Камиль Нурахметов
ЧЕРНОLOVE

Високосные дни

По полю событий одни идут босиком в туфельках и ботинках…, а другие душами по стеклу… На краю последней разлуки у всех своя дорога, покрытая ядом чертополоха, белой смолой или квадратным песком… Это потому, что любые обстоятельства и есть Бог, как часть окружающего нас обмана…

«Особенности миграции одуванчиков» (1993)

Из жизни Зина-Иды

В тот уже далекий день жара стояла невыносимая – плюс 41 и ещё 3. Кто имел воображение, тот понимал, что именно сегодня Солнце бросило вызов всему живому и будет беспощадно кипятить воду до самого заката. Громко бурча и посвистывая, самый обыкновенный катер с реестровым названием – БУР- 34, надёжно рассекал волны Черного моря. Сонно-ленивые пионеры закрывались газетными пилотками и с детским нетерпением ожидали прибытия на остров Джарылгач. Это был на карте тот самый одинокий остров в море с длинной косой напротив Скадовска. Почти у каждого пионера из кармана шорт торчала пачка сигарет «Партагас» или «Монте Кристо», потому что почти все пионеры были ребята любопытные и курящие… В правом углу кормы катера стоял какой-то ящик похожий на гроб с криво прорисованной окантовкой по краям. Что там внутри, было любопытно всем… Возле ящика курили папиросы два мужика с загорелыми крепкими руками…, очень похожие на землекопов или бывалых протертых жизнью путешественников.

Двадцать молодых парней и свободных мужчин спортивного телосложения с пьянящим наглым взором пили не очень холодное пиво и украдкой выбрасывали пустые бутылки «Жигулевского» за борт. Это была спортивная команда по плаванью общества «Спартак» на тренировочном отдыхе. Голодными порочными взглядами они внимательно пожирали Вику Каптилович и между собой тихо обсуждали её достоинства. Она была пионервожатой первого отряда, то есть, тем старшим товарищем, который водит пионеров туда-сюда и снова оттуда – сюда и еще куда-то везде. Как- будто без нее восемнадцать подростков-девчонок и двенадцать подростков -мальчишек не смогут найти дорогу в столовую, в клуб, в спальный корпус или на пляж…

У Викуськи на чистой красивой шее без родинок, как язык ядовитой тропической змеи, развивался алый, качественно выглаженный пионерский галстук, на милом лице сверкали модные солнце защитные очки «капли» и вся её очень красивая задница была обтянута чистыми белоснежными шортами таинственной фирмы «Wrangler». Также навязчиво бросались в глаза её длинные загорелые ноги с двумя пальцами Мортона в педикюре и яркая помада на губах в сочных клубничных тонах. Словом…, команда пловцов поедала её глазами, как голодные весенние бобры точат одинокую березу у реки. Вика Каптилович с алмазными холодными глазами в свои полные девятнадцать лет была совсем не дура. Она хорошо понимала притягательную силу её личной сексуальной молодости, молча и часто меняла изгибы спины и бедер, нагибалась за булавкой, «неожиданно» упавшей на палубу катера, часто поправляла длинные русые кудряшки, улыбалась, демонстративно кусала губы, глазами изображала непорочную монашескую глупость, облизывалась и исполняла весь набор сексуальной силы притяжения, анатомического соблазна…, юношеского наваждения-воображения, визуально-эстетического наслаждения и сильного возбужденного внимания с кокетством главной героини большого фильма… Одним словом – «сука ещё та…!»

«Сука ещё та…!» – подумала Зинаида, сидевшая у кормы, как обломанная, сухая, одинокая ветка березы, которая бобрам совсем не интересна.

Это была Старшая Пионервожатая Пионерлагеря «Дельфин» – живая, здоровая, но никем нелюбимая. То есть, именно та, которая говорила всем пионервожатым, когда и куда именно нужно водить пионеров целого лагеря после того, как ей лично об этом говорил Директор лагеря Манукян…, уже давно не пионЭр, имеющий точные инструкции сверху о нормах управления замкнутой системы коллективного содержания. Любая шерстяная Власть – дело одинокое и почти всегда неблагодарное, а посему…, власть – это кратковременные возможности ложного счастья и проклятое испытание, но никто об этом никогда не слышал и не прислушивался к тонкой материи самого понятия. Слово «Власть» – это бахрома на большом-большом знамени счастья, где людей совсем не существует даже в молекулярном понимании кончиков самой бахромы этого самого знамени…

Зинаида была совсем непривлекательная и никому ненужная одинокая женщина уже тридцать девять раз облетевшая на Земле вокруг Солнца…, с худым обозленным лицом, длинным носом и полным отсутствием благожелательности и качественного воображения. Она напоминала притаившуюся в шумном болоте одинокую ферделанс в тихой засаде. Никогда внимательно не читавшая ни сарказма А.П. Чехова, ни глубины Федора Достоевского, ни размышлений Льва Толстого ни многих других, оставивших книги для прочистки любых безнадежно пустых мозгов.

Вся худая и даже поджарая на какой-то специальной поджарочной жаровне, она не умела готовить, не любила стирать…, не любила никого и ничего, кроме себя и власти. Власть, данная ей откуда-то из кабинетов райкомов, профкомов и исполкомов, полностью усыпила в ней летаргическим сном все женско-человеческое, материнское, счастливое, ужасно необходимое для продолжения личного пути. Именно за власть все её и не любили, а если сказать чистейшую правду, – весь лагерь её просто ненавидел, а она купалась в пионерской ненависти, как пионеры в Черном море и каким-то таинственным образом черпала из этой ненависти личные силы. Это очень плохо, когда тебя ненавидит сразу пятьсот тринадцать человек, еще трое поваров и слесарь-мастер на все руки товарищ Гунько. Это уже перебор, пересол и переборщ в поле событий… Это испытание, которое нужно пройти, превозмочь, проанализировать очевидное, сделать правильный вывод и срочно стать другой… Это если в голове есть место симфониям Бетховена, сонатам птиц и операм Чайковского. А если там глушь под названием «власть»?

Катер все так же усердно пыхтел в сторону легендарного острова Джарылгач. Легендарного, потому что там стоял одинокий, пионерами ухоженный памятник морякам-десантникам, которые во время Великой Отечественной войны на этом острове оставили горы своих и немецких трупов вперемежку с песком, водорослями, мидиями и вечным солнечным светом. Как писал гений великого Пушкина – «Дела давно минувших дней, приданья старины глубокой…!», но у кого есть правильное воспитание, тот знает о делах давно минувших дней, чтит придания былого, верит и восхищается подвигами предков. Но только это те, у кого есть правильное воспитание, получить которое сегодня – является катастрофической проблемой…, среди денежных болот абсолютной изуродованной пустоты…

Среди всеобщей тишины рокота двигателя совершенно неожиданно для окружающих старшая пионервожатая Зинаида вдруг громко запела:

Орлята учатся летать…!

Им салютует шум прибоя,

В глазах их небо голубое,

Ничем орлят не испугать, -

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать…!

Она пела громко и самостоятельно, тщательно выговаривая слова, закатывая глаза и вытягивая шею в порыве вдохновения. На ее шее вздулись две вены, доказывая, что процесс пения не притворный и идет от души, а не от секретной магнитофонной записи в черной сумке. Стараясь изо всех сил, Зина-Ида только прибавила себе морщин на лице. Тренеры пловцов и сами пловцы с любопытством стали смотреть не на Вику Каптилович, а на сознательные звуки громко- бурлящей патриотической песни в исполнении Старшей Пионервожатой пионерлагеря «Дельфин». Зина-Ида очень старалась в личном одиночестве обратить всепоглощающее внимание именно на себя. Она даже расстегнула верхнюю пуговицу белой блузы и слегка незаметно отодвинула вверх край черной юбки… Дикая стая гражданских спортивных мужиков совсем неожиданно стала глазеть на неё сорока глазами и быстро разделилась на две неравные части. Трое прислушались к знакомым словам знаменитого молодежного «гимна», а остальные семнадцать быстро оценивали внешние данные певуньи и через пять секунд взгляды голодных пловцов снова вернулись в сторону Вики Каптилович. Там было куда интересней. Мужики…, что с них взять!? Викуся была довольна…

Не просто спорить с высотой,

Еще труднее быть непримиримым.

Но жизнь не зря зовут борьбой,

И рано нам трубить отбой – бой, бой…

Какой-то бывалый дед с эбонитовой палкой и седыми глазами, не моргая, очень внимательно слушал песнь Зина-Иды. В его очах мгновенно промчались воспоминания ужасающе тяжелых лет: хлеб с мизерной толикой мокрого сахара, обоймы с пятью грязными патронами, косые кладбищенские кресты, расцветающие красные кумачи, порванные сапоги, кем-то грызлые сухари, разбитые водочные сургучи, пьяные женщины с румяными лицами и черные пластины с речами еврейского товарища Троцкого. В его голове промчались горки воображения, книги пустых страниц, ересь пламенных речей…, постоянные махания руками, бородки нижних челюстей и громкие крики оваций и одобрения того, чего на самом деле нет, никогда не было и быть не могло. Магия слов для умалишенных-опустошенных…, для тех самых – литерных, быстро проезжающих совсем мимо…, без остановки.

Орлята учатся летать…!

То прямо в бездну, в пламень алый,

То камнем падая на скалы,

И начиная жизнь опять,

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать…!

Зина-Ида продолжала петь изо всех возмущенных ею же кармических сил. Никогда не знавшая сарказма Антона Павловича Чехова в его произведениях… и не ориентирующаяся в стадном потоке возбужденных голодных мужчин, она пела про каких-то никому неизвестных орлят, которых никогда не видела даже в зоопарке… Зинаида сидела в полном одиночестве на заполненном людьми морском катере БУР-34, мимолетно мечтая о длительном знакомстве с крепким тренером этой команды или его нагло-тренированными подопечными… Она громко пела, не вслушиваясь и не осознавая смысла улетающих в море слов. Она ужасно желала неповторимой светлой любви без бутылочного пива в мужских руках… Любви с предварительными кружевными разговорами на лавочке под шелковыми ивами…, позволяющими понять такой непонятный внутренний мир собеседника, одновременно разглядывая молодость подчиненных в облегающих плавках на пляже. Она желала этого до ужаса старых закатов и предсказуемости личных желаний, до соленого мира заплаканных глазниц…, до слезных завываний чайника о её кухонном одиночестве, до пустоты в квадратных метрах старой квартиры. Она желала кого-то лично себе, желала так сильно, как голодный паук желает личную, еще не растерзанную, горячую, шашлычную муху без капли росы…

А тем временем где-то в толпе многочисленных пассажиров находился солидный седой мужчина в белых шортах все той же таинственной фирмы «Wrangler», белых «мокасинах» и белой прозрачной майке «лапше» с непонятной надписью «Cincinnati» в районе волосатой груди. Он внимательно наблюдал за происходящим на катере и быстро размышлял. В то время это был уже хорошо известный художник Шлиповский. Нужно сразу же отметить, что исключительно все художники видят этот мир совсем не так, как его видят не художники, а, например, мойщики окон, тарелок, тротуаров или мозгов. Он был человек совсем необычный, из ряда вон выходящий, и с самого детства не принимающий проклятые миллионные стереотипы бытия, серости, клише и штампа…

Шлиповский быстро снял информацию о физических данных красавицы Вики Каптилович и, шмыгнув носом, отвернулся. Таких красоток разного возраста в своей жизни он повидал не мало и не находил в них самого главного (ВБС) – Внутреннего Божьего Света. Он стал внимательно наблюдать за поющей женщиной в белой блузе и черной юбке с хорошо прорисованными солнцем голыми коленками без чулок. Его мозг внезапно сделал электрический импульс воображения и включил память раннее увиденного. Разглядывая лицо поющей, Шлиповский сделал внезапное открытие: её нос со всех сторон был идеально скопирован с лица Лукреции Борджиа.

«…о, Господи, какая удача…! Вот это модель!» – взорвался внутренний голос в его грудной клетке.

Кончики её оттопыренных острых эльфийских ушей смешно выглядывали из-под волос и напоминали микроантенны, её шея была умопомрачительно прекрасна в своем проявлении вздутия двух вен, глаза холодной анаконды без окантовки были ужасно уместны во время песни о том, как птичьи орлята учатся летать, но еще не умеют, потому что молоды, глупы и малонадежны. Именно анаконда могла проглотить этих орлят еще до того времени, когда они все-таки научатся летать, как их мама и папа…

Шлиповский пожирал глазами старшую пионервожатую какого-то там пионерского лагеря и возжелал срочно сделать эскизные зарисовки на бумаге, чтобы затем, вернувшись к себе в большой город в мастерскую, увековечить в большой картине не её, а плохо замаскированный образ её одиночества. Он даже название картине уже придумал – «Вам-Пир. Солнечное чаепитие». Он внимательно рассматривал гео-линии и архитектуру её коленей, просчитывал кривую гармонию пальцев на ногах, их алогичное уродливое искривление во многих местах, скромную заботу о ногтях, сильно выраженное ахиллесово сухожилие, острые бугорки щиколоток, изношенность дешевых босоножек без каблуков с потёртыми ремешками, скромность положения стоп и множество других, незаметных для простого глаза деталей…

Он был художником, видевшим микромир, который совершенно не интересен миллионам мимо проходящих… А зря!

Его интересовало все до мельчайших намёков генетики, потому что именно в деталях он черпал истину существования человека и этим заряжался, получая огромную толику энергии и желания творить. Подробно рассмотрев Зинаиду как внезапный объект вдохновения, в его голове открылись не двери, а позолоченные ворота: изо всех изгибов полезли мысли телесной близости, применения мягкой силы, шепот словесных перепалок и скороговорок, прозрачно-разорванные облака запаха её шейного пота, глубокие проникновения в глазные яблоки, крепкие объятия, голодные языково-зубные поцелуи и остальная конвульсивная борьба наслаждений и каких-то там притяжений…

Шлиповский, как жираф, медленно жевал вкусную конфету и уносился в дикий мир собственного эрогенного воображения, а желание рисовать эту странную и совсем некрасивую женщину усиливалось с каждой минутой и секундой. В его воображении сразу с двух рук пролистывались разноцветные мазки на ее лицо, ноги, форму головы, незаметные полоски губ, поворот спины и смешные заостренные уши. Его руки гудели от желания рисовать…, они шевелились, как щупальца кальмара Гумбольдта. Шлиповский открыл блокнот и быстро сделал пятнадцать ракурсных зарисовок.

«…когда это стареющее корыто подойдет к берегу, и чертова орущая банда пионеров выскочит на берег, я с ней познакомлюсь и договорюсь об эскизном сеансе у меня в гостиничном номере … Какая удача встретить натуру с таким глиняным, безразличным, некрасивым лицом; картина убьет наповал весь «художественный совет» моих завистников…, это точно…, я везучий…, везу целый воз драгоценных мыслей… Будет им и экспрессия, и зачехленность теплых цветов, и намеки вуайеризма, и отголоски гротеска и майские оттенки женских желаний… Фу, бля! Гребаные демагоги, пустомели и пшеничные корешки…» – размышлял Шлиповский.

Он мгновенно вспомнил стихи из уютного коммунального детства, которые ему читала покойная бабушка Ида:

Куда ты едешь внучек, Муня?

В Дрэмбэлэ – Бэмбэлэ, бабушка Груня!

Что на возу у тебя, внучек Муня?

Куча червонцев, бабушка Груня!

Мудрая улыбка дорогой бабушки промчалась по лицу Шлиповского. Он всегда ощущал её присутствие в его жизни. Так везет, между прочим, не всем…, потому что ангельские бабушки с того света любят не всех своих внуков, а только избранных, чистосердечных, душевных, чисто-светлых…

Внезапно в громкоговорителе, похожем на давно не крашенный колокол, что-то хрюкнуло, треснуло, заскрипело и грубый хриплый голос старого служаки объявил:

– Това….щи, подходим в причалу…, хр-хр-хр-хр…, острова Джар…ач, всем оставаться на местах, пока матросы не поставят трап, всем оставаться на ме….ах. Во время швартовки, старшие из лагеря…, следите за вашими шустрыми детьми. Без моей команды судно не покидать! Это приказ! Всем ждать коман….ы, хр-хр-хр-хр…ш-ш-ш-ш…

Через пару минут с криками радости громкая и полудикая толпа пионеров выскочила на берег. Позади всех на причал вышла Зина-Ида. Она оправила юбку, застегнула пуговку на блузе, надела на лицо дурацко-простецкие очки и с нескрываемым презрением посмотрела на тренера команды пловцов, который что-то нашептывал на ухо Викусе Каптилович, предварительно своей волосатой рукой обняв ее пружинную талию. Викуся, позабыв об отряде и высадке на берег, мило улыбалась и даже один раз громко захохотала от какой-то удачной шутки.

– Сука…! – очень тихо процедила сквозь зубы старшая пионерская вожатая и от обиды подняла выше подбородок.

– Добрый день…! – внезапно раздался приятный мужской голос справа позади Зинаиды.

От неожиданности она резко обернулась и с ужасом и мощным презрением посмотрела на низкорослого мужчину в белой прозрачной футболке с непонятной надписью не то на английском, не то на эстонском языке. Её блуждающий взгляд совершенно серых глаз с маленькой черной точкой в середине глазных яблок был омерзителен, вороват и бесчеловечен.

«…бля…, какой типаж…» – мелькнуло в голове у художника.

От такой внезапной детализации Шлиповский оторопел и быстро сглотнул остаток конфетной слюны…

Зина-Ида сразу же прочитала в глазах незнакомца какой-то утонченный злой умысел со шлейфом аморальности и необоснованных претензий. Мужчина ей очень не понравился. Кривые ноги в белых шортах были очень волосаты, на ушах висели мощные мочки, похожие на микровареники, из левой ноздри носа торчало два черных волоса, брови с сединой, плохо выбритый, тупой, почти собачий подбородок, крупные губы и блядский прищур в «гадостных» голубых глазах.

«… какая-то колированная собачья сволочь…, похож на слесаря-маньяка, может…, вызвать милицию…?» – своевременно мелькнула мудрая мысль в её оперативной голове.

Не ответив на вопрос художника, Зинаида резко развернулась и, демонстративно виляя бедрами, пошла по трапу в сторону пионерских визгов и криков.

«… бля…, какая страшно ядовитая гадюка…» – снова прошлось внутри головы художника.

Спускаясь на берег, её босоножки стали противно шлепать по деревянному трапу, как будто ей было четыре года, а не тридцать девять.

Слегка оскорбленный Шлиповский остался стоять на месте, внутри грудной клетки испытывая состояние, как будто на него вылили двадцать пять литров холодной ртути. И хотя никогда в жизни никто не выливал на него даже трех граммов ртути, он ярко испытал нечто подобно безобразное…

«…какая редкая озлобленная сука с острой сексуальной недостаточностью…, ничего, теперь я точно напишу ее лицо по памяти, настоящая ведьма с красным галстуком и без метлы…, ядерная психопатка…, сколько интересной работы у меня впереди… Такому поведению есть только одна причина – она, наверное, родилась в високосный год 29 февраля, не иначе…, Пушкин ей в голову и инсулин в ногу… Прощаю я тебя, дура, не узревшая свой шанс судьбы…, не познавшая истину моего порыва подлинного Творца!»

Знаменитый остров Джарылгач был залит Солнцем до самых краёв. Ни деревца, ни навеса, ни зонтика…, ни кустика, ни доброй души с уже поставленной палаткой. Просто пустыня с красивой косой, уходящей в море с кучками засохших водорослей и вездесущими морскими блохами, постоянно скачущими по своим делам. Пляж был везде, где были пионеры разных лагерей… Пионервожатые старались организовать посменное купание, но это для проформы, для зачета, для кем-то придуманного порядка… Вода: +27, воздух: + 44. Какое, к чертовой матери, посменное купание?

Вскоре воспитатели и вожатые дико разомлели от жары и, лежа на собственных полотенцах и покрывалах, накрыв головы газетами и шляпами, отправились в страну «Дрема». Вокруг стоял дикий ор и веселье. Худые и толстые пионЭры, рвали море на части и очень сожалели, что рядом нет ни одного захудалого дельфина, чтобы набить ему бутылочную морду, но дельфина заменили вездесущие медузы, которых никто не жалел, не любил и рвал на медузные части.

Художник Шлиповский, как свободный человек свободного общества, как умный человек, который давно состоялся как личность…, как рунический практик большого мира…, расположился в пяти метрах от Зинаиды и продолжал изучать объект своего внимания. Его в этой женщине интересовало не просто всё, а всё и еще больше. Ему было необходимо проникнуть в образ модели будущего шедевра.

Старшая пионервожатая достала из сумки какое-то изношенное покрывало и постелила его на песок. При этом из сумки незаметно выпал оранжевый кошелек в цветочек. Сделав глупое выражение лица, она расстегнула кофту, сняла черную юбку и осталась в трусиках и лифчике какого-то темно- василькового цвета в беленький цветочек похожий на ландыш или уродливый эдельвейс. Шлиповский хмыкнул от удовольствия и улыбнулся. Быстро расстегнув босоножки она поставила их рядом на песок. Из сумки она достала белоснежную панаму и одела на голову. Шлиповский улыбнулся еще раз.

Совсем неподалеку веселый отряд Вики Каптилович мутузил море, орал и бросался друг в друга несчастными медузами и водорослями. Морские купания пионеров с воображением только набирали обороты. Вика стояла по пояс в море, громко делая замечания двум отъявленным хулиганам, которые с усердием топили друг друга в соленой воде… Рядом с Викой находился очень волосатый тренер команды пловцов в черных плавках с четкой надписью «Спартак». У него было лицо старого лисьего афериста с ясными целями и преданными глазами. Он был спортивен, надежен, мужественен и визуально очень хорош собой…

Наконец-то Зинаида встала с покрывала и медленно пошла не по воде, а к воде. Она шла не торопясь, аккуратной поступью индийской танцовщицы на сверкающих углях, шагая…, как по замороженным сливкам…, покачивая бедрами и строго поглядывая по сторонам… Её пятки были чисты, как пятачок у молочного поросенка. Шлиповский внимательно замер, сравнивая её с закрытой на ржавый засов книгой. Его индивидуальное- вычурное художественное видение собирало сотни информативных осколков для создания будущей необычной картины. Её голая фигура без дурацкой черной юбки и белой блузы имела удачно подчеркнутую индивидуальность особенно в районе задницы. Несомненно, что-то притягивало взгляд Шлиповского к этой женщине, но он еще не до конца мог сформулировать свои неожиданные ощущения на тонком уровне восприятия. Несомненно, – это был внутренний всплеск после долгих попыток поиска чего-то совсем необычного. В тот момент он осознал один важный факт, что нашел самую лучшую модель для будущего полотна, в котором он сможет воплотить женскую недосказанность в сплошной закрытости и агрессивном одиночестве. От осознания удачи он стал счастлив, потому что умел это делать и культивировал собственное счастье всю свою жизнь. Редкий был тип!

Скри – Пач

Она обожала его пальцы на ногах и купалась в этом обожании. Пальцы были длинные, словно высеченные из мрамора древним греческим скульптором Праксителем, и заботливо ухоженные её руками… Каждую неделю она выбривала волосы на каждом его пальце, стригла ногти и пилила пилочкой, придавая его генетическому совершенству еще большую геометричность, красоту и гармонию. Эти частые процедуры стали ее хобби, обязательным ритуалом и нежно-желанной задачей по обслуживанию его «божественного» тела. Когда она занималась его пальцами у нее во рту собиралась слюна…, та самая, дающая первый сигнал понимания своих тайных мыслей, невротических вспышек и внутренних эмоционально-сладких ударов. Ника усердно пилила его пятки какой-то розовой каменной щеткой, купленной на гастролях в Токио в каком-то умопомрачительном магазине, где в свете неоновых труб, под тягучую музыку японских буддистов, продавалось уйма всяких мелочей для ухода за человеческими ногами и ногтями. Это была Япония – удивительная планета другого измерения, как результат совершенно самостоятельного мышления в изоляции от чужих советов, идиот-измов и мутной глупости…

В просторной гримерке пахло травой, канифолью, йодом, немного горячим оловом, всеми забытой молью, постоянно вялыми цветами и старым совиным гнездом. За свежеокрашенной дверью доносились какие-то глупые шумы чужих каблуков, нервные шарканья балериновых пуант, девичьи визги, обрывки команд, грубые слова рабочих сцены (уровня – цеховой мат) и хруст картофельных чипсов в чьих-то ртах. Но Нику это не трогало ни за уши, ни за лопатки, ни за бледно-розовые кончики грудей. Весь её ум трансформировался в заботу о пальцах его ног…, потому что он был подлинный гений, а стерильная чистота его ног – была одним из факторов его вдохновения перед выступлениями.

Его стопы лежали на нейтральной бархатной подушке, закрытой белоснежным полотенцем с непонятной надписью на румыно-молдавском языке с изображением какой-то старой деньги… Ника открыла новую бутылочку 70% – го спирта и нежно вскрыла новенький пакет ваты. Каждый его палец она протирала влажной ваткой, заглядывая в самые закрытые промежутки кожи и часто, исподтишка, бросала взгляд на его лицо. Его пальцы были похожи на клавиши гениального клавесина… Только нажми…, – и польется гениальная тишина…

«… я обожаю его ноги…, в нем все прекрасно…, даже вязанный шарф и мочки ушей…» – размышляла она, задержав дыхание.

Запрокинув голову на спинку кресла, он курил странную сигарету в розовой бумаге без фильтра и улыбался от ощущений электронной щекотки в районе ступни. Он смешно подергивал ногой, как избалованный ребенок и хмыкал носом, как спящий пудель. Ника взяла серебристый пульт и включила новенький серебристый «Panasonic». В гримерку полились нежные звуки «Июльского утра» Урия Гип и воздух мгновенно изменился на лучшее…, тягучее и кем-то бессмертное повествование вечного поиска любви.

– Небесные звезды…, я лечу по струнам и проводам…, – тихо-торжественно произнес он, махнул длинными волосами, ещё больше расширил уголки рта и затянулся красивой розовой сигаретой.

Дым был пахучий, таёжно-травяной, с каким-то привкусом независимого здоровья, забирающий любое беспокойство в страну покоя, наслаждения и уничтожения чужой важности и помешательства.

– Костя, ты все так же остановился у мамы…? – очень робко спросила Ника, тщательно протирая его безупречный мизинец на правой ноге.

Он медлил с ответом, как всегда…, потому что ему нравилось оттягивать ответы и ощущать музыку чужого умственного беспокойства и нетерпимого ожидания…

– Моя мама – святая женщина! Как сказал великий французский певец: «Цени, что ты можешь спрятаться за спиной мамы, потому что потом тебя ждут только сквозняки…!» А моя бывшая жена – помощник сатаны с хвостом в коричневой кочегарке…

– А почему в коричневой…? – спросила Ника и сразу пожалела о том, что спросила.

– Не для твоих мозгов понимать почему кочегарка коричневая, не для твоих мозгов…, ибо сферичное понимание данного факта дает информативное поле только для тех, кто умеет правильно задавать вопросы и не ждать ответы на уровне симбиоза двенадцати измерений. А если говорить откровенно и с твоего вопроса приподнять вуаль кофейного цвета, то тебя интересует образ моей жизни и любые варианты выскочить за меня замуж. Или говори прямо и честно или не говори со мной вовсе… Отвечу сразу двести пятьдесят, триста пятнадцать тысяч, семьдесят восемь миллионов, тринадцатый раз – НЕТ!

Женился – допустил ошибку…, а за ошибки всегда надо платить! За три года своей предыдущей глупой женитьбы я нажрался вашей женской «добродетели» пилорамных пилильщиков по самую верхнюю крышку своего расколотого и распиленного пополам черепа. Она выпивала не только мою кровь и деньги, но и лимфу с остатками желудочного сока, постоянно желала вкусную жратву, много глупой вызывающей одежды и обуви, бесконечное веселье, крики восторга со стороны мужиков и лобковые танцы с фрикциями для вставаний чужих членов во время глазных созерцаний. Эта сука приходила ко мне в постель греть холодные ноги, а я в это время спал…, она всегда меня жестоко будила и это забавляло её. Она хвасталась своим ведьмам- подругам, что этим меня изводила. Настоящее насекомое…, подобие черной яичной скорлупы на ядерном полигоне…

– Но я же не такая…, я же совсем другая, Боже…, я же тебя люблю и буду служить тебе до конца моих…

– После всевышнего наказания тем фальшивым браком, – быстро перебил ее Константин, – во мне осталась ненависть, как пошлое зефирное эхо моей жизни, как молочный шоколад последней в мире коровы, как облитый водой электрический трансформатор, как пустое внутриутробное эхо без пятимесячного младенца. Я сильно пострадал и долго, очень долго, приходил в себя от совсем не осколочных ран, от её скотского безразличия, от вычурного притворства и постоянных скрипучих претензий. Когда ненависть приходит на смену любым решениям – нужно понимать и осознавать предшествующие обстоятельства. Но я понимаю, что ненависть никогда не строила города, не писала музыку и не варила бульон будущих событий, поэтому после развода я стал повседневно -опустошенный, как новенький гроб на витрине магазина гробов, как брошенное гнездо оранжевой птицы у Цин Бай Ши, как приторные запахи воскресного крематория, как сгнивший каспийский корабль в песках Казахстана, как брошенная паутина в день рождения очень голодного паука без гостей и подарков. Ты – моя тень? Не спрашивай и не намекай мне больше об этом…, мать твою…, не спрашивай меня о женитьбе на тебе…, дорогая Ника! Это невозможный абсурд твоей мечты и лишние слезы в ручеёк будущих страданий… Любишь? Люби меня молча! Протирай мои ноги спиртом и не мешай мне быть самим собой в этом сгнившем мире…

Он медленно затянулся уже короткой сигаретой.

– Можешь в любое время меня бросить и умчаться на чужих скользких лыжах в вычурное проявление Фата Морганы. Мне будет трудно одному, но я не повешусь в консерваторском туалете на басовой струне от рояля, я вешаться не умею, потому что у меня нет опыта…, и я не захочу этого делать даже после большого алкогольного банкета в мою честь…

Эхом внутреннего мира она услышала долгожданное слово, где он назвал её «дорогая» …, и этого было достаточно на уровне самоудовлетворения собственного жирного Эго. Внезапно ей показалось, что миллиметр кожи у его большого пальца на правой ноге был преувеличен по всем канонам геометрии и даже по святым спиралям Фибоначчи. Ника взяла немецкие ножнички «Золинген» и аккуратно отрезала омертвевшую кожу. Он не дернулся, а она сталась довольна. Роскошная гримерка запахла спиртовой чистотой, тщательной заботой о ближнем и желанием дофамина удовольствий. Где-то за форточкой бурчали голуби, трещали крыльями, царапали подоконник и целовались совсем не чувственными клювами, а Ника фанатично протирала пальцы его ног и пускала слюну во внутреннем пространстве личного рта. Именно эти пальцы и эти ноги через пятнадцать минут будут стоять на самой элитой сцене страны, и их хозяин будет извлекать умопомрачительные скрипичные звуки для всех ушей в зале. Ника знала, что служит гениальному телу гениальных навыков и сознания. Она знала, что она чистит и моет пальцы не человека, а фантастического уникального явления, совершенно случайно оказавшегося среди тупого и давно бездарного мира.

В её голове поползла лента хаотичных мыслей:

«… он мой подлинный волшебник Гудвин, как новая версия старой сказки…, дожил до всемирной славы и триумфа…, на его пальцы, обработанные спиртом, никогда не садятся мухи, кружевные полеты которых он понимает лучше меня…, он курит – он кормит внешних и внутренних паразитов… Тех паразитов, кто продает ему это зелье и позволяет соглашаться с трещинами в сознании. Он тоже родом из теплой жидкости маминого живота, поэтому он так ненавидит холодные дожди. Он оттуда и ниоткуда больше…, и его гениальность неоспорима от чувствительности особого ДНК. Он даже страдает уникальным синдромом Стендаля, падая в любом музее при виде картин. Мой любимый редкий друг, на миллионы один, потому и редчайший…, и я ему служу, как секс-рабыня аукционной чистоты…, я его рабыня…, потому что он одинок, как Антон Павлович Чехов в своей в семье… Он моя обожаемая константа до конца моих дней…»

– Ника, у меня болят волосы – не волосы, а луковицы волос, которые проросли сквозь череп и вросли в мозг вместо нейронов. Ника, они шевелят музыку моих душ. Мои волосы говорят со мной языком нот…

– О…, я понимаю тебя, как никто в этом мире… У тебя много душ…

– Нет…, не много…, всего лишь девятнадцать…, только девятнадцать… Где-то там, кто-то алилуйничает и ватиканит. Это там, где ничего личного, потому что ничего общего… А кто-то мимикрирует в сознании оркестрового коллектива. Ты пойми, что простое действие в нужное время делает больше, чем масса усилий в непредназначенный час…

– Вы где- то в небесах личных рассуждений Маэстро?

– Я на Фак-строте и в небесах рассуждений одновременно… Остановилось моё время в «inter mundos», то есть – между мирами…

Спиртовые пары ублажали кожу его ног. Он курил и выбрасывал вкусный дым в лоно гримерки. Ника старалась наверняка обезопасить его голые ноги от внешних микроскопических врагов и протирала каждый миллиметр длинного пальца Мортона. Он очередной раз затянулся странной сигаретой и выпустил вкусный дым в сторону большого зеркала. Она понимала, что это прекрасно. Рядом стоял красивый тазик с теплой водой, шампунем и черными иероглифами на боку. Японский тазик ожидал его ноги, а Ника готовила мохнатую белоснежную перчатку с хрустящими пупырышками для омовения.

– Что ты играешь сегодня, Константин? – спросила Ника и взглянула ему в глаза.

– Что я играю? Хм…, рассказать словами моё новое произведение? Ты шутишь? Это нужно слушать… Но, в двух словах я могу тебе поведать, что именно открыло мне дверь в написание нового шедевра. Это посвящение видимой мне стороне смерти, её мудрости и непредсказуемости, это Смерть под огромными парусами у нас над головой, которые люди привыкли называть – «облака». Ты читала Жюльетту Бенцони?

– Нет…

– И даже не слышала никогда. Не удивительно…, точно так же ведут себя миллионы ничего не читающих с душами, спящими летаргическим сном до самой Смерти. Бенцони описала одну семейку Жируа в средневековой Франции, у которой было восемь сыновей…

Константин медленно и глубоко затянулся остатком розовой сигареты и положил её в пепельницу, как в гроб. Последний дымок, медленно извиваясь под давлением воздуха, быстро растворился в никуда. Костя как-то странно повернул голову набок и продолжил:

– Какие страшные судьбы были у этих парней, когда они выросли…, я описывать не буду, ибо это кровавый путь дремучего тупого средневековья, где алчность и порок всегда преобладали над логикой и созиданием. И везде наблюдался один и тот же закономерный алгоритм – Смерть в молодом возрасте. Но после прочтения её книги меня осенила неожиданная догадка о существовании некой закономерности прихода смерти, не только как привычного процесса окончания жизни, а и как наказания со смыслом… В своих размышлениях я двигался от секунды уже прошлого в секунду будущего, совсем не задерживаясь на секунду настоящего… У меня в голове возник какой-то сумасшедший ужас, я был один на мрачном чердаке, схватил скрипку и стал воспроизводить то, что творилось в моей голове. Вся моя ничтожная игра была подобна торжественной речи бактерии на суде плоти… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Ника старалась дышать тихо и слушала его с «открытым ртом». Она подбирала ответ, чтобы показаться в его глазах правдивой и не очень дурой.

– Говори правду!

– Я…, не очень…, я стараюсь, но не очень…

– Молодец…, я не люблю ложь, но я обожаю последствия лжи…, потому что лжи без последствий не бывает.

– А ты ноты успел записать? – тихо спросила Ника.

– Ха-ха-ха-ха-ха, – громко рассмеялся Константин, – мне незачем записывать, я все помню и могу записать в любое время, но у меня нет времени, чтобы тратить время на трату времени… Как пел личный пересмешник короля Лира –«…тот, кто время убивает – будет временем убит!» Понятно?

– Да…, да…!

В дверь гримерки громко постучались. Константин не шелохнулся.

– Константин Александрович, через пять минут ваш выход! – раздался голос с нотами раболепия и уважения.

Ника подошла к двери, приоткрыла и увидела толстую рыжую женщину с большими золотыми серьгами в ушах и прической, напоминающей груду вымытых макарон. Рыжая дружелюбно улыбалась и стала переминаться с ноги на ногу.

– Он сейчас идет…! – гордо произнесла Ника и тихо закрыла дверную щель.

Константин стоял напротив огромного зеркала и поправлял фрак. Ника стояла на коленях, суетилась и уже третий раз перевязывала шнурки на его итальянских туфлях. Он смотрел в отражение собственного лица и слушал все нарастающую странную музыку в голове. Он запоминал все до мельчайших нюансов и быстро добавил свои ноты и священные паузы. Над головой громким хлопком погасла одна из трех ламп.

– Вот…, мои Ангелы уже здесь! – громко произнес скрипач и посмотрел на Нику странными немигающими глазами. В его глазах она ощутила вечность.

Быстро схватив скрипку со смычком, он вышел из гримерки. Ника осталась стоять на коленях и размышлять о любви. В просторной гримерке пахло травой, канифолью, спиртом, всеми забытой молью, постоянно вялыми цветами и старым совиным гнездом. После очередного театрального звонка за свежеокрашенной дверью повисла полная тишина.

Он шел по коридору, трепетно обнимая скрипку и проклиная свой страх включенных в зале мобильных телефонов. Он ненавидел людей, пришедших слушать божественную музыку и не отключивших свои проклятые телефоны. Он их боялся из-за тени неизвестности, внезапности и вандальных неконтролируемых мозгов.

– Играть буду громко, чтобы не слышать телефонный визги…, надую свои солнечные паруса и зал умрет от комбинаций всего лишь семи нот…, так делал величайший Паганини, который постоянно приходит ко мне во сне…! О, Никколо…! – шептал сам себе Константин.

Голова слегка приятно кружилась от предвкушения взрыва и собственного триумфа. Там же, в его голове, звучали математические паузы божественной музыки, которую ещё не слышал никто в этом мире. Это была музыка небесных заклинаний и трансляции никому неизвестного будущего. Он вышел на сцену… и в зале то тут, то там… сразу же раздался проклятый человеческий кашель…

– Кхе…, кхе…, кхе…!

«… ни хрена не меняется…, одно и то же из года в год…, из зала в зал…, еще кто-то начнет чихать…, химеры духа, невротики без осознания своего существования в торжественной среде святого зала… Неконтролируемый кашель в зале именно перед выступлением любого артиста – это проявления дьявола из тех, кто дал ему внутренний приют в горле…» – подумал Константин.

Скрипач дошел до дирижера с приятной внешностью, от которого пахло очень дорогим французским «маскулинном». Это не раздражало, а дало волну новых нот на уровне акцента после девятой цифры…». Бархатный футляр для дирижерской палочки был пуст. Константин подошел ближе к дирижеру и шепнул ему на ухо:

– Маэстро, после девятой цифры, пожалуйста, усильте наверх, потом я улечу в личной партитуре…

– Несомненно, как закажите…, уважаемый…! – ответил дирижер и отстранённо улыбнулся.

В зале сидели те, кто хотел проветрить свои пыльные запертые души и заплывшие жиром сердечные сумки. Константин занял свое место, поставил удобно скрипку и слегка склонил голову. Он закрыл глаза изнутри и двумя ноздрями втянул воздух телепортации. Что-то быстро окутало, закружило и, взяв правую руку под контроль, стремительно ударило смычком по струнам. Где-то за его спиной текла красивая музыкальная река целого симфонического облака, затем она стала играть тише, рисуя одинокий монотонный фон для его громогласного соло.

Пальцы его левой руки быстро рисовали в воздухе дикие узоры…, оставляя на струнах громкие электрические осколочные удары. Скрипка подскакивала и дрожала, вибрируя всем лаковым телом, внутри и снаружи. Он помнил, что внутри его скрипки уже целую неделю живет какой-то фиолетовый паучок, оставив там свою паутину. Константин специально не выгонял его оттуда, потому что прочел в нем знак сверху, почувствовал печать своей неповторимости и нечто мистическое от сигаретных диалогов с зеркалами гримерки. Подсознательно он был рад, что именно сейчас, внутри этого инструмента сидит испуганный живой организм, слышащий диалог Бога и человека. Не видя лиц в зале, скрипач всем сердцем ощущал эхо их раскрывшихся изумленных душ. Вибрация скрипки быстро разливалась по воздуху большого зала… Безусловно, скрипач был виртуоз…, подтвержденный всеми логическими силами… Он менял углы наклона смычка, щипал струны пальцами, невообразимо подергивал скрипку навстречу очередному удару смычка…, творил невообразимое.

Внезапно прядь его длинных волос, подхваченная резким движением головы, попала в смычок и запуталась там, как в паутине… Он улыбнулся от неожиданности, но продолжил играть, мгновенно ощутив…, как волшебно изменился звук скрипки… Звучание стало божественным и невероятным… В воздух зала полетели разноцветные звуки от шепота речных ив – до львиного рыка далеких саванн…, от эха улетающих птиц – до шума океанских ударов…

Это все творил его секретный смычок, трость которого была создана из редкого подлинного фернамбука…, а верх смычка – невероятный «Эсик», был изменен и воссоздан японским ювелиром Януки Гоноро и был укреплен не слоновьим костью, как у всех, а выпиленным фрагментом из позвоночника медоеда… Колодка совершала микронные вибрации в маленьком, но очень важном пазу, которые настраивал сам знаменитый австрийский мастер смычков – карлик Тодор Левински. Он же лично натягивал на смычок отборные волосы из лошадиных грив смазанные спидроином… Только мастер и скрипач знали происхождение и предназначение спидроина. Больше не знал никто!

Константин приоткрыл один глаз и увидел, как его смычок, дополненный его волосами, бьется по струнам скрипки, заметно разрывая воздух, вырывая оттуда неповторимые звуки блаженства и гармонии… Зал замер. Нежные искры, цвета ночных травяных светлячков, прыгали по струнам в такт божественной мелодии его фантазий. Зал следил за его игрой и полетами смычка между скрипкой и лицом музыканта. Его скрипка разговаривала с залом скоростными слогами, повествуя нечто потусторонне-зазеркальное. Зал замер, поглощая божественные ноты чужих миров… Константин закрыл глаза и услышал тревожные крики своего сердца, которые срослись с мелодией эха и нарастающей внутренней дрожью… Время остановилось под потолком, накрыв зал ощутимым куполом и совершенно неизведанными ощущениями происходящего.

Кульминация была близка. Люди в зале полностью превратились в модель Курамото. Скрипач дрожал вместе со скрипкой, обильно разливая чудесные звуки по залу…, он дрожал и сопротивлялся бетонному комку слез в горле, он играл быстрое чередование пицикатто с уникальным приемом третьего нажима…, одержимый тонким миром и скоростью внутреннего давления…, в его венах разливались галлоны минерально-божественных газированных вод…, нот, слез и громких вибраций. На последней ноте смычок прошелся сверху вниз со скоростью бензопилы…, и музыкант извлек из скрипки такое, во что невозможно было поверить. Затем он оставил смычок в покое, мягко отбросив его в сторону и пять раз ущипнул струны. Это был завершающий акт сумашедшего волшебства. Наступила совершенная холодная тишина с едва уловимыми отголосками уходящего пульсирующего эха.

Костя медленно приподнял ресницы. Зал взорвался, рукоплескал, кричал, истерически верещал, двигался, извивался и рвался к сцене, туда же полетели букеты цветов и бессвязные крики чьих-то восторгов. Женщины истерили и плакали, а у мужчин были безумные глаза и искривленные рты. Это был Апофеоз Апогея или Апогей Апофеоза! Где-то сбоку на стене громко лопнула лампочка, затем вторая и третья… Костя медленно освободил повисший на волосах смычок и поклонился. Его руки дрожали, коленки тоже, пальцы на ногах онемели, сердце колотилось, как спрятанный в чемодане метроном. Он хотел в гримерку, немедленно…, выпить стакан газированного молока с коньяком и снять эту пугающую электрическую дрожь странного наваждения. По его холодному лбу стекали теплые ручейки пота. Это был парадоксальный триумф чего-то нового и невозможного… В висках слышались напряженные удары крови. Его посетило озарение! Так он не играл никогда…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.