Виктор Гончаренко
Укусила Муська собачку

На куче мусора шелестела на осеннем ветру тетрадь в коленкоровой обложке сплошь исписанными страницами. Почерк – буква к буковке. Теперь такой не встретишь.

х х х

«Прошлое не вернешь, настоящее не изменишь, поэтому я часто задумываюсь о будущем. Об очень далеком и туманном, когда земля станет совсем иной, что даже не узнать, и в неожиданном месте археологи наткнутся на наши кости. По черепам станут гадать – какой кому принадлежал. Здесь-то и поможет тетрадь о моей жизни, чтобы не спутали меня с кем другим.

х х х

Не могу сказать, когда моя жизнь включила свой счетчик. В памяти мелькают моменты на секунду, другую, как обрывки кинопленки. В основном черно-белые, цветные – редко. Может, и чужие попали, может, привиделись, но яркое солнце, зеленая листва, тепло, чириканье воробьев точно были.

… Толстые зеленые стволы акации, желтые цветы с жужжащими пчелами, запах пыли от возни в зарослях. Лезу на другую сторону плотного ряда, обдирая руки. Не знаю, зачем, но лезу. На коленках ползу вдоль забора. Доски жалят занозами, на голову сыплется труха от старой коры. Назад нельзя – будет еще хуже. Надо заплакать, чтобы спасли, но никого рядом нет.

…Во дворе строится времянка. Куча горбыля. Отец топором обтесывает бруски под стропила, летят острые щепки. Поднимаются стены, звенят под молотком гвозди, некоторые гнутся. За это отец материт ветер. Отхожу подальше: не нравятся его некрасивые слова. Мне не терпится попасть под крышу, где внутри обрезки леса, опилки, приятно пахнет, хочется выглянуть в единственное небольшое оконце. Пола еще нет, не будет и дальше: не хватит денег. Останется земляной. Зато появится печка. Зимой здесь откроется фотография, о чем будет нацарапано на куске фанеры. Человека с треногой я не помню, сохранится карточка, на которой я с племянником. Мы в пальто и валенках, у меня одна варежка вязаная, другая – дерматиновая. Фанера провисит недолго, видно клиент не пошел.

…У соседей справа несколько козлят. Черно-синие, в сплошных завитках, с маленькими шишечками на лбу, без устали носятся как угорелые, бодаются и пронзительно кричат. Усадьбы еще без изгороди, на соседской стороне – низкая печь с казаном, где все время что-то варится с резким непривычным запахом. Дядя Камалей гоняет кур. Тетя Сабиля, накатав шариков из козьего молока, идет к туалету с чайником. Отец кивает матери:

– Вишь, как у них заведено – с подмывом. Не как у нас – с подтиркой!

… Играю в тени выстроенной землянки с соседской ровесницей Ольгой. Она приседает и под ней расплывается мокрое пятно. Ольга встает и поднимает платье: – У меня вот какая! Я в ответ стягивают трусы: – А у меня вот какой! Потом вместе бежим к козлятам.

…Чужой дом, комната в сумраке. На полу старушка, маленькая, как девчонка, в платочке, на лбу полоска бумаги с крестами. За столом Тамарка, моя двоюродная сестра, что-то ест из миски. Умерла моя бабушка, ее совершенно не помню, видел в первый и последний раз.

… Я захворал. Лежу на кровати под тяжелыми одеялом, сверху- еще фуфайка. Глазам горячо, рукам и ногам холодно. Когда вдыхаю, писк и хрип в груди меньше, а при выдохе будто губная гармошка играет. Забавно! На следующий день меня везут в больницу. Я хватаюсь за фуфайку матери, выдираю клочки ваты, но меня уносят в палату. Каждое утро нас усаживают вдоль стенки общего коридора на пол, раздают градусники, потом мучают уколами под лопатку. Очень больно.

…Уже который день не притихает буран. Окна полностью залеплены снегом и дома постоянный полумрак. Рано утром возвращается с работы отец после ночной смены. Периодически – с бидоном молока, которое на заводе выдают за вредность. Он приносит печальное известие – в сарае насмерть замерзла Жучка вместе со своими кутятами. Когда я выходил во двор, собака всегда встречала меня веселым лаем, крутила лохматым хвостом, вставала на задние лапы и старалась лизнуть в лицо. Я заревел.

х х х

Я знал только одну сказку. У родителей нас было семеро – один за другим. Вряд ли их убаюкивали. Я – последний, к тому времени старшие выросли, так что мне повезло. На улице еще не стояли столбы и не горели лампочки, машины ездили редко, в комнату заползала кромешная тьма, и казалось, кроме приглушенного голоса матери во всем мире больше ничего нет. Сказка была про Ивасика, единственного сына, которому и белую рубаху сшили, и лодочку выстругали.

– Встанет солнышко – отец с матерью занимаются по хозяйству, а Ивасик – на озеро и плавает себе на здоровье. Плавает до самого обеда. Придет мутер…мамка на берег, кличет: приплынь-приплынь ко бережку, дам я тебе есть и пить, и хорошо походить. Ивасик услышит: это мамки голосок, плыви, лодочка, к берегу! Увидела Ивасика ведьма, вздумала его съесть и стала звать: приплынь-приплынь ко бережку. А Ивасик говорит: не мутер это голосок, плыви, лодочка, подальше!

На этом месте я засыпал. Мне бы спросить, что значит «мутер» да напомнить на другую ночь начать с середины, да ума, видно, не хватало. А мать в следующий раз опять: жили-были отец и мать с единственным сыном…

Чего недодали родители из-за вечных забот компенсировала улица и мои сверстники. Мы играли в «чехарду», в «глухой телефон», в «клек», «чижик», в «красно-белых», «в пристенок». А еще горланили хором: «Укусила Муська собачку за больное место за ср…ку». Я долго гадал, кто такая Муська, что укусила собаку. Или это собака укусила Муську. Но добраться до истины не удавалось.

Дни, оставшиеся до первого сентября, тянулись медленно Букварь, тетрадь, ручка, пенал, чернильница и карандаш ждали своего часа в портфеле. Временами я их доставал, раскладывал, а потом снова щелкал блестящим замком. Старший брат Володька учил:

– Самое главное – резинка! Резинку не забудь – двойки стирать!

В семье особых нежностей не разводили, поэтому в школу меня повел он, пятиклассник. Стояла жара. Большой двор бурлил, словно махан в казане. Все перекрикивали друг друга и толкались. Наконец с крыльца выкликнули мою фамилию. Ухватив меня за шкирку, брат потащил меня сквозь толпу. Нас построили по двое и повели внутрь, где оказалось прохладно и пахло краской. Я быстро обсох, намаявшись в толстой вельветке.

«Мама мыла раму» и «два плюс два» стали тем порогом, за которым исчезло детство и началась другая жизнь. Скоро в нашем классе появились второгодники. Один из них – Виталька- носил кличку Дед, верховодил над Кулякиным, которого никто не звал по имени, и Мишкиным Витькой – тощим и хилым. Парты стояли в три ряда, заканчивались вешалкой с крючками на обе стороны. От зимней одежды она становилась похожей на случайно завернувшего сюда мамонта, с боков которого свисали пальтишки, шапки и платки. Туша покоилась на тридцати парах валенок.

После звонка на урок троица протискивалась за вешалку и затихала. Ее, сплющенную и взопревшую, хватало на несколько минут. В тишине вдруг раздавалось мяуканье. Учитель подходил к вешалке с указкой. Погоня между рядами и вокруг кафедры заканчивалась тем, что хулиганов расставляли по углам. Они тяжко вздыхали и строили рожи. В следующий раз, когда им надоедало сидеть смирно, по одному, а то и разом они ползали под партами. Одноклассницы взвизгивали и пинались. До сих пор я испытываю вину: нам было смешно.

На родительские собрания обычно ходил отец, возвращался со спокойной душой. Обо мне классный руководитель Зинаида Григорьевна отзывалась немногословно, всегда одинаково: успевает, смирный, учителя не жалуются. Этого было достаточно, потому что старший сын, Володька, часто прогуливал, тайком покуривал. Однако и я отличился. Подошла весна. В честь Первомая мне выдали десятку. Пришел друг Витька. Мы позвали третьего – Валерку и прямым ходом – в магазин. Наших денег хватило на три поллитровки «Плодово-ягодной», названной «Мулька», и на сто граммов леденцов. Бутылки оттягивали карманы. Ноги несли нас на окраину поселка, где начинался лес. Растительность зеленела, но еще нерешительно, вразнобой. Укромное место оказалось не таким уж и укромным: продувалось резким ветром, земля не просохла, присесть не на что. Валерка глотнул первым, мы последовали за ним. От темного, приторно сладкого вина зашумело в голове. В бутылках оставалось больше половины. «Мулька» долго булькала в горле, наконец закончилась, и мы перевели дыхание. Леденцы лежали у Витьки за пазухой, слиплись, с трудом отклеивались от кулька. По одному леденцу мы все же оторвали. Почти стих ветер, нас приветствовали ветки тополя с крохотными нежными листочками. Валерка сказал:

– А хорошо здесь! Не жарко, как летом и не холодно, как зимой!

– Айда лучше на Урал – позагораем, – предложил Витька

– Солнца нет, – возразил я. – Пошли лучше к Клейну.

Одноклассник Борька Клейн жил недалеко. Он выпучил глаза, которые стали больше, чем очки:

– Грязи-то натащили, грязи!

Стены его комнаты украшали разнообразные рисунки красками и карандашом: Борька имел способности. Он сразу понял, что мы пьяные, и испугался. А нас разбирал смех, потому что Валерка, рассмотрев в углу коробку с кошкой и котятами, пополз к ним на коленках:

– Трусь-трусь-трусь! Куть-куть-куть! Гуль-гуль-гуль!

– Пацаны, домой идите! Сейчас мама придет! Вон она – уже идет! В калитку зашла! Одевайтесь, пока не застукала- упрашивал Борька.

Витьку развезло. Он грохнулся с высокого крыльца, но уже было не смешно: вспомнились родители. Нам казалось, из всех окон смотрят, а если свернуть в степь, то никто не увидит. Смеркалось. Ноги заплетались, подкатывалась тошнота.

Я пришел домой в сумерках, стараясь не шататься и смотреть строго перед собой. Мать поставила перед мной тарелку, сохраняя полное молчание. Я ел долго, оттягивая расплату. Но меня не ругали. Утром отец голосом, не предвещающим ничего хорошего, предупредил:

– Повторишь второй раз – голову оторву и собакам выброшу!

х х х

Под конец седьмого класса я едва не остался на второй год. В конце мая распухло горло и дало осложнение на ноги. Они не сгибались и дико болели. Однако Зинаида Григорьевна привела экзаменационную комиссию домой. Я ковылял до стола, тянул билеты, как положено. Последним сдавал геометрию. Получил «пятерку».

Я сильно вырос, чем выделялся и тяготился. На уроках физкультуры в непреодолимое смущение приводила поросль на ногах. Я присматривался к другим – у них много меньше. Физрук считал, что мое место в легкой атлетике. Мне действительно нравилось так рвануть на «стометровке», что из груди вылетало сердце, и прийти первым. Ощущение силы проявлялось не только в беге. На спор двое одноклассников держали перекладину на уровне своей макушки. Я точно рассчитывал разбег, взлетал и с запасом брал очередную высоту. Меня включили в школьную команду, однажды повезли на городские соревнования. Но из-за погоды их отменили.

Учиться дальше я не хотел. Тангенсы и катангенсы, химические уравнения мною, конечно, осваивались, как требует учебная программа, но зачем они, какой прок я не видел. Другое дело – книги. Чего только в них нет: и фантастика, и приключения, и шпионы. В клубе, второй этаж занимала библиотека, куда ноги несли сами. При виде полок хотелось оставаться там до утра. Я глотал все подряд. Это было своеобразное обжорство, которое ни к чему хорошему не привело. Я пропускал неинтересные места с описанием природы и длинными размышлениями, чтобы поскорее узнать: что там дальше. Читать правильно я не научился. Кругозор мой оставался узким, горизонт размытым, как при плохом зрении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.