была цивилизация, театры, рестораны, красивые женщины – главное украшение сибирского города-миллионника. А здесь, в Нахаловке, никогда ничего не происходило, кроме частых пожаров в криво сбитых хибарах самовольно построенного частного сектора, вспыхивающих обычно вследствие курения в постели после совместного распития и соития.

Там, за железной дорогой, била ключом жизнь. Перекрикивались в эфире пешие посты милиции и моторизованные патрули, выкруживая невидимую паутину на вероятных направлениях бегства злодея. А здесь, под сырыми порывами разошедшегося ветра с реки, стоял я, единственный представитель органов охраны правопорядка в этой забытой районными властями местности, и думал, какой переходной мост мне перекрывать – правый или левый.

Я пошел к левому переходу, дальнему, служащему только для своих, знающих о его наличии. Правый мост, более популярный, выходит на стоянку областного управления государственной автоинспекции, где постоянно парковались гаишные «канарейки» и носились люди, что характерно, тоже в милицейской форме. По моему разумению, жулик не рискнет бежать в ту сторону, ибо не знает, что гаишники для него абсолютно безопасны, так как до обычных преступлений им, как правило, дела нет.

Я стоял, прижавшись к какой-то металлической конструкции, надеясь, что в ранних весенних сумерках моя, облаченная в серенькую униформу, фигура полностью слилась с ржавыми, неопознанными мной объектами железнодорожного хозяйства. Выше меня двигались четко очерченные на фоне светло-серого неба силуэты людей, звуки шагов которых по бетонному настилу переходного моста терялись на фоне шума никогда не спящей железной дороги. С момента начала розыскных мероприятий прошло около сорока минут, голоса загонщиков в милицейской униформе звучали в эфире все реже и все более растерянно. Даже самому тупому грабителю, который не догадался уехать с места преступления на самом удобном и скоростном транспорте – метро, хватило бы времени дождаться любого, даже самого редко ходящего, автобуса, увозящего граждан от вокзала до самых дальних окраин города. Все понимали, что сегодня мы проиграли со счетом «один-ноль». Уже дежурный по отделу дал команду автопатрулю, нарезающему круги по улицам в компании рыдающей потерпевшей, везти ее к следователю для оформления заявления, посты и патрули стали получать другие неотложные вызовы, все было кончено. Я внимательно слушал радиопереговоры, прижав тангенту рации к самому уху, вывернув регулятор громкости на самый минимум, когда обратил внимание, что один силуэт, кажется мужской, двигается по мосту явно быстрее общего потока. Вот темный кругляш человеческой головы изменил свой силуэт, а через несколько шагов еще раз. Человек явно внимательно и тревожно оглядывался по сторонам. Потом мой объект наблюдения остановился у промежуточного спуска с переходного моста и вновь завертел головой. Я стоял внизу, в пятидесяти метрах от обозревающего окрестности человека, смотря чуть в сторону, чтобы дичь не почувствовала взгляд охотника, боялся пропустить момент, когда он двинется дальше. Парень, а теперь я видел, что это молодой парень, стоял, как богатырь на перекрестке трех дорог, словно раздумывая, что ему потерять: коня, себя или свободу, женившись на принцессе. Если он пойдет прямо, то через пару минут спустится на землю возле меня, и для задержания мне останется только протянуть руку. Путь направо выводил его к многочисленным постройкам пассажирского депо, и в этом случае мне предстояло незаметно преодолеть пятьдесят шагов, двигаясь тихо, как мышка, но в бодром темпе, чтобы сблизиться с ним и не дать исчезнуть среди многочисленных сараек и шкафов железнодорожной инфраструктуры. Ну, а левая дорога, коли он выберет ее, сулила мне длинный забег по узкому перрону в сторону отходящей через пять минут электрички, что давало парню фору в добрую сотню метров. Я представил свой бег, сопровождаемый громким топотом тяжелых юфтевых сапог, бьющим по заднице увесистым кирпичом рации, короче, с минимальными шансами на успех. Несмотря на мое предчувствие, фортуна сегодня не повернулась ко мне своей попой. Парень сделал выбор ни себе ни мне, бодро поскакав по ступенькам спуска в сторону пассажирского депо. Я побежал параллельно беглецу, прикрываясь полувагонами, забитыми жирным кузбасским углем, азартно выглядывая в промежутки между вагонами, каждую секунду боясь потерять объект наблюдения. Парень спустился на землю, пробежался вдоль путей метров сто, а потом уверенно, как к себе домой, открыл дверь в грязно-розовое здание ремонтных мастерских пассажирского депо и скрылся из поля моего зрения, а я, матерясь и боясь каждую секунду услышать звук – грохот сдвигаемого локомотивом состава, полез под вагонами, потому что состав с кузбасским угольком тянулся вперед еще на пару сотен метров и оббегать его, как того требовала элементарная безопасность, времени у меня не было.

Глава шестая. Триумф и падение

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 145. Грабеж. Открытое хищение чужого имущества (грабеж) – наказывается лишением свободы на срок до четырех лет или исправительными работами на срок до двух лет».

Уголовный кодекс РСФСР, 1960 год

Благополучно перебравшись между вагонами, я осторожно, вдоль стеночки, устремился к загадочной двери железнодорожных мастерских. В это время, как всегда, не вовремя, захрипела рация. Как я понял, мой напарник, плотно отужинав и не найдя меня на маршруте, по телефону, через дежурного, разыскивал бестолкового «молодого». Боясь, что характерный хрип рации спугнет преследуемого мной молодого человека, и он исчезнет среди тысячи будочек и вагонов огромной станции, я выключил средство связи и вступил в огромный цех, освещенный мерцающим светом десятков светильников, где среди грохота металла и остовов огромных электровозов суетилось несколько человек, не обративших на мое появление никакого внимания. Мою цель нигде видно не было, и я собрался двинуться в глубину цеха, понимая, что время идет буквально на секунды. Если он здесь работает, то спрятав похищенную сумку в какой-нибудь металлический ларь и переодевшись в спецовку, он будет в полной безопасности – сумку мы никогда не найдем, да и опознать его будет трудно. Сделав пару шагов, я боковым зрением увидел две двери, украшенные большими буквами, небрежно намалеванными рыжим суриком: «М» и «Ж». Прежде чем продолжать поиски в огромном производственном цехе, я решил проверить туалеты, чтобы не оставлять за спиной неожиданных сюрпризов. Естественно, первой я открыл дверь под буквой «М». Тесное помещение со специфическим запахом человеческих испражнений и хлорки, облупленная эмалированная раковина с капающими из крана ржавыми каплями и две двери индивидуальных кабинок. Одна дверь была чуть приоткрыта, за ней было пусто, а за второй, запертой изнутри, слышалось еле слышное шуршание бумаги. Я отступил на шаг и ударил тяжелым сапогом возле блестящей хромированной ручки, вкрученной в картонную дверь ржавыми шурупами. Перед тем, как дверь распахнулась, запоздало мелькнула мысль, что будет неудобно, если там какой-нибудь добропорядочный слесарь, сидя на корточках со спущенными портками, мнет старую газетку перед использованием по прямому назначению. Кривой шпингалет серебристой рыбкой заскользил по покрытому коричневыми плитками полу, дверь с грохотом распахнулась, явив мне пригнувшегося от испуга парня, потрошащего дамскую сумочку и бросающего, очевидно, не интересные ему бумаги в журчащее проточной водой, текущей из чугунного бачка, «очко». Парень пребывал в ступоре лишь короткое мгновение. Оценив открывшуюся картину, он кинул мне в лицо дамскую сумку и пошел в безнадежный прорыв. Сумка, ударив в мое инстинктивно подставленное плечо, отскочила вниз и упала в «толчок», а я, не тормозя, встречным движением снес с места паренька, весившего меньше меня килограммов на двадцать. Законы физики никто не отменял, парень, отлетев назад и впечатавшись позвоночником и затылком в чугунную трубу слива, сполз вниз, скользя по кафельной стенке, и сомлев, прекратил сопротивление. Я начал подтягивать рацию, спутавшуюся на боку с ремнями портупеи, когда за моей спиной раздался шум, и грубый голос задал мне резонный вопрос:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.