Игорь Бахтин
Предновогодние хлопоты II

Глава VI. Калинцев

Отдёрнув край занавески, Калинцев сонно глянул в окно. За ним медленно проехал троллейбус, за его запотевшими окнами угадывалась плотная масса людей, звонко смеясь, прошла стайка детей, в воинской части на противоположной стороне улицы мутно светились окна, у проходной курил молоденький солдат с тесаком на поясе. «Уже двенадцать? Причудилось, что пушка бухнула на Петропавловке, или это в голове у меня взрыв?» —пробормотал он и обессилено упал на подушку.

За окном под хриплые окрики командира шумно загалдели солдаты, в смежной квартире завизжала дрель и басовито залаяла собака, из кухни пробивался шум льющейся воды и позвякивание посуды. На мгновенье он снова провалился в сон. В голове сумбурно завертелись смутные картинки, бежавшие не останавливаясь, быстро сменяя друг друга. Он полежал ещё несколько минут, вставать не хотелось, но и заснуть он уже не мог.

Когда он спустил ноги с кровати на пол, в комнату стремительно влетела Линда и принялась бурно выражать радость. Он погладил её, она лизнула его в губы.

– Ну, ну, – отстранился он. – Беги, сообщай Людмиле, что хозяин проснулся. Дал бы Бог, чтобы у неё сегодня настроение другое было. Не знаешь случайно, друг-собака, какое у женщины-вулкана сейчас настроение?

Линда стремглав выскочила из комнаты и он, улыбаясь, представил себе, как она сейчас, поскуливая, вертится у ног Людмилы, пытаясь этим сообщить ей о его пробуждении, на что она скажет, усмехаясь, обычное: «Сейчас хвост оторвётся. Чего вертишься, беженка хвостатая? Сигнализируешь, что хозяин проснулся?»

Тихонько приоткрыв дверь, он заглянул в смежную комнату, Алёшкин диван и кровать тёщи были застелены. Из кухни слышались звуки льющейся воды и звяканье посуды.

Он радостно присвистнул, проговорив про себя:

«Фортуна благосклонна ко мне, мы с Людой дома одни. Тёща моя дорогая, как и планировала с вечера, отправилась с Алёшей в Никольский собор, а моя лапонька-пантера моет посуду. О боги морские, земные, небесные, галактические, сделайте так, чтобы моя благоверная отошла от вчерашней депрессии и была бы благосклонна к своему законному супругу!»

Сердце его сладко заныло. Нечасто ему приходилось оставаться с женой наедине с тех пор, как началась их жизненная круговерть полная лишений и тягот.

У двери ванной он остановился. На ней кнопками был пришпилен плакат, копия с обложки альбома Битлз «Let it be». На плакате, разделённом на четыре равные части были фотографии музыкантов. Рассматривая плакат, он, улыбнулся, негромко проговорив: «Доброе утро Пол, Джон, Ринго и Джордж. Как тебе там, Джон, на небесах? Звёздная компания грешников у вас там собралась: Хендрикс, Моррисон, Джанис Джоплин, Курт Кобейн, всех не перечислить. Наверное, устраиваете сейшены, лабаете свои старые хиты, новых насоздавали кучу. И слушателей у вас там должно хватать, многие ваши поклонники вас опередили, сжигая себя наркотой и вином, спеша туда, откуда не возвращаются».

Пристально рассматривая лица музыкантов, он неожиданно подумал: «Для тех, кто ничего не знает об истории взлёта и распада звёздной четвёрки – это просто знаменитая четвёрка симпатичных парней, написавших много популярных песен, но на этом плакате, сделанном в то время, когда группа фактически уже распалась, для человека, знающего их историю, жившего во времена их триумфа и распада понятно и видно, что Пол и Джон, у которых такой независимый вид на снимке, уже не друзья – они даже смотрят в разные стороны. По всему, оба уже думают о своих новых путях, их мысли далеко друг от друга и дороги их круто разошлись. Битлз, как группа, для них пройденный этап жизни, а раскол, кажется, не особенно их расстраивает. Кто на самом деле страдает от этого раскола, наверное, и с печалью ожидает неминуемый развал, так это добряк, милый Ринго. А Джордж… он, между прочим, смеётся! Ему, наверняка, все эти склоки и ссоры товарищей, делёжки имущества, надоели до чёртиков, и он ждёт не дождётся, когда это всё закончится. Он полон планов и проектов, в голове у него новые цветистые мелодии с индийским привкусом, он молод и уверен, что сможет себя реализовать и без уставших друг от друга Пола и Джона, которые давно уже не в ладах, и, между прочим, задавливали его своей сумасшедшей продуктивностью и инициативностью. Так и произошло: Джордж отлично реализовался. Записал много сольных дисков, неплохих, надо сказать, да и песни, написанные им в составе великолепной четвёрки, хотя их и немного, являются несомненным украшением их альбомов. «Something», «If I Needed Someone», «Here Comes the San», «Taxman», «While My Guitar Gently Weeps» – блистают, как бриллианты, в наследии группы. Ладно, ребята, пока. Я в душ, мы ещё поговорим… надеюсь».

После душа он, мандражируя, напустив на себя жизнерадостный вид, направился в кухню, напевая негромко «Here Comes the san». Продолжая петь, он вошёл в кухню, Линда принялась суматошно курсировать от него к Людмиле, моющей посуду и обратно к нему. Произнеся: «Доброе утро, моя красавица», он попытался обнять жену, но она круто повела плечами и оттолкнула его.

Калинцев замялся и затосковал.

– Ну, что такое теперь? Ты не выспалась? Люд, может уже хватит, а?

В следующий миг он испуганно отпрянул от неё: она ногой зло отбросила, пляшущую рядом с ней собачонку, раздражённо вскрикнув:

– Достала ты меня. Уймись же, дура, наконец, со своей собачьей любовью. Все, чёрт побери, все любви от меня требуют.

Затрепетав всем тельцем, Линда поджала хвост и прижалась к его ногам, а он, подхватив её на руки, укоризненно воскликнул:

– Ты что, совсем «съехала»?!

Людмила не обернулась на этот укоризненный возглас. Она продолжила мыть посуду, но делала это с такой злостью, так яростно скребла сковородку, что пена из мойки летела на стены.

Поглаживая подрагивающую собачку, Калинцев сел на табурет и закурил, с тоской думая о том, что Людмила опять не в настроении, а тучи эта ночь не разогнала. И степень этого «ненастроения» похоже, такова, что очередного скандала не миновать. Накатила глухая досада: «Будто чужая. Не виделись столько. Ни слова, ни полслова, вся кипит, пышет злобой, агрессией. Будет не просто скандал, а цунами, тайфун и землетрясение в одном флаконе. Что? Что с ней происходит? Может я не понимаю чего-то, может, какие-то женские дела физиологические начались? Ну, сказала бы, чего нервы мотать и мне и себе. Держись, Владимир, и это пройдёт, говаривал в таких случаях мудрый иудейский генеральный секретарь товарищ Соломон».

– Может, пойдём, погуляем? – заглянув в глаза Линды, тихо сказал он.

И тут Людмила швырнула губку в мойку, резко повернулась к нему и, вытирая руки фартуком, зло проговорила:

– Ну, нет, дорогой супруг! Как всегда хочешь сбежать в кусты?

Калинцев недоумевающе уставился на неё.

– Это ты можешь! – продолжила Людмила возбуждённо. – Как премудрый пескарь всего боишься. Так и просидишь за корягой, а жизнь, а жизнь пройдёт, Калинцев. Ты никак не хочешь понять, что времена сейчас другие и, что время, наше с тобой время, теперь уже побежало быстрее, как часы, которые заспешили. Если ты туда спешишь, (она ткнула пальцем в потолок), то я не намерена покорно ждать конца. Кто не боится и идёт без страха вперёд – тот побеждает. Что-то подобное, кажется, твой любимый Ницше говорил, высказываниями которого ты восхищался? Для меня он, правда, никогда не был в числе почитаемых авторов, но с некоторыми его высказываниями я, пожалуй, соглашусь теперь. Соглашусь, что для победы нужно отбросить мечтания, страхи, сомнения и сантименты.

Выражение недоумения всё ещё держалось на лице Калинцева, он хотел возразить жене, что Ницше никогда не был в числе его любимых авторов, но благоразумно промолчал, решив, что на рожон сейчас лучше не лезть, нужно дать Людмиле выпустить пар.

А она сорвала с себя фартук, швырнула его в угол и закурила. Нервно затянулась несколько раз и продолжила громко:

– Хотел мне возразить? На лице написано. Мужская самодостаточность, да? Всегда имеются готовые возражения женщине. Как большинство мужчин, ты тупо логичен и упрям. В тебе вот это ветхозаветное сидит крепко, мол, жена прилепится к мужу и тому подобная ахинея. Ну, конечно, конечно, раз муж бедствует, то и жена обязана! Но я-то не первый год замужем за тобой, и всё только обязана, обязана, обязана…

Она смяла недокуренную сигарету в пепельнице, закурила новую, надсадно закашлялась, страдальчески кривя лицо.

– Эта треклятая пушка на Петропавловке! Она ухает каждый день, чтобы напомнить мне об ещё одном бездарно прожитом дне, с которым убегают мои годы, уходит моя молодость и мои надежды. Ты, что, не понимаешь? Мы бомжи, Калинцев! Тебя это не печалит? Мы будем ими вечно, если решительно не изменим свою жизнь, не поставим цель, которую будем выполнять. Ты зарабатываешь только на то, чтобы мы ни померли с голоду. Завтра твои родственники, приютившие нас на этой квартире, разорятся или решат продать её, а мы её купить не сможем. Скажут они тебе «привет» и мы окажемся на улице. Знаешь, сколько нужно платить сейчас за съёмную квартиру в Питере? Не знаешь? Радуйся, что пока только коммунальные платежи оплачиваешь. Впереди у нас, Калинцев, не просто ноль, а минус ноль! Не знаю, как ты, а я дошла до предела. В таком вакууме находиться всё время невозможно – это опасно. Накапливается опасное разряжение, растёт отчаяние, которому я ничего не могу противопоставить? Слова, уговоры? Убеждать себя, что всё будет хорошо? Слова… они и есть слова – повторяй хоть миллион раз себе: всё наладится, всё будет хорошо, можешь тысячу раз повторять «халва» – сладко во рту от этого не станет. Ничего не измениться! Так в конце-концов можно прийти к насилию над собой или, не дай Бог, над другими. Человек не может находиться в постоянном оцепенении от чувства собственного бессилия и покинутости. Как там пьяница и ничтожество Мармеладов говорил у твоего любимого Достоевского в «Преступлении и наказании» … точно не помню, что-то такое, кажется: надо же, дескать, всякому человеку хоть, куда-нибудь пойти. И это говорил червяк, у которого жена загиналась от чахотки, а родная дочь пошла в проститутки, чтобы его и семью кормить. Человеку, надо куда-то ходить! Это мысль! Соглашусь с ним, смысл в этом отчаянном помышлении есть, если глубоко копнуть. Правда этот алкаш, как все ничтожества тут же своей никчёмности оправдание изыскал, дескать, грех и свинство своё он всегда осуждал и за это милостивый, всепрощающий боженька всенепременно его простит, даже обязан его простить. Успокоительно-умилительная мотивация…

Саркастически усмехнувшись, она ядовито вставила:

– Между прочим, во многих твоих рассуждениях, Калинцев, частенько стало нечто «мармеладовское» выскакивать. Ты не замечаешь этого?

Калинцев дёрнулся, обиженно поджал губы, но опять благоразумно промолчал, а Людмила, пристально на него посмотрев, продолжила, став к окну, спиной к нему:

– Чудная перспектива – жить ради посмертного прощения! Нет, можно, конечно задушевно петь, выпучив глаза: «надежда – мой компас земной», но что тебе мешает, Калинцев, заняться, каким-нибудь делом, торговлей например. Денег можно было бы для начала занять, хотя бы у Толика. Сейчас только этим можно денег срубить. Хотя… ты же у нас интеллигент и эстет.

В последних словах жены Калинцеву почудилось открытое злорадство.

– Эстет, подрабатывающий на хлеб насущный грузчиком, – глухо проговорил он.

Людмила яростно обернулась к нему.

– А кто тебе виноват? Горбачёв? Ельцин? Шевернадзе? Сорос? Бжезинский? Блин Клинтон? Другим они не помешали жизнь свою устроить. Не ты один оказался в такой ситуации, но умные люди перестроились, подумали о своих детях, родителях и жёнах.

«Уже и ума я лишён, так-так. Как-то всё у неё сегодня особо злобно, оскорбительно и язвительно выходит. Что с ней случилось?» – опустив голову, думал Калинцев.

У него горели уши, опять захотелось возразить, сказать, что никого он не винит, что тысячи людей попали в такое же положение и не могут выкарабкаться, но он опять промолчал, посмотрев на покрасневшее лицо жены, закурившей очередную сигарету.

–Ты вообще, помнишь ещё, Калинцев, что я женщина? Или ты об этом вспоминаешь только когда в постель со мной ложишься? Извини, ведаешь ли ты, когда я в последний раз бельё себе покупала? Знаешь ли ты, что я своё бельё штопаю? Посмотри во что я одета, (она стала загибать пальцы), драгоценное пальто ещё из Сухуми, сапоги купили три года назад, в таких женщины моего возраста не ходят. Да, да – не ходят! Не ходят, Калинцев! Всё остальное из гуманитарки или из секонд хенда. Ношу то, что не доносили немцы, финны, датчане и может быть какие-нибудь чёртовы полинезийцы. Секонд хенд… женщина-секонд хенд! Молчу про парфюмерию! Самая крутая в моём арсенале – «Детский крем» и шикарный шариковый гель от пота. Милый муж, когда ты меня любил последний раз, ты не заметил какой у меня обтрёпанный бюстгальтер? Выход энергии сконцентрированной в вакууме, может быть непредсказуемым, Калинцев. Твой Ницше, между прочим, ещё одну умную вещь сказал, что если всё время смотреть в бездну, то бездна начнёт смотреть на тебя, из этой теории выходит, по-русски говоря, что шампанское пьёт тот, кто рискует…

– Люда, к чему… – попытался заговорить Калинцев.

– Что Люда, что Люда? – дала она ему договорить, на глазах у неё выступили слёзы. – Я семь этих горьких последних лет нищая. Ни-ща-я! А я не хочу ею быть. Не хочу! С какой стати я должна ею быть? Посмотри вокруг! Какие-то сопливые девчонки сплошь и рядом сидят за баранками не «Жигулей» и «Москвичей», а дорогих иномарок, смотрят с презрением на нас нынешних простолюдинов. Они, что лучше меня? Захожу в аптеку, на последние гроши купить копеечные лекарства, внуку растирание от простуды, валидол и корвалол маме. Впереди меня стоит девка расфуфыренная, берёт на несколько тысяч рублей витаминов, кремов, при этом лицо у неё надменное и презрительное, пожёвывает жвачку, вытаскивает из сумочки пачку денег с вызывающим видом. В универсаме, Калинцев, моя корзина с продуктами вызывает у кассирш недоумение, а на их лицах появляется брезгливое и скучающее выражение.

– Люда, Людочка, не надо! Прошу тебя, у тебя нервы расшатались, нельзя так… успокойся, успокойся, пожалуйста, родная, всё у нас ещё наладится, – смог вставить тихо Калинцев, у него нервно задёргалось веко.

– Бог даст – всё наладится, – добавил он ещё тише.

Последние его слова произвели неожиданный эффект, похожий на реакцию соды на уксус, ему показалось, что Людмила зашипела.

– Мармеладовская уверенность. Бог? Бог? Бог – не даст! – закричала она.

Лицо её безобразно исказилось, ему показалось, что глаза жены как-то необычно заискрили. Его охватывал ужас, такой он её никогда не видел, а она со странной ухмылкой продолжила:

– Верующим стал? В прошлом месяце часами Библию читал. Уж, не в Иеговисты ли записался? Они тут пачками ходят, охмуряют отчаявшихся граждан. Только вряд ли они примут тебя в свои праведные ряды, у тебя же нет ни квартиры, ни дорогой машины, ни денег. Они свою истину безвозмездно не дарят. Когда люди начинают надеяться на Бога, обращаются к нему, как последней инстанции, это означает, что они впадают в прострацию и опускают руки. Но Бог таких не любит! Ничего нам твой Бог уже не даст. Если ты немного подумаешь, ты увидишь, что он даёт тем, кто ворует, кто лжёт, грабит и убивает. Калинцев, ты не заметил, что он и наше всё другим отдал? Им ведь нужнее, он шустрым, наглым и бессовестным помогает. Или, может быть, всё это происходит от того, что Бог давно умер, как тот же Ницше сказал… может он и прав, сумасшедший немец, говорят, что безумные видеть могут то, чего обычные люди не просекают.

– Ну, что ты несёшь? Не надо богохульствовать! Пожалуйста, не надо! Окстись! Умер Ницше, а Бог по-прежнему жив, всегда жив, – побледнел Калинцев.

– Ха-ха, адвокат бога! А кто может мне запретить так думать и говорить? Я так думаю – и всё тут! Зачем мне Бог, который меня не любит? Где он? Мне всё равно, где я буду, когда умру. Я не знаю, что там будет (она подняла глаза к потолку), да и зачем мне это знать? Я хочу жить сейчас, пока во мне сердце бьётся горячо и течёт кровь по венам. Те, кто перестроились, живут сейчас и живут хорошо. Кому они поклоняются? Сатане? Мамоне? Пьянице Ельцину? Не знаю. И мне плевать на это, но я вижу, что Бог их любит, что они избранные. Я верила в другого Бога, Бога милосердного и милостивого, а теперь я в него не верю, потому что он отвернулся от меня, предал – ему ручку позолотили хорошие люди. А я не смогла. Но я же ничего такого страшного не сделала, не убивала, не воровала, ничего такого, чтобы он от меня отвернулся. Почему он отвернулся от меня?

«Это нервный стресс. Ей нужно выговориться, может тогда она успокоится, держи себя в руках, молчи, не заводи её, брат, она цепляется к твоим словам, – прикуривая дрожащей рукой сигарету, решил Калинцев, и тут же с досадой отмёл эту мысль, – ещё хуже будет. Она сейчас на пределе и истолкует моё молчание, как уловку и лавирование».

Людмила села напротив него, сказала глухо и устало:

– А знаешь Калинцев, что происходит с человеком, когда к нему приходит страшная догадка, что в этом мире ничего не имеет значения? Твой Бог…

– Да почему же он мой? – вскинулся, не выдержав, Калинцев. – Миллионы верующих, у которых нет яхт, слуг, джипов и особняков, по-твоему, неполноценные, неразвитые создания, а владельцы фабрик, заводов, яхт и магазинов сплошь правильные, счастливые и достойные люди? Чего ты заладила? Прекрати звереть и кощунствовать, Людочка. Надо пройти испытание, надо выстоять. Для всех тех, кому нечестным путём сейчас привалило, по большому счёту, тоже послано испытание…

Людмила скверно ухмыльнулась, не дав ему договорить.

– Какая патетика! Какая прекраснодушная философия! Хотела бы я, чтобы мне такое испытание привалило. Не перебивай меня, сейчас начнёшь уводить разговор в другую сторону, ты воду в ступе любишь толочь, лучше бы делом занялся. Ради нормальной жизни и пострадать не вредно, даже полезно. Я, между прочим, тоже Библию читала, там, в Экклезиасте сказано, что прах возвратится в землю, которою он был. И возвратиться дыхание к Богу, который его дал. Спасибо ему! Он жизнь даёт, и жизнь забирает, а как ты всё это время живёшь ему начхать. Но при этом нужно в него верить, любить, не прелюбодействовать, не воровать, не убивать, не обогащаться, ибо не попадёшь в Царствие Божие. Что я вижу? Как раз тот и живёт припеваючи, кто все эти прекрасные постулаты с удовольствием нарушает.

Она с издевательским видом, намеренно фальшивя, пропела: «…и будет жизнь с её насущным хлебом…»

Опустив голову, Калинцев, неожиданно проговорив в себе: «Сердце сокрушённое и смиренное Бог не уничижит».

– Не терзай себя и меня. Нам надо выжить, Людочка. Прошу тебя успокойся, любовь моя… пожалуйста, успокойся, лапонька

Она посмотрела на него внимательным, долгим и пытливым взглядом. С неожиданно подступившей горечью, пронзительно осознавая, как он сильно постарел. Остро отмечая что он стал странно сухощав, по-старчески горбиться, морщины на щеках, лбу и «гусиные лапки» у глаз обозначились ярче, виски совсем побелели, борода с обоих краёв равномерно осеребрилась. Горячая жалость сжала сердце, она быстро опустила голову, сдерживая подступившие слёзы. Но длилась эта смена настроения недолго, отводя глаза в сторону, сказала:

– А на меня, Калинцев, между прочим, ещё мужчины заглядываются, несмотря на мой убогий прикид. Нет, ты не смейся, я правду говорю.

– Да я и не смеюсь. Я сам на тебя с удовольствием заглядываюсь уже больше двадцати лет. Только слепой может не заметить, как ты хороша, лапушка.

– Они мне слова всякие говорят, – будто не слыша его слов, продолжала Людмила. – В рестораны приглашают, любезные такие, кобели питерские сластолюбивые. Миледи, вас подвезти? (она нервно хохотнула). Миледи! В чём эта миледи, спрашивается, пойдёт в ресторан? В стираных джинсах и турецкой кофте?

– Петербургские мужчины ценят красоту и славятся своей галантностью, всё же это не халам-балам, а культурная столица, Северная Пальмира, как-никак, – кисло улыбнулся Калинцев.

– Ты, что меня подкалываешь? – зло вывернулась Людмила на эти слова.

– И не думал. Может, пора успокоится, Людмила и рассказать мне, что с тобой происходит, милая? Что случилось? Я же сердцем чую, что случилось что-то. Тебя будто подменили. Кто обидел мою красавицу? Говори, порву вражину, как Тузик грелку

– Ах, он сердцем чувствует! Раньше получается, сердце твоё не было таким чутким, да? Не улавливало импульсы беды, ничего не видел, да? А знаешь, Калинцев, никчёмный ты человечишка, скажу я тебе! Руки опустил и плывёшь по течению, да и раньше, собственно, плыл по нему, особо не напрягался, чтобы выделиться, стать на более высокую ступень. Ты и в музыке мог достичь более высоких ступеней, чем некоторые твои коллеги по ремеслу, если честно, бесталанные, но не достиг достойных высот из-за полного отсутствия тщеславия, полезного для продвижения по жизни. А мог бы, если бы напрягся. Знаешь, Калинцев, брошу-ка я тебя! Брошу! Так для всех будет лучше: зачем так жить и страдать? Ты найдёшь себе культурную петербурженку, одинокую, ищущую мужского тепла и ласки, с квартирой, она тебе в рот будет заглядывать, стихи будешь ей читать, ты их много знаешь, а я сяду в джип галантного питерского кавалера и пойду в содержанки – Настасьи Филипповны в Петербурге всегда в цене были. Выбью из толстосума денег, обустроюсь, квартиру куплю, чтобы у моей дочери и внука жильё было.

Она как-то жалко улыбнулась, добавив:

– В ранг Настасьи Филипповны я, пожалуй, уже не попадаю по возрасту, не страшно – на всякий товар есть свой покупатель.

– Ну, и планы у тебя. Наполеоновские! Но ничего не выйдет у тебя, жена. Не получится, по одной весомой причине, – возразил ей Калинцев быстро, пытаясь придать голосу шутливый тон, хотя ему совсем было не весело. – Мы с тобой, жено, венчаны. Да прилепится жена к мужу, между прочим, сказано не мною…

Эти его слова произвели неожиданный эффект. Губы Людмилы задрожали, она вскочила со стула, и выкрикнув: «Какая же ты редкостная скотина!» – разрыдалась и выбежала из кухни.

Калинцев погладил собачку, испуганно подрагивающую на его коленях.

– Слышала, Линда? Говорит, что бросит нас нехороших. Не бойся, Линдочка, я тебя не брошу, ты собачка умненькая, мы с тобой будем цирковые номера на улицах устраивать, я шарманку куплю – выживем. Не на шутку разошлась наша хозяйка: наоскорбляла, унизила, наговорила гадостей редкостной скотине по фамилии Калинцев. Экзотической, беспалой скотине, я бы сказал, бедностью клеймённой, ты свидетельница, Линдочка, я с ней не ругался. А загадка этого взрыва непременно разъяснится, но пока я не могу понять, что за термоядерная реакция происходит с Людмилой. Какой-то юморист сказал, что трудней всего пройти тринадцатый уровень в Тетрисе и понять женщину. Неплохо суть изложил. Но, похоже, что в нашу хозяюшку вселился бес, а от бесов надо подальше держаться, остерегаться даже. Когда она придёт в себя, обязана будет, по крайней мере, перед тобой, Линдочка, извиниться.

Он опустил Линду на пол, прошёл к окну, открыл форточку и закурил. Рыдания в комнате прекратились, только иногда слышались всхлипывания. В его голове ярко всплыл фрагмент сегодняшнего сна: молодая Людмила, кормящая грудью дочь, её обожающий умиротворённый взгляд, каким она поедала ангельское личико ребёнка. Он думал сейчас о том, что за все эти годы мытарств, никогда ещё она так себя не вела. Они почти не ссорились, так, по пустякам бывало, но сегодняшний её эмоциональный взрыв был такой страшной силы, что осмыслить его он не мог.

Списывать всё это на нервы было бы самым простым решением. Хорошо зная свою жену, он остро и болезненно чувствовал, что этому взрыву должен был предшествовать какой-то толчок извне, что сработал, какой-то мощный детонатор. Но какой? Обиды на Людмилу за всё, что она наговорила не было, но тоска и тревога взяли сердце в тиски. Осмысливая этой необычный для Людмилы выплеск, он даже во многом внутренне соглашался с ней и от этого ещё острее чувствовал безысходность и беспомощность. С горечью и нежностью он думал о том, что накопленной в эти семь последних «не тучных лет» душевной усталости Людмилы, вполне могло хватить для стресса не одному сердцу, она и прорвалась в каком-то слабом месте её сегодняшним нервным выплеском. Но оскорбления? Никогда раньше она не доходила до оскорблений, никогда у неё не было такой чужой ухмылки, как сегодня, когда она говорила ему про питерских кобелей в иномарках, никогда она не восставала против Бога.

В холодном и чужом городе они выжили потому, что любили и берегли друг друга. У них не оставалось времени заглядывать в далёкое будущее, жить приходилось одним днём, делая всё, чтобы этот день был тёплым и сытым. А годы, в самом деле, были не тучными и проносились безотрадной чередой без улучшения ситуации, без просвета на горизонте жизни, без надежды. Скончался в Питере тесть, болел внук, сгибал гнёт неустроенности, безысходности, беспросветности, он переменил несколько работы, в душе не было покоя, в ней тлело притупленное не проходящее ожидание беды.

Тягостнейшим было внутреннее состояние летом 1998 года: дефолт, пляска цен, паника, отсутствие работы, тяжёлые мысли о том, что жизнь может стать ещё тяжелее. Как-то в обидчивом запале дочь сказала ему, что у него менталитет бедных. «Да уж конечно! – ответил он ей тогда с горечью, – именно так, правильно говоришь, доченька! Каким же ему быть, моему менталитету, когда нужно думать о куске хлеба ежечасно без продуха?! Алёшка наш не спрашивает, что такое менталитет, он просто говорит: «Деда, хочу яблока!» – и всё тут».

Ни секунды не давать себе расслабиться, жить с ощущением безысходности и неопределённости – не всякий такое вынесет. Но Бог наградил некоторых людей чувством иронии, дал способность откидывать всё негативное, помнить хорошее и жить им. Может быть, этот защитный барьер души и согревал сердце все эти годы, не давая напитаться ему злобой, завистью и отчаянием. Но страх иногда всё же брал его сердце в ледяные когти, когда приходили ужасные думы о том, что будет с дорогими ему людьми, если не дай Бог с ним что-то случится. Когда приходил этот страх, на несколько часов он становился потерянным, замыкался в себе, даже близкие люди смотрели на него в такие времена с удивлением и непониманием – так сильно он внешне менялся, а в нём в это время шла борьба, он молился, изгонял этот страх из себя. Твердил себе: всё будет, как будет, ты не в силах предугадать, а уж тем более изменить будущее, живи настоящим, живи этой минутой, не впадай в уныние, Бог милостив, он не даёт таких испытаний, которые человек не может преодолеть, твои близкие люди живы, они рядом, мы сплочены и любим друг друга. И он перебарывал свой страх, изгонял его из себя, утверждая, что всё может произойти, но нужно надеяться, любить, прощать и верить. Но противное ощущение того, что ничего в их жизни не измениться, что так и проживут они свою жизнь изгоями, находясь в подвешенном состоянии, не покидало его совсем. Оно просто пряталось, притушёвывалось, не проявлялись, но работу свою злую вело. Тихонько, как древесный жучок, подтачивая его большое и усталое сердце.

Сейчас он подумал, что возможно именно такое угрюмо-тягостное состояние посетило и его жену, что и её сердце подтачивал тот же злой «жучок», а она (она же слабая женщина!) не смогла справиться с эмоциями, выплеснула их наружу.

Людмила зашла в кухню, взяла со стола сигарету, закурила. Не глядя на него, произнесла тусклым голосом:

– Если ты не предпримешь что-то к исправлению нашей жизни, – не обижайся на меня, я сама буду выпрямлять эту кривую.

– Что ты хочешь этим сказать? – Калинцев стал вскипать.

Ответа на свой вопрос он не получил: пронзительно три раза прозвенел звонок – это тёща сообщала о своём приходе. Линда рванула в прихожую, Людмила замолчала.

– – —

Тёща долго возилась в прихожей, раздевая Алёшу, после они с ним долго мыли руки. Войдя в кухню, Анна Никифоровна быстрым взглядом окинула хмурое лицо зятя и вздохнула. В следующее мгновенье в кухню влетел Алёша и запрыгнул Калинцеву на колени. Анна Никифоровна глянула в спину дочери, которая даже не обернулась, когда она вошла, покачала головой, лицо её стало печальным и понурым.

– Вот водички святой из храма принесла, – сказала она, ставя бутылку из-под Пепси Колы на стол. – А вы не ели ещё? Давайте я яичницу сварганю? Людмила, выпьешь воды святой?

Калинцев, через силу улыбнувшись, сказал, что есть пока не хочет, а Людмила, посмотрев на мать злыми белыми глазами, вышла из кухни.

Болтая ножками, Алёша сказал:

– Дед, прикинь, у одной тёти были маленькие усики, как у мужчины.

Анна Никифоровна принялась домывать посуду брошенную дочерью. Не оборачиваясь, она говорила:

– Усатая дура! Бывают же такие бабы наглые, прости меня, Господи! Мы с Алёшей рядом с ней стояли. Вцепилась в своего мужика, как кошка, видать, что бы ни убежал. Батюшку доставала, мол, обвенчаться ей нужно непременно до Нового Года. Батюшка ей говорит, что сейчас в пост нельзя, приходите после Рождества, а пока запишитесь на венчание. Так нет же! Подайте бесстыжей мужа сейчас. Вы сумму, говорит, назовите, не стесняйтесь, я заплачу сколько скажете, только сделайте всё, что нужно. Еле от неё отвязался батюшка.

– Деда, а почему тёти с усиками бывают? – спросил Алёша.

– Что б красивее быть. Представь себе, как крупно повезло её жениху: у других усиков нет, а у него невеста красавица и с усами, да ещё с богатым приданым, – ответил Калинцев.

– А, что такое приданое?

– Приданное – это то, что дают родители своей дочери, когда она выходит замуж. Всякое добро необходимое в хозяйстве.

– И деньги тоже дают?

– И деньги, если они есть.

– Значит этой тёте с усиками родители денег дали, если она батюшке хотела много денег дать, – резюмировал Алёша.

Анна Никифоровна, протирая посуду, проговорила:

– Перепутала храм с универсамом. Зачем такой венчание? Ей месяца через четыре рожать – больно живот уже выпирает, поэтому, наверное, так нажимала на батюшку. Испорченная корова. На роже написано, что она из этих, из новых. Она ещё и ругнулась, когда батюшка отошёл от них и своему хахальку – он мелкий такой, стеснительный, Алёшка его «ботаником» назвал, брякнула, дескать, ничего, ничего, в другом храме найдём попа посговорчивей.

– А усики ей тоже родители в приданное дали? – опять спросил Алёша с хитро заблестевшими глазками.

– Добрые – не поскупились. Но, думаю, что за этот подарок, она не очень-то благодарна своим родителям, – не удержался и рассмеялся Калинцев.

– Дед, – Алёша легонько дёрнул его за бороду, – а борода у тебя быстро растёт?

– Не очень.

– А у меня тоже будет борода и усы, когда я вырасту?

– Ну, а куда же ты денешься? Кстати, тебе уже пора знать, как настоящие мужчины бороду отпускают. Ты ещё не знаешь, как нужно отпускать бороду?

– Не-а, – глазки Алёши опять заблестели.

– Ну, так я научу тебя. Это совсем просто и легко. Возьми меня покрепче за бороду.

Внук осторожно собрал в кулачок его бороду.

– Ты крепче возьми, крепче.

Алёша сжал кулачок.

– Отлично. Ну, а теперь отпусти.

Алёша раскрыл кулачок с застывшим в глазах немым вопросом.

– Ну, вот ты и отпустил бороду, – сказал Калинцев с совершенно серьёзным выражением лица.

Несколько секунд Алёша недоуменно смотрел на него, а он еле сдерживал себя, что бы ни расхохотаться, а потом глаза мальчика засияли, он заливисто расхохотался.

– Я понял, понял! Сначала я её держал, а потом отпустил. Круто! Ну, ты, дед, и хохмач, прикольно придумал.

– Ого, – усмехнулся Калинцев, – какие ты уже словечки продвинутые знаешь. А вообще-то нужно говорить «отрастить бороду», а не «отпустить».

Алёша шлёпнул его пальцем по лбу, соскочил с колен и вихрем выскочил из кухни, за ним с лаем бросилась Линда.

Тёща рассмеялась.

– Какие-то дела видать образовались. Такой мальчишка глазастый. Все замечает ну, просто сокол, а не ребёнок. Я, Володя, сегодня с батюшкой поговорила по поводу крестин Алёшеньки. Батюшка сказал, как надумаете, приходите. Ты как, не возражаешь?

– Мама, я только буду рад этому. Крёстных только, где нам взять? У нас же кроме моего двоюродного брата Толика и его жены, в квартире которых мы живём, никого нет. И знаете, мама, предлагать им это, мне кажется ошибочным. Толик-то и рад будет стать крёстным отцом, он правильный, хороший человек, да вот жена его, сама знаешь, не очень к нам благоволит и любит мужем помыкать. Станет думать, что мы к ней подъезжаем, она такая подозрительная и не открытая. К тому же, мама, для крестных это, какие-то траты, а её вечно жаба душит, не хочется её расстраивать.

Пока он говорил, тёща с задумчивым лицом согласно кивала головой

– Правильно. Правильно всё говоришь, Володя. Крёстных не на неделю выбирают – это дело серьёзное, надо, чтобы они детей любили, не очень старые были и жили бы в одном городе с дитём. У меня появилось много новых знакомых в храме, со многими я подружилась, можно среди них выбрать. Нам как-то уже расширяться нужно, вживаться в питерскую жизнь, а то живём в огромном городе, как отшельники. В Сухуми мы уже не вернёмся, придётся в Питере куковать. А я, дорогой мой, совсем уже скоро рядом с мужем лягу в ленинградскую землю. Вот Нина Суходольская, соседка наша многодетная, ты её знаешь, я с ней близко сошлась, хорошая женщина, ей можно предложить стать крёстной. Она точно, в обиду детей не даст, от себя оторвёт кусок, но деток накормит, – сказала она.

Анна Никифоровна замолчала. Сухонькой рукой в старческих пигментных пятнах она скидывала со стола невидимые крошки. Неожиданно лицо её ожило, морщинки на её лице зашевелились, она улыбнулась.

– Сегодня в храме я с Еленой встретилась, с женой этого «нового русского», соседа нашего с третьего этажа, между прочим, не в первый раз уже её в храме вижу.

– Марголина жена?

– Она. Узнала меня, подошла, говорили мы с ней. Такая женщина приятная, ты бы видел, как она на нашего Алёшеньку смотрела! Такими глазами ласковыми и жадными, очень она мне нравится. Порядочная женщина, простая и не задаётся, хотя и богачка. А главное добрая, – людям в помощи не отказывает, Нине она очень помогает. Вещей ей кучу дала, деньгами ссужает, жалеет бедную женщину, вникает, что с такой прорвой детей, ребёнком инвалидом и без мужа трудно ей. Я и подумала: в одном подъезде живём, вот бы нам такую крёстную! А она мне кажется и не отказалась бы.

Тёща помолчала, но быстро добавила:

– А ещё лучше, чтобы они с мужем крёстными стали. Я уж было собралась просить её об этом, но решила с тобой поговорить…

– Да, что вы, мама! – нахмурился Калинцев. – Разве это возможно? Уж больно они важные шишки. Подумай, им это надо? Мужу особенно. Он – крутой бизнесмен, без пяти минут политик, нагружать такого, знаешь…

– Ну и, что? Я так вижу, что человек он неплохой, шишка не шишка, а с работой тебе помог, здоровается всегда, морду не воротит, как некоторые здесь, тьфу, выскочки питерские.

– Ну, не знаю, неудобно как-то. К тому же мы не знаем, он может быть баптистом, евреем или даже закоренелым атеистом, а мы к нему с такими предложениями? Мы же ничего о нём не знаем.

– Сама крест на нём видела летом, когда он в майке ходил.

– Не знаю, подумает опять же, что напрашиваемся. Вы же, мама, понимаете, что мы с ним не ровня и такими просьбами можем ему дискомфорт создать. Он занятой, не бедный человек и, в конце концов, знакомы мы без году неделю, так – соседи по подъезду. У таких людей свой круг общения, свои интересы, кто мы для него?

– Сказано Господом нашим: просите, и дадут, стучите и откроют. Ничего страшного тут нет. Можно и спросить, от нас не убудет. Мы не обидимся, если не согласиться. Главное нам самим от чистого сердца действовать, мы, в конце концов, доброе дело предлагаем, честь людям оказываем нашими сродственниками стать, – ответила Анна Никифоровна, и в глазах её мелькнула искристая хитринка.

– Мам, я подумаю. Не уверен, что Марголину наша идея понравится.

– Ты долго не думай. Не тяни с этим, Володечка. После Рождества надо окрестить ребёнка. Не эти, так другие – без крёстных не останемся. Чувствую я, Володечка, что недолго мне осталось до встречи с супругом моим, поэтому заспешила я с этим, сердце своё успокоить хочу, чтобы у Алёшки попеченье ангельское было.

– Да что ж вы такое говорите, мама? – заёрзал на стуле Калинцев.

Тёща вытерла кухонным полотенцем заслезившиеся глаза.

– Не вечно же мне жить, а мне так хочется Алёшеньку окрестить, пока я жива – это такой праздник будет для меня, душе отрада. Давай-ка я тебя покормлю, Володечка.

– Вы, мама, перестаньте меня пугать, вам нужно жить, вы нам нужны. Есть я не хочу, а вот от чашечки кофе не отказался бы. Есть кофе-то у нас?

– Немного ещё есть. Где тут моя знаменитая турочка? – она, кряхтя, поднялась с табурета.

Через несколько минут по квартире разнёсся аромат свежесвареного кофе. Анна Никифоровна поставила на стол две чашки. Вначале в каждую отлила из турки пенку, затем медленно наполнила чашки до краёв, и высунувшись в дверной проём, грубовато крикнула:

– Людка, иди кофе пить.

Людмила не ответила. Тёща покачала укоризненно головой, пробурчала: «Ходи голодная», и села пить кофе сама.

Допив кофе, Калинцев засобирался. Надев ботинки, он повернулся к тёще, она всегда провожала его до двери. Он обнял, поцеловал её в щёку, помялся в надежде, что выйдет Людмила. За дверь он вышел в тоскливом и смятённом состоянии.

Не знал он, что всякий раз, когда он выходит из дома, Анна Никифоровна крестит дверь и шепчет молитвы за его здравие. Совсем недавно, размышляя о том, почему она всегда провожает его до двери, даже тогда, когда он идёт выносить мусор или за хлебом в ближайший магазин, ему в голову пришла горькая мысль о том, что старые люди жадней глядят в родные лица, чем молодые. Они уже постоянно думают о своём уходе в мир иной, и это заставляет их радоваться каждому мигу жизни, жадно впитывать каждое мгновение, ведь тень смерти уже стоит совсем близко.

– – —

Он шёл в торговые ряды Апраксина Двора покупать подарки к Новому году, ещё не обдумав, что кому купить, зная только, что надо выполнить Алёшкин заказ: он слёзно просил его, чтобы Дед Мороз подарил ему игровую приставку «Денди».

Под аркой он столкнулся с соседом по парадной с четвёртого этажа. Крепко сбитый старик, которого старожилы дома уважительно звали Потапычем, был немного навеселе, что, впрочем, было его естественным состоянием, хотя и пьяным его Калинцев ни разу не видел. Выпивал он «культурненько», как сам говаривал.

Старик козырнул ему приветственно.

– Как говорили пираты, рад тебя видеть без петли на шее. Чего кислый-то такой, переселенец? Хочешь, угадаю с одного раза?

И не дождавшись согласия, продолжил, важно подняв указательный палец вверх:

– Бабы! Здесь бабья рука видна. На лице написано – бабы заели. Угадал?

Калинцев вздохнул.

– Ты, Потапыч, прямо-таки Кашпировский.

– Кашпировский не Кашпировский, а опыт у меня жизненный по этой части кой-какой имеется. Я через супругу свою Варвару, упокой. Боже её душу, считай, этим, как его… физиономиком заделался…

– Физиономистом, – поправил его Калинцев.

– Во-во, специалистом по физиям, по мордам лица, короче, – кивнул головой старик, – на своей шкуре школу мужества проходил, кипит твоё молоко на плите. И потому легко мог по рожам знакомых мужиков определить с похмелья они «кривые», замаялись от работы, или бабы их заели. А это, знаешь, Володя, между прочим, три совершенно разные рожи. Варвара, Царствие ей Небесное, ох, и пильщица была, ох, и пильщица! По живому ржавой пилой пилила меня безо всякой жалости, зверствовала благоверная, кипит твоё молоко на плите, (это была его фирменная присказка) после пьянок моих. А перебирал я раньше частенько, не буянил, нет, без рук и без мата и шума обходилось, но своё получал от супруги. В такие разы, только глаза разлепишь, мир перед глазами серый, во рту кошки нагадили, а она тут, как тут. Не бабой – кислота серной становилась! И так она меня разъедала, так чихвостила, что я и правда начинал себя полной контрой считать. Совестно становилось, не дай Бог! Умела она слова, хе-хе, нужные подобрать. Ну, конечно, когда похмелишься, морда проясняется, опять себя человеком начинаешь чувствовать (он хохотнул коротко, но без особой весёлости), и бабы не такими уже занудами кажутся, а даже пользу в них замечать начинаешь и любить ненаглядных. М-да… денёчки-то мои побежали с горки, свижусь скоро с Варварушкой, ох, наговоримся там. Давай закурим, что ли, беженец.

Они закурили. Калинцев ждал, когда старик попросит денег. Это случалось уже не раз, и он всегда занимал ему. Собственно они и познакомились, когда Потапыч к нему обратился однажды с просьбой занять «десятку до завтра». Старик любил поговорить, просил немного, и всегда без задержек возвращал долг. Калинцева эти «займы» немного удивляли: старик сам ему не раз говорил, что у него хорошая пенсия, поскольку он фронтовик, что денег ему вполне хватает, да и пропойцей он вовсе не выглядел, всегда гладко выбрит, одет чисто во всё приличное и не старое.

Был он высок, кряжист и прям не по годам, с мощными огрубелыми, мозолистыми руками рабочего человека. Много лет Потапыч проработал сантехником в местном ЖЕУ и старожилы двора хорошо его знали и любили. К пенсии у него был стабильный приработок на сантехнической ниве. Денег он больших с жильцов не брал, мог и за угощение сделать работу. Работой его все были довольны и поэтому не жирующие старожилы дома обращались к нему за сантехнической помощью чаще, чем в жилконтору.

Старик посмотрел в глаза Калинцева прямым, без всякого заискивания взглядом.

– Червонец-то найдётся свободный, беженец?

А он, протягивая ему деньги, неожиданно подумал, что для одинокого словоохотливого старика эти просьбы о деньгах скорей всего повод лишний раз пообщаться, прилепить к себе человека на некоторое время.

– Завтра отдам, ты же меня знаешь, я на отдачу лёгкий, – Потапыч небрежно сунул деньги в карман. – У меня халтурка на Почтамтской. Меняю одной мадам унитаз и бачок, так что разбогатею, Рокфеллера нагоню. А ты куда собрался?

– На Апрашку.

– Подарки к празднику? Святое. Ну, пошли я с тобой до Почтамтской пройдусь.

По дороге старик ярко обрисовал ему политическую ситуацию в стране. Сделав заключение, что если бы он так краны чинил (в слове «краны» он делал профессиональное ударение на букве «ы»), как руководит страной нынешний беспалый президент, то его давно бы уже с позором прогнали его клиенты или даже, возможно, и побили бы. У поворота на Почтамтскую они расстались. Старик так сдавил его ладонь на прощанье, что он крякнул, подумав: «Ну, и силища. Михаил Потапыч – верное словосочетание».

– – —

Улицы убрали плохо, было скользко, приходилось обходить грязные отвалы снега. Мысленно перебирая разговор с женой, он раздражался, опять пытался разгадать причину неожиданного разлома в Людмиле, но ничего на ум не приходило, кроме мыслей о накопившейся усталости, стрессе и какого-то необычного события, повергшего её в это состояние. Он успокаивал себя тем, что всё должно непременно утрястись естественным порядком, но голос внутри него обиженно перебивал эти его мысли, говоря: «Глупей ничего не придумал?! Как? Как это утрясётся после того, что она тебе наговорила? Бросала тебе в лицо страшные убийственные слова, которые невозможно будет забыть. Настасьей Филипповной решила стать, Рогожина в Мерседесе найти! Слова можно, наверное, простить, но забыть? А она сама? Скажет, прости, Володя, не знаю, что на меня накатило? А я махну рукой и скажу: «Да, ладно, Люд, чего только в жизни не бывает!» Тут-то и произойдёт живительный катарсис. Нет, не то, не то, здесь что-то гибельное, необычное, поворот на 360 градусов, открывший шлюзы с потоками негатива. Диссонанс! Уши режет. Что-то случилось с ней, сломало».

Неожиданно ему ярко, будто при вспышке камеры, вспомнилась необычная ухмылка Людмилы, когда она говорила о том, что мужчины приглашают её в рестораны, ухмылку пошлую, с какой-то внутренней грязнотцой, сделавшую её другой Людмилой, чужой и неприятной женщиной.

Он знал такие ухмылки. Часто замечал их на лицах пьяненьких женщин в ресторанах, когда мужчины нашёптывали им что-то на ухо, и это «что-то» проявлялось на лицах женщин именно такой ухмылкой. Он резко мотнул головой, словно прогоняя наваждение, губы беззвучно прошептали: «Не ты это, Люда, не ты. Люда, Люда, что с тобой, красавица моя?» И опять стали всплывать в голове жестокие слова жены, прожигающие его сердце болью, обидой, раздражением и жалостью.

Тягостные мысли одолевали и не оставляли его. Погружённый в них он не заметил, что вместо Фонарного переулка свернул на набережную Мойки. Очнулся он, удивлённо озираясь, когда ступил на Поцелуев мост.

Он остановился и окинул взглядом удивительную почти открыточную перспективу: за мостом вдали были Консерватория, Мариинский театр и прекрасное завершение улицы – сквер с Николо-Богоявленским собором; на левой стороне, заснувшей подо льдом Мойки дремал с сонными окнами Юсуповский дворец, на правой – кирпичная цитадель Новой Голландии. Его взгляд, скользнув по застывшему зеркалу Мойки, взлетел к небу и остановился на сверкнувшем от нежданного луча солнца куполе Исаакиевского собора, безмолвно и гордо высившегося вдали над заснеженными крышами старых домов.

«Красота-то какая! – восхищённо прошептал он, тут же подумав огорчённо: «Проклятая нищета и суета! За столько лет не удосужился прийти сюда с Людмилой и расцеловать её здесь. Народная молва говорит, что такой поцелуй накрепко связывает любящие сердца. Питерская мистика, городские байки. Они окружают этот город, фантомы давно умерших людей незримо бродят по его древним улицам в сизом и влажном зимнем воздухе. Но как же ему к лицу старость, какая у него стать и какая благородная седина! Как вдумчиво поработали гениальные мастера над его обликом и, слава Богу, что советские мастеровые, устояли от желания перестроить эту красоту и не успели её испоганить. Правда натыкали по указу начальства безмерное количество памятников другому «гению», ничего в нём не построившего, чьё имя недолго носил город, а на домах, где он якшался с товарищами, увековечили его имя на мемориальных досках, да улицы переименовали, дав им имена террористов, мизантропов, убийц и растлителей. Только город их пережил! Терпеливый и умный он отнёсся к этому с мудрой усмешкой – он всегда знал, что имена эти пустые, чужие, временные и ведал, что ветер истории всё расставит по местам. Он терпеливо ждал, когда ему вернут имя упрямого царя заложившего его и дождался. И, слава Богу, что, несмотря на стремительные демократические преобразования, ходить пока ещё по набережным каналов, по мостам, улицам, по которым ходили гении, любоваться памятниками, храмами, парками, площадями, сквериками, архитектурой именитых зодчих, можно пока ещё бесплатно; но может быть, ростовщики и лавочники со временем эту роскошь бедного человека отменят, обложат налогами и потешат своё тщеславие, построив рядом с шедеврами свои безликие дворцы из стекла и бетона, или перекупят старые».

Чтобы согреться, он пошёл быстрее. Постоял немного у памятника Чайковскому, думая, о том, как повезло тем, кто учился в питерской Консерватории, полюбовался Мариинским театром. Впереди высился бело-голубой красавец Николо-Богоявленский Собор и он, неожиданно для себя, будто кто-то вёл его, пошёл к нему.

– – —

В храме было сумрачно, тихо и уютно. Потрескивали свечи, горели лампадки, редкие посетители ходили бесшумно, говорили шёпотом, как охранители сна дорогого человека; красивая женщина в чёрном платке, со скорбными влажными глазами, что-то шептала на ухо молодому батюшке, священник с белым печальным лицом внимательно её слушал.

Оглядываясь по сторонам, проникаясь умиротворённой атмосферой храма, и непроизвольно расслабляясь и успокаиваясь, Калинцев купил несколько свечей. Он поставил три свечи там, где горели поминальные свечи и не смог уйти; стоял здесь долго, закрыв глаза, светлая печаль объяла его, придя к нему с образами матери и отца, бабушки, деда и тестя.

Когда он открыл повлажневшие глаза, его свечи, потрескивая, догорали. Он тихо прошёлся по храму, нашёл икону Николая Чудотворца, подождал, когда отойдёт женщина, целующая край иконы, поставил свечу, долго смотрел в строгий и мудрый лик святителя и неожиданно для себя стал горячо просить. Он просил святого не о деньгах, не о жилье, не о благополучии – просил о здравии Алёши, Людмилы, Анны Никифоровны, и дочери. Просил о сохранении семьи, о мире и взаимопонимании в ней. Слова его были корявы, он не знал молитв, но они были искренни, шли от сердца, вытекая из него горячей волной.

С Апраксиного двора, купив всё, что хотел, он возвращался домой в сумерках, когда уже включили уличное освещение. В своём дворе он опять встретил Потапыча в спецовке и с разводным ключом в руке. Они с ним закурили. Состоялся довольно странный разговор, который он списал на состояние Потапыча.

Вид его разительно переменился по сравнению с их первой сегодняшней встречей. Обычная бодрость старика куда-то пропала, выглядел он усталым, на печальном лице выделялись подглазья, ввалившиеся, тёмные, с какой-то болезненной прозеленью. Он отвёл его в сторону, вернул занятую десятку, и тревожно озираясь, заговорил, почему-то полушёпотом:

– Знаешь, переселенец, я этот город так и не полюбил. Нет, он мне ничего плохого ни сделал, но и родным не стал. Счастье, брат, – родиться и умереть в родном для тебя месте, правильно говорят – где родился – там и пригодился. Если даже бродяжничаешь ты по белу свету, то умирать обязан вернуться в родные края к могилам родителей, соседей, друзей – веселей будет рядом с ними лежать. Будут люди живые, знавшие тебя и помнившие, приходить проведывать своих родных и тебя вспомнят, мимо твоей могилы проходя. А здесь меня точно на кладбище никто не вспомянет, разве те только, кому я унитаз да смеситель менял. М-да, Питер, Володя, – город-хитроман. Он человека в себя засасывает и крепко держит в своей чухонской трясине, от него так просто не отделаешься. Чужаков здесь всегда много было, одни уезжают, другие приезжают – людской круговорот. Те, что уедут, Питер не забудут. Даже, кому здесь совсем хреновато и тяжко было, бахвалиться станут, стакан, приняв; в грудь себя бить, вернувшись в свой Мухосранск или Мешковку, дескать: «Да я ж, в Питере жил! В Питере, сечёте, провинциалы!» Будто, кипит твоё молоко на плите, в раю, понимаешь, жили. Сами, может, в Питере том, горе мыкали, мёрзли, болели, в ботинках рваных ходили, угол снимали в шесть метров, да на общей кухне лаялись и грызлись со злыднями-соседями, вспомнить нечего, кроме того, что через Фонтанку по Аничкову мосту на работу ходили, да в котлетной, когда копейка заводилась, стопарик позволяли себе пропустить, а – гляди ж: «Я в Питере жил!» Ни всякому он люб, некоторые злобятся или ворчат, но даже и такие товарищи забыть его не могут, нет-нет да брякнут с ухмылочкой: «Была у меня в Питере одна мамзель. Такая, доложу я вам столичная штучка!» Холодно мне в нём всегда было, не радовал он меня, и он меня, кажется, не полюбил, потому и счастья у меня в нём не случилось. Ты знаешь, как-то не заметил меня Питер, дела ему никакого до меня не оказалось. Читал я, что в старые времена, деревня рассейская ездила сюда подрабатывать. Пили, само собой, болели, работали, как волы, надрывались за пятак на тяжких работах на чужого дядю. Когда домой возвращались, на вопросы деревенских: чего вернулись? Отвечали: напитерелись, мол. Напитерились – прикидываешь?! М-да, напитерились – набедовались, то есть. Я своей покойной супруге не раз предлагал на Юга обменять квартиру, но она, ни в какую. Ей здесь очень нравилось. Она ж родом из тутошней северной Мешковки, что от Эстонии в двух шагах. В деревне той пять хат и один колодец, селяне грибами, ягодой, да рыбалкой проживают. А тут тебе и мороженое с пирожным, и фарш в магазинах готовый, и мандарины с конфетами, и вода горячая с унитазом. Страшно ей было бросить жильё, ради которого она горбилась столько лет. Но ей, Володя, чуток легче было, однако, чем мне: отдушина у неё сердечная имелась – сёстры и мать с отцом на Псковщине. Я, Володя, не говорил тебе ещё, что сирота я, детдомовец? Нет? Докладываю, сирота. Записано в паспорте, что родился я в городе-герое Туапсе, но это филькина грамота, хотя, думаю, где-то поблизости и был рождён, раз мать меня грудничком оставила там. Сгинуть мне не дали люди, фамилию присвоили обычную русскую Медведев, а имя и отчество дали соответствующее медвежьей породе – Михаил Потапыч, наверное, весу во мне было многовато, с юмором люди попались. Тогда голодуха была и много народа на Юга подавалось хлеба искать. Может, и мать моя там скиталась, а как я у неё случился, так, наверное, обузой стал. Разбери теперь, кто я по пятой графе? Может, и не русский вовсе, а какой-нибудь адыгеец – их там много проживало, или армянин. М-да, подкидыш… это дело, Володя, тяжкое, это только тот поймёт, кто сам в шкуре подкидыша пожил. Нет от этого душе покоя. Этого никому не пожелаю, выйти из школы и видеть, как твоего одноклассника мать встречает и обнимает нежно – это кино детскому сердцу вредное. Вот значится, какое дело, Володя. И сердце моё там, знаешь, где-то на юге осталось. У каждого человека должна быть родина, место, где мать его родила. Я после войны не раз и не два ездил летом на моря отдыхать. Так на сердце у меня там теплело, родное что-то чувствовал, может потому, что ходил по земле, где мать моя ступала. Ты вот тоже с юга, вижу не сладко тебе в нашей каменной берлоге, в Венеции Северной? Ну, скажут же – Венеция! Венеция, кипит твоё молоко на плите, с замёрзшими каналами и без звёзд на небе! Вместо лодочников пароходы да баржи. Смотрю я на тебя, Володя, и вижу, что положение твоё, однако, хуже моего того, когда я подкидышем детдомовским был. Я хотя и без родителей остался, но меня та власть не бросила, у меня надежда была, что выросту, получу специальность, угол мне дадут, по помойкам не буду скитаться. У тебя другой вариант – демократический. Никто тебе здесь не поможет и город этот холодный тебя может не принять. Не посчитает тебя нужным. Санитары бродят кругом, они присматривают, где можно хапнуть, кому горло перегрызть, и меня, наверное, такой санитар уже присматривает…»

«О чём это он? – думал Калинцев с удивлением и жалостью. – Не в себе сегодня старик, таким я его ещё никогда не видел. И выглядит он просто ужасно, как-то одряхлел вдруг, согнулся».

Потапыч болезненно скривился, помассировал правый бок и продолжил:

– А я к тебе давно присматриваюсь. Да… присматриваюсь. Ты думаешь, мне деньги нужны? Я людям унитазы ставлю, не потому, что денег хапнуть охота, а потому что с людьми живыми поговорить хочется, ну, а дадут денег – беру. Дают – бери. И с тобой я беседую и общаюсь потому, как интересно мне с тобой. Наши дворовые, коренные жильцы дома распылились, разменялись, съехали, хаты продали, а новые жильцы, разбогатевшие выскочки, нос воротят, кипит твоё молоко на плите. Я же один душой, Володя, мне много не нужно, пойми. Я тебе как-нибудь всё расскажу, должны мы с тобой поговорить по душам… ты меня изначала не отторг, с уважением ко мне отнёсся – это дорогого стоит во все времена. Вижу я, не гнилой ты мужик, семейный, лямку тянешь тяжкую, не шалаешься с синюками нашими. Сейчас сосед с соседом здороваться перестал…

Тут он будто пришёл в себя, вздёрнулся, посмотрел на Калинцева абсолютно трезвым взглядом.

– Заговорился я, зарапортовался, старый. Я унитаз мадамочке уже поставил, сейчас бачок буду устанавливать, забегу только домой мне ключ на тринадцать нужен. Ну, и бабёнка, скажу я тебе, кипит твоё молоко на плите. Поваром в кафе работает, коньячком французским, маслинами с лимоном угощает, холодцом. Вдовая пенсионерка, но ещё, знаешь, кхе-кхе, не «консерва» в парике.

Калинцев рассмеялся.

– Вот так в жизни обычно и случаются встречи, ведущие к «золотой осени». Запал на вдовушку, Потапыч, колись? Коньячок, закусочка, мужик ты ещё видный и крепкий…

–Это дело отпадает, беженец, – устало отмахнулся Потапыч, не дав ему договорить, – «женилка» моя уже давно находится в состоянии абсолютного покоя. У меня сосед был Моисей Абрамович, фамилию называть не буду, догадайся сам какой он весёлой нации. Ну, ты понимаешь, народ этот, известно, остроумный. Ему уже лет под девяносто было, за собой следить перестал, склероз, слюнка на губах и всё тому причитающееся. Как-то выходит из парадной, а у него ширинка на брюках нараспах – заходите, воры. Ну, я ему на ухо: «Моисей Абрамович, у тебя «магазин» открыт». А он мне: «В доме покойника, Мишенька, все двеги должны быть откгыты настежь!» То и у меня. Но, слава Богу, склерозу пока нет.

Калинцев от души расхохотался. Потапыч залез в карман, вытащил шоколадный батончик, протянул, буркнув: «Возьми внуку», и быстро пошёл к парадной. Калинцев проводил его удивлённым взглядом.

– – —

Тёща открыла дверь сразу после его звонка, и он, раздеваясь, спросил про Люду.

–Ушла на работу, – ответила тёща, отводя глаза в сторону. – Лютовала – только держись. Слова не давала вставить, до слёз меня довела, даже Алёшка сказал ей, что она злая, как Баба Яга.

Что-то неприятное кольнуло сердце Калинцева: какая-то гаденькая, не проклюнувшаяся мысль. Ещё не понятая, но по скрытому смыслу своему уже преступная и неприемлемая его сердцу.

– Работница. На работу, как на праздник, – сказал он с брезгливым и раздражённым видом.

– Да вот же. Пойдём я тебя покормлю. Ты же ушёл не емши, – тёща явно стушевалась от слов и тона, каким они были им произнесены. Опять отводя глаза в сторону, она тихо добавила: «Вымой руки, Володечка».

Он заметил это изменение в ней и пристально посмотрел ей в лицо.

– Мама, что-то случилось? Вы ничего от меня не скрываете?

– Нет, нет же, что ты, Володечка. Господь с тобой, что ж мне скрывать от тебя? – суетливо поспешила ответить Анна Никифоровна.

Он протянул ей пакет, отмечая в её голосе неуверенность и недосказанность.

– Спрячьте, мама, до Нового Года. Здесь подарки. А где Алёшка, Настя?

– Они ёлку наряжали долго, а час назад в цирк отправились. Втроём… с другом Настиным. Он на улице стоял, я его в окно видела. Симпатичный, не чёрный вовсе, среди армян у нас в Сухуми такие были. Гамлета помнишь, шеф-повара нашего санатория? – проговорила тёща, проходя в кухню.

– И Гамлета помню и Офелию, и Лаэрта – раздражённо сказал Калинцев.

– Её не Офелией звали, ты путаешь, – Мариэттой. Володя, ты руки сходи, вымой с марганцовкой.

– Точно Мариэттой, но Офелия ей личила бы больше, – кивнул головой Калинцев и покорно пошёл в ванную. В голове у него теперь не было ничего кроме мыслей о Людмиле. И он знал, что так теперь будет долго, пока этот нервный пузырь не лопнет и всё не разъяснится и определится.

Сидя в кухне, он поглаживал Линду, устроившуюся на соседнем табурете, и тоскливо смотрел в окно. Тёща что-то говорила, гремела сковородками, ставила тарелки на стол, губы её всё время шевелились, выражение лица было страдальческим. Без аппетита проглотив еду, он пошёл в свою комнату, не зажигая свет, лёг на застеленную кровать лицом к стене, закрыл глаза.

Неожиданно он судорожно всхлипнул и через мгновенье из его глаз потекли слезы. Плакал тихо и долго, а потом заснул так же на боку, свернувшись калачом. Заснул крепко, организм его сам решил за него проблему подступившего близко к больной душе стресса. Линда, которая успела заскочить к нему в комнату, лежала у него в ногах, и иногда повизгивала во сне. Ей, наверное, снились собачьи сны из её прежней вольной жизни в доме, где всегда можно было выскочить в сад и порезвиться на воле.

Глава VII. Максим, Эдик, Лана.

Разлепить слипшиеся глаза Максиму не удавалось. Когда же, наконец, он открыл их, то долго ещё лежал неподвижно, глядя через полуприкрытые веки остановившимся взглядом в потолок на пятирожковую люстру, в которой тускло горела одна запылённая лампочка.

«Ночь? Утро? День?» – скосил он глаза к окну. За ним мутно серел декабрьский рассвет. Движение глаз доставило ему боль, они, как заржавелые болты в таких же ржавых гайках, слушались плохо. Чувствовал он себя больным и разбитым, знал, что заснуть уже не сможет, но и встать не было сил.

«Утро, утро, утро, утро… ещё одно, а за ним долгий, долгий день», – с болезненным стуком, как биллиардные шары, болезненно сшибались в голове тяжёлые слова. И неожиданно, страшная, обжигающая своей разрушительностью мысль, ввергая его в прострацию, упала на него бетонной плитой, расплющив тело, сразу ставшее холодным и безвольным. Тело медленно вытекало из-под плиты во все стороны аморфной слизистой массой. Плита давила, как пресс, выдавливая его сущность. Он всё это отчётливо ощущал и видел, а растёкшийся мозг продолжал метрономом отстукивать: «Утро, утро, утро, утро».

Этой бетонной плитой, обрушившейся на него, была страшная в своей беспощадности и неумолимости мысль о том, что новый день, несёт с собой всегдашние страдания и весь он будет посвящён невыносимо тяжёлым поискам спасительного «лекарства».

Но эта встряска длилась недолго. Его вытекшая сущность, как ртуть, медленно стала собираться в прежнюю единую массу, плита поднялась в воздух и исчезла. Он услышал аритмичный громкий стук своего сердца, ощутил пульсирующую боль в правом боку, ожившая память подсказала: никуда не нужно идти, «лекарства» полно, есть сигареты, еда, чай и деньги имеются.

Веки его дрогнули. Он расслабленно вытянулся и закрыл глаза. Побежали в голове, как кинокадры в перемотке, фрагменты вчерашней ночи: холод, тесная щель между гаражами, дикая ломка, примёрзшая к земле труба, кавказец, его вскрик: «Вай, мама», деньги – рубли и доллары.

Когда плёнка прокрутилась до того момента, где он прячет деньги в продухе, голова заработала живее и это воспоминание родило новый страх. Он нарастал лавинообразно, становясь зудящим и липким.

Навязчивая сверлящая мысль о том, что кто-то может найти его деньги, действовала на него угнетающе. Робко высовывающий «нос» утешительный довод, что вряд ли кому-то придёт в голову заглядывать в вентиляционное отверстие дома зимой в такой холод, вяло пытался бороться с многозначительно пожимающей плечами мыслью-разрушительницей «всяко в жизни бывает». У этого шаткого довода шансов на победу не было, а страх усиливался и усиливался, парализуя волю.

Решение могло быть единственным, оно было на поверхности: не теряя времени ехать и проверить тайник. Снежный ком страха за судьбу свалившихся на него денег, обещавших стать залогом долгой и благополучной жизни, покатился по спуску, набирая скорость, обрастая в размере, требуя немедленных действий. Но раньше этого требовалось заправиться спасительным «топливом». Пора было «поправиться»: уже подступала суетливая нервозность, правый бок напоминал о себе болезненно пульсирующей болью, жадный и беспощадный демон, владеющий его телом и помыслами, требовал подпитки.

Максим скинул с себя прожжённое в нескольких местах шерстяное одеяло на пол и встал с просевшего дивана. На него он вчера свалился в джинсах, носках и рубашке. Пакетики героина и деньги лежали в её нагрудном кармане.

Дверь второй комнаты была приоткрыта, он заглянул в неё. Горел свет, тихо бормотал телевизор Эдик и Лана лежали в кровати. Эдик стянул одеяло на себя, голая Лана лежала на боку, свернувшись калачиком, и иногда поскуливала, как маленькая собачонка. Он постоял немного, разглядывая впалые сероватые ягодицы Ланы и с безотчётно прилившей злобой и отвращением процедил сквозь зубы: «Долбанные кролики, халявщики, видеть вас не могу! В головах две, нет – три мысли: уколоться, трахнуться и пожрать. Как же вы, твари, мне надоели!»

Он прошёл в туалет. Мочился долго, задумчиво наблюдая за пульсирующей слабой струйкой. Процесс происходил болезненно: старый не залеченный уретрит напоминал о себе. Неожиданно он конвульсивно дёрнулся и резко обернулся: ему почудилось, что за его спиной кто-то стоит и сопит. Но никого за спиной не было, сердце билось с перебоями, рот пересох, ныло колено, правый бок моментами прошивала горячая боль.

Бормоча: «Рухлядь, рухлядь, разваливаюсь не куски», кривя лицо и прихрамывая, он прошёл на кухню, раздражённо оглядел стол, на котором в беспорядке лежали остатки вчерашнего пиршества: куски хлеба, недоеденный, обвалившийся торт, пачки сока, бананы, подсохшая колбаса в нарезке на пластиковых лоточках, чайные чашки с недопитым чаем, пепельница полная окурков.

Упаковки шприцев, похожие на пулемётные ленты с патронами лежали на подоконнике. Закурив, он стал готовить раствор. Готовил тихо, стараясь не шуметь, сейчас ему совсем ни хотелось, чтобы проснулись Лана с Эдиком. С отвращением рассматривая дорожку от игл на правой руке, он завистливо бормотал: «Лана, падла, ловкая, – с обеих рук колется. Будь я левшой, смог бы уколоться в правую руку, там положение лучше, чем на левой руке».

Потрясываясь всем телом, он спустил джинсы на пол, сел на стул, и уставился на свои худые и бледные, давно не знавшие солнечного света ноги. На обеих голенях зеленоватыми нитями просматривались вены. Путь их, как бакенами на реке, был обозначен точками от предыдущих уколов, вздувшимися узелками, левое колено распухло, на икрах топорщились коросты расчёсанных ранок.

Руки подрагивали. Обильно потея, он ввёл раствор в вену. Когда вытащил иглу, некоторое время посидел со спущенными джинсами и закрытыми глазами, уронив голову на грудь, в ожидании прихода. Боль в правом боку, пульсируя толчками, горячими осязаемыми волнами, прошла в низ живота и исчезла. «Заземлился», – удовлетворённо прошептал он, выпил сока из пачки, съел банан и закурил.

Он сидел со спущенными джинсами, его охватывала непреодолимая дремотность. Глаза закрывались, голова безвольно клонилась к груди, он пытался поднять её, но она снова и снова падала. Наконец он, расслабленно уронил голову на грудь и задремал. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, но глаз он не открыл, только тряхнул рукой, отбросив её на пол. Так он просидел около получаса. После долго ещё сидел, не в силах встать. Маячок внутри него подгонял его к выходу, но выходить на холод ужасно не хотелось, вообще ничего не хотелось делать.

Уже надев куртку, он не удержался и ещё раз заглянул в комнату, где спали Эдик с Ланой. Лана лежала теперь на другом боку, бесцельно шаря рукой в поисках «убежавшего» одеяла. Опять полыхнула злоба: «Эдос-пиндос, кабан вонючий, моется в месяц раз, как этой дуре не противно с ним лежать?»

Он не сразу пошёл к лифту. Приподнявшись на цыпочки, засунул пакетики с героином в короб для антенных и телефонных проводов, который заканчивался над входной дверью квартиры Эдика – это место он уже не раз использовал, как тайник.

В лифте он ехал с потрясывающейся старушкой, дрожала и крохотная собачонка у неё на руках. «Даже собачка боится наркоманов» – сдерживая подступающий смех, подумал он. Его прямо-таки подмывало повеселиться, «поприкалываться» над женщиной, затеять с ней какой-нибудь разговор. С трудом подавив в себе это импульсивно возникшее желание, он с серьёзным лицом, почтительно склонив голову, поздоровался с ней. Она взглянула на него ласково, устало улыбнулась: «Доброе утро, сынок». Дышала она прерывисто, со свистом, на бледном, морщинистом лице застыло болезненное выражение. «Скоро копыта отбросит, швабра старая, а всё ползает, гулять выходит. К чему жить человеку, если он уже, как мёртвый?», – благожелательно улыбаясь, думал Максим.

Когда лифт остановился, он вежливо уступил проход женщине. Старушка опять улыбнулась, благодарно глянула на него, еле слышно произнеся: «Спасибо». «Не за что», – Максим глумливо улыбался, язвительно думая: «Не так бы ты от меня шарахалась, сука старая, и жалась бы к стенке, если бы знала, что я наркоман».

Почти сразу ему удалось остановить машину. Он быстро сговорился с пожилым водителем, оплатил проезд и, закурив, расслабленно развалился в кресле. Его несло. Хотелось говорить, и он завёл разговор с водителем о бардаке в стране, о сентябрьских терактах, о начавшейся новой войне с Чечнёй, тот охотно его поддерживал. Он болтал с водителем, а в голове параллельно с разговором варился план дальнейших действий, думалось и говорилось ему сейчас легко. Он решил машину не отпускать, проверить свой тайник, после на этой же машине съездить на Апраксин Двор и приодеться.

Но совсем скоро льстиво поддакивающий ему водитель стал его раздражать и он, закрыв глаза, откинул голову на подголовник. Ему опять вспомнились ночные события и выражение лица Эдика, когда он приказал ему с Ланой оставить его. Изумление и оторопь на его лице не могли скрыть злобы, которую он пытался прикрыть фальшивой покорностью. «Мутант, – сказал про себя Максим. – Тварь. Такие в полицаи шли в войну».

Эдик

Он был единственным и желанным ребёнком в семье. В перестройку его отец смог попасть на работу в Ливию, где два года отработал строителем в знойном городе Мисурата. По тем временам это была весьма «хлебная» работа, хотя и не совсем полезная для здоровья. Домой он вернулся с чеками Внешторгбанка, что давало ему возможность отовариться в магазине «Берёзка» дефицитнейшими по тем временам товарами: видеомагнитофонами, телевизорами, кассетниками, что он и сделал.

Он неплохо тогда «спекульнул». Оставил себе один видеомагнитофон, телевизор и двухкассетник, а два таких же комплекта удачно продал за доллары. Мать Эдика работала заведующей столовой при большой фабрике, семья не голодала, холодильник всегда был забит под завязку продуктами, разумеется, из фабричной столовой. Голодные годы конца правления «меченого» Михаила и начала президентства Бориса Ельцина семью не особо задели.

Не лишённые коммерческой жилки родители Эдика попробовали устроить видеосалон, недолго просуществовавший в связи с рэкетирскими поборами, после стали челночить. Запасы в долларах, которые они долго приумножали, оказались полезны и востребованы. Пару раз они мотнулись в Польшу, после стали возить из Турции всякий ширпотреб. Завязав полезные контакты в Греции, занялись торговлей кожей и мехами. Дела шли прекрасно. Вначале они сами стояли на рынках, позже выкупили места, поставили свои палатки и наняли в свои торговые точки продавцов, а сами полностью занялись поставками товара.

Полёты в Грецию отнимали много времени, на момент отлучек родителей за Максимом присматривала бабушка. Книги в семье были не в почёте. Культурный досуг семья проводила у телевизора. Смотрели боевики, страшилки, любовные драмы с эротическими вкраплениями, Эдику дозволялось смотреть их вместе с родителями.

Лет с тринадцати Эдик организовал свою тайную жизнь. Учился он плохо, но пользовался авторитетом у некоторой части своих одноклассников, так как всегда был при деньгах. Он давно уже подворовывал, хотя родители ссужали любимое дитя вполне приличными суммами. Делал он это довольно ловко и долгое время родители ничего не замечали. Собственно, воровать было не трудно: выручку родители не прятали, она хранилась в секретере, деньги всегда имелись и в сумке матери и отцовской барсетке. Ворованные деньги, как и полагается вору, Эдик тратил широко и бездумно, угощая своих друзей сигаретами, сладостями и напитками.

Когда ему пошёл пятнадцатый год, бабушка умерла, и родители вынуждены были оставлять его дома одного, торговлю они бросить не могли, она, известно, простоев не терпит. Прилетая из очередного коммерческого вояжа, они задаривали недоросля с невинными голубыми глазами одеждой, сладостями и деньгами.

К тому времени он уже вовсю курил, предпочитая дорогие сигареты, пробовал и не один раз спиртное, уже покуривал и «травку». Чувствовал он себя среди сверстников важной персоной, но, вообщем-то считался в среде ровесников «лошхом». Школьный «пролетариат» не раз и не два экспроприировал у него силовым методом деньги, нажитые, по их мнению, неправедным путём его родителями-буржуями.

Во время отлучек родителей у него дома собиралась кампания таких же, как он «безбашенных» ребят, озабоченных только одним: получением удовольствий и развлечений. Мальчики в компании были хамоваты и циничны, девочки с голыми пупками принимали такое поведение, как естественное. Как умело он не конспирировался, бдительные соседи всё же «заложили» его родителям. Ему ничего не стоило дать родителям клятву исправиться, но как только они исчезали, посиделки, а вернее было бы сказать, «полежалки» в квартире, возобновлялись. Здесь было хорошо: полный холодильник еды, видеомагнитофон, игровая приставка, «травка» и спиртное, здесь компания усиленно изучала основы сексуальной жизни по видеозаписях без стеснения и оглядок. Были и групповые случки.

Школу Эдик закончил кое-как. От армии родители его «отмазали» за большие деньги через знакомого психиатра. К этому времени это уже был полный деградант, которого нужно было не отмазывать, а лечить. В головке с невинными большими глазами сложился стереотип поведения несовместимый с самыми элементарными человеческими понятиями. Никакого смирения, (за исключением фальшивого, полезного для него), полное отсутствие тормозов, когда дело касалось достижения удовольствий, изнуряющая и поражающая его юное сердце и ранящая людей чёрная ложь, которым приходилось сталкиваться с ней; совершенно чёткая уверенность в том, что всё можно получить через деньги. В ассортимент приобретённых навыков входило невежество, абсолютная бесчувственность к людской боли, сексуальная развращённость, заложенная ещё в совсем розовом возрасте, изворотливость, ловкость обманщика и интровертность. Уже целый год его наставником был героин.

Любящие родители пристроили чадо на популярный в те годы платный факультет менеджмента. Будущий менеджер-экономист не стал обременять себя познанием экономических наук – жил в своё удовольствие. После зимней сессии родители отправили его отдохнуть от изнурительных занятий и подлечить подорванное непомерным трудом здоровье в Грецию. Домой он вернулся изменившимся и серьёзным, сообщив, к радости родителей, порядком уставших от своего, приносящего им одни разочарования и огорчения отпрыска, что он намерен жениться.

На отдыхе он познакомился с девушкой, сразу самоуверенно решив, что она станет для него лёгкой добычей. Однако ничего такого не произошло: девушка оказалось не такой, как его прежние податливые подружки без комплексов – это был вдумчивый, серьёзный, развитый человек.

Таня, так звали девушку, была из хорошей семьи, родители её интеллигенты-технари всю жизнь проработали в научно-исследовательских оборонных институтах. Неделя, проведённая в Греции в обществе Эдика, его жаркие слова о любви, ухаживания, молодость, неопытность толкнули её к нему, она поверила в его искренность. В Питере они целый месяц встречалась, компанию свою он тогда бросил.

Свадьба была пышной, с лимузином, в дорогом ресторане, молодым подарили квартиру бабушки Максима. Недолго музыка играла! Эдика хватило на два месяца. Втихаря он покуривал травку, какое-то время приходил домой не поздно, но заскучал, пересёкся с прежними друзьями и подругами. Заплаканная супруга, душеспасительные беседы со своими родителями и с родителями Тани, у которой уже обозначился живот, раздражали и утомляли его, он по привычке лгал, изворачивался, клялся, слова вылетали из него легко и быстро, будто давно уже были заготовлены.

Когда Таня нашла в его кармане шприц и пакетик с порошком, она сделала единственный и верный ход: собрала свои вещи и ушла к родителям. В принципе, это единственно правильное решение, которое может сделать человек, если его судьба оказывается связана с наркоманом – бессовестное это племя не задумываясь, может изгадить и испортить жизнь любого человека, если с ними цацкаться.

А у Эдика начался период жизни в обнимку со смертью. Опускался он быстро. Два раза он крупно обворовал своих родителей. Мать, постаревшая и усталая, пыталась его лечить, отец от него отгородился стеной отчуждения. Мать имела глупость дать ему деньги для оплаты учёбы, он их прикарманил, а на занятия ходить вовсе перестал.

Квартира бабушки стала ему хорошим подспорьем. Она исправно наполнялась новобранцами. Вновь прибывавшие в его квартиру кадры, до тех пор, пока их близкие не поменяли замки на своих дверях, некоторое время имели возможность добывать деньги. Безденежных Эдик изгонял. На их место скоро приходили новые, «волонтёры», они обязательно тащили за собой новых членов клуба добровольных смертников. Ситуация напоминала пресловутый сетевой маркетинг, где участник обязан был вовлекать в дело очередного лоха, который в свою очередь тоже обязан был совратить следующего участника. Попавшим в лапы сладких иллюзий требовалась подпитка. Не получая её, демон истязал их тела и души. В такие моменты они могли пойти на многое ради ядовитого нектара прекрасного алого цветка.

Таня родила дочь, об этом ему сообщила мать, но Эдик так и не удосужился увидеть своего первенца – были дела поважней: у одного из членов «клуба» завелись большие деньги, коллега осел у него в квартире и они валялись в ней всю зиму, до тех пор, пока все деньги не вышли. Позже Эдик тоже не испытывал желания увидеть своего ребёнка. Не до детей было.

С Эдиком Максим когда-то встретился в одной компании, после они долго не виделись. Года два спустя Максим встретил его у подъезда дома торговца наркотой, к которому шёл за «лекарством». Эдик, в жесточайшей ломке, «пасся» у подъезда, в надежде прилепиться к какому-нибудь доброму счастливчику. Вид у него был ужасный, опухшее разбитое лицо с фингалами под глазами, трясущиеся руки. Максим тогда был при деньгах, но ему негде было провести ночь, и он поехал к прилипшему к нему Эдику.

Добрых отношений у них не случилось. Первая стычка произошла на «санитарной почве», когда Максим посоветовал Эдику мыться хотя бы пару раз в месяц. Эдик, уже неделю сидевший на полном довольствии Максима, зло вывернулся, мол, не нравится – вали, откуда пришёл.

Таких вещей Максим не прощал, но в этот раз стерпел: январь был злой, идти ему было некуда. Следующая стычка случилась вскоре. В магазин Максим посылал Эдика. Очень быстро Максим просёк, что к чужим деньгам Эдик относится, как своим. После очередного вояжа в магазин за сигаретами и продуктами Эдик «выторговал» себе крепкую оплеуху, когда же попробовал ответить, получил ещё удар под дых и ногой под зад. Всё вышло из-за денег – Эдик «зажал» сдачу с тысячи рублей. Он нагло изворачивался, мол, деньги ушли на покупки, хамил и возмущался. За «козла» он получил «леща» и жёсткое обещание Максима, что за следующую подлянку он разобьёт ему голову табуретом.

В третий раз он его поколотил серьёзно и больно. Было за что: забрав последние две пачки сигарет, Эдик куда-то на сутки испарился. Максиму не на что было купить сигарет, он курил «бычки», посылая Эдику немыслимые проклятия.

Эдик вернулся с Ланой, у неё были деньги. Максим больше с Эдиком не церемонился. Легко подмял под себя и его и странную новую «квартирантку».

.

Доехали до места быстро. Водитель остался ждать, а Максим пошёл взять «у сестры паспорт» – привычка врать работала автоматически, даже тогда, когда этого вовсе не требовалось. Озираясь, он прошёл в проезде между гаражами, вышел к «своему» дому и остановился невдалеке. Закурив, огляделся, двор был пустынен. К тайнику он не стал подходить. Волнуясь, обогнул дом, с неожиданно в разнобой застучавшим сердцем, прошёлся по снежной целине в десяти метрах от задней стороны дома, зорко всматриваясь в бетонную отмостку вдоль фундамента дома.

Осмотр поднял ему настроение. Отмостка была засыпана чистым не тронутым снегом, хорошо было видно, что нога человека здесь не ступала. Выступ кирпича в продухе, которым он вчера закрыл отверстие, был хорошо виден, пухлая горка чистого снега на нём согревала сердце.

На мгновенье возникла мысль: может всё же забрать деньги? Но отойдя в сторону, и, нервно закурив очередную сигарету, поразмыслив, он решил, что сегодня он не заберёт деньги, а приедет за ними после того, как приоденется и придумает более надёжный способ их сбережения. Он дал себе ещё один день роздыха, не в силах сейчас решать свои проблемы. Сев в машину, бросил водителю короткое: «Поехали», и закрыл глаза.

«Всё пока идёт хорошо, – успокаивал он себя. – Всё катит как надо», но где-то далеко, в глухих закоулках мозга, уже зрело беспокойство, пока ещё не захватившее его полностью. Но оно уже в нём поселилось и никуда уходить не собиралось. Возможно, оно бы ушло, если бы он забрал деньги из тайника. Впрочем, вряд ли бы он успокоился – наркоманы народ мнительный, его мозг непременно придумал бы для себя какое-нибудь новое, тревожащее нутро беспокойство. Внутри него вызревало смутное и тягостное чувство тупиковости и безысходности пути, всего, что он делает. Уже пришёптывал ему внутренний голос: «При любых обстоятельствах деньги всё равно растают. И опять начнутся «обломы», «ломки», рысканья по холодному городу».

Настроения это не прибавляло, не улучшил настроения и инцидент, который случился, когда водитель не смог сразу выехать. Перед ними, перекрыв выезд, остановился чёрный джип, за рулём которого сидела белокурая девушка. Она включила левый поворотник и, постукивая пальцами по рулю, ожидала, когда машина, в которой сидел Максим, уступит ей дорогу: ей, видимо, нужно было заехать в гараж. Чтобы дать ей проехать, водителю нужно было подать назад, но там была траншея и вынутый экскаватором бугор земли. Сдавать назад девушка, по всему, не собиралась.

Копившееся в Максиме напряжение выстрелило. Со злобным выражением лица он высунул из окна кулак с вытянутым средним пальцем. Девица изменилась в лице. Она резко заехала мощными колёсами на поребрик и проехала, чуть не зацепив «копейку», в которой он сидел.

– Видал шалаву? – обернулся он к водителю. – Отработала в постели у коммерса, права купила, теперь на джипе вышивает. А мы не люди?

– Оборзели, сволочи, ездят, как, короли, – ответил водитель, добавив после некоторого раздумья, – но с такими, друг, лучше не связываться, у них адвокаты, «крыши», хахали-бандиты.

Максим скривился, глянул на него презрительно, думая: «Мудрила бздиловатый». Он закурил и до Апраксина двора больше не проронил ни слова.

Клоков Юрий Петрович

Юрий Петрович Клоков поцеловал внучку, сидевшую в кресле перед телевизором в обнимку с куклой, прошёл на кухню и сказал дочери, мывшей посуду:

– Котик, я, пожалуй, выйду, прогуляюсь. Погода хорошая, есть горячее желание пройтись, да и Жулика пора уже выгулять.

– Папа, стоит ли? Тебе ночью «скорую» вызывали, весь день ты за сердце держался, валидол сосал. Домою посуду и Жулика выгуляю, – обернулась к нему дочь.

– Вот поэтому и нужно пройтись. Залежался я. От ничегонеделания только хуже становится. Дома душно, а мне, что-то дышится тяжело, нужно выйти на воздух, Котик, – улыбнулся Юрий Петрович дочери.

Он был бледен, улыбка получилась вымученной.

– Папа, прошу тебя, не нервничай, пожалуйста, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, Бог не оставит Юлечку. Мы выстоим, папочка. Не забудь взять нитроглицерин, оденься теплее и долго не гуляй, – сказала дочь.

Звали дочь Катериной, но в семье с детских её лет прилепилось к ней это ласковое Котик.

– Да, да, конечно, конечно, Котик, – шаркая ногами, Юрий Петрович вышел в прихожую одеваться.

Его пёс, сеттер по кличке Жулик, будто подслушавший его разговор с дочерью уже сидел у входной двери, виляя хвостом, еле слышно, нетерпеливо повизгивая.

– Ничего-то от тебя не скроешь, очень правильно Жуликом тебя назвала моя покойная жена, Царствие Небесное моей Иринушке, – говорил собаке Юрий Петрович, одеваясь. – Тут как тут мой Жулик. Благо ему и одеваться не нужно для зимних прогулок, всегда при шубе. Иногда, друг мой, я думаю, что ты понимаешь язык людей. Ну, я оделся, пошли дышать, дружище.

Жулику было десять лет и до выхода на пенсию Юрий Петрович, страстный рыболов и охотник, всегда брал умного пса на охоту и рыбалку, но после того, как два года назад у Юрия Петровича случился инфаркт, врачи запретили ему физические нагрузки и он был вынужден оставить свои пристрастия, зиму теперь он проводил дома, а лето на даче.

Когда они вышли из подъезда, Жулик не стал справлять нужду, хотя и очень хотелось. Дождавшись, когда хозяин отцепит поводок с ошейника, он пулей рванул в проезд между гаражами, и присел в том самом месте, где позапрошлой ночью таился Максим с компанией. Он тщательно обнюхивал лежалый снег, и нервно забегал кругами по проезду, виляя хвостом.

Юрий Петрович побрёл за ним.

– Что за нервозность, Жулик? – спросил он, останавливаясь. – Дичь чуешь? Здесь могут быть только кошки, вороны и крысы, которых ты высоколобо презираешь, так что успокойся.

У Юрия Петровича по смерти жены вошло в привычку говорить с Жуликом. Пёс посмотрел на хозяина умными глазами, рванул к месту, которое он только что пометил, и тщательно обследовал пространство между гаражами. Недоуменно покачав головой, Юрий Петрович повернулся к собаке спиной и пошёл назад. Жулик, приостанавливаясь и оглядываясь, рванул за хозяином.

Маршрут их прогулок всегда был одинаков. Они шли к детскому саду, огибали его, выходили на дорожку между домами, которая вела к пустырю, засаженному старыми тополями.

Юрий Петрович брёл погружённый в свои невесёлые и тревожные мысли, давление у него прыгало, сердце покалывало. Мысли эти были о внучке Юлии, которой требовалась операция на сердце. Два последних года они с дочерью жили тревожно: на операцию нужны были деньги, а их не было и не предвиделось, пенсия Юрия Петровича и зарплата дочери уходила на дорогостоящие лекарства для девочки. Осенью этого года, по окончанию дачного сезона, он продал за смешные деньги свою старенькую дачу, а они быстро разбежались на врачей и дорогостоящие препараты.

Муж Екатерины три года назад ушёл к другой женщине. Он не принимал никакого участия в судьбе свой дочери, отгородился стеной молчания. Единственным оставшимся выходом из создавшейся ситуации была продажа квартиры, и Юрий Петрович с дочерью на семейном совете решили это сделать. Месяц назад Юрий Петрович связался с агентством недвижимости. Риэлторы нашли приемлемый вариант размена его трёхкомнатной квартиры на однокомнатную с доплатой, которой вполне должно было хватить на операцию и на послеоперационный период. Сегодня Юрий Петрович ожидал покупателя, который должен был прийти для осмотра квартиры.

Жулик подбежал к ограде детского сада, понаблюдал за детьми и радостно побежал через сугробы к пустырю, где принялся бегать и кувыркаться в снегу. Обычно здесь Юрий Петрович встречался с жильцами квартала, которые выгуливали своих собак, но сегодня день выдался безлюдный, наверное, из-за мороза и наскоками срывающегося ветра. Он прислонился к дереву, закрыл шарфом рот, болезненно ныло под левой лопаткой, и он испугался, вспомнив, что такая же боль у него была перед инфарктом. И тотчас с ужасом подумал о том, что может внезапно умереть, не оформив сделку по обмену квартиры, и тогда дочери придётся испытать на себе волокиту, связанную с вступлением в наследство, с разными юридическими формальностями, которые обычно возникают в таких случаях. Сейчас же, как никогда, был дорог каждый час: немецкие врачи постановили, что время поджимает, а операцию желательно сделать в самое ближайшее время. Юрий Петрович в который раз принялся корить себя за то, что не подсуетился заранее и не переоформил квартиру на дочь.

Он стоял у дерева и думал об этих неприятных вещах, совсем забыв о собаке. Очнувшись, он рассеянно поискал её глазами и увидел, что она стоит у дома, виляет хвостом и обнюхивает вентиляционное отверстие в цоколе дома. «Крысы, – решил он, – охотничий инстинкт ещё жив у Жулика».

Он позвал собаку, она обернулась, но осталась на месте и принялась скрести лапой кирпич, всунутый в отверстие. «Что-то здесь не так», – подумал Юрий Петрович, чувствуя, что боль под лопаткой усиливается. Он достал тубу с нитроглицерином высыпал на руку таблетки, кинул одну в рот. Через несколько секунд препарат подействовал, болезненно запульсировала кровь в висках, но боль под лопаткой совсем не ушла.

«Плохи твои дела, старик, – тяжело вздохнул он, – не получается у тебя не нервничать. Да и как можно выполнять предписания врачей о спокойной размеренной жизни, когда жизнь маленького, дорогого тебе человечка в опасности? Господи, успеть бы всё это покончить, увидеть выздоровевшую Юльку-капризульку, а после можно и с Иринушкой моей любимой свидеться на небесах».

Жулик топтался, поскуливая, у продуха. Юрий Петрович свистнул, пёс рыкнул и не сдвинулся с места. «Ох, ну не может этот пёс-трудоголик жить без работы», – прошептал он и побрёл через снежную целину к собаке. Жулик встретил его повизгиванием, завертелся вокруг него вьюном.

– Ну, что там, что? – устало наклонился к отверстию Юрий Петрович. – Лиса, выдра, заяц, кошка? Или управдома кто-то в подвале запер? Ладно, ладно успокоим твои нервы, выпустим бедную лисоньку из подвала, управдом наш здесь точно не пролезет.

Он присел на корточки и вытянул кирпич из отверстия. Жулик тут же сунул свой чуткий и любопытный нос в отверстие, после чего, виляя хвостом, смешно раскорячился, опираясь на три лапы, залез лапой в отверстие, и, пошуровав там сбросил на снег пакет, тут же крепко прижав его лапой, видимо боясь, что добыча может убежать.

– Так, так, что же у нас за зверь такой пойман? – рассмеялся Юрий Петрович и взял в руки пакет. – Предсмертная записка управдома, заявление лисы о приёме в партию хитрых политических лис «Яблоко»? Сейчас мы это проверим.

В свёрнутом в несколько раз пакете было что-то твёрдое. Раскрыв его, Юрий Петрович не сразу понял, что он держит в руках, когда же понял, пропотел и боязливо потрогал пачку новеньких стодолларовых купюр, перетянутую резинкой. Он нервно повертел головой – вокруг никого не было. Юрий Петрович быстро сунул деньги в карман тулупа, и бросил Жулику: «Идём домой».

Собаке не хотелось идти домой, но она смиренно последовала за хозяином. Срезая путь, Юрий Петрович быстрым шагом, спешил к дому напрямик, скомкано и нервно думая о происхождении неожиданно свалившихся ему в руки деньгах. Размышления приводили его к логическому и единственному выводу, что происхождение их не может быть чистым: такие суммы не прячут в отверстиях фундамента, видимо у владельца денег в этом была некая срочная необходимость. Осмыслить окончательно, как деньги попали в продух, он не мог, мысли его кружились. Ему и верилось и не верилось, что у него в кармане лежит такая большая и нужная сумма денег.

Сунув руку в карман, он ощупал пачку, крепко сжал её, и зашагал ещё быстрее, будто боясь, что всё вдруг изменится и окажется болезненным наваждением. У дома он остановился, и со слезами на глазах, проговорил:

– Господи, если ты услышал мои мольбы и послал мне эти деньги, то благодарю тебя милостивый, а если это не твоих рук дело, а какая-то фантастическая и мистическая случайность, я всё равно их возьму и буду всю оставшуюся жизнь просить прощения у тебя за то, что возможно взял чужое.

Он наклонился и ласково погладил Жулика:

– Спасибо тебе мой благородный и добрый пёс, спасибо. Какую же нужную дичь ты поймал! Пошли скорей домой, ты, дружок, достоин царского обеда.

Глубоко вздохнув, Юрий Петрович, неожиданно обнаружил, что боль под лопаткой прошла, дышится ему легко, тяжёлые мысли исчезли. К нему вернулся лучший друг и спасатель человека – ирония. «Деньги иногда могут быть самым действенным лекарством», – сказал он и рассмеялся.

Дома, раздевшись, он прошёл на кухню, попросил у дочери воды и жадно напился. На вопрос дочери: «Холодно там, пап?», ответив ласково: «Нет, Котик, погода сегодня преоотличнейшая», подошёл к телефону, набрал номер, подождал, когда ему ответят и сказал: «Владимир Яковлевич? Простите меня, ради Бога. Обстоятельства неожиданно изменились, так что наш с вами обмен не состоится. Извините ещё раз, так уж получилось»

На недоуменный и изумлённый взгляд дочери, Юрий Петрович, думая о чём-то своём сказал, улыбаясь: «Воистину милостив».

Максим

На Апраксином Дворе покупатели ходили с осторожностью, переваливаясь, как пингвины по наледям на асфальте, чертыхались. Было шумно, тесно и скользко. Торговля кипела. Предновогодний ажиотажный спрос, несмотря на холод, поднимал настроение торговцев, среди которых преобладали небритые кавказские лица. Весело скалясь, они зазывали покупателей к прилавкам заваленных импортным ширпотребом, балагурили, согревались чаем и кофе, который разносили шустрые разносчики в термосах. Некоторые, – это было заметно, – «согревались» не только чаем.

Максим, как и все, ходил осторожно, разглядывал товары, интересовался ценами. Чёрную утеплённую кожаную куртку с меховым воротником он купил по удивительно низкой цене и сразу надел её, выбросив свою старую в мусорный бак. Вслед за курткой в мусорный бак полетели его рваные кроссовки, джинсы, свитер и рубашка. Он переоделся в закутке за контейнерами торговцев, сбрызнулся купленным дезодорантом, зашёл в какой-то магазинчик, оглядел себя в зеркало и остался доволен своим видом, подумав уныло: «Зубы выдают профессию, нужно будет хотя бы пеньки вырвать».

Прикупив ещё связку тёплых носков, бельё, кожаную утеплённую кепку с «ушами», шампунь, два блока сигарет, и утеплённые печатки, он стал пробираться к выходу. На одном из прилавков взгляд его задержался на ряде пуховых женских свитеров. Он спросил цену, свитер стоил смехотворно дёшево. Подумав о Лане: «Ходит, как лахудра бомжовая», он купил и свитер.

Временами он испытывал к Лане странную жалость. Казалось бы, изменённое большим наркотическим стажем сознание и гнилой мир, в котором он варился должны были сделать своё обычное дело – лишить его всяких чувственных сантиментов, оставив лишь хитроумное лукавство, изворотливость, лживость, бездушность в отношениях с собратьями по несчастью, особенно, когда дело касается удовлетворения зова крови, требующей подпитки, но хотя он и держал Лану в узде и частенько бывал с ней груб и бесцеремонен, временами жалел.

Она виделась ему глупым щенком выброшенным на улицу, безвредным, не способным на гнилые штучки ребёнком. И тогда в нём, обычно под кайфом, случалось какое-то тепление и оттаивание. Такое с ним происходило нечасто, но какая-то незримая связь с этим жалким, потерянным человечком существовала. Лана же, в момент его душевных потеплений, будто чувствуя их, могла забраться к нему в постель, сворачивалась клубочком, говоря: «Макс, я с тобой полежу немного, ладно? Так одной тяжело жить». Макс благосклонно пускал её, говоря: «Полежи, воробей ощипанный».

Весу в ней и, правда, было с воробья. Она истаяла за последние три-четыре месяца на его глазах, но ни на что жаловалась. Пристроившись рядом с ним, она лежала, почти не дыша. Не спала, просто лежала с открытыми глазами. Никакого сексуального желания к ней у Максима никогда не возникало («тронутое» Эдиком отвращало), не было этого и с её стороны. Недавно он спросил её: «Тебя, что ломает? Что за частые «изменки» у тебя в последнее время? Чего ты постоянно шугаешься на пустом месте, чего боишься?» – «Да чё-то страшно мне временами становится. Иногда ужасно хочется просто с живым тёплым человеком полежать, Эдик – мерзляк, он в одежде спит. Когда я была маленькой, мне нравилось с бабушкой спать. Она была толстая, горячая и мягкая, как перина. Меня за ней, как за горой, совсем не было видно. Я лежала и думала, что пока лежу с ней, меня никто не обидит. Когда она умерла, мне было страшно, я плакала, боялась темноты, не спала. Меня по врачам родители таскали. Один врач был ласковый, я ему сказала, что осталась без бабушки-защитницы и боюсь жить. Он меня погладил по голове и сказал, чтобы я не боялась, что бабушка не умерла, она с небес всё видит и остаётся моей защитницей. Я тогда перестала бояться. А теперь мне опять страшно. А недавно, Макс, я подумала, что мне нужно было умереть с бабушкой, что классно было бы вообще не вырастать, в натуре, остаться девочкой маленькой, лежать себе с бабулей, с ней и умереть, а Максим?»

Максим глянул на неё удивлённо, думая: «Сдвигается голова и что-то подозрительно она исхудала за последнее время».

Укладывая свитер в пакет, пришла к нему неприятная мысль, уже смутно приходившая к нему сегодня, о том, что героин в этот раз совершенно не «геройский», а максимально «разбодяженный». Эта мысль спровоцировала очередной приступ раздражения и неустойчивого настроения: благодатное действие наркотика в этот раз испарялось быстрее, чем обычно. Впрочем, он отдавал себе отчёт и в том, что при его стаже, время между приёмами доз естественным образом сокращается.

Героин давно всё расставил по своим местам. Его тело давно уже не принадлежало ему. «Хозяин» не терпел промедления, он всегда требовал «еды», убивая все другие мысли, его рабы должны были держать нужный уровень. Человеку требуется воздух для жизни, он начинает задыхаться при его отсутствии, воздух наркомана – его доза. Все мысли обращены к ней и непременно наступают моменты, когда он готов продать за неё душу.

Благодушное настроение таяло, раздражение нарастало. Он, не сдерживаясь, грубо выругался, столкнувшись с девушкой, которая поскользнулась, и чтобы не упасть, ухватилась за него. Его слегка потрясывало, несмотря на то, что теперь он был тепло одет. Он знал, что дело здесь не в холоде, а в том, что время кайфа убегает, сокращается, что ненасытный червь, сидящий в нём, проголодался и принялся пожирать его тело, требуя подкормки, что чуткий таймер подаёт тревожные сигналы.

О смерти он думал с равнодушием, давно осознав, что это с ним может случиться в любой момент. Страшней смерти было отсутствие дозы – это и была сама Смерть. Многие из тех, с кем ему доводилось делить шприц, давно сгинули. Узнавая о смерти того или иного коллеги через «почту» сообщества, он никогда не ходил на похороны. Один раз он сам видел умерших от передозировки. Это случилось в одной из квартир, где он, блудный сын, провёл пару ночей, и где за день до этого, его самого основательно «тряхнуло».

Зайдя утром в комнату, в которой спал с подругой хозяин квартиры, он хотел его разбудить для того, чтобы тот закрыл за ним дверь. Парень лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами, в уголке рта застыла красноватая пена, на сером, будто присыпанном просеянным цементом лице застыла мука. Максиму хватило одного быстрого взгляда и «мурашек» по спине», чтобы понять, что он мёртв. Но ему показалось, что девушка жива и спит. С надеждой он наклонился к её открытому рту и испуганно отпрянул. Он знал, где лежит героин, забрал его, отыскал и прикарманил деньги и какие-то золотые украшения.

Героин заменял ему жизнь. Не могло идти речи о простых человеческих устремлениях: о продолжении рода, семье, работе. Случайные подруги были лишь половыми партнёрами и участницами наркотического безумия. Ни разу у него не возникало желания покончить с наркотиками, выбраться из этого заколдованного круга, в котором приходилось жить в обнимку со смертью, где кроме «комфортной» смерти от передозировки, существовало множество других факторов, способствующих непредвиденному расставанию с жизнью. Некоторые его товарищи пробовали лечиться, но большинство после лечения брались за старое; другие уходили в монастыри, пропадали на время из поля зрения Максима, но не редко часть из них возвращалась назад в сообщество.

Он давно перестал интересоваться судьбой своих родных. Полгода назад он случайно встретился с матерью. Это было на Гражданке рядом с домом, в котором она жила. Он приезжал в надежде расхумариться к знакомым наркоманам. У них ничего в этот момент не было и он стоял в мучительном раздумье, спрятавшись от метели за газетным киоском. Его ломало, он лихорадочно думал, где можно достать наркотик и неожиданно увидел свою мать.

Понурая, в каких-то нелепых роговых очках, в старой куртке ярко-жёлтого цвета она задумчиво брела, как незрячая, с пакетом в руке. Подойти к ней, обнять, поинтересоваться её здоровьем, поговорить, ничего этого в его голове не возникло, но зато мгновенно пришло другое решение: это была реальная возможность разжиться какими-то деньгами.

Прихрамывая, он приблизился к матери сзади и жалобным тихим голосом произнёс: «Мама». Мать обернулась сразу. Лицо её унылое и замученное ожило, глаза вмиг наполнились слезами. «Максюта! – воскликнула она. – Сынок! Живой! Ну, что же ты делаешь со мной? Неужели нельзя хоть иногда сообщить о себе? Пойдём, пойдём домой. Тощий-то какой, одет худо, Боже мой! Пойдём, я картошечки собиралась пожарить с грибами, за постным маслом ходила…»

На мгновенье, недовольно ворча и ругаясь, демоны покинули Максима, ему захотелось прижаться к матери и заплакать, как маленькому. Но уже в следующее мгновенье они яростно вцепились в него, овладели своей собственностью, а он, сделав печальные глаза, тихо сказал: «Привет, мама».

Мать обняла его, прижала к себе, от неё пахло чистой стираной одеждой и домашним уютом. Сжимая его руки, она что-то горячо и быстро говорила, он же кивал головой и ожидал момента, когда можно будет вставить слово о деньгах. Он сказал ей, что шёл к ней, но поскольку они увиделись, то уже нет надобности заходить домой. Он-де сейчас лежит в больнице (проблемы с печенью), и ему срочно понадобились деньги на лекарства (сама знаешь, какие сейчас у нас больницы). Говорил он всё это, потупив взор в землю, иногда поднимая на мать глаза, в которых стояли натуральные слёзы, добавив в конце, что непременно зайдёт и занесёт деньги, когда выпишется из больницы.

Мать трясущимися руками достала из кармана обтрёпанный кошелёк, отдала ему всё, что в нём было, что-то чуть больше тысячи рублей, задержала его руку в своей, говоря: «Максюта, давай поднимемся к нам, я ещё денег добавлю, я вчера пенсию получила». Лицо её было печально, глаза слезились. Он, быстро ответил, что этих ему денег вполне хватит, чмокнул мать в щёку и быстро пошёл прочь. Он обернулся на её тихий окрик: «Максюта…», хотел улыбнуться, но не смог: его так ломало, что вместо улыбки вышла гримаса. Махнув рукой, он скрылся за углом дома.

– – —

Молодой и разбитной водитель старого «Москвича» нагло заломил двойную таксу. Максим не стал торговаться. Он чувствовал себя разбитым и усталым, первые признаки близкой ломки, раздражительность и нервозность, гнали его домой.

В дороге он мысленно подгонял водителя, хотя тот ехал споро. Хамоватый парень крыл матом пешеходов и водителей, весело заговаривал с ним, но он отвечал ему неохотно и односложно, а потом и вовсе показал, что не испытывает удовольствия от общения с ним, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

Он делал вид, что дремлет, но страдания уже подступили: он мёрз, крутило живот, болели колени.

«Печку включи посильней», – попросил он водителя, не открывая глаз. Тот удивился: «Да она и так жарит во всю», и включил вентилятор печки на большие обороты.

Иногда Максим разлеплял глаза, сонно поглядывал на дорогу и вновь их закрывал. Он с раздражением думал об «иждивенцах»: ненавистном Эдике и дурочке Лане, от которых давно нет никакого прока, о том, что в этой ненасытной компании, деньги, сколько бы их ни было, разлетятся быстро. Его «коллеги» плыли по течению в утлой лодке, где кормчим был он. Ни Лане, ни Эдику денег было взять неоткуда. Родители Эдика и Ланы давно сменили замки в своих квартирах, встреч с ними не искали, фактически отказались от них. Маленькая команда полностью зависела от его инициатив, безропотно выполняя его идеи. Думал он и о том, что будь сейчас лето, он непременно махнул бы куда-нибудь на юга, к морю, и там с интересом потратил бы свои деньги, но на горизонте была долгая питерская зима, а у Эдика имелась тёплая квартира, в ней, как в норе, можно отлежаться до весны. Куда-то сдвигаться не хотелось, сейчас ему хотелось роздыха.

Он заторможенно прокручивал в голове варианты своих дальнейших действий, их набор оказался мизерным. Возникла острая дилемма: остаться у Эдика и тратить деньги на всю компанию (тогда они быстро разлетятся), или уйти на время и снять где-нибудь тихий угол, в этом случае денежки уходили бы только на себя любимого, а срок благополучной жизни удлинится. После, когда деньги закончатся, можно было бы вернуться к Эдику, наплести с три короба (менты выловили, в больницу попал), – да мало ли чего можно будет наплести? И хотя в его рассказы не поверили бы, но обратно бы взяли, нужно было только прийти с «подогревом», ну, а трусоватый Эдик не посмел бы ему перечить. К этим мыслям примешалась неожиданно удручающе «весёлая», но трезвая мысль: план может быть и не плох, но концовка, по сути, неопределённа: так далеко загадывать, прогнозировать «завтра», придумывать многоходовки для наркомана со стажем – невыполнимая задача с бесчисленными неизвестными. Максим это давно хорошо усвоил, понимал и то, что «завтра» Эдика с Ланой тоже подвешено в пустоте, прогнозировать будущую отлёжку в квартире Эдика, не реально.

Он ничего не решил. Дилемма повисла в воздухе неразрешённой. Сейчас требовалась «подпитка» и сиюминутное решение могло быть единственным: эту ночь он проведёт в тепле у Эдика, а завтра с утра, вновь вернётся к этой теме и окончательно решит, что делать. Но и это решение успокоения не принесло, голова разболелась сильнее, остались смутные гложущие ощущения безысходности и нехороших предчувствий того, что никаких решительных действий он не сделает, а останется жить у Эдика: перемен, вообщем-то, не хотелось, перемены – напрягали, страшили, создавали неудобства. Глаза он открыл от голоса водителя, толкнувшего его в бок:

– Слышь, кирюха, подъём. Приехали. Бадаева улица. Где тебе тормознуть?

Максим сонно огляделся.

– Здесь. Только ты к последней парадной подкати, братан.

– Слушай, командир, – водитель недовольно скривился, – может, ногами дойдёшь, а? Здесь можно без подвески остаться – ледяные колдобины на колдобине.

Максим взметнулся с искривившимся от злобы лицом.

– Я не понял?! Бабки, значит, в тройном тарифе зарядил, а мне ноги обламывать предлагаешь? За лоха меня держишь, бомбила? Подвеска у него дорогая! Да по твоей сраной машине разборка давно плачет.

Парень помрачнел, обиженно проговорив:

– Ну, люди пошли, ващще! Два шага не пройти, блин горелый.

Максим стал закипать.

– Давай к последней парадной я сказал.

Водитель глянул на него и больше спорить не стал. На первой передаче он аккуратно подъехал к парадной. Максим, выходя, выругался и так хлопнул дверью, что машина качнулась.

Рыская глазами, он открыл входную дверь. Поверх почтовых ящиков лежала стопка потрёпанных книг, перевязанная крестообразно верёвкой, он прихватил её.

Проехав на лифте на этаж выше, он спустился по лестнице на свой этаж, крадучись прошёл к двери, встав на цыпочки, вытащил из короба заветный пакетик и неожиданно противный голосок в голове издевательски проговорил: «Решаешь, решаешь, а вот прямо сейчас, какой-нибудь любознательный чудила, возможно, заглядывает в твою замечательную банковскую ячейку».

Максим заскрипел зубами.

– – —

Дверь ему открыла Лана. На её сероватом, с впалыми щеками лице с потухшими глазами, застыло страдальческое выражение.

– Максик! Заходи, – проговорила она, пытаясь изобразить на лице радость, а когда он вошёл, разглядев его в новой одежде, восторженно воскликнула:

– Вау! Ну, ты, в натуре, Ален Делон. Нормально отхватил себе шмотья. Блин, классный прикид! А шузы просто супер. Ты прямо на артиста стал похож!

Максим криво ухмыльнулся, невольно отметив про себя: «Абсолютно не завистливая, дурочка», и пробурчал:

– Ален Делон не пьёт одеколон.

Он достал из пакета свитер и швырнул его Лане:

– Это тебе, Мурлен Мурло.

Лана изумлённо вытаращила глаза, прижав свитер к груди:

– Мне, Максик?

– Тебе, тебе.

Лана схватила свитер и убежала в комнату. Через минуту уже была в кухне в новом свитере, глаза её сияли. Она кокетливо повертелась перед Максимом.

– Личит мне свитер, Максик?

– Практически Мадонна в свитере с Апрашки. Подлецу всё к лицу, – пробормотал он, разглядывая стол, на котором царил прежний беспорядок и спросил:

– А козлопас где?

– Эдик? Где ему быть? Спит.

– А ты, что ж, супчику не сделала? Я же тебя с вечера просил. И почему не прибрала со стола? Может мне нужно этим заняться? Знаешь, мне кран перекрыть – раз плюнуть. Расхумариваться за мой счёт вам нравится, а чуть подшевелиться уже западло?

– Да нет, Максик, нет, я супчик с курой сварила, нет, я сделала, сделала. Сделала, сделала, в кастрюле он, сделала, а убраться … не успела я, Максик, не успела, – испуганно заспешила Лана словами.

– Ясный пень! Гори всё синим пламенем, когда расхумарка появляется, все мысли только об этом, ни о чём другом уже думать не хочется, – присаживаясь к столу, проговорил Максим и швырнул пакетик на стол.

Глаза Ланы забегали, лицо вытянулось, оживший взгляд застыл на пакетике.

– Заряди и уколи. У тебя это хорошо получается. Тебе бы медсестрой быть, – сказал Максим.

Лана угодливо заглядывала ему в глаза.

– Да я ж с тринадцати лет бабушку колола…

– У тебя, что и бабушка вмазывалась? – ухмыльнулся Максим.

– Скажешь! Она медсестрой была, меня научила. Я и под кожу и в вену быстро научилась колоть. Бабуля болела. Я и колола её, она говорила, что у меня руки хорошие. Максик, мне бы поправиться? Чё-то мне кажется, втюхали нам в этот раз сильно забодяженное…

Думая: «Суки. Вот, что значит профессионализм, даже больная на голову Ланочка это просекла», он закатил рукав рубашки и зло проговорил:

– Хорошие руки часто голове вредят. Что за ненасытность такая? Потерпишь. Сначала мне сделай, приберись на кухне, супчик разогрей, а после я подумаю ещё, как с тобой быть.

Напевая какую-то только ей известную мелодию, Лана споро приготовила раствор, перетянула ему руку ремешком, и продолжая напевать, ввела иглу в вену. Глядя ему в глаза, она мягко вытащила шприц и не ушла, осталась стоять напротив него, улыбаясь понимающей улыбкой. Максим сидел, расслабленно опустив голову, когда он поднял её, взгляд его был маслянисто-сонным, плавающим.

Лана удовлетворённо заключила.

– Сделал в тело – гуляй смело!

Она помолчала, бегая глазами, добавила зачем-то:

– Вот… а за свитер тебе огромное спасибо, Максик. А Эдик говорил, что ты уже не придёшь.

– Нострадамус. Расстроился гнилой сучара? – усмехнулся Максим, очистил банан и досадливо махнул рукой.

– Ну чего стоишь? Суп грей.

– Я сейчас, я быстро. Я, Максик, мигом, – засуетилась Лана, бросая на него быстрые улыбчивые взгляды.

Быстро управившись, она поставила на стол тарелку супа, колбасу, хлеб, корейский салат из моркови. Пока Максим ел, она вскипятила воду, сполоснув кипятком заварной чайник, отсыпала в него из пачки изрядную порцию заварки, залила кипятком. Выждав, несколько минут, она вытянулась, и шутливым тоном спросила:

– Так вы уже разрешите, уважаемый, болеющей гражданке чуток поправиться?

Максим бросил пакетик на стол.

– Валяй.

Он с жадностью поглощал суп, не отрывая глаз от тарелки

С уколом в руку Лана справилась ловко и быстро. Сев напротив Максима, она, почёсываясь, сказала:

– А Эдика тоже крутит. Температура поднялась.

– Гнилой и конченный бесяра, крестом поражённый, – Максим, жадно, почти не прожёвывая, запихивался салатом. Он съел все, что было на столе.

Как-то Максиму, читающему под кайфом всё, что попадётся под руку, встретилась статья о муравьях. В ней писалось о жучке-паразите ломехузе. Этот жучок имеет одну специфическую особенность: он выделяет на брюшке вещество с наркотическим действием. Подселяясь к трудягам муравьям, он откладывает в их доме свои яйца. Муравьи хотя чужака и распознают, но ничего с ним не могут сделать, так как они это наркотическое вещество с брюшка паразита с удовольствием слизывают и впадают в состояние эйфории. Под этим веществом они «балдеют» и чужака не трогают. Мало того, в итоге они крепко «подсаживаются» на наркотик ломехуз, кормят и взращивают их будущее потомство – свою будущую гибель. Со временем муравейник может охватить наркотическая эпидемия, он деградирует и гибнет.

По прочтении статьи Максим сразу провёл параллель с наркоманией человеческой, подумав, что и наркоман в обществе людей есть некое подобие такого жучка-драгдилера, который так же, как эта гадостная тварь участвует в общей деградации и вымирании человеческого общества.

Тогда же он прочитал и брошюру об Индии, узнав из неё о кастах индийского общества. Его поразило индуистское представление о четырёх варнах, которые якобы возникли из тела принесённого в жертву и расчленённого первочеловека Пуруши. Из уст которого произошли благородные брахманы, из рук – раджаньи, из бёдер – вайшьи, из ног, запачканных в грязи – шудры, а из самой грязи – чандалы, неприкасаемые, самые низкие представители человечества, его отбросы. Они иногда рассматриваются даже, как нелюди. Он разобрался в том, что брахманы или раджаньи – это не единичные существа, а части общества в целом, между которыми действуют иерархические отношения, а жизненные роли варн распределены богами и закреплены в обществе. Поэтому стоящий на самой высокой ступени этой системы брахман может быть плохим и мерзким человеком, но при этом он всегда остаётся брахманом. Ясно ему было и то, что чандалы не могут перетечь в брахманы – об этом они могут только мечтать, обязаны смириться и жить в своём убогом пространстве.

Раздумывая над статьями о ломехузах и индуистской системе социальной лестницы, он выдумал свою иерархическую систему наркотического сообщества. После некоторых размышлений он определил всех граждан «наркотической страны» в «чандал-ломехуз», но со своей внутренней иерархией, дав им новое обозначение – «поражённые». Главное отличие выдуманного им общества от кастового индийского заключалось в том, что по рождению граждане страны Нарколандии, – так он её назвал, – не обременялись категоричными и строгими рамками кастовых и родовых индийских законов. Их пути и воля всё же были свободны и для них не закрывались дороги для продвижения вверх по социальной лестнице, хотя преград на этом пути «по жизни» могло возникнуть множество. Приняв гражданство Нарколандии, человек становится своего рода отверженным, «ломехузой-чандалой», но вынужден скрывать свою суть, жить в подполье. Наркоман, если у него это выходит, заражает обычных людей, как ломехуза заражает муравьёв, создаёт эпидемическую ситуацию. К людям, поражённым наркотическим недугом, общество испытывает брезгливость, страх и отвращение. Меньшая часть «поражённых» из среды людей обеспеченных, так называемой элиты, изначально, как брахманы, находится вверху социальной лестницы. Большая же часть «поражённых» остаётся внизу, пребывая в ранге чандал, обычно не пытаясь подняться с этого уровня. Но люди из высших каст, «подсев» на наркотики, могут вполне перетечь в ряды «неприкасаемых» чандал, потерять своё «место» вверху лестницы и погибнуть, как любой безвестный наркоман.

Всех «поражённых» он разделил на классы и подклассы. Общими состояниями для всех без исключения «поражённых» по его профессиональному взгляду являются страхи, беспрестанная ложь, доведённая до абсурда, готовность пойти на любую подлость и преступление ради дозы, болезненная жалость к себе, обида на судьбу, зависть и ненависть к тем, кто живёт другой трезвой жизнью, заразные и смертельные болезни.

«Поражённые» были разделены им на три класса. К классу «поражённых» вертикально через голову до пяток, он относил туповатых, с несколькими извилинами наркоманов из неблагополучных семей, бездомных, скитающихся по свету в обнимку со смертью, полностью обнулившихся духовно, готовых на всё ради дозы любого вещества; употребляющих спиртное, клей, таблетки, анашу, химические составы. В этом классе обретался подкласс «воробушек» – совсем юных наркоманов безо всякой поддержки извне, беспризорных, выполняющие волю тех, кто их подкармливает едой и наркотиками, клюющие жалкие зёрнышки с чужих ладоней, так же употребляющие всё, что попадётся под руку. Такие «воробушки» всегда готовы на криминальные действия, но и сами частенько становятся добычей педофилов и развратников или даже «чёрных трансплантологов». Эта часть «поражённых» постоянно существует под зорким присмотром Смерти.

Во вторую группу он определил «поражённых» горизонтально от плеча до плеча через сердце, то есть, по логике Максима, с живым мозгом. К этому классу он относил и себя. Наркоманы этого класса, естественно, тоже не представляют свою жизнь без наркотика, но они как бы страдальцы, в том смысле, что гипотетически обязаны были достичь в жизни каких-то высоких результатов и успехов, но цепь непредвиденных случайностей и обстоятельств привела их в ведьмин наркотический круг. Люди этого класса страдают больше остальных граждан наркостраны, поскольку могут думать не только о наркотике, у них сохранилась способность размышлять и интересоваться жизнью. Но сердца их мертвы и оживают на импульсы мозга только тогда, когда в кровь поступал наркотик. К ним примыкал подкласс «маятников», то есть тех, кто пытается что-то предпринять для выхода из наркотического тупика. Они «завязывают» и «развязываются», их лечат родственники, помогают друзья, они уходят спасаться в монастыри, пытаются работать, хотят выскочить из наркотического плена, но большинство возвращается в Нарколандию, где вступают в очередной круг мытарств.

Эдика он определил в третий класс: в класс поражённых «крестом» – «перечёркнутых». Положение таких, как Эдик, в иерархии сообщества он считал самым безнадёжным, а людей третьего класса, людьми конченными. Лану он никак не мог определить в какую-то конкретную группу, иногда он думал, что она пришла к наркотикам, будучи уже «больной на голову», ею и осталась.

Отдельной строкой, постскриптумом в его системе проходили «брахманы-элитники». С одним таким «брахманом» он однажды пересёкся в притоне. Тот был не то художником, не то артистом. У него была другая, респектабельная жизнь, квартира, машина, работа, жена и дети и эту «другую жизнь» он бросать не собирался, но и наркотики его цепко держали в своих лапах. Периодически он «срывался» и уходил в загул. Доходил до края бездны, валяясь на грязных подстилках притонов с такими, как Максим.

Как-то он увидел этого деятеля по телевизору в модной богемной тусовке. Рядом с ним вертелись развязные девицы, кокетливые мужчины с женскими манерами. Максим тогда с усмешкой и злорадством констатировал: «Э-э-э, коллега, да ты там, судя по рожам собравшихся, не один употребляешь. Полно явных «торчков» и какая комфортная среда! Счастливчики! Вас не ловят ментовские патрули, одеваетесь вы в бутиках в фирменное шмотьё, прошиваете на крутых тачках с затенёнными стёклами. На вас не косятся подозрительно простые люди и менты, во рту у вас тридцать четыре шикарных белоснежных зуба, нет проблем с деньгами. Да только сдаётся мне, дорогая наша элитка, что мы с вами люди одной крови, хотя вы там чистым кокаинчиком да герычем проверенным балуетесь – для наркотика ни рас, ни религий, ни возраста, ни положения, ни деления на бедных и богатых не существует. Он очень демократичен. Противно только, господа, что вы впариваете людям по телевизору всякую буйду, книги пишете, музыку, и даже уму-разуму и нравственности учите народ».

Сам Максим за эти годы привлёк к пагубному занятию немало людей. Среда обитания наркомана и её пополнение новыми членами сродни пресловутому методу сетевого маркетинга. Новички с ещё неиспорченной репутацией в обществе, у которых родители и знакомые ещё не догадались об их пагубных пристрастиях, были ценнейшим расходным материалом в пищевой цепочке хищника наркомана-профессионала, поскольку у них ещё оставались какие-то легальные способы добычи средств. И наркоманы с опытом никогда не брезгуют халявой, умеют искушать рекрутов. Большинство новичков поначалу не подозревают, какой катастрофой, в итоге, может для них закончиться знакомство с наркотиками, думая: попробовать-то разочек всяко можно, узнать, что оно такое, испытать новые впечатления, тем более старшие товарищи, умудрённые практикой, говорят, что это супер блаженство, расширение сознания, да и круто это, ващще.

Но не один «старший товарищ», – таких Максим не знал, – никогда и никому из новеньких не сказал: «Ты, что, парень? Посмотри на меня! Разве это жалкое существо с кучей болячек и порушенной психикой, похоже на счастливого человека? Знаешь ли ты, парень, что такое зависимость? Думал ли ты, когда-нибудь, как твой организм среагирует на наркотик? Знаешь ли ты, какие страшные демоны будут окружать тебя, искушать, оккупировать твою безмозглую головёнку, подталкивать тебя делать новые и новые шаги к погибели души и тела, казнить тебя ломкой и болезнями?! Мы – ломехузы и нам нет смысла рассказывать муравьям, что хотим погубить их».

– – —

– У нас что-нибудь сладкое осталось? – спросил он у Ланы, которая уже давно стояла, замерев у окна, вглядываясь в него напряжённо.

Подождав, и не получив от неё ответа, Максим, усмехаясь, повторил:

– Сладкого нет чего-нибудь? Опять прихватило тебя?

– Сладкого? – очнувшись, спохватилась Лана. – У нас полкоробки пирожных оставалось.

Она вытащила из буфета коробку пирожных и поставила её перед Максимом.

Он ел пирожные, Лана, что-то ему говорила, он рассеяно слушал, отвечал, тут же забывая свои слова. Выкурив несколько сигарет, свесив голову на грудь и открыв рот, он проваливался в сладкую непреодолимую дремоту. Бросив на него понимающий взгляд, Лана опять подошла к окну, что-то завораживающее за ним магнетически её притягивало.

А Максим, физически оставаясь за столом в этой маленькой обшарпанной кухне, покидал и её, и этот дом, и это время. Он поднимался по эскалатору метро с молодыми, шумными и весёлыми людьми, заворожено разглядывая частые светящиеся рекламные стенды между эскалаторами. Стенды все были одинаковые, но с приятной и прикольной изюминкой: на них улыбался, подмигивающий Дед Мороз с миловидной Снегурочкой в мини-юбке и топике с серебристым кокошником на голове. Прикол был в том, что Снегурочки все были изящные, молоденькие, красивые и разные: азиатки, негритянки, мулатки, белые. По низу стендов бежала строка: «В Новый 2000 год с новой Снегурочкой!»

Он уселся на скамью в полупустом вагоне. Пассажиры благодушно курили, целовались, пили пиво. Закурил и он. На следующей остановке в вагон зашла статная женщина с косой, в русском расшитом бисером сарафане, а с ней баянист. Женщина мило ему улыбнулась, баянист сыграл вступление, и она запела ласковым мягким голосом: «Наконец-то, пол Земли излазив, крепким сном мои мальчишки спят. Сон в свою страну зеленоглазую, спят мои сокровища чумазые, носики-курносики сопят. Сон в свою страну зеленоглазую, спят мои сокровища чумазые…»

Певица смолкла и взмахнула руками, пассажиры вагона дружно закончили за неё: «Носики-курносики сопят» и зааплодировали. Женщина прошлась по вагону с картонной коробкой, пассажиры кидали в неё конфетные фантики, баянист шёл следом и играл «Носики-Курносики». Они исчезли так же неожиданно, как и появились.

За окном бешено нёсшегося вагона неясно и расплывчато вырисовывалось слегка покачивающееся белое женское лицо. «Как там может быть, чьё-то лицо? Поезд несётся в туннеле, за что же человек держится?» – Максиму стало страшно, по спине побежали мурашки, когда он об этом подумал. Неожиданно поезд вырвался к свету и он вскрикнул: «Мама!», – разглядев за окном лицо матери, но не нынешнее, морщинистое, а молодое, улыбающееся. Лицо матери исчезло, поезд, фыркнув, остановился, и в него ввалилась толпа с Дедом Морозом с рекламного стенда со Снегурочками, в вагоне запахло шампанским, цветами и ванилью. Девушки устроили невероятный гвалт и шум, танцевали, целовали пассажиров, но на следующей станции, когда металлический строгий голос из динамиков произнёс: «Поезд идёт до станции Максюта», пассажиры, устроив давку в дверях, покинули вагон.

Состав тронулся, быстро набирая скорость, скоро стук колёс слился в один свистящий звук, поезд выскочил из темноты, взлетел в небо, пролетел над зелёным лесом и озером, по зеркалу которого плясали игривые солнечные блики и мягко приземлился у широких ворот с аркой по верху. Мягко открылись двери, динамики голосом его матери выдали: «Добро пожаловать в детство, сынок».

Он вышел из вагона, и задрав голову, прочитал на дуге над воротами: «Спортивно-оздоровительный лагерь «Орлёнок». Он обрадовался и радостно рассмеялся. Обрадовался внутренне и Максим, грезящий в дрёме за столом. Оба были несказанно счастливы перемещению в этот неожиданно возникший иллюзорный мир.

Максим переносился в одно давнее лето, проведённое им в Сосново в этом лагере. Перед ним текли осязаемые живые фрагменты одного давнего месяца, который он там провёл. Они слились удивительным образом в одно непрерывное живое повествование. Невидимый режиссёр уложил действие трёх недель того давнего года в небольшой отрезок времени грёз, в которые впал сейчас Максим. И он ощущал себя живым сторонним наблюдателем и одновременно мальчиком Максимом, со сбитыми коленками обмазанными зелёнкой – он был в нём и с ним, он проживал ещё раз те солнечные дни детства.

Он оказался у будки, в которой жила простая дворняга Найда и её новорождённые щенята, Найда дружелюбно повиливала куцым хвостом. Тогда, в том лете, Найду кормили все кому не лень, кормил и Максим. После обеда и ужина он прихватывал какую-нибудь еду и бежал к въезду. Найда была собакой послушной и покладистой, с грустными усталыми, умными глазами и отвисшими сосками. Она разрешала ему брать щенков на руки, садилась рядом и не сводила с него тревожных глаз. Сидя на корточках у будки, он гладил мягкие комочки, умилённо целовал щенят в слепые мордочки. Щенки все были разные. Сама Найда была какой-то необычной серой масти, с желтоватыми подпалинами, а щенки родились чёрными с белыми пятнышками. Один щенок был раскрашен природой удивительно симметричным образом: чёрный, с белыми перевёрнутыми треугольниками на лбу и грудке, с белыми кончиками ушей и белым же кончиком хвостика, с лапками «одетыми» в серые «носочки. Этот щенок ему нравился больше остальных.

Щенки тыкались ему в лицо и шею, Максиму было щекотно и приятно. Он подолгу играл с ними, а Найда всегда сидела рядом и выражение её морды всегда было тревожным. Иногда она подходила и тыкалась в его руки мокрым носом, будто напоминала ему о том, что он уже слишком задержался здесь. Обязательно находился взрослый, который заметив мальчика, говорил банальную фразу: «А ты почему не в отряде?» – и тогда ему приходилось уходить. Ночью он подолгу не засыпал, мечтал о том, что мама разрешит ему взять в город этого красивого щенка.

В одно из воскресений мать приехала его проведать с лимонадом, фруктами и конфетами и он потащил её смотреть щенков. Она понянчила щенков, а он с горящими глазами стал её упрашивать взять щенка домой. Мать была грустной, она сказала, что в коммуналке держать собаку очень сложно. Чего только не обещал он матери за то, чтобы она всё же разрешила ему завести собаку! Но она, поглаживая его по голове, только качала головой. Перед самым окончанием смены щенки открыли глаза, а в последний день смены Максим, прибежав к будке с котлетой, щенков не увидел. Найда с печальными глазами жалостливо прижалась к нему. И они долго сидели у будки – мальчик на корточках, а Найда, положив голову ему на колени. Со щемящим чувством нежности и недетского ощущения горького сродства в несчастье, он шептал ей слова утешения и гладил, а она вздрагивала, будто собиралась заплакать.

Сторож сказал ему, что щенков разобрали уезжающие дети, за которыми приехали родители на машинах. Максим вернулся в отряд, упал на кровать и долго плакал в подушку. А потом пришли автобусы, детей рассадили в них и Максим, с жадностью смотревший в окно, увидел Найду. Она сидела у своей будки и смотрела на отъезжающие автобусы. На следующий год Найды в лагере не было, сторож не знал, куда она делась, сказал, что зимой здесь голодно и холодно и, наверное, собака ушла куда-нибудь поближе к людям.

– – —

Максим дёрнулся и открыл глаза. Ненадолго его заторможенный взгляд остановился на Лане, омертвело стоявшей у окна. Она так и стояла с тех пор, как он отключился, остолбенело глядя в него, словно за ним развёртывалось захватывающее воображение действо.

Куски видения жили в голове Максима, вводили его в тоскливое состояние, – такой «фильм» ещё никогда не приходил к нему. Внутри него жил сейчас тягостный осадок и ощущение чего-то безвозвратно потерянного, нужного и чистого.

Пробормотав: «И Найда давно умерла, и малыш Максюта умер с ней», он прихватив сигареты и пачку сока, прошёл в свою комнату. Лана не обернулась.

Максим спал в гостиной с дорогой и дефицитной мебелью, модной в восьмидесятые годы. Здесь стояла, громоздкая и изрядно побитая румынская мебельная стенка с баром, сервантом, книжным и платяным шкафом. На пустых стеклянных полках посудного шкафа лежал толстый слой пыли, на внутреннем зеркале кто-то вывел пальцем «Help me!» Гарнитур из двух кожаных кресел белой кожи с прожжёнными дырами от сигарет на подлокотниках и просевшего кожаного дивана говорил о неплохих финансовых возможностях хозяев квартиры во времена развитого социализма.

Диван с ночи оставался раскрытым: на нём лежали две смятые подушки и скомканное одеяло. Рядом с диваном стоял торшер на длинной ноге и табурет, на нём пепельница с окурками. «Надо Лану всё же вздрючить, чтобы постирала простыни и прибралась», – укладываясь на диван, пробормотал Максим.

Он закурил, и стал просматривать книги, прихваченные им с почтового ящика. Книги были разные, никакой схемы в их подборе не было. Быстро пролистав очередную книгу, Максим бросал её на пол. На пол полетели «Одиссея капитана Блата», «В окопах Сталинграда», «Справочник электротехника», «Бухгалтерский учёт», «Воспоминания о Ленине», «Камасутра для чайников». Осталась одна книга – «Приключения Робинзона Крузо».

Максим в детстве видел старый советский фильм, помнил только то, что Робинзон Крузо жил на необитаемом острове и выжил. Он просмотрел иллюстрации, удобно устроился и закурил. Вначале ему читалось тяжело, даже было желание отставить книгу, но уже страниц через пятнадцать он заворожено погрузился в чтение. Не глядя, доставая из пачки очередную сигарету, и также не глядя, туша её в пепельнице, иногда и мимо, об табурет, он проглатывал страницу за страницей.

Он не видел и не слышал, как в комнату вошла Лана и с ногами забралась в кресло, не видел и Эдика, который несколько раз, с болезненной миной на лице, бесшумно заглядывал в комнату.

Когда он отложил книгу, пепельница была горкой наполнена окурками, пачка сигарет пуста, комната пропиталась табачным духом. Он взглянул на Лану. Голова её безвольно лежала на груди, из уголка приоткрытого рта вытекла слюна.

«Этого ещё не хватало! Не копыта ли откинула?», – подумал он, холодея, подошёл к ней и наклонился. Услышав её слабое дыхание, раздражённо пробормотал: «Не в коня корм. Что-то частенько ей хреновато становится в последнее время»

Колено болело. Он, прихрамывая, прошёл на кухню, Эдик стоял у окна и курил. Он замедленно повернулся к нему, бросил унылое «Привет», и отвернулся к окну.

– Что за кино вы Ланой за окном смотрите? – спросил Максим, включая чайник. – Глючит вас?

– Снег красивый, как в мультике «Падал прошлогодний снег», – ответил Эдик, не поворачиваясь к нему и, помолчав, тускло добавил, – поправиться бы.

– Так поправься, – сухо бросил ему Максим.

– А где? – повернулся к нему Эдик.

– В супермаркете, – сделав издевательское ударение в слове «супермаркете» на последней букве, холодно сказал Максим.

– Чё нету уже? В натуре, что ли? – вытаращил на него глаза Эдик.

Максим не ответил и Эдик, не выдержав, переспросил:

– Кончился?

Максим смотрел на него изучающе и презрительно. Они встретились взглядами. Глаза Эдика были тусклы и безжизненны, его потрясывало. Выдержав паузу, Максим достал из кармана пакетик, швырнул его на стол, налил себе чая, и прихватив пачку сигарет, вернулся в комнату.

Лана не спала. Она с хрустом «ломала» пальцы, на него она посмотрела не сразу, взгляд её был устремлён в стену не занятую мебелью.

– Ты чего? – спросил Максим, останавливаясь и прихлёбывая чай.

Лана вздрогнула, оторвала взгляд, отчего-то её притягивающего, заторможено посмотрела на него.

– Она туда ушла, через стену, – прошептала она.

– Кто, куда ушёл?

– Девочка…

– Какая девочка? – Максим поставил стакан с чаем на табурет, закурил.

– Маленькая, беленькая, симпотуленька такая. Я тут в кресле отрубилась и «улетела». Мне такое привиделось, Максик, такое! Второй раз уже… вижу это. В первый раз не поняла я. Ну, сам знаешь, как это бывает по кайфу. Приход такой мягкий был и видосы прикольные, а после эта девчушечка случилась. Девчонка, такая симпотушечка, беленькая, волосики с завитушками и два бантика у неё розовые, глазки большие, знаешь такие, как у детей в японских мультиках. Топик у неё и юбочка, а ножки худенькие, худенькие, в белых гольфиках. И она весёлая такая бегает по полю, бегает, бегает, хохочет и одуванчики спелые сдувает, а они вверх, парашютиками белыми летят и летят, а она их ловит, прыгает и хохочет, и я с ней рядом смеюсь и радуюсь. Это в первый раз так было… ты, Максик, книжки всякие читаешь, много чего знаешь. Как-то ты говорил, что снов одинаковых не бывает. Точно не бывает. В смысле совсем одинаковых. Но вот тот же приход сегодня у меня случился. Опять эта же девочка… бегает опять, одуванчики, смех… точно так, как в прошлый сон. Только вдруг она споткнулась и упала и коленочки разбила. Я так хорошо это видела. Коленочки у неё в земле были, кожа лоскуточком на одном висит, и кровь течёт по ножке на белые гольфики. Перекорёжило меня, будто я сама упала. И тут девчоночка эта ко мне поворачивается, знаешь, как в кино бывает: лицо её ближе, ближе, ближе ко мне придвигается, после одни глаза на весь экран, и глаза эти плачут горько так горько, а голосочек издалека, как эхо: «Мамочка, мамочка. Мне больно, мамочка». И плачет, плачет. А после: «Мамочка, зачем ты меня бросила? Мы бы мамочка с тобой хорошо жили, я бы тебя любила и слушалась тебя».

– Ну и что в этом кино прикольного? – изучающе рассматривая её белое лицо с ввалившимися тёмными подглазьями, примечая, что веки её подёргиваются, а белки желтоваты, спросил Максим. – Раньше ты мне рассказывала, что с инопланетянами беседовала, причём в каком-то коровнике молоком парным их отпаивала, коров доить их учила. Теперь у тебя девочки коленки разбивают, мамочкой зовут.

– Нет, нет, Максик, – нервно захрустела пальцами Лана. – Нет, ты дослушай. Потом девочка ручкой грязной лицо вытерла, плакать перестала и строго говорит мне: «Ты, что не узнаёшь меня, мама? Злая ты, мама, злая и плохая!» – и кулачком мне погрозила! Взяла меня за руку, а рука холоднющая, ледяная. И тут, Максик, меня будто на батуте швырнуло, в кресле подкинуло. Глаза открыла, сердце выскакивает из груди, пот холодный со лба льёт, ты читаешь, свет в комнате горит, а в голове так ясно, ясно стало: это же моя доченька, понимаешь, дочюня моя?! Это она приходила!

– Что ты лепишь? Слушай, ты одной ногой уже в «дурке» стоишь, в натуре! Какая дочь? Чего ты? – поморщился Максим.

– У меня дочь была, – опустила голову Лана. – Я её в роддоме оставила.

– В натуре? – удивился Максим. – Ты ничего не говорила об этом.

– Не говорила. Я редко её вспоминаю. Так, мутно как-то всё помню. Роддом, кулёчек с ребёночком, мордашка красная…

– Выстрелило, – задумчиво произнёс Максим. – Так бывает. И у меня иногда выстреливает. Выстрелит и вспомнишь, обычно то, что и вспоминать тошно, что хотелось бы запереть на замок. Опасно о чём-то одном думать постоянно, крыша может съехать. Я читал, организм сам себя оберегает от стресса, закрывает подвалы с дерьмом нашим.

– Жалко мне её стало, так жалко, крошечку симпомпушечку, – всхлипнула Лана. – А ручки ледяные, прикинь. Может, умерла она?

– Не парься – привяжется. Постоянно обламываться будешь, застрянешь в этом. И вообще, это скорей хорошо, что ты её оставила, за ней какой-никакой уход будет. Кто-нибудь удочерит, людей много бездетных и с деньгами. Ты себя представляешь, вот здесь с дитём на этой свинячьей хате?

– Жалко девочку, – повторила Лана.

Максим подошёл к окну, выстрелил в форточку окуроком, помолчал, глухо сказал:

– Сама же говорила недавно, что тебе рядом с бабушкой хотелось ребёнком умереть, Мысль свою ты не смогла ясно выразить, но я просек, о чём ты. И, подумав, согласился с твоей детской философией. Я сам иногда думаю, что лет десять жизни человеку достаточно, чтобы умереть счастливым. В натуре, станешь взрослеть и оскотинишься, дерьмо пожирать большой ложкой и вонять начнёшь. Будешь живым мертвецом ходить среди мёртвых людей. Хотелось бы тебе сейчас ребёнком стать? Да, хотелось, хотелось бы. Всем хочется. Все понимают, что только там, в детстве, они были счастливы. Я про Робинзона читал сегодня. И мне вдруг страшно захотелось на необитаемый остров, затерянный в океане, где всегда солнце, где нет нашей гнусной питерской зимы, когда светло всего семь-восемь часов, где не гремят раздолбанные, раздутые пьяным духом трамваи, а вместо проспектов, забитых вонючими машинами, – тропки, над которыми свисают лианы. Ты только представь – твои личные тропки, а не улицы, по которым ходят и трутся друг об друга и дышат и смердят убийцы, людоеды, бляди, менты, обдолбаные наркуши, пидоры, воры, торговцы наркотой, будущие депутаты, торгаши и менты. Понимаешь, тропки? Твои тропки! Не улицы с именами убийц! Я даже подумал, что мог бы взять тебя с собой. Была б ты Пятницей, а меня звала бы Воскресеньем. Я бы воскресал каждое утро и со мной воскресал бы весь мир. Мы бы с тобой на острове точняк переломались, загорали бы, кокосы ели, козье молоко пили, ты бы мне детей нарожала, девочек и мальчиков, была бы у нас своя страна Робинзония.

Но неожиданно он зло вскинулся, расхохотался и сказал с перекошенным лицом:

– А скорей всего нашли бы мы там маковое поле или какой-нибудь кактус офигенный похлеще мака, кокаина и марихуаны и вмазывались бы с утра до ночи… бамбуковым шприцом. Мы ж детство своё удачно уже пережили! Да, Лана?

Максим лёг на диван лицом к стене, глухо проговорил:

– Я лягу подремлю.

– Можно я с тобой, – жалобно попросила Лана.

– Ложись, дурашка.

Засыпая, он вспомнил, что песню «Носики-курносики», любила его мать, когда он был маленьким. Она её всегда напевала во время какой-нибудь домашней работы.

Лана

Перефразируя слова Льва Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», можно с уверенностью сказать: «Все счастливые семьи несчастливыми, когда дети становятся наркоманами».

Родители Ланы не бедствовали. Отец, офицер, прошедший Чечню, работал в «хлебном» месте, на таможне, у матери с сестрой был прибыльный полиграфический бизнес. Семья жила в трёхкомнатной квартире, со всем, что нужно для комфортного житья, отдохновение получали в приличной даче недалеко от залива, куда ездили на своей иномарке. Живи и радуйся! Но от этой жизни с прекрасными перспективами в шестнадцать лет Лана сбежала.

Две дочери в семье – Лана и Ира, родители в них души не чают. И как это часто бывает, в одной семье растут совсем разные дети: младшая Ира – послушная, не по годам рассудительная и трудолюбивая, Лана – полная противоположность своей сестре. Она всё делает наперекор родителям и учителям, спорит по любому поводу, не исполняет элементарных требований, чтобы заставить её, что-то сделать, нужно просить об этом много раз. Училась она хорошо только до третьего класса. Назревали проблемы. С таким эгоизмом и тщеславием они были неизбежны. Благодатное время закладки послушания, смирения и душевного трудолюбия было упущено. Недаром говорят в нашем народе, что это нужно делать, когда дитя поперёк лавки лежит.

С пятого класса Лана подолгу «висела на телефоне», болтая с одноклассниками и друзьями, стала много времени уделять своей внешности, капризно требовать от родителей частого обновления гардероба. Уроки делались тяп-ляп, кружки посещать перестала, секцию художественной гимнастики бросила, много времени проводила у телевизора, выучилась врать. Врала она постоянно, и хотя её враньё неоднократно открывалось, она не унывала, придумывая новые и новые изощрённые способы обмана.

Отец приходил домой поздно, частенько навеселе, с непременными гостинцами для своих любимых дочурок и проводил время за кухонным столом или в гостиной у телевизора. Дела у него шли хорошо, он планировал купить квартиру для подрастающей Ланы. Мать вертелась, как белка в колесе: они с сестрой расширялись – дело было перспективное.

В четырнадцать лет Лана влюбилась. Летние вечера проводила в беседке детского сада рядом с домом с новой, спонтанно образовавшейся компанией. Деточки в этой тусовке были «продвинутые» и она, чтобы ни ударить в грязь лицом, смело пробовала и пиво, и джин тоник, помаленьку покуривала.. Она продолжала дурить родителей, и вообщем-то делать это было не трудно: слишком они уставали от делания денег, слишком много в их головах было суетных задумок, ненужного мусора, мешающего разглядеть обостряющуюся ситуацию и явственно обозначающиеся потери, которые обещали стать невосполнимыми.

Они напряжённо старались соответствовать штампам успешной жизни. Спешили: успей преуспеть сейчас, ведь рыба может соскочить с крючка. Но это был бег на месте, без осмысления стратегической цели жизни, этот суетный бег не оставлял времени на серьёзную работу души и сердца, а дети, как известно, не трава у дома растущая сама по себе без полива и ухода – они живые существа, их надо научать, вести по дороге жизни, сочувствовать их сердцам, понимать их маленькие трагедии, которые бывают совсем не детскими, оберегать и понимать, что они склоны делать необдуманные поступки под влиянием гормонов, эмоций, неустоявшейся психики и воздействия среды. Сосуд их душ нужно наполнять заботой и любовью, не дать ему перевернуться, ведь в перевёрнутый сосуд уже ничего нельзя будет влить.

А времена стояли на исходе двадцатого века бедовые, лютые, бесовские. На свет Божий вылезла тьма гнусных «ловцов душ», действующих хитроумными и изуверскими методами, имеющих особый план в отношении детей: это про них Спаситель сказал, что таким лучше мельничный жернов на шею и в воду. Сколько деток конца сумасшедшего двадцатого века попали в сладкие смертные сети изуверов, когда их родители легкомысленно и без оглядки бросились в бурный и грязный поток первоначального накопления капитала!

На свой четырнадцатый день рождения Лана потеряла девственность. Могла и раньше потерять, но в этот день выпила больше, чем всегда. Пикантность ситуации состояла в том, что это произошло у неё не с парнишкой, в которого она была влюблена и встречалась. Он в этот раз выпил больше, чем всегда и отключился.

После этого он с ней рассорился, а она прилепилась к Олегу, к парню с которым переспала. С ним она вскоре попробовала «травки». Ей нравилось заниматься с ним сексом под этим дурманом. Их любимым занятием после одурманивания стал просмотр порнокассет, по ним они практиковались. Вдвоём они этим занимались недолго. Олегу это прискучило, он пригласил проводить время вместе своих знакомых Ксюшу и Костю. Теперь они «экскриментировали» вчетвером. Лана падала в пропасть, если бы родители каким-то образом могли бы увидеть свою дочь в этой компании, когда она была в состоянии «обкурки», они, наверное, могли бы сойти с ума: она ругалась самыми гнилостными ругательствами, беспрекословно подчинялась прихотям и фантазиям вожака Олега, спокойно обсуждала с парнями такие вещи, о которых даже взрослые предпочитают говорить шёпотом и краснея.

И этот тайный её мир был ей радостен. Ни каких всхлипываний, угрызений совести, сожаления или душевных метаний: ей хотелось одного – развлекаться, получать наслаждение.

Но на развлечения нужны деньги. Финансовыми вопросами в компании занимался Олег, а он недолго оставался «джентльменом». Совсем скоро он потребовал, чтобы Лана активнее добывала денег. Вопрос ставился ребром: или ты приносишь деньги, или ищешь себе другую кампанию. Лана уже давно подворовывала из родительских кошельков, хотя они не отказывали ей никогда в деньгах. Она дурила их и умело «доила», выпрашивая деньги, на «экскурсии», на «фотографии», на «учебники» или концерты, на дни «рождения» учителей, подруг, ещё на какие-либо «мероприятия».

Может быть, повзрослев, она бы одумалась, окончила бы школу, поступила бы на какое-нибудь платное отделение высшего учебного заведения, – благо финансовые возможности родителей это позволяли,– пожила бы студенткой в своё удовольствие, вышла бы замуж, но на скользкой дорожке, по которой она шла, людей поджидают множество коварных сюрпризов. Рядом с ними появляются невидимые демоны, они нашёптывают, напутствуют, направляют к пропасти. Для них юные души кусок самый лакомый, они безумно рады каждой смрадной мысли, каждому новому шагу к смерти своих подопечных. Лана уже крепко попала в их лапы, с хохотом они вели её, как беспомощного ягнёнка, на мучительное заклание.

И день Х пришёл – героин умеет ждать! Однажды Олег привёл в компанию знакомого студента черноволосого красавца грузина Тимура. Всё было, как обычно: обкурились, поклевали чипсов, поели пирожных с чаем, «поржали», посмотрели видео. Тимур нежно обхаживал Лану, потом увёл её в другую комнату, Олег не возражал. После Тимур вызвал такси, куда-то съездил и, вернувшись, выложил на стол шприцы, сказав, потирая руки: «Тут хватит «радости» на всех. Налетай».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.