Владимир Василенко
Поиграй со мной

Ученые выяснили, как звучит Вселенная: «Божественную частицу» теперь можно послушать. 23.06.2010. 10:42. В мире. Newsru.

Ученым удалось смоделировать звуки, производимые субатомическими частицами, подобными легендарной «божественной частице», или бозону Хиггса в научной терминологии, которую эксперты из CERN надеются обнаружить с помощью Большого адронного коллайдера…

Доктор Лили Эсквит работала над этим проектом в сотрудничестве со звуковыми инженерами, чтобы «переформатировать» в звуковую форму данные, которые получаются в результате столкновения частиц в коллайдере…

На данный момент доктор Эсквит и ее команда создали несколько имитаций того, что может произойти внутри адронного коллайдера в результате столкновения частиц…

Ученые проекта Atlas уверены: человеческий слух способен различать гораздо более мелкие изменения, нежели глаз, и эти наблюдения помогут идентифицировать «божественную частицу»…

Ричард Добсон, композитор, также участвующий в проекте, поражается, насколько мелодичными оказались звуки столкновения элементарных частиц. «В этих звуках можно различить четкие структуры, как будто они кем-то продуманы. Создается ощущение, что они рассказывают какую-то свою историю. Они настолько динамичны и изменчивы, что нередко напоминают современные музыкальные произведения», – восхищается Добсон.

Программисты также настроены достаточно лирично… Один из них сказал, что… этот проект даст людям возможность услышать, как звучит Вселенная.

По его словам, все участники эксперимента, слушая полученные ими звукозаписи, ощущали нечто подобное религиозному переживанию. «Ты чувствуешь себя ближе к разгадке тайны природы, и это нередкое впечатление среди ученых, занимающихся подобными вопросами. Это так интригующе. В этом так много тайного и неизведанного», – сказал в заключение программист.

Первая часть

1

– Умер ты хорошо. Я вошла – ты лежал в дверях ванной, ногами туда, головой в коридор. Приехал врач, глянул: скорее всего, эмболия легочной артерии, уголовку можно не вызывать, простую милицию. Сказал: «Практически мгновенно». Насколько «практически»?.. Как бы я хотела, чтоб ты в последний момент ничего не почувствовал, не испугался. Не мучился. В милицейском протоколе: «С моих слов записано верно». Расписалась…

Виктория Семеновна заметила, что говорит вслух. Опустошив одну из двух стоявших на столе рюмок… не опуская, держа ту на весу, снова зашевелила губами:

– Похоронила я тебя хорошо. Все успела. Теперь все есть, все можно, были б деньги. Приехал парень в час ночи (умер ты до одиннадцати, до моего прихода), положил на диван, раздел. Обмыл губкой, несколько раз. И голову c мылом. Пленку подстелил, так что все осталось сухим. Я дала твой костюм, хоть ты не любишь костюмы…

Она загляделась на рюмку в руке.

– Потом сам знаешь, как у нас… Утром в поликлинику. Там очередь, еще с больничными идут. Потом в милицию. Это на троллейбусе, ты не знаешь, все попереносили, мы ведь туда не ходим. Скопировали заключение о смерти. Можно было не ехать, но… попросили. На обратном пути купила тебе цветов. И так удачно: знаешь, по три гвоздики из одного стебля, такие пышные. Пришла Ника. На ночь ей не звонила, уже утром… Пришла. Осталась сидеть с тобой. Там, куда я приехала, теперь принцип одного окна: дали свидетельство, справку на пособие. Там же все и заказала. Без музыки. Знаешь, все эти медные рыдания…

Потеряв мысль, Виктория Семеновна прислушалась к нашедшему на нее ощущению пустоты на месте недавнего тонкого, многогранного чувства жизни, близкой к ее собственной, так долго почти сливавшейся с ее жизнью, а теперь дававшей рассматривать пустоту вместо себя, безвыходную не то чтобы для ушедшего, а – вообще: выхода не было не только в сторону жизни окончившейся, но и в ее, Виктории Семеновны, сторону. Тоже…

– А в колумбарий с Никой сегодня пришли – так хорошо, что вдвоем. Выдали нам урну, плиту, и – идите через все поле… Я эту плиту чуть удержала. Ника ее несла, а я урну с балкончиком… В общем, остался теперь медальон на плитку. И всё.

Виктория Семеновна поднялась. Прошла в кухню, прислушалась к работающему холодильнику…

Ника сказала: придет, если сможет. Не сможет – сразу туда, к бабе Вере. Когда-то была «мама», теперь «баба». Теперь она, Виктория Семеновна, «мама». А будет… кто? – «баба»? «баба Вика»?.. Она огляделась: прочный, основательный, «от Собакевича», стол, покрытый красно-лиловой, выцветшей бархатной скатертью… пара рюмок, тарелка… горящая в стороне, на трюмо, свеча, отраженная в телевизоре… Странная, вывернутая наизнанку жизнь: сперва похороны, потом девять дней, потом захоронение в колумбарий. И что тогда это сейчас, после захоронения? Не поминки, а… что?

Виктория Семеновна подошла к телефону, набрала номер бабы Веры. Терпеливо выждала. Трубку наконец подняли:

– Алё…

– Мама, Ника не объявлялась?

– Алё, кто это?..

– Мама, кто тебя еще может назвать мамой? У тебя что, еще дочки есть?

– Виктория?.. Я не узнаю твой голос… Скажи мне что-нибудь, что только мы с тобой знаем…

– У Симоны Синьоре есть свой зритель: это ты.

Молчание.

– Мама, ты так вчера сказала.

– Не могла я такого сказать… Вы днем на кладбище были. Я думала, она с тобой. На дворе уже темень. Как можно девочку…

– …мама, девочке двадцать четыре года. Придет – пусть позвонит. Хотя, я сама скоро буду.

Идти никуда не хотелось.

Оставаться тоже.

Тогда, сразу после… когда убрали, вымыли посуду, поставили на место стол, два дня стоявший сдвинутым к окну… баба Вера с Никой уговорили ее пожить всем вместе, там, у них. «Пока рассосется». Уходя с ними, она боялась: боялась уйти и боялась остаться…

На тумбочке рядом с телевизором блеснуло в воздухе крохотное пламечко, и у Виктории Семеновны в сознании тоже блеснуло: на каких-то из видеокассет – записи… Она вспомнила сейчас об этом уже не впервые. И так же, как во все эти дни, желание включить телевизор, вставить кассету в магнитофон, взять в руки пульт уступило накатившему… нет, не безразличию – какому-то почти объективному, почти не ее собственному, почти что в воздухе – противодействию. В воздухе и в темноте… стоявших уже не только в комнате, но и в голове. Она вместе с этой комнатой – всего лишь помещенье, жилье, она – та же комната, так же чувствует, не подавая виду на свету и расслабляясь, переводя дух в темноте… Комнате хорошо или плохо почти как растению – можно вчувствоваться, со-настроиться и разглядеть: да, хорошо… да, плохо…

Подойдя к свече, Виктория Семеновна хлопнула пальцами по огоньку. Белая дымная струйка какое-то время поднималась во тьме, расползаясь.

Дома у бабы Веры Виктория Семеновна окликнула из ванной:

– Мама, а мыло, что я тебе купила… ты что, им не пользуешься?.. – и тут же вспомнила, как мать, разглядывая обертку, поджала губы… Вспомнив, пошарила, нашла в шкафчике нераспечатанную пачку: та же ошибка, гомельское. В прошлый раз – то же самое. Не выдержав, баба Вера пожаловалась Нике: у гомельских собак жир радиоактивный. «Мама, как можешь ты, современный человек, химик по образованию, думать, что мыло сегодня варят из собак?..» – вспомнила Виктория Семеновна свои разборки с матерью…

– Виктория, звала?.. Что?.. – появилась в дверях ванной мать.

– Нет… ничего…

Ближе к полуночи вернулась Ника. Успокоенные, Виктория Семеновна с матерью легли в большой, проходной.

Среди ночи Викторию Семеновну разбудил голос. Приподнявшись на постели, она вслушивалась в это, с выражением несшееся с соседней кровати:

– Мой друг, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!..

Отговорив во сне, мать не пошевелилась. Виктория Семеновна опустила голову на подушку…

Прослонявшись половину субботнего утра между закрытой дверью в кухню с хлопотавшей там бабой Верой и закрытой дверью в спальню с отсыпавшейся там Никой, Виктория Семеновна, предупредив мать, что прогуляется, потихоньку вышла из дому…

За двумя рядами кассет с фильмами, указанными на корешках, в тумбочке прятался третий: не подписанные. Вот они… С какой начать?.. Виктория Семеновна вспомнила: в прошлом году покойник… «покойник» – повторила она… сокрушался по поводу редакторского, как он это назвал, непрофессионализма: «Нет, ты представь! Год моя вещь пролежала – пальцем не притронулись (“мы завалены рукописями”), а теперь: уровень!.. уровень!.. Так если вы завалены, что, нельзя в каждой вещи по страничке проглядеть и рассортировать, что вперед, что потом? Любую вещь по одной странице можно определить: что перед тобой, уровень или… Верно?..» – «Ты как первый день на свет родился…» – «Кто? Я?..» – «По-твоему, все уровень решает».

Метод «по страничке», пожалуй, правильный… Виктория Семеновна вставила в видеомагнитофон кассету.

У покойника были свои заморочки. В незапамятные времена открыв в себе беллетриста, с самого начала подхватил он в нагрузку и манию плагиата: над каждой (не столь уж и малой) вещицей, случавшимися у него по полдюжины за год, чудилось ему другое, не его, имя. Поначалу сохранял черновики. Всматриваясь в почерканный лист, мысленно восстанавливал хронологию каракулей: доказательство?.. Появился ноутбук… Лишившись черновиков, столкнувшись с интернетом, постоянно искал способ защитить текст: что-нибудь подобное скульптуре, картине… Убедился окончательно: защиты от копирования не существует, штучным товаром текст не является. Разве что – доказывать авторство… Отсюда этот ряд неподписанных кассет. «Метод СК»: «сочинительство в кадре». Получалось что-то отдаленно схожее не с картиной, а с исполнением музыки, когда ценна не только сама вещь (заметим: на глазах рождающаяся), но и авторская исполнительская манера… В общем, бред. Хотя… существует же, как таковая, аудиокнига… Сбережения, оставшиеся от ноутбука, ушли на кинокамеру, блестевшую теперь глазком на полке рядом с телевизором.

Судя по вещи на первой кассете, всё шло по порядку. Каждая кассета – протокол работы над отдельным «бессмертным творением». Так и есть… На четвертой – четвертая с момента покупки камеры вещь. Последней, в таком случае, должна быть двенадцатая, потянувшись к какой, Виктория Семеновна в нерешительности остановилась: между двенадцатой и новыми, нераспечатанными, была еще одна…

Сидя в кресле, Виктория Семеновна, как могла, успокаивала себя. Вставшая на экране «тельняшка», сползая книзу, обнажила все тот же комнатный, окружавший ее теперь, пейзаж. Если бы не сидевший вместо нее в этом же кресле там, на экране – экран сошел бы за зеркало. Все мысли и чувства оставили Викторию Семеновну. Она просто смотрела туда. Просто смотрела.

– «Поиграй со мной», – ожив в кресле, обращаясь в объектив, сказал автор и, выдержав паузу, начал: – «Умер ты хорошо. Я вошла – ты лежал в дверях ванной, ногами туда, головой в коридор…»

Комната поплыла перед глазами Виктории Семеновны.

2

– Виктория. Где ты ходишь? Все остыло… Что с тобой?..

– Нет, ничего, – продолжая глядеть на мать, ответила Виктория Семеновна.

– Ты, Ника, будь, пожалуйста, к маме внимательнее, – вернувшись на кухню, обратилась баба Вера к внучке, таскавшей из потрескивавшего на сковородке масла шкварки, – ей сейчас тяжелее нашего…

С полным ртом Ника застыла над плитой.

– Ну, будет, будет, ну, дура… ну, ляпнула, не подумала… – гладила баба Вера внучку по голове. – Помнишь, ты маленькая была, мы с тобой вместе кричали? Закроемся здесь, в кухне: «Три-четыре», – и орем, ты: «Ве-е-е-ра-а-а!», я: «Ни-и-и-ка-а-а!»… Пока папа твой в кухню не врывался… А совсем маленькую, я тебя на подоконник здесь же поставлю, держу, а в окне – сне-е-ега!.. Ворона сядет на ветку: «Кар-р-р! Кар-р-р!.. – Ворона-ворона, кто столько снега насыпал?.. – Зима-а-а, зима-а-а!..» Не знаю, понимала ты, нет…

Ели в большой, молча. Посреди обеда Виктория Семеновна расхохоталась. Повернулась к матери:

– Мама, ты в церкви давно была?

Баба Вера поджала, было, губы, но всё вместе, этот смех и вопрос… и то, как Виктория поднялась и вышла в дальнюю… плавно, бесшумно… Подняв на бабушку испуганные глаза, Ника натолкнулась на потяжелевший, «потемневший», как это, кажется, называют, старческий взгляд…

Войдя к матери, Ника присела на диван рядышком. Тронула лежавшую:

– Ма-а… ма-а…

Виктория Семеновна обернулась.

– Что… Да?.. – взяв протянутую дочкой книжицу, села. – Твоя книжка… Наконец!.. Жаль, что…

Замолчав на полуслове, Виктория Семеновна погрузилась в красочный разворот: собаки, убегавшие от грозы. Большой пегий пес на полном скаку собирался через левый нижний угол выскочить прочь с опасной страницы! Рядом, на полголовы отставая, белая его спутница тоже скакала явно быстрее плывшей за ними тучи, уже начинавшей отыгрываться на подотставшей пятнистой собачонке, катившей следом с высунутым розовым язычком и веселыми испуганными глазами. Текст внизу справа:

Что вы! Это только случай,

Что я ноги промочила.

Просто нас сегодня туча

Самым краем зацепила.

Папа пёр – земля дрожала!

Следом – мама со всех ног!

А я меленько бежала,

Я совсем еще щенок.

Виктория Семеновна быстро-быстро поморгала.

– А рисунок чей?.. – она хотела спросить: а стихи чьи?

– Все мое, мама, – Ника обвила ее шею рукой. – Теперь я в нашей семье писатель.

– Писатель, – обратилась Виктория Семеновна к дочери, указывая на это «пёр», – старайся обходиться без подобного. Не знаю… на худой конец, «жал»…

Завалив мать, Ника вытянулась рядышком на диване.

Дверь в комнату ожила. Внимательным взором оглядев дочку и внучку, баба Вера, вздохнув, удалилась…

Сама мысль о встрече с мужчиной, любым, была Виктории неприятна, и, как могла, это свое настроение она старалась теперь спрятать поглубже… Позвонивший ближе к вечеру Гена, только сегодня вернувшийся из заграничной командировки, только сегодня узнавший… в конце концов, имел право. Она не смогла отказать. И потом…

Геннадий, попросивший официанта принести третий прибор, время от времени обращаясь теперь своей рюмкой к сооруженному натюрморту из полной рюмки друга-одноклассника, покрытой ломтиком хлеба, потихоньку набирался. Виктория, присоединяясь к жестам Геннадия, отставляла водку нетронутой.

– Так что там у вас случилось? – спросила она. – Все эти разговоры о черных дырах, об исчезновении вещества…

– Ну, ты же знаешь… – медленно прожевав, отозвался Геннадий… – что такое эти журналисты… Случилось: магниты засбоили. А исчезновение вещества… как бы это попроще… теоретически предсказан такой бозон Хиггса, ответственный за возникновение массы. Но если при столкновении разогнанных в ускорителе частиц никакого такого бозона не возникнет, придется пересматривать понимание физических основ устройства мира, только и всего.

– Значит, проблема теоретическая? – спросила Виктория Гену, в очередной раз в ресторанных сумерках тихо отсалютовавшего покрытой хлебом рюмке.

– Ну-у… – уткнувшись взором в тарелку, от которой к его лицу поднимался синеватый свет, выговорил Геннадий. – В какой-то такой точке теория – уже практика… Все-таки масса… не шуточки…

– Ген, ты не мог бы… – голос Виктории вывел Геннадия из задумчивости… – не мог бы просто, как ты это умеешь…

– Объяснить?.. Что именно?

– Н-не знаю…

– «Не знаю» принято называть метафизикой.

– Да. Наверное…

– Что конкретно? Классическая сторона вопроса, Аристотель? Бог? Эсминец?

– Какой эсминец?..

– Спроси, что на самом деле хочешь спросить.

Виктория молчала.

– Ну, хорошо. В конце концов… – сняв очки, Геннадий близоруко уставился на остававшееся в графине. – Один не самый последний в мире чудак, всю жизнь увязывавший между собой и без того не вполне уловимые вещи… ну, например, скорость, Ахилл и черепаха: на каком таком основании он ее все-таки догоняет… или же масса: там ее как бы нет (Геннадий изобразил руками взрыв), здесь – есть… в общем… Это только легенды, но… чудаку этому под занавес вроде бы удался какой-то такой узелок, связавший всё в одно. Абсолютный узел.

Виктория опустошила рюмку.

– Единая теория поля. Уравнение, описывающее взаимодействие электромагнитных, гравитационных и ядерных сил. Да?

– Да, – отозвалась Виктория.

– Да. Да. Да. Забирают, стало быть, чудака этого в морское ведомство, чтобы каким-то таким электромагнитным способом свернуть свет в кокон и сделать объект внутри него невидимым.

– Эсминец… – догадалась Виктория.

– Тут на карте пункт «А», тут «Б», ясно расстояние и необходимое при заданной скорости время. Теперь возьми, согни карту внутрь, соедини пункты: ну, что? Какое теперь расстояние?.. Время?.. Замкнутый гравитационный коллапс. «Сфера Шварцшильда».

– Что-что?..

– Черная дыра. А в дыре – Вселенная не хуже нашей.

– Мы тогда тоже?

– Что?

– В дыре?

– И, главное, что интересно… Чудиков, кто вблизи ядерного взрыва побывал, сперва попросту хоронили… Потом, когда дошло, просто давали отлежаться. Через несколько дней человек мог встать и пойти, как ни в чем не бывало.

– Зачем ты сейчас это говоришь?..

– Затем, что ты спрашиваешь. Те, с эсминца, так вообще в воздухе растворялись… Ты же просила объяснить то, не знаю что, – Геннадий налил себе, почти не глядя, не в рюмку, а в фужер, до краев, и так же, не глядя, как воду, выпил. – Вот я и объясняю… чем генераторы невидимости и ядерные взрывы оборачиваются.

– Ты хочешь сказать: можно… вот так, туда-сюда… из одного измерения в другое, из нашего мира в тот… Нет, без шуток…

– Без шуток, всякий гений, серьезно погружавший свои гениальные мозги в эти дела, приходил примерно к одному и тому же. Я лично читал нашего отечественного классика: «Многолистная модель Вселенной»… как-то так… Шестьдесят девятый год, кажется… А… твой интерес, он какого свойства?

– Просто подумалось. Есть еще что-то… – рукой Виктория описала в воздухе круг… – или…

– Уму непостижимо. Хоть бы телеграмму или позвонить. Да я понимаю, тебе не до того было. С другой стороны, после двух инфарктов…

– Ген, ты… – перебила Виктория…

– Всё… всё… Ну, поняла? Есть субстанция, действующая как антигравитация, заставляющая звезды разлетаться быстрее (Виктория, едва-едва начавшая что-то соображать, опять поплыла)… Из своего уравнения он выкинул космологический член, темную энергию, на три четверти определяющую мир… – под досыхавший на столе графин Геннадий выдавал все уже «на автомате»… – Еще двадцать процентов – темная масса, природа… природа неизвестна…. оставшиеся пять процентов – плазма и все объяснение… нас с тобой… всего, что мы видим и… знаем… и то, плазма, постоянно ускользающая от стенок через турбулентность… высокая, понимаешь, температура, и как с ней со… существовать?.. Всё… всё… – отер Геннадий рукой лицо.

– А от чего он умер?.. Не самый последний в мире чудак.

Гена не отвечал.

– Ну… он правда умер?

Очнувшись, физик уставился на спросившую.

– Нет, там… разрыв аорты… – выговорил Геннадий… – Хочешь сказать: не плохо бы…

Виктория пожала плечами.

– Не плохо, – вздохнул Геннадий. – Его кремировали… поступили с ним так же, как он со своим уравнением… в присутствии близких. Прах… в тайне от всех… Хотя, мы опять… Думаешь, кто-то верит в сказки так же, как сказочники?..

3

Тезис «всегда ищи самое простое объяснение» никто не отменял. В последние годы они настолько усвоили мысли друг друга, что одни и те же фразы, вырывавшиеся у них одновременно, были не редкостью. В принципе, предвидеть ее реакцию на ходившую за ним на цыпочках смерть, и даже подобрать слова, в которых эта реакция выразится – возможно…

Продолжая думать так, Виктория Семеновна видела лежавшее на полу тело: снова она была там, тогда, снова входила снаружи в прихожую, только теперь не с леденеющим сердцем, а увеличив, насколько возможно, резкость взора… Дверь отходит, на полу – наполовину выдвинувшееся из ванной, в черно-серой полосатой пижаме, его тело. Лицом в прихожую. Все ясно с первой секунды. Прихожая и ванная, объятые светом. Она приближается с какой-то нездешней, потусторонней надеждой вглядываясь в неподвижность: дыхание ведь может быть таким малозаметным. Но нет. Холодность. Безучастность… Приподнимает, отрывает от пола его голову: вся левая сторона лица – в багровой красноте (удар о пол?)… Раздвоение: не может, абсолютно не может этого быть, и… все идет уже дальше… И как провал – стоящая между «не может» и «дальше» пустота… не заполненная ничем возможность… пародия на чудо: часть Виктории Семеновны по-прежнему пребывает рядом с куда-то потихоньку уходящей… уже отошедшей его жизнью, вторая же часть ее – здесь, в прихожей, в одиночестве… И поверх всего, поверх сердечной боли: ничего не трогать до прихода милиции…

– …Последний вздох не означает, что следующему некуда войти… – слышит Виктория Семеновна, упуская мысль, снова ловя и опять упуская… – что пространство заполнено. Долгая жизнь, короткая – столовой ложкой зачерпнут больше, чем чайной…

Вскакивая с кресла, Виктория Семеновна вытаскивает остановленную кассету: не та!.. Или…

Звонок! Телефон!

– Алё!..

– Виктория, ты?..

– Симона Синьоре. Ты ее зритель.

– Ты что, к нам сегодня не идешь?..

– Мама, не знаю.

– Ты одна?

«Мама, не знаю»…

– Ника уже дома?

– Дома. Мы уже и поужинали.

– Вот и хорошо. Ложитесь спать, мама. У меня ключ.

– А Геннадий… он…

– Всё, мама, всё!

Кассета – та. Она что, с ума сходит?.. Да!.. Отмотать!! Конечно!!!

– «Поиграй со мной»… Умер ты хорошо. Я вошла – ты лежал в дверях ванной, ногами туда, головой в коридор. Приехал врач, глянул: скорее всего, обширный инсульт…

Пропуская свой собственный монолог, Виктория Семеновна останавливает перемотку уже на этом:

– …Чем стала бы жизнь, займись талант своим основательным обустройством или же начни посредственность витать в эмпиреях? Слава богу, что нет ни таланта, ни посредственности в химически чистом виде…

Стоп.

Стоп. Стоп.

Она не слушает. В ушах по-прежнему – то, начало записи, ее монолог в его исполнении. Кого она похоронила?..

Ролик из всплывающих в памяти одна за другой нарезок: отрываемая ею от пола его голова: все и родное, и неузнаваемое, наполовину залитое краснотой… тело на спине, растекшееся на диване, издали, сквозь пелену… присыпанное толстым слоем пудры совершенно чужое лицо в гробу… Викторию Семеновну потянуло к телефону… И что она скажет?..

Парень по вызову, после врача и милиции: «Обычно родственники чуть не под руку лезут. Окружат, стоят. А что по сути? Живые, смотрящие на голого, который ни прикрыться, ни отвернуться не может. Ни дать, ни взять – Рембрандт: обмывающий тело и семья полукругом…» Все это слышала из ванной, куда он погнал ее сменить воду. Больше не подходила. Только разок и глянула, протягивая одежду.

Спектральный анализ пепла?.. Что-то такое?.. «Брось, – сказал вдруг кто-то в голове Виктории Семеновны безжалостно и свободно, – перестань. Какого пепла? Пепла чего? За плитой, в колумбарии, в урне – горстка сожженного мусора».

Выключить холодильник, разморозить! Записать показания счетчика!.. Нет. Нельзя. Не надо…

Просто довериться зрительной памяти. Череда мелких подробностей: от выдвинутой на миллиметр кассеты до надорванного уголка туалетной бумаги. И три волоска («Господи… боже мой…»): на двери холодильника… спальни… и на входной двери… Всё!..

– Ты не забыла: завтра выборы?.. – под скрип кровати мать подает голос из темноты.

– Мама, я не сплю, говори нормально.

– Точнее, уже сегодня… Вечно я не за того проголосую… В прошлый раз, ты знаешь… висят два листка… на участке… – слушала Виктория Семеновна сквозь дрему (кончалась грозившая никогда не кончиться суббота)… – подошла… один из прежнего созыва… богатый… указан доход в листке… другой директор школы… куда беднее… пусть, думаю, его… тот нацаревал… пускай теперь директор… проголосовала… и ты знаешь… что меня дернуло на выходе опять?.. к листкам этим… ну чего я опять подошла?.. шла бы себе и шла… мимо… читаю: директор школы… доход… трудовой путь… в низу самом… в самом низу: член коммунистической партии.

Под утро у Виктории Семеновны стало плохо с сердцем.

– Ну, как ты?.. мама… – проводив врачей, Ника уселась на свою постель в дальней, теперь занятую матерью.

– Ника, мы с папой… у нас есть какие-то сбережения…

– Перестань.

– И квартира. Если что, бабушку не бросай…

– Мама!..

– Это я так. Я понимаю. Инфарктника сразу видно… У меня всего лишь на нервной почве… Помнишь, у папы в первый раз, два года назад: по всему миру фейерверки в телевизоре… помнишь, в вестибюле, в больнице. Все с ума посходили, как же: год с тремя нулями…

– Второй раз тоже в больнице…

– Да-да… через год… дежавю. На том же месте.

– Бабушка называет это «День торговли». Говорит: скоро в каждом месяце будет день какого-нибудь святого… Раньше и слыхом не слыхивали… А теперь: День Валентина, День артиллерии… Пасха, 7-го Ноября… два Рождества, два Новых года… и два Третьих тысячелетия… Торговля счастлива… Вот такая у нас бабушка…

Оживая под лаской дочери, Виктория Семеновна пошарила по постели рукой, натолкнувшись на книжицу.

– Постарайся обходиться без подобного… – прочтя, указала дочери на это «жрет», тут же припомнив: что-то такое она уже говорила… – Знаешь, у нас в пионерском лагере, в детстве, был пеник… так мы его звали, с аккордеоном. Что-то вдруг вспомнилось… Ну вот, он нас, пионеров, построит, меха растянет… и обязательно скажет: «Со счастливым выражением лица, и-и-и!..»

Ника, прыснув, спохватилась:

– Тебе, наверное, нельзя смеяться…

– Ничего… ничего… – улыбаясь, сказала Виктория Семеновна, снова глянув на разворот, прежде чем отложить книжицу – на эти, в розовом пуху, морды:

Фламингу съели звери,

Но розовые перья

Остались от нее.

Зверье не жрет перьё.

Виктория Семеновна прикрыла глаза. Ника выскользнула из комнаты.

Эта жизнь не могла уйти. Не в каком-то переносном смысле – в прямом, физическом не могла. Этого не понимаешь. Пока не увидишь. Смотришь на неподвижное тело и чувствуешь все прожитое этим телом как отдельное живое в его каком-то новом, вневременном пребывании. Временное было. А тут – не «было», не «будет». Тут время как пространство. Какое-то большое ощущение возникло в сознании Виктории Семеновны (она так и запомнила: «большое ощущение»), связанное с той водой, что не уходит в песок.

«Как делают писателями? – вспомнила Виктория Семеновна. – Например, посвящают, затем демонстрируют свою (посвятившего) казнь, потом сообщают, что предатель уже наказан…» Это о Левии Матвее.

Первое, что он показал ей, от чего, как потом говорил, все и пошло:

« – Я могла умереть…

– Надеюсь, вы этого не сделали, – через паузу.

На том конце грохнули трубку».

Три предложения. Заглянув в его глаза, можно было разглядеть остальные.

«Книга – что-то вроде картины, написанной нотами, – снова его голос, не исчезающий. – Представляешь: встать в четыре утра, пойти… выйти из жизни, из регламента, из непрерывной череды повседневных усилий… ничто не трудно, встать в четыре, пойти туда-то, сделать то-то, без признака сонной жалобы в теле, без намека на мышечный скрип, без шлака в голове, встать и пойти… – Куда? – спросила она тогда. – Не важно, я о состоянии. Все трудно, всегда. А тут – легко. Тяжесть и легкость. Понимаешь? Тяготение – не обязательно тяжесть. Что, что бы это могло быть, из-за чего не трудно встать и пойти?..»

Видения какой-то пустыни возникали у нее в голове от этих его слов. От этого его «ветерка»: «Почему не ограничиться жизнью червя? Потому что происхождение иное. По происхождению. Чувствуешь ветерок?..»

Стараясь не скрипнуть и оттого скрипнув вместо одного раза трижды, баба Вера приоткрыла дверь:

– Виктория, теперь, вроде бы, так нельзя, но, если хочешь, я возьму твой паспорт, проголосую.

– Мама, я сейчас встану, – сквозь сон ответила Виктория Семеновна. – Иди. И я за тобой.

4

Она проспала до обеда. Снилась какая-то старуха на зеленых сотках огорода, намекавшая на то, что отгорнет траву, и жизнь – другое… но этого почему-то не происходило…

Стряхнув сон, подумала-ощутила: хорошо, как после бани! И вправду: легко. Как будто ничего того – утреннего – не было. Все же избегая резких движений, прошла в ванную, вдохнув по пути что-то божественное, плывшее из кухни – по воскресеньям баба Вера баловала семью чем-нибудь из сталинской кулинарной книги.

– Мама, скоро? – заглянув в кухню, кивнула Виктория Семеновна на плиту.

– Иди, иди… погуляй… – отмахнулась мать, улыбаясь чему-то… вероятно, воскрешению дочери…

Волосок снаружи исчез. Оба внутри – на месте. Кассета и бумага не тронуты.

Ее монолог в его исполнении, сменяющийся повествованием о том, что сейчас и происходит: героиня вот так же приходит в пустую с уходом мужа квартиру, включает магнитофон, садится в кресло перед телевизором, слушает. Думает.

– …Смерть не связана с насыщением жизнью. Последний вздох не означает, что следующему некуда войти, что пространство заполнено. Долгая жизнь, короткая – столовой ложкой зачерпнут больше, чем чайной. Вопрос: зачем? Что черпают?.. Подобные мысли рано или поздно приводили к одному и тому же – к этому… вокруг непоправимого, окончательного… Всегда всего боимся. Обычное состояние – паника… Больше всего боимся быть в тягость, мучиться в старости, мучить других… А вышло хорошо. До последнего дня на ногах, в сознании. И конец – в одну минуту… Вышло хорошо. В этом весь ужас. В двух этих словах, в их правде. В том, что именно так все это называется, это, последнее. «Хорошо» – именно это ужасно. Удавшееся. Удачный порядок вещей… Задыхаешься…

Слушавшая сама себя Валерия Францевна потеряла телевизор из виду (Виктория Семеновна почувствовала себя Валерией Францевной…), вдруг показалось: не она принимает в себя этот голос и изображение, лившиеся с экрана параллельно ее мыслям, а изображение с голосом все глубже проникают куда-то, чем оказывается она. На что-то очень похоже… Ну, да, конечно: так он описывал это свое – когда, поднося ручку к бумаге (тогда еще ручку), чувствовал, что с той стороны (бумага-призрак) напрямую, минуя его голову, приближается к листу, чтобы улечься в слова, требующее воплощения. Не задуманное, а другое, чего в реальности бесконечно больше, чем в любой голове, что в сознании существует лишь отражением в речной сумрачной толще неоглядного, с этим его облаком, летнего неба, пропеченного солнцем. От этого – чувство сознательной жизни, стоящей вокруг и над, истинной, огромной… и ощущение своего собственного сознания как какого-то дуракаваляния рядом с этим – окружившим со всех сторон, пронизанным тою доступностью, от какой мозги отворачиваются, как от источника своего разоблачения…

Валерия Францевна тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и, подняв глаза к экрану, обратилась в слух…

Переведя дух, как перелистнув страницу, говоривший продолжил:

– Как писателя Роман Васильевич всерьез себя не воспринимал. Но и со счетов не сбрасывал. Бывали минуты – накатывало страниц по десять-двенадцать, приступом, неотрывно, головы не поднять. На свет являлось то что нужно: кружево… завораживающее… волшебство… Когда же все прекращалось так же, как и началось, внезапно, это даже успокаивало: жизнь опять становилась тем, чем и была. Должна была быть. Оно, именно то, что через Романа Васильевича стремилось стать текстом, не сливаясь с обычной жизнью, мало-помалу начинало походить на что-то вроде… В общем, то было – то, а это – это.

То, что порой доставалось с барского стола самому Роману Васильевичу, что подобные минуты (часы) могли оставить не на бумаге, а в сознании – понимание. Никакой горячки! Холодный, доставлявший особенное удовольствие, отстраненный взгляд на вещи. Именно так, как само собой, словно посреди рассеивающегося тумана, в последние дни стало видно, что движет людьми. Оказалось, человек везде и во все времена действует двояко: напрямую развивая свои природные способности и – обходом с тыла пытаясь компенсировать несправедливость неба, более щедро одарившего соседа. Несправедливость? Несомненно. Талант и зависть – не белое и черное, скорее – явное и тайное, очевидность и интим. Чем стала бы жизнь, займись талант своим основательным обустройством или же начни посредственность витать в эмпиреях? Слава богу, что нет ни таланта, ни посредственности в химически чистом виде, а талант делать деньги в планетарных масштабах несравним с силой ветра, занимающегося тем же финансовым вопросом.

Если прохладный взгляд на вещи не уходил, затягивался, то рано или поздно вызывал к жизни это чувство: «Заточён»… Кто-то другой, попавшийся в его, Романа Васильевича, тело, открывал глаза, поднимал голову, оживал, не оставляя камня на камне от опыта зрения, слуха, вкуса, касаний, игнорируя всё, годами скапливавшееся в голове. Становилась ясна изначальность ошибки – с первого вздоха, с первого взгляда большой мир поменялся местами с маленьким. Голова не сварила, что больше, что меньше. Светом стал прах.

Что, никакой надежды?..

Напрямую «заточённый» не отвечал. В воздухе, наподобие запаха, стояло лишь: вернуться. Открутить.

В конце концов, Роман Васильевич начал этот текст, не имевший начала и автора. Просто по-другому было нельзя. По-другому всё уже как бы закончилось. Впервые он чувствовал текст как предмет, как вещь, мечтавшую о нем, о его, Романа Васильевича, мозгах, угадывающих ее свойства – ее протяженность, массу, судьбу, электричество. Впрочем, каких это его, каких его мозгах, какого Романа Васильевича? Разве это он?..

– Давай следующего! – донеслось из приоткрывшейся главной райкомовской двери. – Кто там у нас еще, много?..

– Последний, – ответил второй голос первому, когда Зоя уже стояла в дверях, – последняя…

Подойдя к столу, Зоя смотрела сверху вниз на склоненного над бумагами.

– Билет… – себе под нос угрюмо буркнул склоненный.

– Что? – не поняла Зоя.

– Ваш… комсомольский… билет… – хозяин стола выглядел бесконечно уставшим.

Порывшись в сумочке, Зоя достала билет, протянула.

Выдвинув шуфлядку стола, бросив в нее билет, задвинув шуфлядку – три резких движения – хозяин с облегчением выдохнул:

– Свободны.

– В каком смысле… – растерялась Зоя.

– В прямом.

– Вы отказываетесь руководить политшколой? Или НЕ отказываетесь?.. – участливо спросил второй из сидевших перед ней.

Зоя бросилась через стол к шуфлядке! Поздно!.. – хозяин стола, навалившись, телом закрыл «амбразуру»!.. Постояв, она повернулась и сомнамбулой двинулась к выходу…

Звонок в дверь!.. Виктория Семеновна остановила пленку.

«Видно, много чего… там, на пленке… раз уж начато издалека…» – выходя в прихожую, Виктория Семеновна, оборвав себя на полуслове, внезапно встала на месте, как вкопанная… прижала руку к груди… На деревянных ногах пошла на звонок… Задержав дыхание, повернула ручку замка:

– Иннокентий…

– Твоя мать звонила. Не знает, где ты. Там тебя к обеду ждут, – сообщил в дверях Иннокентий, сосед. – И вообще… Может, надо чего, помощь какая и все такое. Так ты скажи. Не замыкайся в себе. Ты же знаешь…

– Знаю, – отозвалась Виктория уже из комнаты, возясь с кассетой…

– …чем все эти уходы в себя оборачиваются, – Иннокентий показался в проходе. – Я вон вчера фильм смотрел про слиперов. Не смотрели, нет? – обратился он к ней, как прежде обращался к ним, к хозяйке с хозяином. – Что наши разведчики и ихние, ну, американские шпионы вытворяют. Не все, конечно, шпионы. Особенные.

– И что же… вытворяют? – задвигая кассету на место, спросила хозяйка.

– Вгоняют себя в транс. Подключаются к коллективному бессознательному. Подселяются в сознание другого человека.

– Зачем?.. – выпрямившись, Виктория уставилась на соседа.

– Выход человека из своего тела. Аутбодинг. Спиллинг… что ли?.. – продолжал Иннокентий. – Биооружие. Входят в бездну, ищут нужные мозги, бац! – координаты вражеской подлодки известны…

Стоявшая посреди комнаты Виктория отстраненно внимала.

– Так вот, вероятность потери слипера, ну, смотрящего в бездну, весьма велика. Смотрит он туда, смотрит – до того насмотрится, что здесь уже себя не видит… С катушек съезжает, – добавил Иннокентий для ясности… Виктория очнулась. – Знаешь, как у того немца… Если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя… А кто благополучно из бездны вышел, не помнит ничего… ну, о том, что был в чужой голове. Бездна блокирует.

– Ты… – Виктория воткнула в телефонный аппарат наполовину выехавшую прозрачную фитюльку разъема (когда шнур задела?..), – все это видел?.. Слышал?.. То есть…

– Я-то слышал… Ты вот меня услышь, – поворачиваясь, боком двинулся Иннокентий поперед хозяйки к выходу. – Не замыкайся, Вика. Поняла?..

«Поняла, поняла…» – думала Виктория Семеновна в постели перед сном, держа в руке книжицу…

Я – летательная божья коровка,

Замечательная божья коровка,

А мычательно-мечтательно-двурожья –

Тоже божья, хоть на божью не похожья.

Наверху – восток и запад, юг и север,

На земле – солома, сено, мед и клевер.

Все решает сила ветра и сноровка,

А не то, какая ты коровка.

«Не понос, так золотуха, – дочитав, подумала Виктория Семеновна, – не “жрет”, так “похожья”… Ничего с этим, видно, не сделаешь. Троекратное наступанье на грабли – уже прием… А эта набычившаяся на былинке, косящая глазом в небо божья корова на кого-то определенно смахивает… Как и зависшая в вышине над сараем буренка»…

– Мама… – погасив торшер, прошептала Виктория Семеновна в темноту, – не спишь?..

– Что ты хотела, Виктория? – тут же отозвалась темнота.

– Ты как-то рассказывала, у вас был дед Вировкин…

– Много кого было… Ты что вспомнила?

– Как он тебе сказал, когда тебя из комсомола выгнали?.. Суть я помню. Но дословно… Как? Напомни.

– Девочка услышит.

– Девочка спит без задних ног. Через дверь сопит…

– Ну… как сказал, как сказал… Не тужи, говорит, дивчина… потому как нет никакого коммунизма, а есть, у каждого своего размера, хапок.

– Нет, а дальше…

– Ты же знаешь, как я не люблю…

– Мама…

– Просто когда накапливается… – вздохнув в темноте, продолжила баба Вера… – кого п…ить – их п…ят. И ничего не сделаешь. Называется – революция.

5

– Миновав двери райкома… сойдя со ступенек… Зоя остановилась, – слушала «Валерия Францевна» текст «Романа Васильевича». – Казалось: постоять, опомниться, прийти в себя – и все каким-то образом переменится… Куда идти? Домой? «Домой»… Не появись она там неделю – не хватятся… ни хозяйка, ни хозяйская дочка. На работе – другое дело… На работу – утром, а сейчас?.. Куда?.. Утром обступят с расспросами. Кто возмутится, примется с ходу решать, что же делать, советовать… кто молча отойдет: «Так ей и надо»… Но то – утром… Переживание понемногу сменялось безразличием, пустотой. При аварии на подстанции в доме зажигают свечу. Или не зажигают… Окончательно опомнилась она уже на проспекте: откуда-то издалека и снизу, от реки, донесся приглушенный, с переливами, трамвайный звонок… Освещенная слева-сзади садившимся солнцем, громада темнолицего каменного вождя высилась в стороне, подменяя живого, теперь уже навсегда. Она впервые почувствовала эту разницу: каменный вместе с живым и – только каменный… Как-то это совпадало с тем, что сегодня произошло…

– Зоя!..

Он стоял на балкончике с поднятой рукой. Этот дом на проспекте, с балкончиками.

– Зоя, стой там! Я спускаюсь!

Конечно. Конечно, она шла сюда. К нему. Куда же еще?

– Ну!.. Как?! Что?!

– Что?.. А-а-а, это… Да ерунда все, выслушали и… – улыбнувшись рассеянно, она пожала плечами.

– Ф-фу!.. – выдохнул он… – Я же говорил!.. Я говорил! Что там, тупицы сидят?! Ясно же, как божий день… Ф-фу… – он провел рукой по лбу… – По мороженному?..

Ее всегда завораживала эта процедура: вафельный кружок… выезжающая из цилиндра масса… вафельный кружок…

– Зойка-Зойка… – засмеялся он, глядя сбоку на то, как она лакомится…

Она засмеялась с ним за компанию: чувство облегчения словно передалось ей от него.

– Зойка… – прошептал он ей на ухо.

– Люди смотрят… – отодвинулась она.

– С утра знал… Сегодня день такой… – он обдал ее этим своим взглядом… этим, на который у нее не было иммунитета… – Проснулся: знал… Видишь, я – ясновидец… Вот, день еще не кончился, а уже… Не хочу, чтоб кончался… А ты?

Она уставилась под ноги. Подняла на него глаза.

– Не хотел говорить раньше времени… – пробормотал он, – Зоя… пойдем сегодня ко мне… Не к тебе, а ко мне.

– С ума сошел? – прошептала она.

– Отец в Москве, с делегацией… мать тоже…

– Нет, я не могу!

– …и потом… Даже если б и не уехали…

– С ума сошел?..

– Это тебя недостойно.

– Что «это»?..

– Сама говорила.

– Что говорила?..

– Что только ради меня… Знаешь, если… – остановился он… – если откажешься… никогда не прощу. Умирать буду – не прощу…

Массивная дверь отворилась в покои. Не в квартиру – в покои. Объем, основательность. Высоченные потолки. Многозначительная тишина. Сантехника!.. Кухня блестит. Диван в гостиной беззвучно и невозмутимо принимает в свои прохладные объятия.

– Пойдем, – за руку подняв с дивана, подвел он ее к очередной двери. – Наша комната…

Повторно переступая этот порог, эту черту, отделявшую их территорию от всей остальной, в последних комнатных сумерках (он оставил в шторах щелку… может быть, не нарочно) Зоя, задержавшись в дверях, вызвала из темноты его жаркий шепот:

– Господи, наконец… Где ты там?.. Наконец, как люди… без цыганских шторок… перегородок… здесь, в моей… в нашей… и можно раскинуться…

Простынные реки, одеяльные берега… Полная неизвестность…

– Ты мне веришь?.. – в темноте они лежали на простыне, остывая. – Я не то хотела… ты вообще веришь?..

– Конечно, верю. Как я могу не верить жене.

– Не болтай.

– Это ты не веришь.

– Интересно, есть что-то, чем два человека могли бы проверить?..

– Что проверить?

– Ну… как узнать?.. Каждому о другом. Ведь тогда ничего не страшно, правда? Если точно знать.

– Меня проверять не надо.

– Почему?

– Я без тебя умру. И вся проверка.

– А меня надо. Я живучая…

– Правда? – обрадовался он. – Люблю… живучих…

– …говоришь, «наша»?.. н-н… как?.. здоровый какой… и вообще… с чего это ты такой смелый… подожди…

Все как всегда. Как всегда. Как и должно быть вместе двоим, забывающим, что они двое. Как всегда. С тех пор, как она решилась. Ни о чем не жалея. Только его. Его жалея. Только его. Только его. Только его. Все, как всегда. Все, как всегда, теперь… вот только с памятью…

…в какой-то момент она забыла себя, тогда как память прибывала и прибывала – память, не имевшая ничего общего с той, прежней, ее собственной… какое-то новое, основанное на каком-то большом, кого-то огромного, опыте, не на этом ее сиюминутном, чьим-то уверенным жестом задвигаемом, уменьшаясь на глазах, в невесть откуда встававшую в ней самой (вместо нее) глубину. Мелькнуло: «Тело, погруженное… растворяется (слово?!) водой»… но в прорве, какою все теперь становилось, совершалось неузнаваемое: ей самой оставалось лишь собственное ее прерывистое дыхание и замершее у лица время… Ничего в этом, безмолвной массой невесомо хлынувшем на отмель тела, не представлялось возможным установить, ухватить, так, что в самом деле всё сразу везде – и казалось и было, и в вездесущести мерещилось (отблеск…) оживление над подобием воды. С запрокинутою головой уходя лопатками на предательскую, мнимую отмель (не упасть, не пропасть, не раствориться…), уводя взор со стоном, она споткнулась глазами на блеснувшей полоске невероятного, невозможного посреди ночи света: все было кончено!.. разрастаясь, в глаза хлынул день…

– …Зоя… Зоя… – схватив подушку… опомнившись и закрыв ей рот поцелуем, бормотал спутник… – Зоя…

Виктория Семеновна обнаружила себя уставившейся в лицо «покойника», продолжавшего молча вещать с экрана… Очнувшись, повторно нажала на пульте случайно задетую кнопку звука…

– …никому-никому, слышишь?! Никому! Никому…

Укрыв ее, обняв, приготовясь к счастливому долгому бдению, он не спеша перебирал в уме четки заветных соображений, вчера фантастических, сейчас пьянящих, чувствуя, между тем, наваливающуюся на веки иррациональную массу, пришедшую за своим кровным…

– Сегодня, может быть, не стоило… – уже клюнув носом, услыхал он…

– Все будет нормально… спи…

– А если не будет?

Он только крепче ее обнял, обозначая, что все ненормальное – позади… Что впереди – вечность… Законная…

– Что если это проверка?..

– Без тебя мне ничего не…

– Меня исключили из комсомола.

Откинувшись на спину, осторожно вытащив из-под нее руку, он молчал там, у нее за спиной.

– Ты слышал?

– Без решения первичной организации никто ниоткуда не исключает, а ты была в райкоме, – весомо, напряженно прозвучало в тишине (она прямо-таки спиной увидела, как он воздел к потолку палец на слове «райком»). – Так что никто тебя ниоткуда не исключал. Наличие у тебя высшего образования – единственный их аргумент. Руководство политшколой – не хаханьки. А ты даже агитатором не была. Свой спортивный сектор ты тянешь – дай бог каждому. И если в первичке у вас не одни уроды…

– Они забрали билет, – перебила Зоя. – Уже не вернут?..

– Отцу скажу, он им устроит! Я им!.. Вот… Если там идиоты… это не значит… Иди сюда!..

– Куда?.. Куда «сюда»…

– Ну-у!.. Иди!..

Палец Виктории Семеновны сам придавил «Стоп». Когда это написано… сочинено?.. Что если сегодня?.. И там, на кассете, ничего дальше нет… Почему она так подумала? Нажать, проверить… Еще одна проверяльщица…

Оставив кресло, Виктория Семеновна заходила по брошенной квартире. Понемногу взгляд ее, перелетавший с окна на потолок, с книжных полок на трюмо, успокоился. Уставясь в пол, скользнув глазами туда, сюда, Виктория Семеновна, придя в себя окончательно, прошла в ванную, включила воду, погромыхала и вернулась в комнату со шваброй, обмотанной тяжелою мокрою тряпкой.

6

Открыв глаза посреди ночи, Виктория Семеновна с полуслова, словно завершая начатое во сне, продолжила: «…грохнули кого-то и подсунули под два инфаркта»… Это же очевидно! Господи. Отмывают же деньги. Отчего не отмыть труп? А он?.. Что он?.. На каких условиях?.. Или все проще? Подмена безо всякого криминала… его идея… Зачем?..

Разволновавшись, Виктория Семеновна тихонько поднялась, прошла на кухню. Плотно притворив за собою дверь, включила свет, нашла пузырек в аптечке, накапала в ложку… Приходя в себя, постояла перед темным, отсвечивающим кухонной лампой окном. Взгляд упал на дочкину книжицу, валявшуюся на полке. Развернула… Парочка рептилий во фраках, любезно кружащих друг вокруг друга: низко кланяясь… заглядывая друг другу в глаза…

Встреча проходила

В доме крокодила,

Было в меру сыро и тепло.

Стороны признали

Всех, кто ползал в зале.

Чавкало, хрустело и текло.

– Виктория, плохо?.. – приоткрыла дверь баба Вера.

– Мама, ничего… уже нормально, – Виктория Семеновна отложила книжку. – Мама…

– Спрашивай, Виктория. Что ты хотела?

– А отец… Ты что-нибудь знаешь?.. Неужели никогда не хотелось?.. Ты так его ненавидишь?

– В моем возрасте дай бог сил хоть на любовь… к вам с Никой… какое там ненависть… Единственное, что узнала… и то не сразу, после, от людей… в Москву подался. Пошел по дипломатической линии. Что не мудрено.

– Нике сказала, мне нет… – положила Виктория Семеновна руку на дочкину книжку.

– Ника спрашивала…

«Память – из черных дыр… – подумала Виктория Семеновна, усаживаясь перед телевизором в брошенной квартире… – не можешь вспомнить, а оно – там, в черной дыре, в коконе, свернуто: однажды на ровном месте берет и выходит на свет… Зачем?..»

– …Мама, меня сегодня в комсомол приняли, – услыхала Зоя Владленовна дочкин голос в прихожей, совершенно на ровном месте: эта ее, Владки, манера возникать бесшумно, без малейшего шороха…

– Наконец-то… – проворчала мать, а вслух спросила: – Фамилией не интересовались?

– Не-а… а что там у тебя… вкусненькое…

– Не таскай. Иди мой руки.

– Что им фамилия? Ты, мам, живешь первобытнообщинными представлениями.

– Посмотрим, какими ты будешь жить… через двадцать пять лет… Убери руки… полную, я сказала!

– Хочешь, чтоб я стала, как шарик?

– Вот не вырастут… шарики… будешь знать… Ну, что? Повод для волнений – в прошлом?.. Приняли-таки.

– По-моему, больше ты волновалась.

– Ну, конечно… Кто же еще. Институт на носу. Год пролетит, глазом не моргнешь. Поставь зеркало… Дотянула. Что, нельзя было сразу, со всеми?

– Мам… ты, ей-богу…

– А мне на каждом родительском… два года почти, не ей-богу?.. И, главное, прямо ж не скажут, а все, что можно и нельзя наскребут по сусекам, и при всех: нате, люди добрые, слушайте, радуйтесь… Одна Владлена на всю школу… А так все ангелы… Сиди! Я для кого готовила? Еще скажи: не вкусно…

– Вкусно.

– То-то же… Кстати, о первобытнообщинных представлениях. Чтоб ты знала. Фамилия еще тебя выручит. Уже выручила. Вот она, твоя фамилия, – Зоя Владленовна обвела жестом кухню.

– Где?..

– Вот эта полуторка наша с тобой… моя взрослая девочка.

Под гром посуды, летевший с кухни в комнату сквозь открытую дверь, Владка, с ногами сидя на хлипком диванчике, улыбалась, вспоминая, как вспотел тот, райкомовский, прикалывая ей значок… Сколько ж он вот так за день? Вредная работа… У мамы с посудой всегда так: бурно, но быстро. Вот, уже тихо.

– Влада, – совершенно бесшумно, словно из воздуха, образовалась мать в комнатке-пенальчике, – в холодильнике борщ на два дня и котлеты. Не смей есть холодные. Обещай.

– Опять уезжаешь?.. Обожаю твои командировки.

– Что делать, Влада, что делать… Картошку сваришь сама. В шкафчике гречка, макароны.

– Ма, я пожарю.

– Нет, доча, нет. Это вредно. Вернусь – натушу с говядиной и лучком. Пальчики оближешь. Потерпи. Красивый… – кивнула мать на платье…

– Да уж, придется теперь. Таскать… – протянув руку, подщелкнула дочка значок на школьном платье, переброшенном через спинку стула.

– И мне подарок, пожалуйста. Не забудь.

«Подарок» – пустое мусорное ведро к возвращению матери и вымытая посуда… Влада кивнула, краснея.

– Ты что? Что? М-м?..

– Так… – уткнулась Влада глазами в покрывало, призванное скрыть диванную старость…

Виктория Семеновна опустила глаза. Все могло быть. Вряд ли это и именно так. Но – могло. Собственно, никто ничего не скрывал… Всё – как на ладони… Ветерок пошел по спине. «Не скрывал»… «На ладони»… Что-то в последних фразах вещавшего с экрана насторожило…

Возвратившись к экрану, она поняла, что, задумавшись, пропустила достаточно много. Отматывать назад или…

– …Жора, Гера, Гарик и даже Юра. И все они, все его имена пришли к одному: Георгий Федорович. Не рано? Нет, не рано. Одноклассники, однокашники, друзья детства, отваливая группами и по одиночке, давно уже пересекали эту дельту из речки в море каждый по своей протоке. В море! Вперед! Туда, где все они, Жоры, Геры, насколько хватает глаза – «Георгии Федоровичи»!

Положив телефонную трубку, записав в книжице продиктованные координаты, Георгий Федорович… хотя, бог с ним, с морем – Георгий… Георгий переместился на кухню, к плите, вызывавшей у него, как у новоиспеченного холостяка, чувство, близкое к религиозному. Плита, как и квартира в целом, была в его жизни предметом новым… неродным… как бы навязывающим себя, свою волю… Квартира старалась не отставать, на каждом шагу демонстрируя, что надо в ней жить, надо жить, в ней, надо… а не слоняться из угла в угол. Конечно, надо. Смена пейзажа обязывает. В старой, трехкомнатной, оставленной бывшей женой и ее сыном… ее… сыном, можно было только медленно дожидаться, когда пойдешь ко дну вместе со всеми тремя комнатами: диван, прислоненный к стене, как к причалу баркас… «пулеметная очередь» дырок от извлеченных крючков, прежде державших настенный ковер над супружеским ложем… бегающие по пустому полу «перекати-поле»… понемногу дичавшая в гроте санузла ругань сливного бачка… и эта иллюзия, что все можно было спасти, несмотря ни на что, даже на этот приступ, в каком ему было объявлено, что сын – не его. Бог с ним, с приступом. Рушить зачем? И он… ничего не сделал. Эти жалкие с его стороны попытки, обращенные больше к себе самому. Кто мог представить, что так быстро уляжется… что они… те… вдвоем, целы и невредимы, окажутся там, на том берегу… на каком всегда (дикость) и были… что объявленное сделается чистой правдой, и что он… он… один обретет свободу. Свободу. В трех комнатах, больше схожих не с жильем, а с… В юности он как-то оказался в отдаленном закоулке калининградского порта: ржавые конструкции… ржавые бока морских грузовых гигантов, отслуживших свое… смотрящее бесчисленными пустыми глазницами то в небо, то в свинцовую воду многоэтажное разбомбленное здание… Трехкомнатная была разменена на двух- и полуторку. С доплатой.

«Чужих нам не надо. Это правда…» – открыв кухонный шкафчик, Георгий полюбовался мусорным ведром, уютно набитым живописным, никуда не спешившим содержимым, чиркнул спичкой о коробок, загасил спичку под струей воды, кинул ее туда же, на груду мусора и прикрыл дверцу шкафчика. «Чего они все от меня ждут? – оглядываясь на развешенную по стенкам кухонную мебель, спросил он себя. – Не обеда же… Хотя… еда – понятие скользкое. Когда жилец съеден, чем-то же все это питается… “Питание”… философская категория, просвечивающая Ответом на Последний Вопрос»…

Вытащив упиравшееся ведро с побелевшим то ли на свету, то ли в мрачном предчувствии содержимым, Георгий, сменив в предбаннике тапочки на дожидавшиеся и дождавшиеся наконец своего часа стоптанные прошлогодние штиблеты, вставил в замочную скважину солидный, увесистый, желтого металла, фигуристый ключ и, провернув тот, добился глухого выдоха плотно прижатой с вечера двери. Длинный общий коридор с четверкой выходящих в него квартир подсвечивался тусклым естественным светом, лившимся поперек, по центру, из маленького мутного окошка выходной двери, ведущей к лифту и далее, через лабиринт проемов и стенок, – на лестницу. Коридор стоял пуст, тих и, от узкого поперечного, перехватывающего его в талии света, длинен настолько, что дверь в противоположном его торце терялась в сумрачной перспективе. Вместе с торцом. Оставив свою дверь приоткрытой, шаркая штиблетами, Георгий с ключами в одной руке и «богатством» во второй поплыл длинным «подводным тоннелем» на просвет, щелкнул общим замком и, оказавшись на площадке перед лифтом, сумрачной уже не прежним, оставшимся позади, «подводным» сумраком, а скорее – «церковным» полумраком, с предполагавшимися под потолком (ближе к вечеру) четырьмя десятками свечей, облегченно вздохнул, расслабившись и отпустив коридорную дверь, которая тут же сочным выстрелом за его спиной выразила свое предельное неудовольствие. Чем? Всем! «Вот так пойдешь без ключа и… ча-ча-ча… – подумал “путешественник с багажом”, оглядываясь на дверь-неврастеничку. – Не дай бог, еще плиту включенной оставишь… Плита горит, квартира нараспашку… Лихорадочные звонки по соседям… Если кто еще есть»… Он усмехнулся, вспомнив, как только что пытался по старой памяти зажечь электроплиту от спички…

7

Усатая мордочка, нависшая над краем продуктового мешка:

Кошка любила морожко.

Из протянутого котом

Пакета куриная ножка

Выглядывала, потом

Сливки в нем были, сметана,

Дрожжи, мука, валерьяна,

Дальше – овсянка и гречка,

Манка (на пачке сердечко),

Печень (треска на картинке),

В масле маслинном сардинки

И на проталинке дна –

Чья-то слезинка одна.

Виктория Семеновна почти увидела, как усатую, изумрудноглазую мордочку и все, что за мордочкой, затягивает в пакет…

– …А может, и не дипломатической… – подала баба Вера голос с кровати… – линии… Так говорили. А там кто его знает… Я, Виктория, что подумала… Теперь, вроде бы, можно заказывать не отдельную нишу, а целый… блок, что ли… так, кажется… У него больше, вроде бы, никого. А мы бы были вместе.

– Хорошо, мама. Я завтра схожу. Еще три места в колумбарии.

– Почему три?

– Ты, я и… Ника.

Баба Вера, резко и глубоко вздохнув, обиженно отвернулась к стенке.

– Мама, мне сорок восемь лет.

– Я же не к тому! – возвратилась баба в прежнее положение. – Сегодня это может копейки стоить, а завтра…

– Мама, я знаю… Я знаю, к чему ты. Если это случится, ты все равно будешь с нами. Не знаю, как у других, а у нас друг без друга… не получается… И потом, тебе еще долго-долго можно вообще ни о чем не думать. Слышишь: забудь.

– Забудешь… То одно, то другое…

– У меня просто нервы. Обыкновенные нервы.

– Мне так странно привиделось. Тогда, в комнате. Я только говорить не хотела. Такое впечатление: лежит и не то что не дышит, а вот прямо старается человек не дышать… Постою, постою, посмотрю кругом: одна я такая… что вижу?.. Что это может значить, Виктория? Когда так.

– И в крематории?

– Что «в крематории»?

– Тоже казалось?

– Не-е-ет!.. В крематории – не-е-ет…

– Ну, вот видишь.

– В крематории – не-е-ет… – передернув плечами, баба Вера повернулась на бок и, что-то договорив про себя, затихла…

– …Всласть погрохотав ведром в освещенном ярким солнцем закутке у мусоропровода, вернувшись в «церковный» полумрак к лифту, Георгий какое-то время еще раздумывал, не спуститься ли к почтовым ящикам… В конце концов решил не гонять понапрасну кабинку: и так той скоро достанется (по ощущению, надвигался после-рабочий час-пик). Где-то, то ли звонко внизу, то ли приглушенно и рядом, что-то хлопнуло-звякнуло… Должно быть, на лестнице… Отперев невзрачным сереньким ключиком, ни в какое сравнение не идущим с его квартирным фигуристым красавцем… отперев капризную, норовившую сразу же ускользнуть из рук коридорную дверь, наткнувшись на прежний «подводный» сумрак (ближе к ночи лампочки в коридорах зажигались автоматически… там, где они были), Георгий с облегчением разглядел проникавший в этот длинный угрюмый грот и пугливо падавший на торцевую стену слабый серенький отсвет, выбивавшийся из его приоткрытой двери.

Заперев изнутри дверь ключом, Георгий опустил тот в карман кожаной куртки, висевшей в прихожей. Проходя мимо записной книжки, валявшейся на полке у телефона, подняв, глянул на сделанную недавно запись: среда (завтра), одиннадцать, ноль-ноль… Хмыкнув на пустое наконец ведро, электроплита, судя по ощущению зависшей над конфоркой ладони, ожила… Вскоре на сковородке зашкворчало. А в прихожей что-то грохнуло. Как был, со сковородкой в руке, высунувшись из кухни, хозяин ничего подозрительного в предбаннике не обнаружил. «Кто-нибудь оступился и рухнул там, в темноте, за дверью, – заключил Георгий, – ну не рухнул… Все равно безобразие… х-ха, сало какое из морозилки, просто лед… через десять лет – жить при коммунизме… как по лысому, по крайней мере, было… ух-х-х, какое жгучее… а… ай-яй-яй… а электрификации страны в отдельно взятом коридоре не имеем. Факт».

В приподнятом расположении духа хозяин занялся натюрмортом в комнате на столе: яичница с салом, фигурно заполненная «украинским» хлебница, селедочница, украшенная крупно порубленной сельдью и ее же цельной икрой и… это самое. Готово…

Какое-то время в комнате раздавалось лишь звяканье вилки и ножика о тарелку. Несколько раз прозвучало стекло.

Спустя полчаса, потерявший интерес к наполовину развороченному натюрморту, Георгий сидел перед беззвучно работавшим телевизором. От воодушевления не осталось и следа.

– …Небо и землю… – услыхал удивленно замолчавший в телевизоре комментатор, и без того немой… – создает для каждого… для каждого в отдельности…

Трапеза, худо-бедно, возобновилась.

– Моя внутренняя жизнь, – какое-то время спустя снова вслух сообщил Георгий ведущему программы «Время», – единственное, что у меня есть. Ничего больше. Как просто!.. Никуда не попадаю, после, потом, никуда не исчезаю… Сознание вторично? Оно единственно!..

Ведущий поспешил уступить экран ровно, как по линейке, сколько хватало глаза, до горизонта – вздымавшей в чистом поле облачки пыли, шедшей уступом эскадре гусеничных тракторов. Высунувшийся из кабины переднего чубатый (чуб светился на солнце) победно воздел кулак к небу.

– Да ведь мы в каждый миг решаем, – встречно отсалютовав чубатому рюмкой, подал Георгий голос в пустой квартире: – правда – нет?.. верю – не верю?.. Откуда я знаю? – кто-то сказал… одна бабка сказала… В каждую секунду решаем, в каждое мгновение: верим – не верим… – он выпил… подцепил селедку на вилку… – А говорим: вера… Да 99% сведений – вера!..

Делегация колхознолицых боссов в костюмах и галстуках шагала по развороченной гусеницами земле к скромно потупившемуся у своего трактора чубатому.

– «Если верить Евангелию»… Фраза-ловушка… – Георгий потянулся к бутылке… – Вера – изнанка…

Звонок в дверь!

Виктория Семеновна, остановив кассету, перевела изображение на «Новости»…

– Вика, я…

– Входите, Богдан.

– Я ей говорю: не замыкайся… – выдвинулся из-за плеча гостя Иннокентий.

– Вика, мы… – оглянулся на Иннокентия старший его брат, Богдан. – Одним словом… может, зайдете к нам… к Иннокентию? Посидим…

Что-то в лицах визитеров не позволило ей отказаться с ходу. Не в лицах. В молчании. В паузах… В этом их: «не замыкайся»…

– Как у тебя с работой? – поинтересовалась Наталья, жена Иннокентия, подкладывая Виктории в тарелку капустки. – Своя, прошлогодняя… Кеша говорит: второй такой нет… Так что с работой?

– Я на больничном.

– М-м… – кивнула Наталья. – На даче в подвале до лета дотягивает только так!..

– Я налью?.. – обратился к гостье хозяин и, не получив ответа, занялся ее рюмкой.

– Да погоди ты с водкой своей! – возмутилась хозяйка. – Вика, говори: что со здоровьем?

– Ничего, я выпью… – удивляясь самой себе, сказала Виктория. – Ничего… Богдан, Иннокентий, Наташа, спасибо. За помощь. За участие. Так всё, как снег на голову. То собирались раз в год. А тут третий раз подряд…

– Ну… помянем… – оборвал паузу хозяин.

– Богдан, Вика, накладывайте, не стесняйтесь.

– Я… положу, спасибо.

– Давай-ка, лучше я… – взялась Наталья за дело, подкладывая скульптору из большого блюда (Виктория прикрыла свою тарелку рукой). – Ты там, Богдан, со своими богами глиняными отощал – смотреть больно. Кеша говорил: конную группу лепишь?.. Фасад Большого театра?..

Рассмеявшись, Богдан махнул рукой:

– Оставим Большие сильным мира сего…

– Прямо уже у вас такая конкуренция, – не поверила Наталья.

– Ей-богу, четыре штуки сам насчитал, уменьшенных правда… – подлил масла в огонь Иннокентий.

– Валяются уже, бог знает сколько… ты просто за перегородкой раньше не был, не видел, – закрыл тему Больших театров скульптор. – А насчет конкуренции… Вика, вон, в курсе, как в литературе. А у нас так вообще. Там хоть люди деньги за книжки платят, голосуют рублем… Знаю, знаю, Вика, все знаю… Тем не менее… А у нас, представьте, заказ не получишь – и привет… А кто и как их теперь получает, заказы, предоставляю додумать самим… Я не говорю, что все плохо… – оборвав себя, он замолчал…

– Ну, и что дальше? – спросила Виктория.

Богдан пожал плечами:

– Не загадываю. Перестал. Для души всегда что-то найдется, а так… Есть кое-какая клиентура, с голоду не помру. Таксидермисту вон одному помогал, с памятниками какие-то дела намечаются. Мафия, правда, еще та… с памятниками…

– Тут на днях про слиперов показывали, – попытался Иннокентий увести разговор с грустной темы. – Входят в коллективное бессознательное, подселяются в чужое сознание…

– Так в сознание или бессознательное? – озадачил младшего брата старший.

– Какая разница… Ну, вот… и достают оттуда военные тайны всякие-разные…

– Меня другое поразило недавно, – перебил Богдан.

– Что? – насторожилась Виктория.

– Управляемые сны.

– Что еще за… – поморщился «перебитый» старшим братом Иннокентий.

– Оказывается, с помощью приемов и тренировки можно внутри своего сна в какой-то момент понять, что это – сон… – Богдан снова разлил по рюмкам всей честной компании… – Ах, сон?.. Тогда, раз это не явь, желаю того-то и того-то… И вы летите, но не вынужденно, не навязанно, а по желанию!.. Спариваетесь с кем надо, вытворяете тайное, давнее…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.