М. Коваль
Искры Последнего Лета

Когда Мировой Дуб был еще ростком, создал верховный бог Род мир, поделив его на три части: Правь – обитель богов, Навь – царство тьмы и Явь, что населили люди.

Ушел Род на покой, а Навь расправила крылья.

Пролог – Бог высоко, а князь далеко²

«Неужто перевелись на земле нашей богатыри славные? Склонили свои головушки буйные да под юбками мамкиными в избах схоронились?! Уж почти как два месяца житья нам нет, а на сердце думы лежат тяжелые. Беда и проклятие нависли над землями родными. Где мужи доблести полные, что от лютой напасти избавят…» – не прекращал громко вещать низенький, но довольно плотно сбитый мужичок, возвышавшийся, благодаря, очевидно, наспех сколоченному, а от того довольно шаткому, деревянному подмостку, над группой людей, что собрались этим вечером на небольшой деревенской площади для обсуждения не терпящего дальнейших отлагательств вопроса.

Говоривший выглядел уверенно и даже по-своему статно, будучи облаченным в туго подпоясанную свиту3 поверх парадно выбеленной льняной рубахи. На казавшемся воинственным из-за сведенных косматых бровей лице можно было отчетливо различить наметившиеся морщины, появление которых сдерживала лишь грубость его кожи, однако его бороду уже, словно легкая поземка, покрывала седина, что вкупе свидетельствовало о его преклонном возрасте и статусе, ему соответствующем.

Его громкий голос, за счет высоких и несколько надрывных интонаций, мог бы создать у непривычных к нему слушателей впечатление, будто бы говорящий находится в шаге от того, чтобы упасть на колени и залиться горькими слезами, тем не менее огонь, время от времени вспыхивающий в глазах старика полностью опровергал возможность подобного исхода. Напротив, на протяжении всей тирады ему успешно удавалось перекрывать сливающийся в сплошной гул ропот толпы жителей небольшой деревни, что располагалась в Корч-Велском княжестве, почти в 300 верстах от городища, являющегося столицей местного князя.

Князей поблизости, честно сказать, было, пожалуй, чуть больше нужного. Объяснялось это тем, что когда-то их добрые и не очень предки, приходившиеся друг другу по той или иной линии родственниками, поделили между собой плодородные да живые территории, воздвигли крепости. Многочисленное потомство те предки имели, да только на всех земли не напасешься.

Так, одни их потомки засели в своих маленьких вотчинах4 и носа из нее не казывали, надеясь удержать в руках пожалованную им синицу⁵; другие – пытались сыскать славу да освоить новые территории в многочисленных походах и сражениях, в том числе и междоусобных, нередко затрагивающих первый упомянутый тип.

Первый или иной путь выбирали те правители оставалось в итоге неважным – мало кому удавалось избежать передела владений и прочих ресурсов в пользу более сильного. Иных и вовсе бить не приходилось – те вполне успешно сгибали по собственной глупости или же по причине полного отсутствия навыков управления.

Княжества появлялись и исчезали, росли и уменьшались до территории единственной крепости, маленьким же поселениям, в большинстве случаев, оставалось лишь принимать условия и нрав нового правителя, надеясь на меньшие потери при следующем переделе.

Корч-Велское княжество, получившее свое название от способа возделывания преимущественно лесистой местности, а также ввиду любви его давнего правителя к разнообразным пиршествам и прочего вида увеселениям, не отличалось от прочих ни богатством, ни влиянием. Оно не было особенно большим, а князь его, Велимир, в особенности по сравнению со своим славным отцом, которому и принадлежало большинство заслуг, связанных с расширением территорий, не отличался особой заинтересованностью в делах вотчины.

Вне зависимости от ценности поселений, с точки зрения получаемых от них ресурсов, или же их приближенности к граду Корчеву, что и был столицей, а значит и сосредоточением доступных княжеству богатств и отважных мужей, те находились в равном положении. Иначе говоря, засевшему в крепости князю Велимиру в равной степени не было дела ни до бед или ни до радостей народа, от которого его успешно отделяли ее стены.

К слову, это чувство было взаимным, простым людям не нужны были ни его походы, ни какое-либо иное внимание. Не искушал судьбу и ладно. Главное – чтобы земля плодоносила и морозы не лютовали.

Потихоньку текла их жизнь, что речка бурная: на уступы натыкалась, да все преодолевала.

Ничем не отличалась деревня от прочих.

Местный старейшина, тот самый преклонных лет мужчина, что сейчас распинался на площади, хоть и считал свой статус довольно условным, постоянно приговаривая, что коли люд кого осудить захочет – так сам осудит, а коли всем сразу вожжа под хвост ударит – с ними так и так сладу не будет, все же исправно выполнял возложенные на него обязанности.

Время от времени, он, как и сейчас, сетовал на отсутствие какой бы то ни было дружины, что естественно было мечтой исключительной, или же наконец, захудалого богатыря в личном распоряжении.

Тот же богатырь, в его глазах, представлялся весомым гарантом соблюдения законов, указов, а также решения редких, но приносящих немало головной боли беспорядков, учиняемых местными или же захожими людьми.

Справлялись, как правило, своими силами. Однако организовывать те силы, естественно, приходилось никому иному как старейшине, что только усиливало его головную боль.

Жители этой деревни не впервые становились свидетелями сцен, подобных сегодняшней, и давно привыкли к горьким и в той же мере воинственным речам старейшины. Однако же именно этим вечером его слова находили куда больший отклик в сердцах соплеменников, о чем свидетельствовали частые кивки, чуть более редкие поддакивания со стороны толпы и, что, пожалуй, было наиболее важным, сомнение во взглядах, стремительно перерастающее в откровенное волнение и страх.

С недавних пор плодородная земля перестала быть единственным, о чем молились местные.

По общему мнению, началось все с того, что во второй тритейник6 березозола⁷, отправился младший сын почившего кожевника на поле овец пасти. Дело то не хитрое, а если задуматься и вовсе не бей лежачего, да только ни отара, вышедшая поутру на покорм, ни ее провожатый к заходу солнца домой не вернулись.

Перво-наперво на их поиски отправился молодец, что пастуху старшим братом приходится. Не впервой ему дело то было – любил Еремей, младшой его, в теньке прикорнуть, да балду погонять – благо день был солнечный да на редкость жаркий.

Однако ж в тот момент, когда пропажа была обнаружена, мужчине открылась столь тошнотворная картина, что не смог он сдержать подступившего к горлу обеда: возле его невесть сколько лежащего в забытьи младшего брата, чья кожа сейчас была бела настолько, что практически сливалась с надетой на нем рубахой, увидел он подпаленные дневным солнцем местами покрытые обрывками ткани куски человеческой плоти, смачно облепленные мухами и полевками.

Назвать увиденные им останки человеком разум отказывался, а язык не поворачивался. Успели за день наведаться к телу птицы да звери, иначе объяснить висящие то тут, то там рваные волокна подгнивающего мяса было невозможно. Взирали вверх зияющие пустотой глазницы странно вывернутой головы. До самых костей обглоданы были руки его. Ног, за исключением прилегающего к левому бедру обрубка величиной меньше локтя⁸, не было вовсе.

Увиденное братом пастуха было зрелищем, исключительно отталкивающим и не вызывающим ни малейшего желания приближаться к останкам, тем не менее по прошествии получасанесчастный пастух, а также останки невесть откуда взявшегося путника были доставлены в деревню.

Сказать, что последний был не из местных и не приходился никому из них родственником или знакомцем можно бросив лишь взгляд на то, что от него осталось.

Волос его был длин, черен словно воронье перо. Обильно залитая кровью, да разорванная на лоскуты ткань, едва прикрывающая наготу и одновременно являющаяся тем немногим, что до последнего соединяло его члены, не была домотканой; черными нитями были вышиты на рукавах неведомые осматривавшим тело людям аккуратные узоры, местами и вовсе висели обрывки аксамита⁹.

Ровный стежок, прочность деталей выполненных истинным умельцем одежд, частично переживших нечто разорвавшее их владельца, и дорогие ткани, что не были по карману и самому столичному воеводе, не оставляли сомнения в высоком статусе мужчины, обезображенное лицо которого, напротив, не позволяло сказать большего, чем то, что возраста он был среднего.

«Что то богатство, коли от одежд больше, чем от тела осталось,» – вздохнул старейшина, что одним из первых прибыл посмотреть на тело чужеземца.

Зажиточные чужеземцы встречались в этих краях не так уж и часто, чтобы найденное в поле тело не вызывало у местных удивления и желания выдвинуть собственные предложения о судьбе, настигшей его владельца.

Тем не менее, нельзя было сказать и того, что путники в деревне, стоявшей почти у самой дороги, что вела в обход леса к княжьему городищу, были редкостью. То и дело мимо проезжали сопровождаемые вереницей обозов торговцы, нередко захаживавшие в деревню для пополнения собственных запасов или продажи пары-тройки вещиц, что могли прийтись по карману простому крестьянину, реже – мелькали мимо гонцы, а то и целые свиты более высокопоставленных посланников. Среди путников встречались и такие, кто по тем или иным делам наведывался сюда из земель куда более отдаленных, чем те, что находились во владениях соседей.

К слову, последним долгие годы и дела не было ни до княжества Корч-Велского, ни до князя его безвестного: не приходилось на него ни ценных границ, ни благ особых, кроме буйных да глубоких лесов, которых и у прочих князей в достатке было.

«Неужто на земли наши супостаты позарились?» – вздыхали они. «Чего ищут так далеко от границ?»

Да только стали затем доходить до них слухи, что Целибор, воевода корчевский, из редкого похода вернувшись, преподнес Велимиру, девицу кровей аварских, то ли в качестве трофея походного, то ли и вовсе себе умыкнув, да по настоянию князя от добычи отказавшись. Тот, в свою очередь, недолго думая, жениться решил.

Поговаривали еще, что девица та, своей красотой неземной чуть князя с воеводой не рассорившая, приходилась старшей дочерью одному из аварских тудунов¹⁰, а значит брак это для княжества означал союз исключительно выгодный, хотя и обстоятельства дела до сих пор оставались для многих туманными.

Не ясно, что за краса там на деле была и какой ценой та добыта, да только судя по послам и редким обозам, тюками груженным, не слухи то были, а чистая правда.

Однако же, через лес и свои и чужие редко решались ехать. Хотя и могло это им пару дней пути сэкономить, обходная дорога все же, не в пример лесной, удобной для повозок да лошадей была.

Что же касалось покойника, дальнейший осмотр его останков позволил заключить, что калекой, как таковым, он пробыл недолго – ног и глаза его, похоже, сравнительно недавно лишило то же, что оставило на теле многочисленные царапины и глубокие раны, которые никак не могли принадлежать когтям мелких зверей или воронов. Рваные края плоти в тех местах, к которым когда-то прилегали исчезнувшие конечности, и рассеченная теперь уже пустая глазница соответствовали своим положением уже полностью высохшим, а от того превратившимся в огромные коричневые пятна, следам заливавшей одежду крови.

К огромному счастью местного старейшины, уже приготовившегося к вороху проблем, связанных с внезапно объявившимся душегубом на подответственной ему территории, полученные факты делали обстоятельства этого ужасного происшествия кристально ясными для всех и каждого.

Так, направлявшийся налегке в град Корчев муж, что судя по богатым одеждам имел чин высокопоставленного посла и возможно даже имел компанию в виде соответствующего статусу сопровождения, решил срезать свой и без того длинный путь, что начинался аж в далеких землях Аварского Каганата, да по нарвался в лесу на зверя дикого. Довольно мощного и свирепого, судя по оставленным им увечьям, однако не то, чтобы очень голодного, раз оставил преследования и позволил бедняге добраться до поля у самой опушки.

Покойному оставалось только посочувствовать – так безвестно и ужасно умереть на чужбине, еще и возможно вдохнув перед самой смертью глоток надежды на спасение.

Но зверь он и зверь на то, чтобы охотой да мясом жить.

И хотя нечто подобное не было для местных явлением обыденным и само собой разумеющимся, наличие диких зверей в прилегающем к деревне лесу не было новостью, которая могла бы хоть как-то покачнуть их незыблемый, словно вековой дуб, что поддерживает сам небесный свод, уклад жизни.

Потому, посочувствовав попавшему на зуб медведю али волку иноземцу, а также похоронив его изуродованные члены со всеми возможными в данной ситуации почестями, все приготовились благополучно забыть о произошедшем.

Однако же последовавшие за ним события никому полной грудью вздохнуть не позволили.

Хоть и не видно было зверя посла погубившего, да все же стали после случившегося люди на лес косо поглядывать. С опаской смотрели они на тропу в лес ведущую да немногих тех путников остерегали, что путь свой по ней сократить намеренье изъявляли, – знай объезжай, да покоен будь.

Но были и те, кого объездная дорога к намеченной цели во век не приблизит – деревушка махонькая в самой сердцевине того леса стоит. По правде, ее и деревней назвать было сложно – новое было место, малообжитое, много труда требовавшее, но на урожай от того щедрое.

Сошлось туда всего несколько семей с соседних поселков. И хоть не родня близкая, да все ж не с поля вихрь¹¹ – не бросили их старые соседи: кто утварь медную на обмен приносил, кто шерсть да мед на травы целебные выменивал, а то и бывало за так отдавал. Стало быть, поддерживали друг друга как могли, то и дело на лесной толпе с гостинцами сталкивались.

И столь уверенно протоптана была та тропа, что вскоре, несмотря на сомнения и тревогу, душу что кошки терзавшие, вспомнил о долге соседском местный гончар, в последние пару лет наравне со многими прочими обычай заведший обменивать утварь глиняную у народа, в чащобе поселившегося, где глины той с гулькин нос было, на грибы да я годы, что лишь в самой глубине чащи росли.

Не секрет – любой лес опасен своим обитателем диким и ложными тропами. Только как пять своих пальцев гончар его знал. А как сын его, дюжий малый, подспорьем в пути служить вызвался, так и вовсе от сердца у всех отлегло.

Не ждал народ беды новой, да только ни один из отправившихся в лес мужчин, даже после месяца ожиданий, домой не вернулся.

Насторожились люди: одно дело чужака задрали, другое – соседа, что не раз уже лес обошел, да местной живности все повадки знал.

Стало быть, новый да люто свирепый зверь в здешних краях объявился, неведомы его обычаи. Перестали пастухи скот водить к краю леса пастись – кто знает, что в голову душегубу взбредет, неровен час самим к нему на зуб попасть.

На ту пору Еремей, тот самый пастух, что рядом с кусками покойника без памяти найден был, давно пришел в себя от забытья да горячки жуткой, но на людях с того момента больше не появлялся, все больше в избе, по наставлению лекаря пришлого, отсиживаясь и на слабость в членах ссылаясь.

Однако же дела до него, кому-то кроме семьи его собственной, на фоне поднявшихся волнений было мало – как свидетель происшествия, что положило начало всей этой мрачной истории, он был практически полностью бесполезен – видевшие его поговаривали, что леденящий душу и пробирающий до самых костей страх сковал его разум и тело: то и дело мальчишка в себе терялся, то заполошно по избе носился, то, напротив, к стене отворачиваясь и за плечи себя обнимая затихал.

Не обошла болезнь стороной и доселе гораздый на разговоры язык – лишь мычал теперь Еремей, глаза свои огромные пуча, да вскрикивал изредка будто птица раненная.

Еще не муж, а столько горя пополам с братом испил. Теперь уж только о скорой смерти молить оставалось – ни на хлеб толком заработать, ни род продолжить – одно бренному телу мытарство.

Сочувственно люди на семью калеки поглядывали, да недолго это продлилось. Случилась в деревне новая напасть – повадился кто-то кур воровать, чего раньше практически не случалось.

Люди в лицо друг друга знали. И кто бы решился из-за кур отношения добрососедские портить? Не находились пропавшие ни в курятниках, ни на столах, оттого решили местные, что к ним напуганные новым леса хозяином лисы повадились.

Да только стоило им так подумать, как овец постигла та же судьба с тем лишь отличием, что туши их зверски разодранные никто и не думал прятать. Едва ли не каждые три дня находили люди тела их холодные да изнутри выеденные.

Залитая кровью молочно-белая шерсть и до той же белизны обглоданные кости не оставляли сомнений в том, что зверь лютый до деревни добрался.

Попрятался испуганный народ в избах. Те, кто похрабрее продолжали работать, но все же детей от избы ни на шаг не пускали.

Поползли по округе слухи, дескать, проклят мальчишка. Вернулся юнец не тем, кем был прежде – пожрало чудище неведомое вместо плоти душу младую, от того и не мог говорить он.

Все чаще местные стороной дом, что семья брата старшего с Еремеем делила обходили да взгляды недобрые в его сторону бросали.

«Мечется тело, к духу дороги не сыщет,» – приговаривали старожилы. – «коли оставить как есть, и нас за собой утащит».

Старейшина те слухи стоически игнорировал, будто и не было их вовсе. Однако с каждым днем принятое им изначально решение переждать напасть взаперти становилось все менее и менее осуществимым, а потому решено было снарядить на поиски чудища лучших охотников, что вообще были в деревне.

Вошедшие третьего дня в лес охотники, коими были трое мужей, способные повалить если на то была надобность и медведя, уже предсказуемо не вернулись. Всех зверь пожрал.

***

– Ни косточки не оставил, – прикрывая рот ладонью, будто бы в гуле голосов его собственный мог прозвучать как-то особенно громко, прошептал соседу стоящий в толпе юноша, тут же получив откуда-то спереди тычок локтем под ребра и последовавший за ним неодобрительный взгляд холодных серо-голубых глаз, сравнимый по силе хлесткости с хорошей оплеухой.

Юноша было шарахнулся в сторону от неприветливого незнакомца, которого явно не встречал среди местных ранее, однако подпирающие его со всех сторон люди не позволили ему сделать ни шага.

Случайный собеседник, будто бы не обратив внимания на его неловкие телодвижения, придал лицу задумчивое выражение, после чего не менее задумчиво уточнил: «Прямо ни одной?».

«Это же просто выражение такое!» – хотел было возразить юноша, но едва открыв рот был прерван целым ворохом вопросов.

– Скажи-ка мне, брат, от чего все так уверены, что тех людей уже и в живых нет? Как скоро зверь вам лично объедки приволок? – в его голосе звучал неподдельный интерес, а лицо приобрело выражение свойственное любопытному дитяте, в очередной раз требующему от родителей ответа от чего трава должна быть именно зеленой, а не, например, красной или наконец попросту белой. – Быть может они вас здесь ему на съедение оставили, а сами деру дали? В конце концов, коли зверь тот уж и в деревню наведывался, стало быть, где-то у самой опушки сидит. Неужели никто чудище этакое не заприметил? Кто-нибудь вообще знает, что это за зверь?

Незнакомец смотрел на него широко раскрытыми глазами будто бы искренне надеялся на то, что тот сможет пролить свет правды на происходящее.

– Да будет тебе… – неловко застыдившись собственной неосведомленности начал он, – я-то тут вообще сбоку припека¹².

От необходимости дальнейших объяснений его избавило раздавшееся звучным басом из толпы:

– А чего мы все лесом, да лесом?¹

Старейшина не уловил или намеренно проигнорировал заключенную в вопросе насмешку над его пламенными речами:

– А как еще-то, коли не через лес? Сами знаете, по-иному к соседям не пробраться – откуда ни зайди, всяко придется сквозь чащу пройти. Кроме того, раз уж нам входа нет, то им, стало быть, нету выхода! Неизвестно заметили ли другие и живы ли те, да только не ведома нам зверя того природа, не ясны его повадки: покинет ли чудище лес как пришло али не успокоится, пока не издохнет. Есть запасы у нас, но насколько их хватит? Коли зверь не пожрет, так от голода перемрем? Новую землю, одни боги знают, сколько искать придется, а возделывать сколько – страх берет…

– Так разве мало мы почестей богам вознесли?! – послышался уже более возмущенный крик. – Чем прогневали так, что те изжить нас решили?! А коли довольны всем, то пускай они за нас и поратуют!

Старый, по довольно забавному, с точки зрения некоторых, стечению обстоятельств, заметно расщепился от дождей, что так обильно поливали земли все прошлое лето, едва не уничтожив большую часть посевов.

Собравшийся было с новым запалом продолжить свою вдохновенную речь старик, лишь беспомощно, развел руками. Очевидно, выпущенные подобно метким стрелам слова достигли своей цели.

– А то и не зверь вовсе! – раздался уверенный голос женщины, чье пышущее румянцем лицо выдавало ее бойкую натуру. – Уже все в деревне говорят – Леший то, а не зверь! Разгневалась на нас нечистая, а мы все богов умаслить пытаемся! – она закрутила головой, будто бы ища поддержку среди присутствующих.

– Дурь ты, Руженка, несешь! Дурь! – разгневался стоящий недалеко от нее мужик. – Чернобог нечистой заправляет, он над Лешим вес имеет – всех равно чествовать надо! Мы дичи тем летом сверх меры словили – ее и подносить нужно!

– Было бы что подносить! – возразил один из оставшихся в деревне, сославшись на недостаток навыков, охотник. – Пара зайцев – велика потеря твоему Лешему? И не ты ли у меня лично ту пару покупал?!

– Леший он лес охраняет – а лес – то деревья, – со знанием дела проговорил невысокий рябой мужичок. – Гневается, видать, что соседи наши земли отщипнули, разрешения его не спросив.

– Давно говорил – ушли, скатертью дорога! Не наша чаша, не нам ее и пить!¹³ – поддержал его другой.

– Да разве так можно, отец? – возразил муж помоложе. – Не чужие же люди – как бросить? Да и не леший то вовсе – мавки на дно людей тянут, точно говорю. Сам, бывало, у озерца посидеть думал…

Идеи и предположения собравшихся сменяли друг друга, приобретая все больший мистицизм и становясь все более конкретными в описаниях никому ранее не ведомых подробностей того куда, как и почему пропадали соплеменники и скот, когда из толпы раздалось то, что давно вертелось на языке у многих, однако до сих пор не было никем озвучено. Говорившей была старая повитуха, что пользовалась у особенным уважением как среди местных, так и в соседних деревнях.

– Аваров земля наша не приняла, да мальчишку за то в дань потребовала. Мертв чужеземец, а дань все не плочена, вот и беды начало. Коль отдадим лесу то, чего просит – смилостивится земля, а не отдадим – так все сгинем. Али не слышали? Богам и крепость похоронить, что порог перейти, думаете нами побрезгуют?

– Равно уже не жилец Еремей, – неловко согласилась стоящая ближе всех девушка, нервно перебиравшая до сих пор в руках собственную уже порядком потрепанную косу, да тут же отвела глаза.

«Не мое это дело», – решил для себя белокурый юноша, отделившийся в разгар спора от толпы. Задав ранее множество вопросов, на которые так и не получил ответа, а после застав перебранку местных, он потерял к делу какой-либо интерес.

В его теперь куда больше напоминавших сизый дым глазах плескалась бесконечная усталость. Оказавшись после долгого пути в этой деревушке, он никак не ожидал наткнуться на стихийное собрание и уж тем более не рассчитывал стать свидетелем обсуждения чего-то вроде человеческих жертвоприношений лесу, Лешему, Чернобогу… Честно говоря, он уже запутался кому конкретно предназначалась жертва.

Немного раздраженно он потер переносицу, тут же вернув на место съехавший на лоб венок бледно-желтых купальниц.

Предложения о существовании Лешего, обращающего народ в отобранные ранее дубы да сосны, которых в любом лесу было и так предостаточно, не отзывались ничем кроме головной боли.

Мысленно вознеся мольбу о том, чтобы крестьяне, позаботились о сохранности хотя-бы собственной души, не отяготив ее бессмысленным душегубством, он уже было покинул площадь, когда краем глаза уловил куда более поспешно удаляющегося в глубь дворов коренастого мужчину, что то и дело, грозно сведя брови, оглядывался на оставленную им толпу.

Вопреки его внутренним увещеваниям, кулаки крестьянина были крепко сжаты, а глаза метали нечто сродни перуновских молний. Одним словом, не ясно на что, но настроен тот был решительно.

Когда спина мужчины наконец скрылась за срубом одной из изб, до сих пор стоящий на краю площади Лель мученески вздохнул.

Ему было велено явиться в град Корчев, в срок о вторую неделю изока¹⁴, до которого оставалось с небольшим десять суток.

Только спонтанных жертвоприношений лесу ему сегодня не хватало!

Глава 1. Вот тебе Бог, а вот порог¹⁵

Жизнь была сложной во все времена. У кого-то она была наполнена бесконечной удачей в делах, с самого начала обещая идущему славную дорогу. У иных жизнь, напротив, представляла собой извилистую тропинку посреди темного леса, то и дело приводя их к новым препятствиям, а то и вовсе заводя в тупик. Сильны ветра, что гонят вперед бурные волны жизни, но куда сильнее тот, кто теми ветрами правит.

Никогда не были люди одни в своих бедах и радостях. Ничего не случалось само по себе. На все и всегда была милость богов многочисленных, над коими власть имели лишь боги их породившие: Род-Батюшка да Мать – сыра земля.

Из уст в уста, из поколения в поколение переходила притча о Роде, что мир вокруг создал, разделив хаос, до тех самых пор царивший, на свет и тьму. День ночью, а ночь днем сменяться стали. Во свету сотворенье и жизнь оказались, тьма разрушенье и смерть приютила, что в противовес жизни, как речка бурлящей, иначе вечным покоем зовется.

Чтобы мир привести к равновесию большему поделил его Род на три части, на три мира между собой различных, да накрепко связанных.

Выше всех легла та, что он Правью нарек. Вошли в нее первые боги: Сварог, Лада и Мокошь, довершившие мира творение да многие годы им славно правившие, прочих богов за собой породив.

Навь же, напротив, резко от мира богов отличаясь, расположилась на самом дне мирозданья. Рука об руку здесь будущее с прошлым взялись, обращая скалы в песок, а стариков во младенцев. Прощает Навь все обиды, покрывая их костной пылью, точно слоем чистейшего снега. Выходят отсюда души людские, воплощение новое обретая, а вместе с ними дурные сны, что души те гложут. Всю тьму вобрала в себя Навь, оттого порождения тьмы, в ней кишащие, вслед навью зовутся.

Ниже небес, но выше царства покоя вечного, по всей земле глазу видимой распростерлась Явь. Населили Явь люди и звери, наполнились леса травами, а озера водой – породила Мать – сыра земля все, что в мире живо. Бушует здесь жизнь, ослепляя своими красками, и от того она боле прекрасна, что конечна.

Веками множился род людской, осваивал он земли новые и ремесла, появлялись под стать им новые боги да духи. Знает каждый из них свой надел, в нем и властвует, пока люди его во храмах да на капищах16 чествуют.

Никого не обходят почести и молитвы. Правь и Навь в равной степени почитают, никого не забыв, ведь нельзя зло сего мира отринув, принять в полной мере добро его.

Однако характер и истоки того почитания были делом иного толка: кого-то восхваляли, превознося его мощь, кого-то за щедрость славили, иных же чествовали из страха разгневать да беду себе на голову накликать, что в общем касалось обычно обитателей Нави. Нередкие духи вовсе не имели собственных храмов, считаясь в народе недостаточно значимыми для подобного рода дел сущностями.

Так и Лель, несмотря на свое исключительно божественное происхождение, пребывая долгие годы в статусе среднего порядка духа, храмов не удостоился, оттого и принимал молитвы, а вернее прошения, что ввиду содержания их исключительного и молитвами назвать стыдно, в святилищах, матери его предназначенных, а то и вовсе собирал то тут то там редкий людской ропот.

Лель приходился родным сыном, или тем, кто в Прави имел обычай так зваться, великой Ладе, что особо почиталась людьми, будучи одной из перворожденных богов, а также властительницей любви, красоты и весенней пахоты. Однако же достались ему от нее в надел лишь чувства первые да полные страсти, коим веры в народе во все времена было не много. Меж тем брат его родной, Полель, оказался занят куда более важным делом: людей нерушимыми узами связывает, на жизнь счастливую и плодородную благословляя.

Так и повелось, что Полель был на свадьбах гостем желанным, невидимый глазу почести собирая, встал подле матери он в Прави великой, тогда как сам Лель, в Яви обосновавшись, по свету странствовал, время от времени поручения исполняя семьи своей над миром возвышающейся, да ни ногой без причины весомой в него не ступающей.

Вот и сейчас велено было Лелю не позднее средины изока явиться в град Корчев, чтобы союз знатный одарить любовью пылкой да лаской что цветы яблони нежной – видать ни того ни другого в достатке в нем не было, а князь уж шибко молился, дары многочисленные к храмам матери да брата лелевых возлагая. Смилостивились над ним всемогущие боги, Леля в ответ послав. Но это уж как посмотреть…

Сам Лель от дела ему порученного особого восторга не испытывал. Много ли пользы, думал он, от его помощи, если страсть в один миг рассеется, а супруг камнем на шее болтаться останется, что к земле пуще всякого прочего иных тянет. Тем не менее лишних вопросов он как водится старался не задавать – в конце концов, куда ему духу простому судить о союзе, небесами, чтоб их, благословленном.

Впрочем в последние пару сотен лет Лель вовсе к полемике не был склонен, стараясь избегать острых углов и встреч со своей глубокоуважаемой семьей, состоящей, по его скромному мнению, из сущностей занятых исключительно собственным увеселением. Не прекращали греметь словно исполинские колокола в Прави пиры; божественными яствами уставлены столы, покрытые скатертями о золотых нитях, разносятся ударяясь о небесные своды мелодии самогудов¹⁷, тогда как Явь уже давно приютила зло на землях своих и в душах людей, их топчущих.

Честно сказать, услышанное Лелем на площади не было ему в новинку. Дни, проведенные бок о бок с простыми смертными, складывающиеся в лета, давно дали понять ему, что люди без каких-либо раздумий променяют одну жизнь на десять или двадцать других жизней, а то и вовсе на личное счастье.

Картина становится еще более одухотворенной, а возможно и начинает отдавать нотами праведничества, когда выбранная, нередко образом далеко не случайным жизнь, обрывается во славу богов. Кто же осудит добрых служителей, защищающих семьи свои да соседей и уважающих порядки божественные?

Вот и Лель не мог. Точнее, мог, но не в той мере, которая бы могла повлиять на порядок, что был прочен словно вековые горы и подобно им же холоден к чувствам и нуждам людей, копошащихся подножья. Время, как известно – единственное, что способно превратить горы в прах. На время Лель рассчитывал и в этом случае, надеясь, что однажды человеческие чувства и воспеваемая всеми чистота души возьмут верх, над поселившейся в сердцах тьмой и страхом перед с годами не ставшим менее враждебным миром.

Тем не менее время – штука коварная, и истирая в песок подверженные тлению людские тела, оно лишь едва задевает то, что есть их сущность. Похожи друг с другом идущие в Навь: прижимают к небьющемуся сердцу дары предсмертные, словно ценную ношу несут с собой страхи и горести в жизни земной изведанные – все заберет с собой Забыть-река¹⁸, да не исчезнет оно во век.

Лелю не было особого дела до того, что творится в душах, на которые он самолично повлиять не способен, да и не мог он остановить каждого, кто задумает свершить смертоубийство.

«Такова жизнь», – продолжал уговаривать он себя, да только ноги сами несли его мимо изб, в чьих еще не задвинутых¹⁹ на ночь окнах люди, готовясь ко сну, собирались гасить лучины²⁰; мимо плохо огороженных дворов, не украсть пару кур с которых казалось преступлением не меньшим, чем все же украсть их; мимо, несмотря на многие тяготы, все еще казавшейся мирной крестьянской жизни, что потребовала за себя мизерную плату в виде уже и без того умирающего мальчишки.

Стараясь следовать за внезапно покинувшим толпу мужчиной как можно более незаметно, Лель то и дело замедлял шаг и уже практически потерял его из виду, когда наконец уловил грязно-белый всполох одежд, скрывающихся за маленькой дверью одного из домов.

На мгновение Лель опешил – отправляясь в своеобразную погоню за показавшимся ему подозрительным из-за полыхавшей на его и без того грозном лице жажды расправы крестьянином, он не успел продумать ни единого шага, что мог бы предотвратить непоправимое.

Ускользающее словно песок сквозь пальцы время почти физически ощущалось застывшим посреди незнакомого двора Лелем.

Все еще было тихо.

Отсутствие последовавших за появлением в избе мужчины криков и каких-либо иных шумов не могло его не радовать, однако и особенного успокоения не приносило.

«Да, что я в конце концов сделаю?!» – от досады Лель был готов по-детски притопнуть ногой, а лучше и вовсе пнуть какой-нибудь пень. Как назло, ни одного такого на глаза не попадалось.

Сомнения разрывали то, что могло бы называться его сердцем. Лель уже тысячу раз зарекся не лезть в дела смертных, если они не касались молитв о внимании соседа-кузнеца или помощи с мужским бессилием.

Это все куда проще и понятнее, чем убийства!

«Бах!»

Из избы послышался грохот, заставивший погрузившегося в собственные мысля Леля вздрогнуть всем телом. Мешкать было нельзя. В следующее мгновение он уже стоял на пороге распахнутой настежь двери, однако не смог сделать и шага в темноту сеней, тут же наткнувшись на того, кого ранее преследовал через всю небольшую деревню.

На поселение уже давно опустился вечер, однако того малого количества света, что лился из низкого дверного проема позади Леля, было вполне достаточно для того, чтобы осветить фигуру, стоя в узком проходе, казавшегося особенного здоровенным, средних лет мужчины, чьи глаза даже в темноте сверкали гневом, а руки сжимали немного погнутую ржавую кочергу:

– Что тебе здесь нужно?

Судя по тому, что мужчина не казался удивленным его внезапным визитом, а даже напротив, можно сказать, подготовлен к нему, остаться по пути незамеченным у Леля не вышло.

Не то чтобы убежденный в собственной рассеянности, которую не раз подмечали и его многочисленные братья, он рассчитывал на особый успех. Попытаться стоило.

– Иду, значит, мимо, слышу – упало что-то. Дай, думаю, зайду спрошу, все ли нормально. Вдруг чем помочь нужно, – Лель неловко развел руками, которые по своему обыкновению не знал куда деть во время разговора, тогда как его взгляд судорожно бегал по помещению в поисках того, чем можно было бы обезвредить противника.

Вид насупившихся бровей и руки, покрепче сжимающей кочергу, дал Лелю понять, что ответ не пришелся местному по вкусу.

К счастью, нападать тот также не спешил, а с сомнением рассматривал едва перешагнувшего порог Леля, очевидно, пытаясь прикинуть, что вообще может предъявить ему безоружный и значительно уступающий ему в размерах юноша.

На несколько мгновений сени заполнило молчание, а в остановившемся в районе головы Леля взгляде мужчины промелькнуло недоумение.

Венок.

Пожалуй, в сложившейся ситуации, без видимого повода нацепленный на голову венок полевых цветов, что и без того не редко вызывал вопросы, делал его вид и вовсе нелепым. Однако же снять его для Леля означало потерять чуть ли не единственную доступную связь с Правью.

Не сказать, чтобы перспектива не казалась со временем все более заманчивой.

«Бах»

Новый грохот, уже куда более громкий, раздавшись из глубины избы, разорвал туго натянутую нить напряжения. Грозное выражение лица мужчины резко сделалось будто бы обеспокоенным:

– Коли правда так – ступай прочь. Без тебя забот хватает.

Метнув взгляд ко внутренней двери, он тут же, но уже с куда меньшим интересом, но все также колко посмотрел на Леля:

– А коли тебя эти прислали – передай, что мы с братом и сами жить не желаем бок о бок с волками, что шкуру спасая родства не помнят.

Лель едва удержался от того, чтобы стукнуть себя по голове. Все это время перед ним был вовсе не преисполнившийся общественным долгом местный, а тот самый старший брат калеки, вокруг которого развернулся весь сыр-бор.

Будто бы в подтверждение настигшего его осознания из избы, за дверью которой несколькими мгновениями ранее скрылся мужчина, послышались надрывный кашель и едва различимое шарканье, будто бы по полу к двери тащили небольшой мешок.

– Все хорошо, – звучавший до сих пор довольно грубо голос заметно смягчился.

Боле не имея на своем пути препятствий, Лель прошел вглубь дома, тут же отмечая удивительно большое пространство избы.

Притормозив у самого входа, он вскинул взгляд на матицу²¹, однако тут же перевел его на едва стоящую на ногах хрупкую человеческую фигуру, чьи углы в слабом отблеске лучины за спиной выделились особенной остротой, и которую сейчас так бережно поддерживал его новый знакомец:

– Нам нужно идти.

Опустив не проронившего в ответ и звука подростка на покрытую сеном и ветошью скамью, приходившуюся тому лежанкой, мужчина едва не спотыкаясь принялся метаться по избе из стороны в сторону, закидывая что-то в небольшую вышитую лентами котомку и будто бы совершенно не обращал внимания на присутствие в доме постороннего. Предметы то и дело выскальзывали из его рук и больше самому себе нежели кому-то он продолжал повторять: «Все хорошо», постепенно переходя на неразборчивый бубнеж.

– Куда вы пойдете?

Спокойный голос Леля даже ему самому показался чем-то инородным в атмосфере паники и еще только набирающего свою силу тихого отчаяния братьев, на чью долю одно за одним выпадали тяжелые испытания.

Естественно, сомнений в личности присутствующих не оставалось, что несказанно уже успокоило и даже слегка взбодрило Леля – в ближайшие часы никаких жертв богам или прочим сущностям ждать не приходилось. Однако же едва тронувшая его губы улыбка тут же обожгла их, а исчезнув, унесла с собой и все мало-мальски светлые мысли. В конце концов радость, вызванную чем-то подобным, Лель посчитал высшей формой разочарования в людях.

Все еще ожидая ответа на свой вопрос, он с интересом рассматривал внутреннее убранство избы, если таковым можно было назвать встретившие его практически полностью голые углы. То, что ранее показалось ему большим и просторным помещением, на деле оказалось лишь видимостью, созданной отсутствием в избе какой-либо утвари, свойственных обычаям северных поселений украшений, служащих одновременно оберегами от злых духов и непрошенных гостей, а также многих других предметов, попросту необходимых для ведения быта.

Крепкий и массивный дубовый стол в углу комнаты особенно ярко контрастировал с одиноко стоявшей на нем миской недоеденной каши.

– Как думаешь, тебя уже хватились? – будучи очевидно проигнорированным Лель и не думал сдаваться. – Все были очень заняты, но уверен, не я один видел, как ты, стремглав бежал с чего бы то там ни было у вас на площади. Говоря начистоту, я перво-наперво принял тебя за одного из желающих принести твоего брата в жертву, оттого сразу и бросился в погоню. Однако они тебя знают и уж наверняка раскрыли намерение увести жертву из-под носа. Сколько времени им понадобится, чтобы, схватив веревки да вилы явиться сюда?

Поток вопросов подействовал на мужчину не хуже опрокинутого ушата ледяной воды, заставив того наконец приостановить сборы и перевести, наполнившийся чуть большей осмысленностью взгляд на привставшего на лежанке брата, чье лицо от услышанного застыло в испуганном, но в то же время безысходно-смиренном выражении. Кажется, они оба уже предполагали подобный исход.

Плечи мальчика подрагивали и в оранжевом свете лучины, едва освещающей место у стола Лелю, наконец, удалось рассмотреть Еремея получше, однако, даже не приглядываясь, он уже понял главное – болезнь мало что оставила мальчишке от его прежнего облика.

Если ранее Лель представлял себе на его месте походящего ростом и статью на старшего брата пятнадцатилетнего юношу, то теперь он видел перед собой щуплого, даже с учетом жизни впроголодь, ребенка, которому никак нельзя было дать больше тринадцати. Его широко распахнутые глаза были залиты местами уже почерневшей кровью и казались особенно выпученными на фоне сильно ввалившихся щек, тонкая кожа которых, казалось, плотно обтягивала череп заранее очерчивая его форму. Когда-то явно кудрявые, как и у самого Леля, короткие волосы сейчас представляли собой тусклую жухлую солому, при взгляде на которую Лель невольно потянулся к собственной макушке, будто бы проверяя, что с его собственными волосами все в порядке.

При взгляде на него становилось понятно, что «не жилец», оброненное в отношении мальчика на площади, было не так уж далеко от правды – идущим на поправку мальчика точно нельзя было назвать, а подъем, совершенный чуть ранее, скорее всего, отобрал у него и последние силы.

– Почему я должен тебе отвечать? – и без того не блещущий терпением мужчина терял его последние капли, а вцепившийся словно клещ Лель никак не способствовал их скорому отбытию, напротив замедляя процесс сборов и, очевидно, стремясь нагнать страху на его и без того беспокойного младшего брата.

– Нам действительно нужно уходить. Но твой брат слаб. Это значительно осложнит путь, – с каждым новым словом мужчина все больше убеждался, что вдохновенная речь не была ответом на его вопрос. – Да и мне ли тебе объяснять, что по округе бродит зверь, разрывающий людей, овец и всякое такое на куски. Неужели надеешься на удачу? Что-то незаметно, чтобы она за вами следом шла. Если тебе интересно мое мнение, народ у вас не такой отчаянный как ты и на ночь глядя никуда не сунется – какая разница вести вас к зверю или позволить самим на него напороться. Засветло у нас куда больше шансов.

– У нас? Кто ты, черт возьми, такой и почему продолжаешь повторять это «мы»? – в голосе появился нажим. – Уходи подобру- поздорову. Нечего тебе здесь делать.

«Неужели это все, что тебе удалось услышать?!»

Не сдержавшись, Лель цокнул языком, тут же падая на скамью неподалеку от Еремея.

– Я ответил уже на два твоих вопроса, тогда как сам не получил ответа ни на один из своих, – тон его голоса сделался чрезвычайно дружелюбным, что резко контрастировало с выраженным им ранее недовольством, тем не менее широко распахнутые голубые глаза и мягкие черты улыбчивого лица мгновенно располагали к себе собеседника, стоило тому ослабить защиту. – Кроме того, я так и не услышал твоего имени. Если что, я не нежить, так что не подменю тебя на полено или вроде того²². Или в ваших краях принято скрывать имена до гробовой доски даже от друзей? Разве это не усложнит наше общение в пути?

Крестьянин продолжал смотреть на Леля взглядом полным сомнений, однако же с начала их практически одностороннего разговора успел немного расслабился, будто бы начиная привыкать к заполошной манере общения нового «друга»:

– Да ты ведь и сам не представился. Я вообще в первые тебя вижу.

Наконец нашелся мужчина и к Лелю обратились сразу две пары глаз.

Называть смертным свое настоящее имя было привычкой лишь готовящейся кем-то поужинать нави, тогда как среди богов было совершенно неприемлемым.

Вряд ли кто-то мог заподозрить в этом хоть и красивом лицом, но все же довольно посредственном всем прочим юноше шкодливого духа, дарующего страсть в любовных делах, однако же проявляя требуемую осторожность, практически с самого начала своих скитаний по Яви, Лель то и дело примерял на себя новые имена.

– Миролад.

Выдав первое пришедшее в голову имя, Лель широко улыбнулся, тут же схватив для крепкого пожатия руку до сих пор растерянного от присутствия незваного гостя Еремея.

– Можете считать меня неравнодушным путником, что не видит в смерти добра и общинного блага.

– Меня Деяном звать.

Слова гостя определенно пришлись ему по душе, заставив уголки губ на его простом мужицком лице приподняться в сдержанной улыбке. Последний тонкий лед наконец растаял под вездесущими лучами освещающего избу изнутри летнего солнца, что теперь так ярко играло своими бликами в волосах Леля, притворяясь последними всполохами умирающей лучины.

Вскоре прогоревшая до конца лучина была заменена на новую, с дубового стола исчезла одинокая глиняная миска, а на ее месте появился куда больший в размерах чугунок с только что разогретой в печи пшенной кашей.

Будучи духом, Лель не нуждался в человеческой пище для утоления голода и насыщения тела силами, тем не менее пренебрегать радушием хозяев себе никогда не позволял, доедая все что дают до последней крошки.

Пар струился тонкими отражающими мягкий желтый свет нитями к потолку предавая на первый взгляд бедному столу необходимые доброму, хоть и слегка запоздалому ужину оттенки теплоты и домашнего уюта, которых Лелю не доводилось испытывать уже довольно давно.

«Будь сия страва
Чиста и здрава,
От Богов да Земли даждена
Хлеб да соль!»

– зычным голосом произнес Деян, на что Лель незамедлительно ответил: «Жива хлеба ести!» и уже было приступил к трапезе, когда в глаза ему бросилось явное несоответствие – на столе стояло лишь две миски, тогда как в доме их определенно было трое.

Лель озадаченно рассматривал пустой стол рядом с теперь полулежащим на двух свернутых наспех тулупах Еремеем:

– Ты не хочешь есть?

Понявший, что обращаются именно к нему, Еремей растерянно распахнул свои большие болезненно-красные, а в полумраке избы казавшиеся и вовсе черными из-за расширенных зрачков, глаза.

Будто бы забыв о собственной немоте, мальчик открыл рот, но тут же захлопнул его, словно сам испугался раздавшегося из него надрывного хрипа, и тут же, отводя взгляд, стыдливо помотал головой.

– Уже утром пытался накормить. Вряд ли сейчас что-то есть сможет, –напряженно пояснил пантомиму Деян.

– Лекарь сказал, что болезнь на живот легла, теперь что ни ест – почти все наружу лезет.

Лель еще раз осмотрел хрупкую фигуру мальчишки, практически полностью состоящую из острых углов и глубоких впадин.

Удивительно, что за пару месяцев тот вовсе не помер с голоду.

– Где у вас самовар? – взгляд Леля забегал по углам в надежде самостоятельно отыскать нужный предмет.

Почесав затылок, Деян неловко усмехнулся, вслед за Лелем принимаясь осматривать комнату, будто бы и сам не знал, что мог здесь обнаружить:

– Нет его, сгорел намедни – не уследили.

– Сгорел?!

Даже его рассеянность никогда не приводила к сожжению самовара!

Лель покачал головой и тихо хмыкнув, полез в расшитую многочисленными растительными узорами, а оттого аляпистую калиту²³ поочередно выуживая оттуда бутыльки и мелкие свертки пергамента.

– Ты травник? – мгновенно сообразил наблюдавший за этим Деян.

– А? – занятый перебором вещей Лель не сразу понял вопрос. – Нет, понахватался от деда. Тот кем-то вроде лекаря был, люди часто к нему ходили, а я рядом сидел. Что-то запомнил.

– Ты сам откуда будешь?

Деян явно пытался разузнать больше о новом знакомом, но этот его вопрос был мастерски проигнорирован Лелем, переключившим все свое внимание на младшего из братьев.

– Пей!

В его руке своим эмалированным боком переливался маленький глиняный сосуд, увидев который старший забеспокоился:

– Что это?

– Обычный капустный сок. После него, думаю, и краюшку хлеба можно будет. Лекарь не наказывал пить такой? Или может быть велел принимать что-то другое

Деян понуро покачал головой.

– Ивы кору говорил жевать… А больше ничего и не сказал вроде…

– Что за шарлатаны нынче людей калечат…

Куда в конце концов смотрела твоя жена?! Детей она тоже ивой при любой хвори кормит?

Не успели последние слова развеяться в тишине избы, как Лель резко захлопнул свой в очередной раз оказавшийся в порыве чувств болтливым рот. В избе повисло молчание, в котором при большом желании можно было услышать, как Лель мысленно корил свой длинный язык.

– С чего взял, что я женат?

Попытавшись обернуть ситуацию в свою пользу, Лель одарил его выразительным взглядом, демонстрировавшим, что ответ на вопрос очевиден.

Но то ли полутьма не позволила собеседнику различить его глаз, то ли Деян и вовсе был туг к намекам, а маленькая затея Леля с треском провалилась. К счастью, сам Деян понял его молчание по-своему, а потому решил пояснить собственное замешательство:

– Ты же не местный, а жену и детей я дней восемь назад в отчий дом отослал.

На лице Леля расцвела неловкая улыбка:

– Я всего лишь предположил, – поспешил признаться он. – Да и было бы странно, если в свои годы ты до сих пор без жены ходил.

Деян кивнул, соглашаясь с разумностью его доводов.

После позднего ужина до рассвета оставалась еще пара часов. Лель достал из-за пазухи аккуратно выструганную свирель.

– Нам бы гостей незваных не проспать, да и с музыкой всяко веселей, – пояснил он, поймав на себе удивленный взгляд.

Заиграла тихая и ненавязчивая мелодия.

Устроившийся возле сонного брата Деян на мгновение все же прикрыл глаза. Мелодия набирала темп и от тихого шелеста листьев постепенно перешла к подобию бурного весеннего ручья, рядом с которым они с братом и другими соседскими ребятами еще кажется не так давно, пытаясь столкнуть друг друга в воду, весело напевали:

Разливался родник ключевой,
Белый, снеговой:
По чистым полям,
По синим морям,
По мхам, по болотам,
По зелёным колодам.
Царь едет жениться,
Царевна велит воротиться:
Сама к тебе буду,
Летом – в карете,
Зимою – в возочке,
Весной – в челночочке!

Наполнившая избу мелодия отдаленно повторяла мотив забавной песенки, однако же лилась куда более мягко, будто бы против воли игравшего ее Леля стремясь захватить любого слушателя в объятия сна.

Из мыслей Деяна выдернуло слабое движение слева – немного сменив положение скорее всего затекших от долгого лежания конечностей, Еремей продолжил свой сон.

Слегка развернувшись к брату, Деян вытащил соломинку из спутавшихся светлых волос, напоследок бережно пригладив их, словно те и в самом деле были сделаны из сухой речной травы, готовой рассыпаться от любого неловкого к ней прикосновения.

– Он давно так спокойно не спал, – зачем-то пояснил Деян, поймав на себе задумчивый взгляд Леля, однако в ответ ему послышалось то, что в одно мгновение выбило его из охватившей неги:

– Он тебе так дорог?

Ответ тем не менее казался очевидным.

– Он моя кровь, мой родной брат. И… я обещал родителям позаботиться о нем. Он самое дорогое, что у меня есть…

– А как же семья?

– Это другое, – Деян прикрыл глаза, всем своим видом давая понять, что тема закрыта.

– И жизнью ради него пожертвуешь?

– Да.

Решив, что тема, и правда, себя исчерпала, Лель снова поднес к губам свирель, чья мелодия, воспользовавшись отведенными ей крупицами ночи, унесла своих слушателей в мир грез о далеком и безоблачном прошлом.

Глава 2. Три сосны²⁴ – Часть первая

До рассвета оставалось немного времени, по меньшей мере, половина часа²⁵, однако первые лучи солнца уже надорвали тьму, плотной пеленой укрывшую простирающееся на длину взгляда поле, танцуя то тут, то там холодными отблесками пронзившего ее меча.

Во мраке тесных сеней трое готовились к пути, мало отличающемуся от побега, в последний раз проверяя все необходимое. Наступившее, не по-летнему студеное, утро словно дым развеяло теплую атмосферу, что едва успела воцариться среди них. Ни один не решался произнести ни слова, будто бы то могло в один миг порвать до сих пор лишь сильнее натягивавшуюся нить напряжения.

За дверью их поджидала полная неизвестность, что сама по себе была на порядок страшнее беснующейся толпы селян или же раздирающей плоть пасти кровожадного зверя, ведь именно от нее было никуда не деться и именно она была для путников одновременно и худшим, и лучшим исходом их отчаянной попытки спасти невинную жизнь.

Сам же Еремей, придерживаемый братом, казалось, был готов вот-вот провалиться в такой желанный, ввиду своей редкости, сон, из которого его так вероломно ни свет ни заря выдернула пара спасителей.

Лишь приоткрывшись, его красные от застывшей в них крови глаза вновь смыкались. Мальчишка пошатывался. Не ясно, выдержали бы его исхудавшие от голода ноги и мигом дольше, если бы огромные, по сравнению с его собственными, руки брата не прижимали все ближе, едва не удерживая на весу хрупкое юношеское тело.

Вид мальчишки вызывал в Леле чувство скорби, которое, как он сам полагал, должно было давно притупиться после всего, что ему довелось повидать за время скитаний по землям Яви. Едва ли не с первого взгляда на Еремея в горле его появился ком, до сих пор не желающий куда-то уходить, напротив, разрастаясь и сдавливая внутренности, стоило лишь единожды развить копошащуюся в голове мысль о судьбе братьев.

– Давай сюда.

Не дожидаясь реакции, Лель выхватил из рук Деяна котомку²⁶, в которую была собрана их скромная провизия и пара необходимых в дороге снастей.

– Ты же видишь – он не может идти сам. Будем ковылять – нас умудрятся схватить даже те, кто проснется к полудню.

Глаза Леля были куда меньше подвластны лишающему остроты зрения сумраку, а потому сейчас, в тайне, он имел возможность наблюдать растерянность на лице старшего из братьев.

«Неужели я выразился неясно?»

Лель вздохнул.

– Возьми его на руки и… – его взгляд обвел бедное убранство полупустых сеней,накрой чем-нибудь – сейчас сыро, а его тело куда слабее обычного – только так уморишь… Да и днем, глядишь, ненароком солнце припечет.

Деян, чье беспокойство о брате в преддверии выхода за пределы дома, казалось, стало лишь сильнее, не мог не согласиться со словами на удачу посланного им помощника, а потому закинутый на закорки Еремей вскоре был надежно скрыт от солнца и чужих глаз найденной в избе ветошью, отличаясь от укутанного в саван покойника лишь тем, что его тонкие словно голые кости руки, с удивительной для них силой, сами обхватывали шею брата.

На удачу, во дворе расположившейся почти у самого края деревни избы не было ни души. Взволнованных событиями последних часов беглецов встретило самое что ни на есть спокойное и умиротворяющее своей безлюдной тишиной летнее утро. Никто не собирался препятствовать их попытке покинуть эти места. По крайней мере конкретно в данный момент.

Несмотря на все опасности, с которыми им возможно лишь предстояло столкнуться, в сердцах братьев и преисполнившегося к ним сочувствием Леля зажегся слабый огонек надежды на то, что путь окажется куда проще, нежели они того ожидали.

С каждым их шагом прочь вероятность погони становилась все более призрачной.

Лель, однако, и вовсе не думал, что теперь хоть кто-то осмелится броситься вслед за пересекающими едва освещенное солнцем поле фигурами, ведь едва заметно рассекающая рожь тропа, по которой они следовали – была ничем иным, как прямой дорогой к похоронившему под своими ветвями множество местных мужей лесу.

– Те, кто в силах своих не уверен, в лес за нами так и так не отправятся – одно дело двое человек, другое – Леший, али иная какая нечистая. Не так они смелы и дурны, чтобы животами своими за соседей лечь. Те же, что подюже вряд ли вперед скумекают, что мы к лесу двинем. А когда поймут, так с голыми руками туда никто не сунется, а мы за время их сборов уже далеко отойдем. Коль повезет, и вовсе преследовать не решатся, – объяснял часом²⁵ ранее Деян свой план.

– А мы значит решимся?

Было очевидным, что место, куда не осмелится сунуться группа сильных мужчин не окажется приветливым пристанищем для безоружных беглецов, один из которых немощный и не способный устоять на собственных ногах юноша.

– И мы – нет. Что бы в лесу ни водилось, нам троим с ним не справиться – пойдем вдоль опушки. Деревья там густые, с деревни нас на таком расстоянии точно не увидят, да и Леший, глядишь, по опушкам не шарится.

Последнее Лелю казалось довольно сомнительным. Они до сих пор не знали, что убило аварского посла, прежде позволив ему выбраться к той самой опушке. Проверять же лично, что за зло поселилось в лесу, совершенно не хотелось. В конце концов, даже будучи бессмертным, Лель оставался простым, не наделенным особыми силами, а уж тем более боевыми навыками, духом страсти и, в случае чего, вряд ли смог бы уберечь от опасности сразу двоих.

К счастью, лес, в ветвях которого радостно играл легкий ветер, заставляя листья многочисленных деревьев переливаться в свете еще не опаляющего жаром, но уже заливающего все пространство утреннего солнца, выглядел довольно обычным. Время от времени глядя по сторонам, Лель изучал местные колориты, на которые вчера из-за свалившихся на него событий не обратил никакого внимания.

Пестреющий свежей зеленью и наполненный голосами уже давно проснувшихся птиц лес разительно отличался от мест, в которых Лель привык коротать большую часть своего времени, а также совершенно не соответствовал его представлениям о месте, где гости оказывались разодраны на клочки, стоило им лишь оказаться в его пределах.

Странным во всем этом умиротворяющем пейзаже Лель с уверенностью мог назвать лишь одно – темной энергии здесь было не больше, чем в покинутой ими избе братьев.

Если все эти убийства принадлежат самому что ни на есть обычному оголодавшему и случайно забредшему сюда волку или медведю, он будет даже немного расстроен.

Совсем капельку.

– Красиво здесь, правда? – из мыслей вырвал явно заметивший его взгляд Деян, за спиной которого завозился разбуженный ударившим в самое ухо басом младший брат.

Лель широко и белозубо улыбнулся, добавляя света и без того изобилующему им месту:

– Да очень.

Деян любовно обвел взглядом открывшийся им пейзаж.

– Когда Еремею было лет пять мы сюда ходили с соседскими детьми в хоронушки²⁷ играть. Я тогда, конечно, уже в пору зрелости вошел и забавы оставил, но до того он жалостливо просил, что не мог ничего поделать. Да и не отпускать же его совсем одного… В деревне они играли, конечно, да под ногами у всех путались, приходилось откладывать все дела и идти сюда…

На миг в его глазах промелькнула грусть, тут же сменившаяся холодной решимостью, придав его и без того мужественному лицу еще более волевой вид.

– Не думал, что однажды придется здесь хорониться взаправду… от тех же…

– Все наладится, – поспешил приободрить его Лель, – скоро мы выйдем к дороге, а там уж день другой и с семьей свидитесь.

Далеко живет родня твоей женушки? Не дойдет ли до них дурная молва? А то, смотри, может место иное подыскать нужно. Слышал на западе тишь да гладь…

Эмоционально жестикулируя руками, Лель обернулся к своему собеседнику лишь для того, чтобы осознать, что шедший все время по левую руку тот теперь остался далеко позади.

Вперив взгляд в землю, тот недвижимо стоял на прежнем месте, не сделав ни шага.

– Я что-то не так сказал? – осторожно предположил Лель, подходя ближе.

Деян покачал головой, после чего едва слышно выдохнул:

– Нету у меня больше жены.

– Нет?

Не ответив, мужчина продолжил путь.

– Погоди! – в мгновение Лель вновь оказался рядом с ним. – Как это «нет»?! Куда бы ей подеваться?!

– Потише. Твои вопли слышны и на той стороне поля, – тут же осадили его, однако лице на возмущенного собственным непониманием Леля не проявилось ни капли смущения или раскаяния.

– Вчера ты сказал, что отправил жену и детей в отчий дом, но ведь от этого вы не перестали быть семьей, да и они не могут оставаться там вечно! Вы поссорились? В любом случае, ее сердце, наверняка, болит за тебя и брата. Неужели она не будет рада увидеть, что вы оба живы?

– Как ты узнал, что у нас были дети?

Сам того не ожидая, он все же смог заставить на мгновение замолчать заваливающего его вопросами юношу. Тем не менее молчание не длилось долго:

– Я нашел соломенную куклу в сенях, вряд ли она твоя или принадлежит чьему-то чужому ребенку.

– Куклу? – лицо Деяна приняло неясное выражение. – Забыли видимо… и так много вещей с собой взяли.

– Да я бы сказал практически все… – неуверенно хмыкнул Лель, вспоминая встретившую его голыми углами избу. – Так, от чего же теперь ты говоришь будто нет у тебя никакой жены? Узы брака священны, а у детей должен быть отец… да и она…

– Узы? – Деян поднял на него полный боли взгляд. – Эта женщина сама их разбила своим уходом. Сама сказала, что боле не считает меня мужем…

– Разве ты… «не отослал ее сам» хотел было добавить Лель, но его вопрос оказался понят и без этих слов.

– Она бросила нас. Она… и без того недолюбливала Еремея, а больной он ей и вовсе покоя не давал. Еще когда он в себя пришел, сказала, мол, мороки с ним не оберешься и… – последние слова застряли в горле мужчины.

Лель не торопил его, однако же слушал с особым вниманием, боясь упустить хоть слово.

– Сказала… что лучше бы он умер.

На опушке повисло молчание. И хотя Лель, видевший больше обычного человека, отчасти понимал обе стороны, комментировать подобное он не спешил.

Так и не дождавшись каких-либо слов, Деян продолжил, будто бы сам неистово желал выговориться хоть одной живой душе:

– Мать наша, сколько ее помню, здоровьем была слаба, – его голос хрипел, а глаза уставились прочь от Леля, от чего казалось, что и говорит он вовсе не с ним, а с неведомым духом леса. – Не знаю уж, что до меня было, да только при мне у ней дитя три али четыре все мертвыми рождались. Где мы раньше жили, ее за проклятую почитать стали, от того мы сюда и перешли. А тут уж и Еремей на свет появился. Ждала его очень матушка, но едва разродившись, померла… А там захворал и отец. Нам болеть, знаешь ли, не разрешал, говорил, лекарей нынче путевых днем с огнем не сыщешь, а сам так и слег. На три лета всего, считай, мать пережил. Мне он наказал строго Еремея как зеницу ока беречь, дескать, единственный он у меня от них остался. А я что? Я ж и сам все тогда понял. Трудился за семерых: соседям чем мог помогал, скотиной занимался всякой. Как-то возил в соседнюю деревню пух, там Забелу и встретил. Семья у ней большая, да все девки – отец только рад был их замуж поскорее отдать, а у меня и дом, и хозяйство, да все на нас двоих – женской руки не хватает. Забелка, правда, первое время по дому скучала, да не век же ей подле матери ходить. Я в ней души не чаял, да только через время заметил – не лежит у ней сердце к Еремею, чужим она его что ли считала… А как Гожа, дочь наша, родилась, так и вовсе на него волком смотреть стала: то еды не додаст, то работу какую тяжелую свалит. Я дурак, хоть и бранился на нее, но ни разу и руки не поднял – все спускал. Не думал, что змею на груди пригрел. А вот как беда пришла, тогда ее характер змеиный и вскрылся – отказалась Забелка Еремею помогать, скандал закатила, да и ушла… Сказала, знать меня не желает, да и видеть тоже. Дескать, я и не отец вовсе, раз о брате больше, чем о детях пекусь… А разве ж то за одно почитать стоит? Разве ж могу я о нем не печься, коли родители мне его на попечение и оставили? Неужто и он мне не родная кровь?

Округлившиеся от охватившего его к концу речи возбуждения глаза Деяна сейчас вопрошающе и даже как-то загнанно смотрели на Леля, словно ища поддержки в случайном свидетеле этой слабости.

Тот же видел перед собой человека, отчаянно сжимающего в руках последнее, что у него осталось в этом и без того безрадостном мире, и пытающегося снискать одобрение любого, кто согласится выслушать историю о настигшем его в самый пик жизни отчаянном одиночестве. Еще мгновение и тот был готов разрыдаться на плече едва знакомого юноши.

Лель неосознанно сделал полшага назад.

– Я сам в Корчев иду, – неуверенно начал он, – у меня там лекарь знакомый. Глядишь, чего путное скажет. Страшное дело, от мальчишки кожа да кости – не ровен час последний дух испустит.

Будто бы в подтверждение его слов из-за спины внезапно Деяна послышался болезненный стон, от которого тот сам поежился словно от резкой боли.

– Подсоблю чем смогу.

На губах Леля расцвела мягкая улыбка.

Деян же, вернув себе прежнее спокойствие, кивнул. Однако не успел его едва раскрывшийся рот произнести слова благодарности, как мужчина приобрел весьма сосредоточенный вид, будто бы прислушиваясь к чему-то.

– Слышишь? – спустя пару мгновений одними губами прошептал он.

Весь обратившись во слух, Лель, тем не менее, так и не услышал ничего, что могло бы вызвать у его спутника тревогу. Ветер доносил до него лишь шелест листвы да едва слышное шебуршание мелких зверей и насекомых в густой траве.

Он отрицательно покачал головой, но тут же оказался грубо схвачен за руку.

Чуть ли не волоком внезапно встрепенувшийся и сорвавшийся с места Деян потащил его за собой, и, прежде чем Лель успел это осознать, мужчина уже обогнул несколько деревьев и успел значительно углубился в чащу леса, где кроны уже практически не пропускали внутрь солнечного света.

С каждым сделанным им шагом глаза Леля становились все шире, а сердце все сильнее наполнялось тревогой.

Также внезапно, как и схватил Деян вдруг одернул руку доселе крепко сжимавшую лелеву. На его лице читалось неподдельное изумление.

– Что за… – начал было он, однако тут же был перебит срывающимся возмущенным криком.

– Какого черта ты, по-твоему, делаешь?! – потирая горящее запястье, воскликнул отброшенный по инерции на траву Лель

Метнув неясный взгляд в сторону Деяна, он едва ли не в панике принялся осматриваться по сторонам.

– Cмерти ищешь?!

Вдохнув и выдохнув, он вновь обратил взгляд холодных словно лесные озера голубых глаз к стоящему напротив мужчине.

– Там, – взмах его руки, предположительно, указывал туда, откуда они пришли, – были видны прогалы, и мы могли контролировать ситуацию с обеих сторон. Здесь, за деревьями, не видно не шиша.

– То-то ты разглядел мужиков, что нами следом волочились, – Деян протянул Лелю руку, однако же тот, покачав головой, встал сам.

– Нужно было уходить, – немного смутившись из-за отвергнутой помощи, виновато пояснил Деян. – Лес они знают не хуже меня, так что, если бы остались и дальше на опушке, ты бы познакомился с ними лично. Не серчай, я ведь побыстрее хотел – чего языком то трепать, бежать нужно было…

– Я не слышал, чтобы за нами кто-то шел, – будто бы пытаясь найти подтверждение своим прошлым ощущениям, Лель вновь прислушался к шуму леса.

Было тихо.

– За нами, я думаю, пошли оставшиеся в деревне охотники. Они не первый год дичь загоняют, стало быть, умеют незаметно подкрасться, а я… ну, вроде как, знаю, что их выдает. Привык, наверное.

Мужчина пожал плечами, тут же вызвав стон сидящего на закорках брата.

– Лучше бы они зверя этого так резво ловили как нас…

– Я сам в этой части неплохо ориентируюсь, если поспешим, то, глядишь, получится затеряться. Нам до дороги отсюда чуть боле версты²⁸. Так и так срезать бы пришлось – не дело это, по опушке у самой деревни идти, да на дорогу прямо возле нее выходить – нас там как миленьких схватят, только и ждут.

– Сам намедни говорил, что ни шагу сюда не ступим. Ты как знаешь, а я не хочу быть разодранным на кусочки. Неужто тебе и брата не жалко, коли и его на верную смерть потащил?

– Сам знаю, – вновь потупил взгляд мужчина. – Своими глазами тело того авара видел… Но связанным у дерева и оставленным зверю али самому Лешему на истязание в качестве подношения мне хочется оказаться куда меньше, чем нарваться на него со свободными руками и ногами. Мы срежем всего лишь небольшой угол и выйдем к той части дороги, что подальше от деревни будет.

– А что, коли все же нарвемся на кого?

– Будем надеяться, что звери да лешие по углам не бегают, – вновь пожал плечами Деян.

Несмотря на все заверения мужчины о том, что глубоко заходить им не придется, лес, в котором путники решили скрыться от едва не настигшей их погони, постепенно сгущался, а спустя какое-то время стал и вовсе непроглядной чащей.

Путникам то и дело приходилось перешагивать через торчащие едва ли не на всю длину могучие, словно руки мифических богатырей, корни деревьев, лишь чудом избегая падения в очередной оказавшийся под ногами овраг. Тропы в этой части леса практически отсутствовали и до сих оставалось неясным, как и куда именно так уверенно двигался проронивший лишь пару слов с момента их неудавшейся встречи с охотниками Деян.

Солнечный свет уже довольно долгое время оставался неясным узором золотых нитей, вышитым на зеленом полотне плотно прижавшихся друг к другу пышных крон исполинских дубов и сосен, от чего повсюду витал запах сырости, которая, Лель был почти уверен, обычных людей уже могла бы пробрать до костей.

Оставленный за спиной, он мог без опаски разглядывать все, что встречал на своем пути, в попытках наконец понять, с чем именно они, теперь уже с куда большей вероятностью, собираются иметь дело.

Взвесив все «за» и «против», не без сожаления, в качестве основной причины напастей, свалившихся на деревню и ее обитателей, он все же выбрал Лешего, коих в лесах водилось не мало и чьи силы действительно позволяли натравить на докучавший ему народ какого-нибудь дикого зверя.

Однако даже эта версия не покрывала множества деталей происходящего и оставляла не меньшее количество вопросов, на которые он не мог дать ни одного точного ответа.

В целом, Леший был существом довольно двойственным. С одной стороны, в народе его причисляли к враждебной человеку нечистой силе, что, впрочем, часто не вредила кому-то целенаправленно и серьезно, а лишь подшучивала в своеобразной манере над незадачливыми гостями леса, оставляя у тех после неизгладимое впечатление. С другой – Леший представлялся людям справедливым и щедрым на дары хозяином леса, который и вовсе не станет вредить от одной лишь скуки, наказывая исключительно за ненадлежащее поведение в его владениях и проявление неуважения к их непосредственному хозяину.

Нередки были случаи, когда охотники или пастухи и сами искали с ним встречи, надеясь получить удачу в охоте, выпасе скота и прочих делах, касающихся леса и населяющей его живности, в обмен на различные дары и чествования в обрядах.

Однако же лишь повстречавший его мог рассказать, что Леший не являлся ни принимающим у себя гостей хозяином, ни помощником в повседневных делах, ни, тем более, шутником, поджидающим тебя за очередным деревом. Леший многолик и принимая самые различные облики, он выступал одновременно и зверем, и самой мелкой травинкой, и молодцем, повстречавшимся тебе на поляне, и вихрем, и безликим духом, что, возвышаясь над кронами самых высоких деревьев, день и ночь бродил средь них, невидимый человеческому глазу.

Леший был всем перечисленным и в то же время абсолютно ничем из того, что могло бы воспроизвести человеческое воображение.

Как, в общем-то, и любой другой дух.

За долгие лета своего существования Лелю довелось повидать множество лесов и не меньшее количество Леших, опасных и не очень, заключавших с людьми договоры и на дух не переносивших даже упоминания о них. И что ни говори, а этот лес, несмотря на тщетные попытки отыскать в нем хоть какие-то зацепки, пока что мало походил на владения взбесившегося лесного духа.

Пожалуй, напротив – ему, будто бы, и вовсе не было особого дела до того, что творится вокруг.

«Если здесь и есть Леший, то его ноги, или что там у него, скорее всего сломаны в нескольких местах», – посетовал на отсутствие хоть сколько-нибудь просматриваемой тропы Лель, в очередной раз запинаясь о торчащий из земли корень дуба.

«Или уже срослись в единственно верном для хождения по этому треклятому месту положении».

Подумав так, он посмотрел вперед.

Ноша его спутника должна была значительно усложнять процесс перепрыгивания кочек и корней, тем не менее, будучи довольно ладно сложенным мужчиной и, судя о всему, и правда не раз побывав здесь, Деян без труда двигался вперед, умудряясь при этом избегать всех тех неловких попыток растянуться на траве, что все это время совершал сам Лель.

– Мне кажется, мы отошли на достаточное расстояние, – подал он голос, вновь принявшись высматривать то, что могло бы подсказать ему дальнейшие движения, и мысленно добавил:

«И достаточное для того, чтобы даже половины наших разорванных тел не добрались до опушки».

– Сколько уж идем, а ни одна ветка у нас за спинами не хрустнула, да ни одна птица с ветки не вспорхнула. Сдается мне, потеряли твои соседи нас из виду. Неужто всех хороших охотников еще до меня пожрали?

Деян хмыкнул и бросил пару коротких взглядов по сторонам.

– Сейчас к поляне выйдем, а оттуда на восток – так к дороге точно пройдем. Не боись, совсем немного осталось.

На его лице появилась улыбка, однако тут же повернувшись к Лелю спиной мужчина вновь двинулся вперед.

– Так сколько именно нам идти до этой поляны?

– Тут рукой подать, – неопределенно махнул тот этой самой ручищей, едва не сбросив с плеч брата.

– Тогда на ней и передохнем, – Лель кивнул. – На брате твоем еще с утра лица не было, не думаю, что долгая тряска ему на пользу. Кроме того, ему бы лекарство принять, да поесть малость.

Ответа от едва промычавшего что-то вперед Деяна он уже не разобрал.

Как и было обещано, вскоре путники оказались на небольшой глухой поляне, ровно очерченной рядом стройных сосен, уходящих своими верхушками в наконец-то открывшееся взгляду небо.

Тем не менее долгожданная свобода от мельтешащих перед глазами стволов и окутанной тенью плотных крон зелени не обрадовала их так сильно, как могла бы – над лесом сгущались густые грязно-серые тучи, предвещая довольно сильный дождь, который никак не входил в их планы.

Раздался тяжелый вздох.

– До дождя нам из леса не выйти, – Деян опустил на землю свою нелегкую ношу. – Кроны довольно густые – под ними переждем, а там уж видно будет. Коль за время это нас не нагонят, так дальше двинем, а ежели… то… – он демонстративно развел руками, что, по всей видимости, должно было напомнить остальным о превратностях судьбы.

– До него все же нужно успеть поесть, – не дожидаясь согласия Лель запустил руку в котомку, после чего, немного пошарив в ней, выудил оттуда початый еще за вечерней трапезой черный хлеб и пару немного побитых за время пути яблок, одно из которых отдал сидящему на траве мальчишке.

– На… Ой, погоди!

Под вопрошающими взглядами обоих спутников он достал из собственной закрепленной на поясе калиты²³ глиняный бутылек.

Откупорил и проверив на запах так же протянул его Еремею.

Бледный словно тень юноша недоверчиво посмотрел на протянутую ему ладонь и тут же перевел на старшего брата загнанный взгляд, казалось, лишь больше покрасневших со вчерашнего вечера глаз.

– Ему ведь сегодня лучше. Вон, даже сидит сам, – неуверенно рассматривая бутылек, проговорил Даян и кивнул в сторону Еремея. – Что толку этот сок пить, он только больше с него спит, а нам еще идти сколько. А если охотники…

– Он с самого утра ничего не ел. Ему нужны хоть какие-то силы, чтобы до города добраться! – воспротивился Лель, метнув строгий взгляд сначала на одного, а затем и на второго брата. – И вообще, сидеть на голой траве, которая еще скоро и от дождя отсыреет, ему тоже не то, чтобы очень полезно. Ты бы хоть хвороста какого насобирал. Ветошью постелим и уже сносно будет.

Судя по тому, что, кивнув, мужчина тут же направился в сторону леса, на этот раз предложение Леля пришлось ему по душе.

– Твой брат порой чрезмерно беспокоится о тебе, – протянул Лель, уперев руки в боки и глядя вслед растворяющейся в листве кустарников спине Деяна. – У меня тоже есть брат, – продолжил он, не оборачиваясь на все так же скромного сидящего под деревом юношу, впрочем, и не ожидая от вынужденного собеседника особенной реакции на свои слова. – Но хоть из нас двоих я и старший, чаще всего именно ему приходится заботиться обо мне, – с его тонких изящных губ сорвался будто бы невольный горький смешок.

Его младшему брату, Полелю, что пользовался куда большей славой и почетом не только в Прави, но и на землях Яви, действительно нередко приходилось вытаскивать Леля из многочисленных и поражающих своей изощренной запутанностью передряг, заступаясь за него перед более влиятельной родней, а то и целыми ее собраниями, где едва ли не каждый шаг неудавшегося бога клеймили проявлением ребячества, глупости, а порой и несвойственной детям Лады заносчивости от обладания силой, что и отличала их в сущности от простых людей.

– Разве ребячливость и свобода духа не есть само существо того, кого почитают как бога любви и страсти? Какая любовь обойдется без свойственной молодости наивности, что высекает из души искры слепой веры в чудо, застилающей взгляд и зовущейся людьми влюбленностью? – как-то спросил у старшего брата Полель, утешая того после очередной выволочки от

Даждьбога, оставшегося в Прави по уходу Сварога за главного.

– Сам говорил, за последней пирушкой эти святящиеся во все стороны куелды²⁸ шутили, будто бы брат я не тебе, а дурачку Припекало.

Лель со всей уверенностью мог заявить о том, что ни капли не завидовал брату – ему и за даром не сдалось протирать штаны в Прави среди множества вздорных стариков, возомнивших себя всесоздателями. Однако он не мог отрицать факта того, что, будучи порожденными Ладой, по характеру с Полелем они, и вправду, были полными противоположностями друг друга, и из них двоих вовсе не Лель был тем, кто заслуживал чьего-то уважения, а уж тем более почитания.

– Без света не бывает тьмы, брат, – повторял всякий раз Полель, мягко улыбаясь ему сквозь короткую бороду, придающую его виду лишь большую статусность, особенно когда тот оказывался в непосредственной близости от пышущего юностью безбородого и кудрявого Леля в вечно распахнутой косоворотке³⁰. – Полноценному союзу сердец и жизней не помешает немного огня.

– Мой брат также, как и твой, вечно пытается защитить меня от трудностей и жестокости этого мира, даже если иногда это стоит ему немалых жертв, – вздохнул Лель, наконец переводя взгляд, на Еремея. – Естественно, я стараюсь чтобы этих жертв было как можно меньше… – он выразительно посмотрел тому в едва ли не зияющие багряной чернотой глаза. – Понимаешь, о чем я?

Растерявшись, мальчишка сперва отвел взгляд, но после резво закивал, на что получил от успевшего склониться над ним Леля одобрительную улыбку.

Повисла тишина, пытаясь подобрать слова для продолжения, казалось, немного наладившегося общения, Лель осекся, из-за кустов на противоположной стороне поляны раздался тихий скулеж.

– Посиди здесь, – коротко кинул он Еремею, отправившись на звук, источник которого, как оказалось, был куда дальше, чем ему показалось вначале.

За кустами, было пусто, тем не менее скулеж, который теперь уже с уверенностью можно было назвать тихим плачем, ни на миг не прекращался, однако теперь будто бы стал дальше.

Лелю было не в первой находить в лесах плачущих заблудившихся детей. Порой они уходили так глубоко, что тот сам диву давался, как же такие малыши умудрялись не попасться на глаза русалкам, шишиге³¹ или же попросту проходящему мимо дикому зверью.

Почти вплотную приблизившись уже к четвертым осматриваемым им кустам, Лель внезапно осознал, что плачь снова раздается с совершенно другой стороны, а сам он стоит в тридцати вершках³² от поляны, с которой и вышел на звук ранее.

– Вот черт… – едва успел выдохнуть он, когда на ту же поляну с собранным хворостом в руках вышел Деян.

– Где Еремей? – растерянно окинув взглядом не скрытое деревьями пространство он уже куда более обеспокоенно воззрился на одиноко стоявшего на другом конце Леля. – Ты куда-то его перенес?

Метнув взгляд к месту стоянки, на котором все также лежала оставленная им котомка, Лель ощутил особенно сильный приступ отдающей куда-то в переносицу головной боли.

«Вашу ж мать…»

Мальчишки под деревом не было.

Глава 3. Три сосны – Часть вторая

– Где Еремей?

Деян продолжал настойчиво повторять свой вопрос, очевидно, с полной уверенностью в том, что, промолчав в первый, на этот раз Лель, и правда, даст ему хоть сколько-нибудь вразумительный ответ.

Вопреки его ожиданиям, застывший, словно надежно вкопанный у края поляны идол³³ самого себя, Лель так и не проронил ни слова. Менялся лишь взгляд его глаз, что, судорожно мечась от одного места к другому, постепенно становился все более напряженным.

Силясь найти хоть что-то, что могло бы пролить свет на события последних мгновений, Лель все больше впадал в отчаяние, каждый раз натыкаясь на казавшуюся теперь чужеродной окружающему пейзажу одиноко ожидавшую их на месте не свершившегося привала вышитую цветными лентами котомку.

Тем временем беспокойство стоящего поодаль мужчины продолжало стремительно расти:

– Какого лешего ты молчишь? – наконец не выдержал он. В тоне его голоса появились ноты раздражения. – Воды в рот набрал? Где мой брат?

Лишь на миг взгляд маленьких темных глаз встретился с обдавшим морозом их владельца взглядом голубых, будто враз лишившихся всех эмоций.

Лель отрицательно покачал головой, после чего все также молча, опустившись на одно колено, принялся тщательно рассматривать траву у себя под ногами.

Временами тонкие, словно бескровные, белые пальцы, которых, не смотря на зрелые годы их владельца, будто и вовсе не касалась никакая работа, то тут, то там проходились по сырой земле, не столько ощупывая, сколько стремясь ухватить поток энергии, представлявшийся ему сейчас ускользающим концом путеводной нити.

Где-то со стороны послышался звук упавшей на землю охапки хвороста, а через пару мгновений на уровне глаз Леля уже была пара обвязанных онучами³⁴ мощных мужских ног.

– Что все это значит? Где Еремей? Почему тебя самого не было на поляне? Что вообще происходит?! Ответь мне уже! Неужели так сложно сказать хоть слово?!

Все так же не поднимая взгляда, Лель обхватил пальцами переносицу, но тут же убрал их, поправляя внезапно съехавший на лоб венок. Раздался тяжелый вздох – преследовавшая его головная боль лишь усилилась от количества свалившихся разом проблем.

Как же сильно он надеялся избежать чего-то подобного, когда соглашался на помощь родне, которая, не будь они сборищем мордофилей³⁵, могла бы справиться с порученным куда быстрее него самого. Неужели боги глухи даже к себе подобным? Или же дело в том, что это именно он?

– Когда ты ушел за хворостом, за деревьями кто-то заплакал. Я решил проверить, не нужна ли кому-то помощь… Вот… и оставил его… на какое-то время.

Последующее повисшее молчание подсказывало, что от него ожидали несколько иного ответа и, возможно, куда большей информации…

– Я попросил его оставаться на поляне, никуда не уходить. Я был неподалеку. Прошел вокруг, а когда вернулся… Когда вернулся, его уже и след простыл…

Сильные руки вмиг взметнули его вверх, наконец заставляя встать на ноги и взглянуть в лицо собеседника.

Лель поморщился. Принятая тут же попытка освободиться не возымела успеха – его плечи жестко сдавливали медвежьей силы ладони Деяна, едва ли не прожигая кожу охватившим его жаром негодования и гнева.

Лель выжидающе смотрел на мужчину перед собой, до конца не понимая, чего ожидать от столь резкой смены в поведении вынужденного спутника.

Взгляд серо-голубых, словно воды укрытого дымкой ледяного озера, глаз столкнулся в молчаливой схватке с теперь уже откровенно мечущим молнии взглядом Деяна.

– Ты должен был присматривать за ним! Я оставил его на тебя. Всего на несколько мгновений я оставил на тебя своего больного и неспособного за себя постоять младшего брата! Я же говорил… говорил тебе, он – единственное, что у меня осталось от родителей, от моей семьи! Так почему ты не сберег его? Почему не сберег единственное, что у меня осталось?!

Еще раз безуспешно дернувшись в цепком захвате, Лель лишь сильнее сжал зубы. Его с легкостью обвели вокруг пальца, плач оказался ничем иным как приманкой, на которую он ко всеобщему удовольствию повелся – поистине удача достойная бога. Это не могло не вызывать раздражения.

Как и то, в чем его сейчас обвиняли.

– Я не думал, что за такое короткое время с Еремеем может хоть что-то случиться, – наконец процедил он. – А в лесу… мог оказаться не менее беззащитный человек… или даже ребенок, которому тоже нужна помощь…

– Откуда взяться ребенку в чаще? – нетерпеливо ответил Деян и, очевидно, ни капли не проникнувшись словами Леля, продолжил сверлить того взглядом сердитых глаз.

– Оттуда же, откуда в чаще берутся все остальные дети, – вздохнул он. – Это естественно, что ты беспокоишься о родном брате куда больше, чем о чужих тебе людях, но подумай о тех, кто точно также сейчас сходит с ума, разыскивая собственное чадо. Что, если бы в лесу потерялся один из твоих детей?

– Еремей он… он у меня один, а дети еще не ясно выживут ли и доживут ли хотя бы до его лет… У нас в деревне соседи едва ли не каждый год детей хоронят и ничего, новых заводят – то дело не хитрое. Они и жить то толком не начали. А мать моя уже довольно схоронила, чтобы еще и после смерти одного потерять. Всем свой срок отмерен.

Едва с его губ сорвались последние слова, с лица словно берестяная маска, слетели выражение гнева, негодования и обиды на спутника, ранее исказившие его практически до неузнаваемости, оставив после себя лишь глубокий отпечаток скорби и еще не успевшие до конца разгладиться заломы в районе глаз. Казалось, этот небольшой всплеск эмоций изрядно утомил не спавшего двое суток мужчину.

– Как же быть… не сохранил… не сберег…

Сбивающийся на шепот голос звучал так, будто бы его обладатель, не выдержав пережитого потрясения впал в бред.

Более не удерживаемый вмиг утратившими свою мощь и повисшими вдоль тела их владельца руками, Лель сделал пару шагов в сторону, будто ни в чем не бывало, продолжив осматривать местность вокруг себя.

Лишь дважды обойдя поляну Лель обнаружил хоть что-то, что могло показаться ему хоть сколько-то странным, и что могло оказаться зацепкой в уже порядком надоевшем ему потоке бессвязных фактов, то и дело рушащих возникающие у него теории. Этой зацепкой оказался неширокий, но, в отличие от многих деревьев здесь, крепко вросший корнями в землю пень, оставшийся от до того низко срубленного дерева, что обнаружить его останки за довольно высокой травой, не подойдя вплотную, было по меньшей мере затруднительно.

Едва ли не полностью поросший густым мхом единственный на открытой солнечным лучам местности он уже представлял собой довольно странное зрелище, однако же особое внимание Леля привлекли две глубокие зарубки, которые он обнаружил лишь осмотрев и ощупав подозрительный пень вдоль и поперек. «Слишком короткие для топора».

Однако же эти наблюдения мало, что смогли ему сообщить, оставаясь единственной хоть сколько-нибудь подозрительной вещью на этой поляне, пень стал очередным непонятным ему осколком истины.

Или же он просто нашел пень.

– Что, конкретно, ты пытаешься найти?

За его спиной раздался голос очевидно наконец вышедшего из охватившего его оцепления Деяна, которого он так и оставил стоять где-то в стороне.

– Хоть что-то, – пожал плечами Лель.

Все догадки, что были у него в голове, вряд ли можно было назвать полноценными теориями, да и делиться со смертным хотя бы одной из них у него не было ни особого желания, ни, тем более, достаточно весомых причин.

– Нам… нужно отыскать его… – неуверенно попытался вернуться к оставленной теме Деян, когда понял, что тишина вновь затянулась.

Ответа не последовало. Поправив на плече котомку, мужчина протянул к Лелю руку, однако лишь рассек ею воздух, когда тот резко отступил назад.

– Мы должны найти его…– глухо повторил он. – Он пропал совсем недавно. Я не слышал крика или какого-то другого шума, возможно он сам ушел… За мной, например. А сейчас бродит где-то поблизости – потерялся или вовсе лежит где-то без сил.

Лель кивнул. Если подумать, в момент исчезновения мальчика он и сам не слышал криков, тем не менее сейчас все свои мысли и чувства приходилось ставить под сомнение, принимая во внимание факт того, что не более четверти часа назад на этой самой поляне он услышал плач, владельцу которого с легкостью удалось заставить кого-то вроде него плутать в трех соснах.

– Нам нужно спешить… Прошу, Миролад… Он – все, что у меня есть, –в обратившемся к Лелю просящем взгляде небольших темных глаз отразилась неподдельная тоска.

На миг Лель опешил от того, что прозвучавшее теперь уже чужим голосом выдуманное для себя им имя порезало слух. С самого момента их знакомства в темной избе Деян ни разу не назвал его им. Он почти успел забыть, как именно назвался новым знакомцам, едва не раскрыв себя выражением замешательства, так и не успевшим отразиться на его лице.

– Скоро начнется дождь, нам нужно попытаться найти его раньше, – наконец заключил Лель, согласно последовав за мгновенно сорвавшимся с места Деяном обратно в лес. Однако же, там теперь что-то поменялось.

Не в пример их ранней дороге, с каждой пройденной ими саженью³⁶ преодолевать встречающиеся на пути препятствия становилось все сложнее. Постепенно, несмотря на то, что время лишь приближалось к полудню, на лес опускались сумерки, от чего стремительно росла и опасность наткнуться в нем на что-то недоброе.

Выбранный более опытным проводником в условиях здешних лесов Деян упорно, вел их на запад, будучи глубоко убежденным, что именно туда и направился ищущий его брат.

«На западе дорога», – рассудил он.

Лель ни с чем не спорил, тем временем то и дело отмечая попытки мужчины отыскать в теперь куда более сырой траве хоть какие-то следы.

Вскоре лес и вовсе оказался окутан кромешной тьмой, от чего ориентироваться, даже самому опытному охотнику, стало на порядок сложнее. Теперь для нахождения мха или грибов, по которым тот определял направление их движения, Деяну куда чаще приходилось останавливаться и ползать вокруг очередного дерева или камня.

Чем он и занялся в очередной раз, предоставляя шанс до сих пор мучавшемуся сомнениями Лелю наконец заговорить, не рискуя отвлечься от перепрыгивания, казалось бы, несоразмерных своим количеством числу деревьев, корней, торчавших из земли, словно длинные и крепкие руки, желающие в конце концов ухватить за ногу какого-нибудь несчастного духа в его лице.

– Мне, и правда, стоит просить прощения за то, что оставил Еремея без присмотра… – выдохнул он, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты прости, – словно ожидая, когда же тот заведет разговор, мигом отозвался Деян. – От расстройства повел себя грубо. Ты ж сам нам помогаешь, а я тут на шею сел. Ты ведь уйти в любой момент волен. Мы с братом так и так век б твою доброту не забыли. Мало таких людей нынче, порой и от близких ждать помощи не стоит…

Лель проглотил вставший поперек горла ком, однако же полностью погруженный в попытки найти верный путь Деян не мог видеть эмоций на мгновение изменивших его лицо.

– Еремей сказал, что знает, как сильно ты дорожишь им.

На это раз его слова заставили мужчину обернуться.

– Он тебе сказал?

Замешательство, отразившееся на его лице, было оправданным. Как только слова слетели с его губ, Лель и сам сообразил, как, должно быть, странно прозвучала его фраза в отношении не способного вымолвить ни слова юноши.

Опомнившись, он тут же замотал головой:

– Нет – нет. Как он мог мне сказать? – он неловко усмехнулся и тут же принялся поправлять и без того хорошо сидящий на голове венок. – Я только рассуждал рядом с ним вслух о собственном брате. Он младше меня, но тоже обо мне заботится. Как и вы, мы друг у друга одни и так вышло, что я понял Еремея без слов.

Поднявшийся за время его недолгой речи на ноги Деян шумно вздохнул.

Путники продолжили свой путь.

Обещавшая разразиться проливным дождем гроза никак не начиналась, тогда как воздух стал ощутимо гуще и тяжелее, заставив Леля, вдохнув поглубже, повторить за спутником его тяжелый вздох, вырывая того из отстраненной задумчивости.

– Коли так, думаю, ты можешь понять и меня. Понять все то, что я делаю ради брата и ради его благополучия. Ради семьи.

У Леля не было семьи как таковой, и он не понимал, тем не менее все же согласно промычал в ответ, занятый несколько более важными в своем нынешнем положении делами.

С того самого момента, как Деян притащил их в глубь леса, Лель ощутил значительно прибавившую в силе энергию Нави, которая, подобно не выкорчеванному вовремя сорняку, продолжала прорастать, оплетая каждый дюйм окружающего их.

Двигаясь по окутанной тьмой чаще, Лель не оставлял попыток почувствовать присутствие в ней представителей Нижнего Царства. Лапти то и дело цеплялись за коряги и какие-то особенно острые сейчас травинки, сырой воздух сдавливал легкие и, судя по участившемуся дыханию Деяна рядом, чувствовал это не он один – идти стало в сто крат тяжелей чем раньше.

С каждым шагом путники будто бы все глубже и глубже погружались в болото, наполненное вязкой тьмой необычайно тихого леса, от чего завидев свет, они с особенной прытью, словно открыв в себе второе дыхание, устремились к его источнику. Но здесь их ждало едва ли не большее разочарование – выйдя на свет они обнаружили себя все на той же поляне; разве что теперь ее заливал холодный, но от того не менее яркий, особенно по сравнению с преследовавшим их ранее мраком, свет луны.

– Что за чертовщина?! – неверяще воскликнул Деян и, будто обретя в собственном негодовании новые силы, принялся быстрым шагом обходить поляну, однако и вовсе сошел с лица, стоило ему обнаружить на ее краю брошенную им ранее небольшую охапку хвороста.

– Как такое возможно?! Мы вышли отсюда не больше двух часов назад! Так почему мы снова здесь? И почему сейчас ночь?! – будто бы это могло помочь найти ответы на заданные им вопросы он продолжал вертеть головой из стороны в сторону словно ополоумевшая сова.

– Ты наш проводник – вот и скажи, – пожал плечами Лель, мысленно отметив что воздух здесь был не менее тяжелым, однако атмосфера в значительной степени отличалась от той, что он чувствовал в лесу.

– Мы все время шли на запад. Мы не могли просто взять и заблудиться! – бросил через плечо Деян, без какого-либо предупреждения бросившись обратно в лес.

Судя по всему, развернувшиеся здесь игры времени и пространства вновь разожгли в нем едва потушенное пламя, не позволяя более мыслить здраво. Лелю ничего не оставалось, кроме как поспешить следом за скрывшимся в ветвях Деяном.

Когда же того удалось нагнать, он, уже вынув из котомки прихваченный из избы нож, решительно оставлял зарубки на каждом третьем встреченном им на пути дереве, едва разборчиво бубня себе что-то под нос, еще больше напоминая собой сумасшедшего. Слух Леля был куда более чутким нежели людской, а потому, прислушавшись, он наконец понял – мужчина отсчитывал деревья.

Теперь они двигались молча, и чем дальше они продвигались, тем больше окружающий их воздух был похож на склизкую, не позволяющую легким насытиться ни единым вдохом, гущу, однако же Деян, будто и вовсе не замечая никаких изменений, шел все быстрее и быстрее, то и дело обругивая цепляющиеся за рубаху ветки, которые здесь, подобно корням, также пытались заключить путников в свои крепкие, и возможно, смертельные для тех объятия.

Сложно сказать, сколько частей или же часов они провели, бродя по лишенной каких-либо троп чаще, прежде чем отчаянно рвавшийся вперед Деян застыл, словно сам сделался подобием того дуба, на котором собирался оставить очередную зарубку. Лишь подойдя ближе и всмотревшись в такую же черную как сама ночь кору дерева напротив мужчины, Лель понял, что именно вызвало у него шок – на его глазах метка, по всей видимости, оставленная ими ранее, медленно затягивалась, словно свежая рана, покрываясь склизкой пеной, которая, подсохнув, местами уже образовала новые волокна.

Очевидно, на следующем и последнем этапе восстановления, волокна деревенели, окончательно становясь неразличимыми на поверхности ствола.

– Сколько же мы уже прошли…

Осознание того, что все отмеченные ими деревья постепенно восстанавливаются, лишало уверенности в том, что все это время они не ходили кругами. Опять.

– Кажется проводник из тебя не самый лучший, – нервно усмехнулся Лель, однако охваченному смешанному с ужасом гневом Деяну определенно было не до его подначек.

– Это не смешно! – взревел он. – Какого хрена здесь происходит? Как мы найдем Еремея?! Как мы теперь вообще выберемся из этого леса?!

Лель поежился от казавшегося в мертвой тишине особенно громким баса.

Откуда ему знать ответы на все эти вопросы? Будь это иначе, стал бы он расхаживать по пропитанному энергией нави лесу? Теребил бы он и без того потрепанный за время путешествия венок в тщетных попытках связаться хоть с кем-то, кто подходит для решения подобных ситуаций хоть сколько-то лучше духа любви и страсти?

Определенно нет.

Тем не менее одну вещь он все же мог и хотел прояснить прямо сейчас.

– Скажи мне, где именно Еремей должен был нас ждать?

– На поляне, где же еще?! – возмутился, на его взгляд, донельзя глупому вопросу Деян.

– Разве не там ты его и оставил?

– Нет-нет-нет, – до сих пор в окутавшей лес тьме он видел лишь смутные очертания лица спутника, однако же в это мгновение мужчине почудилось, будто в темноте сверкнула холодная сталь серых глаз.

– Я спрашиваю о месте, где мальчик должен был ждать, чтобы после убить меня.

В повисшей тишине было слышно лишь тяжелое дыхание явно опешившего и не меньше прежнего шокированного мужчины. Лель обладал определенным преимуществом, будучи способным наблюдать сменяющиеся на его лице эмоции, тогда как его собственное лицо оставалось надежно скрыто темной вуалью.

– Когда охотишься убедись, что никто не охотится на тебя, – Лель вздохнул.

Он определенно не хотел этого диалога, однако же природное любопытство подстегивало его продолжить.

– К слову, я не зол, а только разочарован… В конце концов, мне показалось, что тогда на поляне Еремей понял мое послание, да и разве не ты чуть ли не клятвенно заверял меня…

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– О… – не ожидая, что его речь прервут, на миг Лель и сам растерялся. – То есть я ошибся, и ты не собирался, выдумав преследующих нас охотников, затащить меня поглубже в лес и, воспользовавшись элементом неожиданности, с чистым сердцем скормить меня своему младшему брату? Или ты и вовсе не превращал мертвого мальчика в вынужденную питаться человеческой плотью нечисть, лишь бы оставить его подле себя? Тогда извини за навет – всем свойственно ошибаться.

– Как ты… – прохрипел Деян.

– От вас обоих за версту несет навью, – не вдаваясь в подробности ответил на так и не заданный вопрос Лель. – Должен сказать, что до последнего надеялся, что ты окажешься единожды ошибившимся глупцом, на мгновение возомнившим себя ведьмаком. Куры, овцы, я все понимаю… Но как именно отреагировала твоя жена, когда ты сказал ей то же, что и мне? Родить нового ребенка взамен старого? Каждому свой срок? Что именно ты сказал ей, чтобы оправдать убийство собственного ребенка? И что более важно… как ты до сих пор оправдываешь себя?

– Заткнись! – вспыхнувшая с новой силой ярость позволила Деяну повалить не ожидавшего от него такой прыти Леля на землю.

В следующее мгновение к коже тонкого юношеского горла плотно, едва не рассекая ее словно легкий шелк, прижалось лезвие ножа.

– Говоришь так будто знаешь, через что нам пришлось пройти, сучье ты отродье! – давление ножа усилилось, не предвещая ничего хорошего. – Я мог его потерять! Понимаешь?! Потерять! Навсегда! Тогда бы у меня никого не осталось! Я обещал… я обещал родителям защищать его! А он взял и умер!!! Будто для этого я столько лет его берег. Он умер прямо передо мной! У меня на глазах! Что мне еще оставалось?!

– Похоронить. Почитать в дни усопших, – спокойно парировал прижатый к сырой земле Лель. – И уж явно не делать из него ходячий труп. А тем более не делать этого так неумело – малец не может говорить, с трудом передвигается и гниет словно баранина на солнце…

– Не смей так говорить про моего брата! – нож все же вошел в плоть, от чего по горлу за шиворот потекла быстрая струйка теплой крови, заставив несчастную жертву в очередной раз поморщиться. – Это все, потому что он не ест то, что ему положено. До сих пор он лишь пил кровь, да перебивался мелким скотом. Если он съест тебя ему станет лучше, – Лель почувствовал, как ему на лицо упала пара капель.

– Ты не понимаешь, – будто в бреду повторил Деян. – Я должен тебя убить, найти и спасти брата. Он должен поесть… чтобы… чтобы больше не уходить…

На мгновение отведя нож от шеи Леля и продолжая придавливать его к земле своим весом, Деян занес его теперь уже над сердцем, однако же не мог и предположить, что в следующий миг ему в глаза ударит яркий свет, который, оказавшись ничем иным как всполохом огненных искр, тут же превратит его рукав в горящий факел, заставив вскочить и броситься кататься по земле.

Если бы Леля спросили о том, что он любит, то перерезанное горло, на протяжении некоторого времени не дававшее ему нормально вдохнуть было бы на предпоследнем месте.

На пред-предпоследнем находились его запачканные кровью и прочей дрянью одежды, которые ему вряд ли теперь удастся просто оттряхнуть – едва ли не ставшая жидкой грязью, теперь уже совсем сырая, земля намертво въелась в ткань штанов, а местами и в его собственную кожу. Что сейчас творилось с его, еще совсем недавно белой, рубахой было и вовсе страшно представить. Впервые за долгое время он возрадовался скрывающей все темноте.

– Я же… – наконец потушив пламя, проблеял до сих по не отошедший от шока Деян. – Я же тебя… Как ты это сделал?! Что ты, черт побери, такое?!

– Я же уже сказал, – устало произнес Лель, полным печали взглядом рассматривая оставшиеся в руке лепестки цветов, с вновь водруженного на голову венка, а вернее того, что от него осталось, – неравнодушный путник, который пытается помочь даже такому отродью как ты.

Глава 4. Три сосны – Часть третья

– Я же уже сказал. Я неравнодушный путник, который пытается помочь даже такому отродью как ты.

В голосе Леля звучала бесконечная усталость. Впервые услышав деревенские толки про лесное чудище, он полгал это дело куда менее запутанным и, возможно, требующем от него чуть меньшего количества общения с людьми.

Теперь же на его перерезанном черт знает когда в последний раз чищеным ножом горле смыкал свой удушающий захват вязкий воздух зачарованного черт знает кем леса. Где-то в чаще прятался жаждущий человеческой плоти упырь³⁷, а прямо перед ним стоял мужчина, непонятно как умудрившийся сотворить этого самого упыря из тела собственного младшего брата.

Для одного захудалого духа любви и страсти в истории было многовато неизвестных. О постоянно растущем уровне опасности думать не хотелось вовсе. В любой момент их могло настичь то, что в лоскуты порвало тело несчастного авара.

"Путеводная звезда Нави" – так в тайне от величественной матери, нарекли его в Прави благонравные боги, впрочем, особо не заботясь о том, чтобы их не услышал кто-то другой.

Лель мысленно усмехнулся. Так вышло, что сейчас он приложил достаточно усилий для того, чтобы в очередной раз оправдать свое прозвище. Энергия Нави была повсюду. Пробираясь болотным смрадом в глаза, нос и уши, она будто бы заполняла собой все существо загнанных ею словно дичь путников.

Даже будучи духом, Лель явственно ощущал пробирающий до костей могильный холод и медленно, но верно иссякающий поток сил. Если прошлые путники оказывались в той же западне, что и они сейчас, то не было ничего удивительного в том, что ни один из них так и не вернулся к родным – обычному человеку здесь долго не протянуть.

Оттого сильнее всего прочего Леля удивляла та уверенность, с которой до сих пор стоял на ногах его несостоявшийся убийца. Находя при том в себе силы на гнев, всполохи которого то и дело сверкали в обращенном к нему взгляде.

– Мой брат в опасности! Он умирает! – не унимался Деян.

Он явно хотел взмахнуть руками, однако же правая, прижимавшая ранее к шее Леля нож, отозвалась исключительно жгучей болью и, более не желая исполнять желаний хозяина, едва двинувшись, вновь безвольно повисла вдоль его тела. Данное обстоятельство, казалось, разозлило мужчину лишь сильнее.

– Отвечай! Где он?!

Едва отступившая в момент вспышки, окружавшая их тьма, за доли частей вновь заполнила лёгкие. Раздавшийся в тишине мёртвого леса задушенный крик будто оставил в теле мириады жалящих внутренности говорящего мушек.

Деян зашелся в приступе сильнейшего кашля. Слова Леля вызывали в том боль по иным причинам.

– Еремей уже давно мертв, – наконец произнес он, разом разрубая что-то болезненно сжавшееся в собственной душе. – То, что сейчас с нами в лесу, лишь истерзанный отголосок его короткой и, по всей видимости, нелегкой жизни. Этот упырь – лишь тень, удерживаемые телом крупицы страдающей души твоего брата.

–Не… не говори так. Дыхание мужчины становилось всё тяжелее, из чего следовало, что времени у них, а в частности у самого Деяна, оставалось немного.

Подобрав в мгновенно оплетающей пальцы траве отброшенный мужчиной нож, Лель попытался сосредоточиться на первостепенной проблеме – поиске выхода из леса.

Подобное, к счастью, не было ему в новинку.

Будучи духом любви и страсти, Лель также славился тем, что на досуге выводил из лесов заплутавших там ненароком детей. Нередко, плутали те там не по собственной глупости, готовясь стать свежим яством к чьему-то столу. В отличие от шныряющих там же богатырей, Лелю удавалось без боя и особых потрясений выводить спасенных наименее плотно укрытыми навьей энергией тропами, более или менее благополучно выбираясь из ловушки, в которую превращался для них лес.

Эта его способность была, пожалуй, единственной положительной частью его нынешней репутации среди людей, но, как водится, его родня относилась ко всему этому несколько иначе.

Вся ирония была в том, что сотканные из тех же частиц, что составляли саму Правь, светлые боги и духи, даже если бы сильно того захотели, за собственным светом едва ли могли разглядеть тьму, если та, не приобретала хоть сколько-то материального воплощения. Видеть, не смутно ощущать или делать видимой посредством заговоров и обрядов, а именно видеть энергию Нави – могла только тварь ею порожденная.

Оставаясь сыном Великой Лады, Лель ее видел так же ясно как собственную руку.

Естественно, распространяться о своих способностях он не спешил, а уж тем более не был тем, кто кричал бы о чем-то подобном на каждом углу. Тем не менее, слава проводника быстро достигла божественных чертогов, позволяя тем вскоре сделать по данному вопросу собственные выводы.

Выводы, оказавшие не лучшее влияние на его и без того шаткое положение в Прави.

Впрочем, Лелю не было особого дела ни до богов, ни до их непосредственного пристанища. За малым исключением, всю свою жизнь он делал лишь то, что считал нужным.

На этот раз, едва перешагнув порог насквозь пропитанной навьим чадом избы, он посчитал нужным помочь и не собирался отступать, пока оставалась хотя-бы призрачная возможность сделать хоть что-то.

Спустя несколько мгновений ему наконец удалось обнаружить брешь. Неплотно укрытый магической дымкой участок леса ощутимо пульсировал, до сих пор пытаясь избавиться от пустившей в нем корни тьмы. Тем не менее это не могло длиться долго. Энергия Нави вновь и вновь обрушивалась на него водопадом, грозясь вот-вот перекрыть путникам последний путь отступления.

– Держись меня, – бросил он, тут же ринувшись в сторону бреши.

Медлить было нельзя. На счету было каждое мгновение.

Однако же Деян не сделал и шага. Обратив к Лелю выпученные глаза, он было открыл рот, но исторгнув из него лишь задушенный хрип, схватился за грудь.

– Быстрее! У нас нет на это времени! Чем больше ты к ней прислушиваешься, тем глубже она проникает!

Ответа не последовало.

С огромной неохотой Лель схватил мужчину за единственный уцелевший рукав. Но едва его пальцы коснулись грубого сукна, Деян из последних сил дернулся назад. Его непривычно огромные глаза продолжали пялиться на Леля, однако лишь теперь помимо отчаянной злобы, тот увидел в них страх.

"Серьёзно?!" – мысленно возопил он. "Меня ли из нас двоих стоит бояться?! Да я здесь единственный не пытаюсь кого-то убить!"

Вслух же, умерив пыл, он как можно более спокойно произнес: – Нам нужно идти. Я постараюсь найти твоего брата. Про лекаря я не врал, он действительно помочь может.

Как Лель и думал, последнему все же удалось немного прояснить разум Деяна. Хоть и с явным сомнением, тот наконец сделал первый шаг, позволив увести себя с места, которое спустя всего несколько мгновений окончательно поглотила тьма.

Дальнейший путь, несмотря на способность и попытки Леля выбирать тропы с наименьшей плотностью темной энергии, был так же далек от расслабляющей прогулки, как идущий по правую руку понурый и едва передвигающий ногами Деян от доброго спутника.

Окружающие их деревья все меньше напоминали величественных исполинов, поддерживающих своими кронами небесные своды. Теперь, на их месте из земли торчали лишь источающие запах гнилой древесины замысловато-уродливые коряги. В переливе пелены ядовитой дымки те виделись путникам танцующими фигурами, то и дело зовущими их присоединиться к своей дикой пляске. Утонуть в удушающих объятиях крепких ветвей.

Но то были лишь танцы да морок, звучавший в их мыслях в сто крат громче их собственных голосов. На деле же лес оставался мертвенно нем. Ни птиц, ни зверей, ни шума листвы – с тех самых пор, как они покинули опушку. Не было ни единого из тех звуков, что должны в обилии наполнять лес жизнью. Не было слышно ни ветра, ни шлепков ног, когда те касались превратившейся в мокрую кашу земли. Единственным различимым звуком оставалось их собственное тяжелое дыхание, которое, по их собственным ощущениям, набатом раздаваясь в тишине леса, оповещало все больше и больше нави об их присутствии.

То тут то там пускались в свой жуткий танец все новые и новые тени, которым, казалось, уже не было ни конца не края. Тени тянули к путникам свои тонкие и кривые руки, улыбались своими безобразно широкими ртами и шептали. Шептали о том, что выхода из леса нет.

– Не смотри по сторонам – ничего хорошего ты там не увидишь.

Раздавшийся громче всех прочих, голос Леля словно разбил едва появившийся на реке тонкий слой льда. Казалось, он даже слышал хруст надломившейся тишины. Давящая на слух она ощутимо завибрировала, будто бы стараясь избавиться, очиститься от запятнавших ее звуков. Однако тем уже удалось достигнуть своей цели.

– Почему… почему здесь все так? Это оно сгубило наших?

Голос Деяна звучал все так же хрипло.

То, что он мог говорить, в сложившейся ситуации, уже было веским поводом для радости, тем не менее смысл сказанного на несколько мгновений вогнал Леля в ступор.

Конечно, вопросы подобные этому за многие лета общения с людьми ему задавали не впервые, но, несмотря на это, за добрую сотню лет ему так и не удалось придумать хоть сколько-нибудь вразумительного ответа.

«Это место кишит навью, потому что добродетельным богам нет дела до вашего рода, пока тот не пообещает им хотя бы с десять лет почестей или ситуация не затронет их самих»? «Вы переели болотных грибов и находитесь во власти морока»? «Я всего лишь беспомощный дух любви, так что понятия не имею о том, что происходит»? Ни один из этих вариантов не звучал как что-то, во что смертным стоило бы поверить, а уж тем более посчитать достаточным поводом для того, чтобы вручить в руки юного на вид и, если уж на то пошло, достаточно подозрительного незнакомца собственную и без того висящую на волоске жизнь.

Впрочем, на последнем Лель никогда не настаивал.

– А Еремей? Как мы… как мы найдем его в этом месте? Откуда ты знаешь, что он все еще жив?

Тот едва сдержал нервный смешок. Кажется, с силой самовнушения у его спутника был некоторый перебор.

К счастью для того, вступать в очередной конфликт и переубеждать кого-то у Леля попросту не было сил. И если темная энергия все так же стройными потоками протекала у него перед глазами, позволяя определять дальнейшее направление, то его собственные, так называемые, божественные силы стремительно истощались, позволяя тяжелому смраду потихоньку оседать в легких, а склизкой траве с каждым разом все крепче оплетать касающиеся ее тонкие ноги.

– Просто знаю, – коротко ответил Лель, стараясь теперь ни на миг не отвлекаться от высматривания верного пути.

Подобный ответ вряд ли бы мог кого-то устроить, включая самого Леля, окажись тот на месте вопрошающего, однако же времени и сил становилось все меньше, тогда как оплетающая паутиной лес тьма даже не думала ослаблять напор, напротив, подступая лишь с большей мощью, почуяв возможность дожать свою строптивую добычу.

– Как ты вообще узнал про Еремея и ну…

Очевидно, намека, скрывавшегося в его первом ответе, Деян не понял или, по крайней мере, делал вид, что это так.

Лель издал мученический вздох, от которого у него самого защипало в легких.

«Дурак – человек! Разве твои внутренности сейчас не должны гореть словно куриная печень на сковороде? Так какого лешего ты, спрашивается, тратишь свои силы на то, чтобы задавать мне одни и те же вопросы дважды?! Что сейчас, что с ножом у горла – мои ответы одни и те же!»

Однако же рассудив, что его собственный голос был для Деяна куда безопаснее тех, что, наполняя заблудшие души лишь большим отчаянием беспрестанно завывали во тьме, Лель все же решил разбавить ранее прозвучавший ответ рядом подробностей:

– Как я и сказал… вокруг вас с Еремеем витает довольно много… чего-то вроде того же, что сейчас окружает и нас, только куда слабее и совсем невидимое глазу. Я ведь с дедом много больных повидал: у кого хворь была натуральная, а у кого и наветом вызванная…Так что распознавать такое немного поднаторел. Но ведь знаешь, мало ли от чего тьма в доме копится: умер кто недавно или может навь какая прибилась… Я тогда на матицу²¹ сразу глянул, поломана вдруг или еще чего, а там ни одного оберега. Я потом, впрочем, понял, что у вас их вообще нет. У вас так-то мало что осталось… как будто и не живет никто. Причем вещи то такие, словно оттуда все самое важное похватали, но я все думал: «Обереги то домашние зачем, если в избе еще вы с братом остались?». В общем много всего у меня сомнения вызывало, но как Еремея увидел, то многое на место встало и оставалось только наблюдать.

На мгновение Лель замолчал. Небольшой приукрашенный выдумкой и попытками звучать проще монолог дался ему на порядок сложнее, чем он сам того ожидал.

К сожалению, сказанного оказалось недостаточно.

– Его тогда лихорадило, да и сам ты слышал – хворый он. Может худой немного, но в целом…

– Я уже видел… такое. Оно не понятно может человеку не ведающему, но для того, кто знает заметно так, что и развидеть уже невозможно. Ты ведь и сам знаешь… его глаза… это не глаза человека хворого – это сгустки навсегда застывшей в его теле крови, что уже почернели от времени… Честно говоря, я вообще не уверен, что он до сих пор ими видит, скорее уж ориентируется на слух и прочее свойственное упырям, а на голос оборачивается больше по привычке. Местами его плоть размягчилась и, отделившись от костей, ходит под кожей ходуном, а где-то уже одеревенела, от чего ему и сложно ходить. Конечно, все это происходит гораздо медленнее, чем у обычного мертвеца, но тем не менее он гниет и это…

– Прекрати! – надрывно прикрикнул Деян, похоже, не в силах продолжать слушать. – Не говори про него… Это ведь от того, что не ест…

– Я всего лишь отвечаю на твой вопрос… – вздохнул Лель. – Если кого и винить в его нынешнем состоянии, то определенно не меня. Скажи на милость, как ты умудрился создать настолько хлипкого упыря? Как додумался до подобного? Коли брата души не жаль, неужто свой живот не мил? Кровь родная руки не жжет?

Деян поморщился.

– На первой неделе кота науськал могилу перепрыгнуть. На второй – окропил землю кровью… Не вставал он тогда, а я все звал, звал. А потом просыпаюсь ночью, смотрю – пьет Микуты, младшего нашего, кровь. Я и решил… что пусть… Это ж, выходит, что жизнь на жизнь, а он говорил, что коли кровью да плотью насытится, так и вовсе как новый станет…

Про то, чем кончилась история с ребенком Лель догадался уже тогда, когда увидел на матице свежевырезанное имя. Однако лишь сейчас ему удалось осознать самое главное – для того, чтобы разобраться в происходящем, все это время именно ему следовало задавать вопросы.

Лель резко остановился, едва не заставив споткнуться о себя в темноте не ожидавшего от него особого интереса мужчину.

– Как давно твой брат потерял способность говорить?

– Да вот с полмесяца как… Я однажды проснулся посередь ночи, а он сидит, хнычет, да в руках чего-то как кутенка качает. Вижу – плакать хочет, да не может, только глаза на меня поднял и смотрит, а потом показал язык в ладони… тот почти черный был… выпал наверное… – в голосе Деяна зазвучали ноты, свойственные лишь едва сдерживаемому плачу.

Лелю же было не до утешений.

– Он что-то говорил тебе о том, что с ним случилось? Почему он умер?

– Говорил – говорил, – Деян до сих пор был растерян от нахлынувших на него воспоминаний, тем не менее под напором спутника послушно силился складывать слова в предложения. – Он тогда утром овец пасти пошел. Сам видел, поле у леса для этого милое дело. Он часто ходил, да растяпа – засыпал, как только место для того удобное находил, под деревом там али хоть и посередь поля. Говорит, тогда к лесу-то и не успел подойти близко, да вдруг видит фигурка мелкая на самой опушке. Вначале решил – ребенок. Двигался, вроде как, на обе ноги прихрамывая. Одежды с лесом сливались – в общем не разобрать. Тот, однако ж, хоть и хромал, да то и дело к земле клонился, будто упасть норовил. А как его завидел, так и побежал. Еремей, говорил, окликнуть его хотел, да не смог тогда и слова сказать… Не ребенок то был, Миролад… У Еремея тогда сердце в пятки ушло, а сам он холодным потом с ног до головы облился – человек ему на встречу полз… Тот самый, которого я на поле с ним рядом нашел… Даже не полз, а на руках, кажись, шел… Ног у него уже тогда не было. Когда двигаться сообразил, обрубок этот уже в паре саженей³⁶ был. Лицо грязнющее и глаз наполовину вытекший. Второго – не было вообще, на том месте лишь глазница разорванная – ну это я после и сам видел… Еремей значит рванул к деревне, да поздно уж было – обрубок ему в правую штанину пальцами своими вцепился, что не оторвать. Хрипел что-то, тянул вниз, будто по нему вскарабкаться пытался, а Еремей… он ведь такого страху в жизни не видывал, вот и отключился… Честно сказать, я сам не уверен, что со страху бы не обделался… Да только в себя придя он уж не оправился. Кошмары сниться стали. Скорее лучины³⁸ погас: слег, а через неделю…

– А что хрипел тот калека он случаем не упоминал? Может сны какие рассказывал или еще чего? Припомни, мало ли, – Лель старался говорить как можно более спокойно, тогда как в его невидимых мужчине за плотной пеленой тьмы глазах все больше и больше разгорались нетерпение и надежда, – Быть может упоминал что-то, что нам природу твари лесной понять поможет?

В ответ Деян лишь беспомощно покачал головой.

– Я же говорю, хрипел, говорит, что-то. Там жуть такая – где тут услышать? Знать бы как ноги унести… и того не смог… Про сны вот тоже особо не говорил. Плакал тогда что младенец… бубнил. Хотя, как-то раз, сказал, собаки с цепи сорвались да погнали его через всю деревню в лес. Весь в поту холодном встал, видать бежал.

Едва успев договорить, Деян был резко отдернут в сторону – схвативший его за руку Лель уверено и, будто бы вновь наполнившись силами, двинулся в темноту.

– Я знаю где его искать, – почти весело заявил он, от чего Деян тут же почувствовал, как сжимавшая до тех самых пор его сердце тьма начала потихоньку отступать.

Похоже, их вынужденное пребывание в лесу подходило к концу.

Все так же аккуратно ступая по влажной траве вслед за Лелем, Деян отмечал про себя, что лес все меньше напоминал ему болотные топи, по которым они бродили невесть сколько времени. Душа мужчины, потерявшего всякую надежду, вновь наполнялась ею словно река водой по весне. Впервые за долгое время он позволил себе подумать о будущем, ожидающем их с братом за пределами леса, деревни и всех тех напастей, что одна за другой обрушились на их семью.

– Думаешь, твой лекарь правда сможет помочь Еремею? Он ведь в конце концов…– несмотря на охватившее его мгновением ранее воодушевление, Деян почувствовал, как его горло сдавила когтистая лапа осознания, – …не совсем человек, – наконец, едва слышно произнес он. – А без крови и мяса он и вовсе калекой останется немощным.

Перед его глазами как живой до сих пор стоял его когда-то чересчур болтливый и ребячливый, но от того еще более светлый и невинный Еремей. Таким каким он и запомнил его в то утро… Его слегка заспанные глаза, как и всегда сияли небесной синью, а немного торчащие в стороны уши, казалось, расходились лишь сильнее из-за широко растянутой улыбки с которой тот клятвенно обещал старшему брату на сей раз не гонять на поле балду.

Улыбку на губах брата Деян стремился сохранить с тех самых пор, как родители оставили их. Оттого в нынешнем возрасте Еремея Деян был куда более собран, а причин для улыбки у него при пересчете и вовсе не набралось бы на пальцы одной руки. В его возрасте Деян вел дом и держал хозяйство, позволявшее им пережить зиму. В его возрасте Деян готовился стать добродетельным мужем и отцом. В его возрасте Деян не становился ожившим покойником…

Из невеселых мыслей его вывело легкое похлопывание по плечу.

–Ты и правда поторопился со всем этим, – Лель обратил на него сочувствующий взгляд таких же голубых как у его брата глаз, – не стоило слушать кого-попало и ввязываться в то, что никак нельзя назвать делами, исцеляющими больную душу. Однако, если, как ты говоришь, твой брат еще не питался живой плотью, для вас не все потеряно. Лекарь, к которому я отведу, исцелит искалеченную плоть, а божественная милость позволит ему питаться лишь мясом и кровью животных…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.